Annotation

Второй том двухтомного издания американского писателя Пола Андерсона (1926–2001) — одного из самых знаменитых писателей-фантастов современности.

Человек поразительной эрудиции, он перемешивает в своих творениях историю, науку, древние мифы, познания из самых экзотических областей — и в результате создает миры, в которые невозможно не поверить…

Содержание:

ТЕХНИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ:

Часть I Торгово-техническая Лига (цикл)

Часть II Терранская империя (цикл)

ДОЛГАЯ НОЧЬ (сборник)

НОВАЯ АМЕРИКА (сборник)

ХРОНОЛОГИЯ ТЕХНИЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

- Пол АНДЕРСОН

- ТЕХНИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

- Часть I

- КРЫЛЬЯ ПОБЕДЫ

- ПРОБЛЕМА БОЛИ

- МАРЖА[7] ПРИБЫЛИ

- НЕБОЛЬШОЙ УРОК РАСОВОГО САМОСОЗНАНИЯ

- ТРЕУГОЛЬНОЕ КОЛЕСО

- НЕВИДИМОЕ СОЛНЦЕ

- ИСАВ

- ВОЙНА КРЫЛАТЫХ

- САТАНИНСКИЕ ИГРЫ

- Часть I

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Часть II

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Часть III

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Часть IV

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- ОБИТЕЛЬ МРАКА

- Пролог

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- ИГРА В ПРЯТКИ

- ТЕРРИТОРИЯ

- ВОЗМУТИТЕЛИ СПОКОЙСТВИЯ

- ДЕНЬ ГНЕВА

- КЛЮЧЕВОЕ УСЛОВИЕ

- МЕЛКАЯ ПОДРОБНОСТЬ

- ВРЕМЯ ПРОЩАТЬ

- ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА

- БЕСКРЫЛЫЙ

- СПАСЕНИЕ НА АВАЛОНЕ

- ГЕРОИЧЕСКАЯ ЛИЧНОСТЬ

- Часть II

- ДЕТИ ВЕТРА

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- МИЧМАН ФЛЭНДРИ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- ВСЕ КРУГИ АДА

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- МЯТЕЖНЫЕ МИРЫ

- Пролог

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- К ТИГРУ В КЛЕТКУ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- ЧЕСТНЫЕ ВРАГИ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- ЛОВУШКА ЧЕСТИ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- ПО СЕКРЕТУ ВСЕМУ СВЕТУ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- БИЧ ВЛАСТИТЕЛЕЙ

- ОХОТНИКИ ИЗ НЕБЕСНОЙ ПЕЩЕРЫ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- ВОИНЫ НЕОТКУДА

- ДЕНЬ, КОГДА ОНИ ВОЗВРАТИЛИСЬ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- РЫЦАРЬ ПРИЗРАКОВ И ТЕНЕЙ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- КАМЕНЬ В НЕБЕСАХ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- ИГРА ИМПЕРИИ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- ФОРПОСТ ИМПЕРИИ

- ДОЛГАЯ НОЧЬ

- Ночной лик

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Возмездие Эвелит

- Звездный туман

- НОВАЯ АМЕРИКА

- Конюшня Робин Гуда

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Горящий мост

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- И всё-таки…

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Мельница богов

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Мой край, мой милый край

- Таковы женщины

- Добрая сделка

- Во имя общего блага

- Царица ветров и тьмы

- ХРОНОЛОГИЯ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

Пол АНДЕРСОН

Избранные произведения

II том

ТЕХНИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

(цикл)

«Техническая история» — один из самых грандиозных циклов в мировой научной фантастике, охватывающий пять тысячелетий истории будущего.

Всё началось с экспансии человечества в космос. Затем колонизированные землянами миры объединяет Торгово-техническая Лига, чей главный принцип — прибыль прежде всего. Ее героями были звездные торговцы, самые известные из которых — принц торговцев Николас ван Рейн и его помощник Дэвид Фолкейн.

Постепенно Лига распадается и на её место, после эпохи смуты, приходит Терранская империя. История Империи рассказывается в основном через Доминика Фландри — агента империи, который борется с различными внешними и внутренними врагами.

Но и после неизбежного распада империи были интересные времена…

Часть I

ТОРГОВО-ТЕХНИЧЕСКАЯ ЛИГА

КРЫЛЬЯ ПОБЕДЫ

(рассказ)

Шла Великая Разведка; наш корабль — один из многих, в ней участвовавших, — исследовал окрестности двух огромных светил — альфы и беты Южного Креста. Если смотреть с Земли, мы находились в созвездии Волка, но какая там Земля? Солнце давно превратилось в крохотную, неприметную искорку, а теперь — на расстоянии в двести семьдесят восемь световых лет — и вовсе исчезло; сверкавшие в бездонной черноте космоса звезды располагались странными, непривычными узорами.

За эти три года мы очень устали, не обошлось и без потерь. Нет, мы не утратили способности удивляться — разве может она исчезнуть, когда перед тобой раз за разом открываются все новые и новые миры? Но нам встречалось их так много, иногда они были восхитительны, иногда — ужасны, а чаще всего — и то и другое одновременно (наша Земля — она ведь тоже такая), и не было среди них даже двух, похожих друг на друга, и все они были загадочны. Их образы расплывались, путались и смешивались.

И все же открытие новой, разумной расы обязательно вызывало радость, радость, по правде говоря, большую, чем при открытии новой планеты, пригодной для колонизации. К моменту, о котором я рассказываю, Али Хамид год уже как погиб от укуса ядовитой твари, а Мануэль Гонсалвес не успел еще залечить проломленный череп — на последней нашей стоянке некий излишне темпераментный абориген приласкал его дубиной. Так вот и вышло, что главным нашим ксенологом оказался Вон Уэбнер, с которым и связаны все последующие неприятности.

Он их, конечно же, не хотел, да и кому же такого захочется? Вселенная сконструирована без особой заботы об удобствах человека, в ней быстро научаешься ходить на цыпочках — либо отправляешься в иной, лучший мир, третьего не дано. Мы подошли к этой последней звезде потому, что нас буквально манил каждый карлик G-типа. Однако мы не вставали на орбиту вокруг планеты, наиболее похожей на Землю, пока нейтринный анализ не подтвердил, что эта система еще незнакома с атомной энергией. И, лишь исчерпав до дна все возможности своей аппаратуры, мы послали на посадку первый беспилотный зонд.

Звезда принадлежала к типу G9, имела золотистый оттенок и светимость примерно в половину солнечной. Планета, нас заинтересовавшая, располагалась достаточно близко к своему светилу и получала примерно столько же лучистой энергии, что и Земля. Она была чуть поменьше Земли, имела поверхностную силу тяжести в три четверти земной, а также более разреженную и сухую, чем у нас, атмосферу. Однако воздух этот был вполне пригоден для дыхания, а аэросъемка выявила водные бассейны, которые заслуживали — правда, с некоторой натяжкой — названия океанов. Очень красиво выглядел этот шар, вращавшийся на фоне усыпанной звездами черноты, — синий, желтовато-зеленый, ржаво-коричневый, окутанный белыми облаками. Вокруг него неустанно кружили две маленькие луны.

Биопробы показали, что химические основы здешней жизни такие же, как и у нас. Ни один из собранных и высеянных микроорганизмов не представлял собой какой-либо необыкновенной угрозы, с которой не смогут совладать самые обычные предосторожности и имеющиеся у нас лекарства. На снимках с малой высоты виднелись леса, озера, широкие равнины, уходящие к подножиям гор. Мы прямо зудели желанием прогуляться по этому миру.

Только вот туземцы…

Не забывайте, насколько новая штука — гипердрайв и насколько огромна Вселенная. Организаторы Великой Разведки обладали достаточным количеством здравого смысла и не воображали, будто немногие близкие к Земле системы, кое-как нами изученные, дают материал, достаточный для формулировки серьезной доктрины. Наша служба имела» один-единственный закон, заключавшийся в гордом лозунге: «Мы пришли, как друзья». В остальном каждая команда получала полное право разрабатывать собственную свою систему процедур. Ну а через пять лет выжившие встретятся и поделятся опытом.

Мы, на «Ольге», придерживались решения капитана Грея — не беспокоить софонтов[1] до времени видом нашей техники. Насколько это, конечно, возможно. Мы старались направлять свои зонды в необитаемые районы. После посадки мы не прятались, а выходили к туземцам открыто. В конце концов, форма тела значит гораздо меньше, чем форма заключенного в этом теле разума. Такое вот было у нас кредо.

Само собой, мы учли все данные, полученные с орбиты, и при более близких, вплоть до верхних слоев атмосферы, облетах планеты. Не слишком-то информативные из-за большой высоты, наши снимки все же показали наличие на двух континентах нескольких небольших городов — если можно назвать этим словом кучки зданий без всяких там оборонительных стен и даже без настоящих улиц, совершенно терявшиеся в беспредельных, почти ненаселенных просторах. И располагались эти города обязательно рядом с примитивными шахтами. По нашему впечатлению, здешние культуры варьировались очень широко — от каменного века до железного. И каждый раз кроме маленьких этих общин отмечались поселения из одного или очень немногих зданий, стоящие совершенно отдельно; никогда не ближе десятка километров друг от друга, а чаще всего — еще более уединенные.

— Скорее всего плотоядные, — сказал Уэбнер. — Примитивные экономики базируются на охоте, рыболовстве и собирательстве, сельское хозяйство — признак более высокого развития. Обширные пространства, выглядящие обработанными, скорее всего, просто обеспечивают кормом дичь, они не похожи на настоящие фермы. Должен признаться, — он задумчиво подергал себя за подбородок, — для меня остается загадкой, каким образом цивилизованные — ну, заменим это слово на «металлургические» — существа — каким образом они все это организовывают. Такой уровень технологии нуждается в торговле, связи, быстром обмене идеями. А если я верно разобрался в этих снимках, дороги практически отсутствуют. Так, кое-какие грунтовые тропы между городами и шахтами, иногда — к немногочисленным гаваням, где стоят корабли и баржи. Ничего не понимаю, ведь водного транспорта явно недостаточно.

— А может, вьючные животные? — предположил я.

— Медленно это все, — покачал головой Уэбнер. — Чересчур медленно. Откуда возьмется прогрессивная культура, если немногим индивидуумам, способным оригинально мыслить, нужны месяцы, чтобы хоть как-то пообщаться? Так они, скорее всего, никогда друг о друге не узнают.

На какой-то момент с ксенолога слетел весь обычный его педантизм.

— Ну что ж, — сказал он. — Поживем — увидим.

Величайшая сентенция, какую только можно придумать — вне зависимости от используемого языка.

На первоначальный контакт мы всегда высылали трех человек, минимальную группу, способную справиться с такой работой. Чтобы — в случае чего — и потери были минимальные. На этот раз троица состояла из Уэбнера, ксенолога, Арама Турекяна, пилота, и Юкико Сачанской, стрелка. Приставлять к оружию женщину — это тоже одна из идей Грея. По его мнению, они превосходят мужчин в искусстве наблюдать и ждать, а также не столь охотно открывают пальбу при первом же опасении.

Место мы выбрали в металлургическом районе, хотя и не в городе — зачем усложнять себе все без особой к тому необходимости? Располагалось оно на неровной, изрезанной возвышенности, на многие километры поросшей непролазным лесом. К северу круто вздымался горный склон — снизу лес, затем, выше пояса растительности — голые скалы и, наконец — венчающий их ледник. На юге возвышенность спускалась к огромному плато, где на открытой местности стада животных щипали какие-то красноватые подобия травы и кустов. Домашние это животные или дикие — судить было трудно. И в том и в другом случае туземцам явно приходилось много заниматься охотой.

— А может, потому они и живут такими редкими поселениями, — предположила Юкико. — Для обеспечения питанием каждого индивидуума требуется очень большая площадь.

— Если так, они должны иметь очень ярко выраженный инстинкт защиты территории, — сказал Уэбнер. — Так что не отвлекайся от своих пушек.

Нам не запрещалось защищаться в случае нападения — даже спровоцированного нашими собственными промахами. Однако девушка поморщилась, что заметил оглянувшийся через плечо Турекян. Ее недовольство и безапелляционность тона Уэбнера заставили пилота вспыхнуть.

— А ты бы, Вон, стих малость, — прорычал он.

Костлявое, долговязое тело Уэбнера на мгновение закаменело. Затем он повернулся к Турекяну, блеснув проглядывающей сквозь редкие волосы кожей головы.

— Что ты сказал?

— Занимайся своими делами, если ты хоть на это способен.

— Попридержи язык. Возможно, я и действительно впервые возглавляю группу, но как бы там ни было, я…

— Это когда приземлимся. А пока что мы еще летим.

— Пожалуйста. — Юкико бросила свою турель и умоляюще потрогала обоих мужчин за плечи. — Пожалуйста, не надо ссориться… да еще в такой момент, когда мы на пороге встречи с целым новым миром.

Ну разве тут откажешь? Даже в тяжело нагруженном инструментами комбинезоне она, со своей евразийской миниатюрностью, оставалась самой привлекательной из девушек корабля — что не мешало, кстати, остальным нашим женщинам хорошо к ней относиться. Гонсалвес определял ее как simpatico.

Однако успокоились мужчины только внешне. Плохо сочетающаяся пара, они не были, конечно же, врагами — кто же зачислит в экипаж человека, позволяющего себе ненависть? — но и дружеских чувств друг к другу не испытывали никаких. Бывший профессор ксенологии из университета Океании, Уэбнер принадлежал к академическому типу. В молодости он проделал серию великолепных полевых работ, в особенности на Цинтии, по культурам, связанным с торговыми путями, и обычно — находясь под чьим-либо началом — вел себя вполне прилично. Теоретик по всему своему складу, с годами он превратился в начетчика, догматика.

Турекян был полной его противоположностью: молодой, плечистый, чернобородый, шумный и безалаберный, он родился на Марсе, в герметическом куполе, и всю свою жизнь провел, шатаясь по самым отдаленным уголкам доступной человеку части Вселенной. Если поверить хоть половине рассказов этого безудержного хвастуна, он являлся самым отчаянным искателем приключений, какого видел свет, а также самым непобедимым драчуном и самым удачливым любовником; однако я выяснил — к немалой своей выгоде, — что в покер он играет далеко не так хорошо, как можно бы заключить из его слов. При всем при том этот способный, легкий в общении, всегда готовый прийти на помощь парень пользовался всеобщей любовью — что, скорее всего, разжигало в несчастном сухаре Уэбнере зависть.

— О’кей, — рассмеялся Турекян. — Для тебя, Ю, чего не сделаешь. — Он послал девушке воздушный поцелуй.

Уэбнер стих не сразу.

— А что ты имел в виду, говоря: «Занимайся своими делами, если способен хоть на это»? — спросил он с вызовом.

— Ничего он не имел в виду, — голос Юкико звучал почти умоляюще.

— Чуть-чуть побольше, чем ничего, — поправил ее Турекян. — Самую малость побольше. Просто мне хочется, чтобы ты утратил хоть часть уверенности, будто твоя наука непогрешима, разобралась во всех возможных вариантах. Я встречал такие вещи…

— Слышал я эти песенки, слышал, — издевательски ухмыльнулся У эбнер. — В джунглях какого-то там экзотического мира ты видел животных с колесами вместо лап.

— Никогда не говорил ничего подобного. Хотя… хм-м… а ведь здорово придумано, Правда?

— Нет. Потому что это — бессмыслица. Ты спросил бы себя, а каким, собственно, образом клетки диска будут получать питание с оси? То же самое касается и…

— Да, да, не спорю. А теперь стихни, пожалуйста. Мне нужно заходить на посадку.

Изображение на носовом экране быстро росло; через броню фюзеляжа проникал рев рассекаемого воздуха, появилась вибрация, от которой по телу шли мурашки. Турекян не любил тратить время зря. Кроме того, медленный спуск давал автохтонам время, чтобы впасть в истерику, что приводит иногда к трагическим последствиям.

Вглядевшись повнимательнее, люди рассмотрели дом, стоящий на краю каньона, в глубине которого несла свои серо-зеленые воды река. Массивное каменное здание с черепичной крышей. И еще три строения, совершенно не похожие на первое, — низкие, длинные, с деревянными стенами и крышами из дерна; все они расположены по сторонам прямоугольного, мощенного каменными плитами двора. Рядом с двором — загон с какими-то четвероногими животными, несколько в отдалении — ряд, по определению Турекяна, здоровенных птичьих клеток. Весь ансамбль стоит посреди небольшого луга, со всех сторон окруженного лесом.

И уйма птиц, или как уж там называть летающую живность, стаи которой заполняли все небо. Особенно крупная пара кружила прямо над — назовем это так — хутором. Увидев снижающийся катер, они резко свернули.

И тут дом словно взорвался. Из его окон вылетели крылатые существа — десятка два, если не больше — самых различных размеров, от крошечных, цеплявшихся за спины взрослых, до огромных, рядом с которыми показались бы маленькими даже давно исчезнувшие с лица Земли кондоры. В сверкании бронзовых перьев, с хлопаньем крыльев, слышным даже внутри катера, они взмыли вверх и унеслись прочь, исчезли за вершинами деревьев.

Люди приземлились в пустом, покинутом обитателями селении.

Сторожко оглядываясь, каждую секунду готовые выхватить оружие, Уэбнер и Турекян шли по новой планете, свыкались с ней, впитывали ее дух.

Первая встреча с незнакомым миром — всегда некоторое потрясение, ведь он отдален от твоего, с детства знакомого не только пространством, но и временем, миллиардами лет. Зачастую требуются минуты, чтобы разобраться в окружающих тебя формах, настолько они чужды. Сперва их различают только глаза — но не мозг.

В этом мире все напоминало дом. Но и странности были неисчислимы.

Во-первых, тяготение: три четверти от поддерживавшегося на борту корабля. Отсюда — легкая, подпрыгивающая походка, с которой тоже нужно освоиться, причем привыкнуть должны не мышцы, а органы чувств, ими управляющие.

Воздух: вроде земного в горах, на высоте километров двух. (Здесь градиент тяготения был меньше, поэтому и плотность атмосферы меньше падала с высотой.) Хрустальная прозрачность, почти нереальная отчетливость самых далеких предметов, негромкое бормотание прохладного ветерка, шелест ветвей; снизу, из глубины каньона, — звон речного потока. И пахнет совершенно не так — нос не чувствует ни малейших признаков разогретой солнцем смолы и преющий на земле листьев, вместо того — непривычная смесь каких-то острых ароматов и гари.

Свет: густо-золотой, отчего все цветовые оттенки становятся богаче, а тени — глубже, чем то, к чему привык глаз; утреннее солнце — в два раза меньше, чем Солнце, на которое смотришь с Земли, — висит в темно-синем, с резкими, тонкими прядями облаков, небе.

Жизнь: птичьи (?) стаи, с криком кружащиеся высоко в небе, мычание и кудахтанье, доносящееся со стороны загона, бурый ковер, стелющийся под ногами, — упругий, напоминающий скорее мох, чем траву, но в общем-то не похожий ни на первое, ни на второе и украшенный великолепной красоты цветами. Деревья с зелеными, от серебристо-зеленых до темных, листьями и с самой разнообразной — и черной, и серой, и коричневой, и белой — корой (если только это — кора). Вряд ли более необычные, чем, скажем, сосны и гингко, когда их впервые видит уроженец страны дубов и буков, эти деревья были все же странными, неземными. Пролетел рой каких-то мошек, а следом за ними — большой, неторопливо заглатывавший эту мелочь бронзовокрылый «мотылек».

Общее впечатление от пейзажа: великолепное. Лес, за ним и выше — устремленные в небо горные вершины, ослепительный, переливающийся голубизной блеск ледника. Справа круто уходят куда-то вниз розовые, испещренные охряными полосами склоны каньона. Но все внимание приковывало то, что впереди.

Дом поражал своими размерами. «Ну прямо целый замок!» — воскликнул Турекян. Куб с ребром метров двадцать, чьи отвесные стены, сложенные из отлично обработанных гранитных блоков, вздымались к островерхой крыше. Судя по окнам, в нем было шесть этажей. Сами эти окна — широкие проемы, снабженные деревянными ставнями и кованого железа балконами. Внизу — единственная дверь, огромная и тяжелая. По фасаду тянулся барельеф с изображениями черепов, чего-то, напоминающего охотничьи рожки, и самого разнообразного оружия — тут были и нож, и копье, и меч, и духовая трубка вроде тех, которыми пользовались когда-то примитивные племена на Земле, и лук со стрелами.

Не возникало сомнений, что остальные здания — амбары и сараи, они также были увешаны различными символами охоты. Животные, населявшие загон, смахивали на млекопитающих, хотя, вполне возможно, таковыми и не являлись. Два вида смутно напоминали быков и лошадей, третий — овец. Животные были немногочисленны и явно не могли полностью обеспечивать обитателей дома пищей. В «голубятнях» сидели какие-то орнитоиды размером с добрую индюшку. Незапертые, они находились под наблюдением трех ястребиного вида охранников.

— Сторожевые псы, — сказал Турекян. — А точнее — сторожевые соколы.

Встревоженные появлением людей, хищники нервно кружили над двором.

— А можно я тоже с вами? — прозвучал из рации, укрепленной за ухом Уэбнера, голос Юкико.

— Ты там сиди наготове, — ответил ксенолог. — Нам еще предстоит познакомиться с хозяевами.

— Чего? — недоуменно повернулся к нему Турекян. — Их же тут нет. Увидели нас и дали деру.

— Такие робкие? — с сомнением спросила Юкико. — Азартные охотники — и трусы, как-то не очень это вяжется.

— Ни в коем случае, — уверенно сказал Турекян. — Скорее уж эти ребята весьма драчливы. Вот и взяли себе в голову, что мы — враги, ведь сами-то они никогда не заявятся на чужую землю без приглашения, просто так — только с нехорошими намерениями. Не зная в точности наших сил, они вполне благоразумно удалились. Думаю, их мужчины-бойцы — или кто уж там у них занимается такими делами — вернутся в самое ближайшее время.

— О чем это ты? — спросил Уэбнер.

— Как о чем? — недоуменно моргнул Турекян. — О туземцах. Ты же и сам их видел.

— Эти гигантские орнитоиды? Чушь.

— Как это? Они же вылетели из этого дома прямо у нас под носом.

— Домашние животные. — Черты узкого, костлявого лица Уэбнера сошлись в пренебрежительную усмешку. — Хотя, не буду отрицать, здесь перед нами некоторая загадка.

— Перед нами всегда загадки, — негромко заметила Юкико.

— Верно, — кивнул Уэбнер. — Однако факты и логика помогают разрешить любую из них. Не надо только усложнять нашу задачу надуманными псевдопроблемами. Кем бы они ни были, крылатые существа, улетевшие из дома, не могут быть софонтами. На планете земного типа, вроде этой, разум и способность летать абсолютно несовместимы. — Уэбнер расправил плечи. — Подозреваю, что обитатели дома забаррикадировались, — добавил он. — Нужно подойти поближе и жестами продемонстрировать свое миролюбие.

— Каковые жесты могут быть неправильно истолкованы, — с сомнением сказал Турекян. — А стрела или дротик убивают ничуть не хуже, чем бластер.

— Прикрой нас, Юкико, — скомандовал Уэбнер. — А ты, Арам, иди следом за мной. Если не совсем еще перетрусил.

Сопровождаемый озабоченным взглядом девушки, он двинулся вперед. Турекян тихо выругался и поспешил следом.

Двое исследователей почти подошли уже к двери, когда их накрыла тень. Они резко развернулись и подняли головы; в наушниках отозвался судорожный вздох Юкико.

В небе парил один из орнитоидов. Пробиваясь через крайние перья огромных его крыльев, солнечные лучи окрашивали их золотом, в остальном силуэт был темным, как грозовая туча. Второй такой же гигант круто пикировал с надветренной стороны.

Зрелище было устрашающим, лишь значительно позже люди осознали его величественность. Размах крыльев этих существ — около шести метров, впереди — пасть, полная белых острых клыков. Две ноги — длиной, а пожалуй, и толщиной с мужскую руку — оканчивались изогнутыми когтями, когти росли и около сгибов крыльев, взмах за мощным взмахом бросавших эти существа вперед с буквально пушечной скоростью. Воздух наполнился свистом и громом.

В руках мужчин мгновенно оказалось оружие. «Не стреляйте!» — словно откуда-то очень издалека донесся крик Юкико.

Великолепное чудовище было уже совсем рядом; бластер Уэбнера плеснул огненным лучом. Почти в тот же самый момент существо затормозило — резкий поворот крыльев, хлопающий звук, в лица людей ударил порыв ветра — и бросилось назад, вверх, на какие-то два метра не достигнув цели.

В мозгу Турекяна с отчетливостью гравюры запечатлелась картина, которую он будет потом рассматривать снова и снова. Атакующий явно был теплокровным, но, несмотря на перья, столь же явно не был птицей. Под мощной шеей выступала килевая кость, напоминающая форштевень корабля. Голова с тупым, коротким носом и без ушных раковин; наиболее фантастическим показался Турекяну рот этого хищника, рот с самыми настоящими губами. Язык и нёбо имели красноватый цвет. И два огромных золотых глаза, в которых стояла испепеляющая ненависть. По спине — гребень жестких, белых с черными кончиками перьев, — несомненно, управляющая плоскость, а заодно — защита объемистого, выпирающего назад черепа. Хвост — веерообразный, той же самой бело-черной расцветки. Темно-красное тело; голые кожистые ноги, и когти на них — желтые.

Выстрел Уэбнера угодил в маховые перья левого крыла, за яркой вспышкой последовало облачко дыма. Издав оглушительный визг, существо накренилось, развернулось и бросилось назад. Повреждение, похоже, не было особенно серьезным и не причинило боли, но теперь левое крыло могло работать лишь вполсилы.

Турекян успел заметить три параллельные щели, тянувшиеся вдоль тела, он даже успел подумать, что на другом боку должны быть еще три такие же; все это странным образом напоминало жабры. Еще он увидел, как при взмахе крыльев щели широко распахнулись — словно три пасти зевнули одновременно — и снова захлопнулись, когда крылья пошли вниз.

Затем Турекян бросился на Уэбнера.

— Брось эту штуку, придурок, — заорал он, вцепившись в правую руку ксенолога; после недолгой борьбы пальцы, сжимавшие оружие, разжались. Тем временем раненый, потерявший скорость орнитоид присоединился к своему товарищу, и они полетели прочь.

— Что ты делаешь? — Уэбнер попытался схватить Турекяна, но тут же упал от сильного, даже жестокого, толчка. Пилот вскинул свой увеличитель, однако орнитоиды уже скрылись за вершинами деревьев.

— Поздно, слишком поздно, — почти простонал он, выпуская прибор из рук. — И все по твоей милости.

Поднявшийся на ноги Уэбнер буквально трясся от ярости, его лицо побелело.

— Ты что, — выкрикнул он, задыхаясь, — совсем сгейзенбергился[2]? Ведь я — твой командир!

— Пластиковыми утками тебе бы командовать, — с ненавистью сказал Турекян. — В тазике. Выстрелить в туземца — это надо же себе такое представить.

Уэбнер ошеломленно молчал.

— А в довершение ты не дал мне возможности присмотреться толком ко второму. Кажется, я заметил на нем ремни, придерживающие нечто вроде оружия, но уверенности нет.

— Арам, Вон, — взмолилась так и не выходившая из катера Юкико.

Еще несколько мгновений двое мужчин испепеляли друг друга взглядами. Затем Уэбнер глубоко вздохнул, выдохнул и пожал плечами.

— Думаю, — выдавил он, — на мне лежит обязанность привести ситуацию к какому-то разумному знаменателю, раз уж ты на такое не способен.

Ксенолог сделал долгую паузу.

— Веди себя подобающим образом, и тогда я прощу твои поступки, списав их на перевозбуждение. В противном случае придется подать рапорт с рекомендацией освободить тебя впредь от заданий, связанных с установлением первого контакта.

— Освободить? Меня?

Только большим усилием воли Турекяну удалось сдержать уже сжавшийся для удара кулак. Он громко, напряженно дышал.

— А может, вы обследуете лучше дом? — вмешалась Юкико.

Мысль о том, что нечто неизвестное — да вообще, что угодно — может таиться за этими каменными стенами, немного их охладила.

Хутор оказался полностью покинутым, на нем остались одни животные.

Дабы не восстанавливать туземцев против себя еще сильнее, исследователи не стали взламывать дверь, а вошли через окно с помощью личных антигравов. Каждый этаж состоял всего из одной-двух комнат — хозяева дома, судя по всему, ценили простор и высокие потолки значительно больше, чем уют. Этому странным образом противоречили узкие ступеньки винтовых лестниц, соединявших этажи. Украшения ограничивались аскетически строгими орнаментами. Мебель — почти исключительно столы и скамейки, нигде ничего, даже отдаленно напоминающего кровать. Спят ли вообще туземцы, а если спят, то как, стоя или сидя? Ничего такого уж невероятного, есть много существ, способных по желанию намертво закреплять свои суставы.

Пищевые запасы свидетельствовали о плотоядности крылатых гигантов. Инструменты, оружие, предметы домашнего обихода, ткани — все это имелось в изобилии, было отлично сработано, аккуратно сложено и ясно указывало на технологический уровень железного века, более-менее соответствующий земной классической цивилизации. Но наблюдались и исключения, например книги — немногочисленные и напечатанные, по всей видимости, с ручного набора. С какой лихорадочной жадностью перелистывали исследователи эти страницы! Однако иллюстрации почти отсутствовали — только в одной из книг встретилось нечто, напоминающее диаграммы из учебника по геометрии, а в другой — рисунки из руководства по строительным работам. Содержит эта культура табу на изображение своих членов, или катер просто сел рядом с домом, в котором не оказалось других книг?

Устройство и содержимое дома, а также сараев давали мало ключей к пониманию. Никто, собственно, другого и не ожидал. Представьте себя инопланетным ксенологом, оказавшимся на Земле до того, как человек вышел в космос. Ну и какие же, интересно знать, сделаете вы выводы на основании изучения жилища и кое-какой домашней утвари, принадлежащих европейцу, эскимосу, африканскому пигмею, японскому крестьянину? Вы серьезно задумаетесь, да относятся ли хозяева этих предметов к одному биологическому виду.

Со временем вы узнаете больше, только Турекян сильно сомневался, есть ли у них это время. Он довел Уэбнера до белого каления непрерывными уговорами закончить осмотр поскорее и вернуться на катер. В конце концов ксенолог сдался.

— Это совсем не значит, — сказал он, — что я не собираюсь провести детальное исследование, так и запомните. Можно, однако, сперва побеседовать, — в его голосе мелькнули презрительные нотки, — чтобы хоть немного успокоить твои страхи.

После пребывания снаружи воздух внутри корабля казался затхлым, а изображения на экранах — тусклыми. Турекян извлек из кармана трубку.

— Нет, — резко сказал Уэбнер.

— Чего? — пилот был явно ошарашен.

— Я не потерплю табачной вони в закрытой кабине.

— Я лично не возражаю, — вмешалась Юкико.

— Зато возражаю я, — повернулся к ней Уэбнер. — А пока мы на земле, мой голос решающий.

Турекян побагровел, однако подчинился. В космосе стальная дисциплина — вопрос жизни и смерти, однако хороший командир старается действовать по возможности мягко, не перегибая палку. Юкико с упреком посмотрела на Уэбнера, ее ладонь опустилась на руку пилота. Ксенолог это заметил, его лицо на мгновение перекосилось, но затем снова стало холодным.

— Мы нарываемся на неприятности, — сказал Турекян. — Чем скорее мы смоемся отсюда, тем меньше вероятность, что придется звать на помощь.

— Чушь, — резко бросил Уэбнер. — Единственное наше опасение — а не слишком ли сильно испугали мы местных жителей? Может пройти много дней, пока они решатся хотя бы выслать разведчика.

— Они уже выслали, и даже двоих. Тебе пришлось от них отстреливаться.

— Я стрелял в опасное животное. Ты что, не видел эти когти, эти клыки? Простой удар такого крыла — даже без когтей — свернет тебе шею.

Уэбнер старался встретиться глазами с Юкико, он говорил в основном для нее.

— Конечно же, их можно приручить. Подозреваю, что их используют для охоты, примерно как ястребов, но только стаями. Вполне разумно предположить, что встреченную нами пару… как это называется… натравили на нас откуда-то издалека. Но они — софонты? Даже думать о таком смешно.

— Откуда у тебя такая уверенность? — негромко спросила Юкико.

Уэбнер откинулся на спинку сиденья и свел перед собой кончики пальцев.

— Необходимо твердо усвоить основной принцип. Все организмы биологически соответствуют своей окружающей среде — или гибнут.

Было видно, что привычное занятие — чтение лекции, — его успокаивает.

— Существа разумные также не являются исключением — более того, они ведь являются потомками существ неразумных, приспосабливавшихся к среде, не подвергавшейся еще искусственной перестройке.

Разумные обитатели нетерроподобных миров могут быть outre[3] — по нашим меркам. Ведь они эволюционировали при условиях, резко отличающихся от наших. Однако на планете, подобной Земле, эволюция тоже подобна земной, она просто не может проходить иначе. Что совсем не исключает широкого спектра возможностей вроде, скажем, гексаподобных позвоночных, превративших передние конечности в руки и ставших кентавроидами, как это случилось на Водане[4]. Произошло это потому, что их отдаленные хордовые предки имели шесть конечностей. Но, как вы видели сами, на этой планете у высших животных те же четыре лапы, что и у наших.

Мозг, способный сконструировать виденные нами артефакты, бесполезен, если к нему не приложить что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее руки. Природа его не создаст — она не занимается глупыми шутками. Поэтому местные обитатели просто обязаны быть двуногими, хотя и могут отличаться от нас очень во многом. Нога, выполняющая по совместительству обязанности руки, или там наоборот, будет крайне неэффективна как в одной своей функции, так и во второй. Естественный отбор уничтожит мутантов с такой тенденцией задолго до пробуждения разума.

— Ну и какие ж органы этих орнитоидов претендуют на роль рук? — плотно сжатые губы сложились в ироническую улыбку.

— Когти на крыльях? — несмело предположила Юкико.

— Боюсь, нет, — покачал головой Турекян, — я присмотрелся довольно хорошо. Хватать ими еще можно, но о настоящем манипулировании нечего и говорить.

— Вы же видели, как детеныши держались ими за своих родителей, — сказал Уэбнер. — Вполне возможно, эти когти используются и для лазания по деревьям. На Земле есть птица с аналогичным органом, хоакцин, только у нее эти когти выпадают в раннем детстве. А здесь они сохраняются и у взрослых, возможно, как дополнительное оружие.

— Может, ноги? — нахмурился Турекян. — Три средних пальца у них прямые, а крайние — вроде наших больших. Вполне пригодны на роль рук.

— Ну и чем же будет заниматься такое существо, находясь на поверхности? — возразил Уэбнер. — Трудно все-таки изготавливать инструменты, порхая в воздухе, я уж не говорю о добыче руды и постройке каменных зданий. И еще один, даже более фундаментальный момент. — Он поучительно покачал пальцем. — Летающие существа ограничены по массе. Конечно же, гравитация здесь меньше, чем на Земле, но ведь и плотность воздуха тоже меньше, так что допустимые нагрузки на крыло приблизительно совпадают. Крупнейшие птицы, бороздившие когда-либо земное небо, весили около пятнадцати килограммов. Более тяжелое существо просто не может взлететь — никакой обмен веществ не обеспечит нужной для этого энергии.

Еще на борту корабля мы установили, изучая взятые образцы, что здешняя биохимия очень близка к земной. Вывод: эти орни-тоиды не могут превосходить по весу крупнейших наших стервятников. Да, они большие, большие и очень опасные, но весь их размер — это перья и трубчатые кости, хрупкие, как каркас воздушного змея! Скелет, на котором налеплен тонкий слой плоти.

Вспомни, Арам, ты ведь поднимал сегодня некоторые из их предметов, например тот каменный горшок. Или еще ведра, предназначенные, по всей видимости, для того, чтобы носить воду из речки. Как ты думаешь, какой там был наибольший вес?

Турекян поскреб свою курчавую бороду.

— Кило, пожалуй, двадцать, — неохотно ответил он.

— Видишь? Столько не поднять ни одному летающему существу. Все эти разговоры про орлов, утаскивающих детей и овец, — сказки и суеверия, птицы на это просто не способны. То же самое ограничение относится и к здешним орнитоидам. Ну а кто станет делать посуду, которую сам же не сможет поднять?

— М-м-м, — скорее прорычал, чем промычал Турекян.

— Масса любого обитателя терроподобной планеты, — продолжал добивать его Уэбнер, — недостаточна, чтобы содержать в себе по-настоящему разумный мозг, все эти граммы до последнего требуются для выполнения чисто животных функций. Наши птицы хоть немного облегчили себе задачу, заменив челюсти на клювы, в результате чего осталось хоть немного места для мозга. То же самое относится и к «сторожевым соколам», как ты их назвал. А вот большие орнитоиды этого не сделали. — Уэбнер немного помолчал. — Я даже сомневаюсь, — медленно добавил он, — что можно считать этих тварей такими уж сообразительными. Скорее всего они глупые… и злобные. Так что при новой атаке следует уничтожать их без малейших колебаний.

— Ты хотел его убить? — в ужасе прошептала Юкико. — А вдруг он — или она — это существо, хотело опуститься пониже, чтобы взглянуть на вас, рассмотреть получше — и без оружия, в знак мирных намерений?

— Будь оно разумным — да, такое было бы возможно, — твердо сказал Уэбнер. — Но я только что со всей определенностью доказал вам противное, поэтому — нет. Я спас себя и Арама от очень серьезных ранений. Вполне возможно, что я даже спас наши жизни.

— Туземцам может не понравиться, что мы стреляем в принадлежащих им животных, — заметил Турекян.

— А пусть отзовут своих, так сказать, собак, и ничего подобного не будет. Вообще-то говоря, не исключено, что нападение произошло без указаний туземцев и это реакция на панику, которая охватила стаю. — Уэбнер поднялся на ноги. — Ну как, вы удовлетворены? До заката мы проведем подробные исследования, а затем оставим подарки и удалимся в надежде на лучший прием в следующий раз, после возвращения туземцев. — Почти всегда в одном из таких подарков устанавливалась скрытая телевизионная камера.

Турекян упрямо покачал головой:

— К логике твоих рассуждений не придерешься. Только что-то здесь все же не так.

У эбнер направился к шлюзу.

— А я? — попросила Юкико. — Можно и мне?

— Нет, — ответил вместо Уэбнера Турекян. — Очень не хочется, чтобы ты пострадала.

— Но ведь нам не угрожает никакая опасность, — возразила девушка. — Наше оружие сплавится с любыми летунами, у которых возникнут нехорошие намерения. А если расставить вокруг сенсоры, ни один туземец не сможет подкрасться к нам на расстояние выстрела из лука, мы сразу о нем узнаем. А так я словно в клетку заперта.

Юкико одарила Уэбнера очаровательной улыбкой.

— А почему бы и нет? — растаял ксенолог. — Мне очень пригодится разумная, спокойная помощница. А ты, — повернулся он к Турекяну, — можешь остаться на катере, у пушек.

— Ну конечно, — недовольно проворчал пилот, направляясь вслед за ними.

Дело свое Уэбнер знал, этого у него не отнимёшь. Первоначальный беглый осмотр сменился тщательным, дотошным исследованием. Предмет за предметом осматривался, измерялся, фотографировался, все это сопровождалось непрерывным бормотанием — примечания записывались на магнитофон. Юкико помогала, каждый участник Разведки обязательно имел хоть минимальную квалификацию в работах, исполняемых всеми остальными членами экипажа. Но Уэбнер нуждался всего лишь в одном ассистенте.

— А мне что делать? — спросил Турекян.

— Помогай носить, когда попадется что-нибудь особенно тяжелое, — ответил, не оборачиваясь, ксенолог. — Присматривай за лесом. А главное — не путайся под ногами.

Увлеченная работой, Юкико никак не отозвалась на эту явную грубость. В горле Турекяна что-то заклокотало, но затем он вынул трубку, набил ее и начал без дела слоняться по двору, выпуская яростные клубы дыма.

Подойдя к загону, он взялся за перекладину ограждения и мрачно посмотрел на животных.

— Есть вы хотите, вот что.

Приняв решение, Турекян направился в сарай — здесь, в отличие от дома, дверь не была заперта — и обнаружил скирду сена с воткнутыми в нее вилами. При всей необычности обстановки это напомнило ему давнее посещение поселка, затерянного в глуши Гермеса; там тоже все было примитивным — на первое время, так как корабли, они не резиновые, все сразу туда не запихнешь, а у колонистов имелись более срочные надобности, чем тракторы-косилки. А у фермера была дочка… Вот такими-то воспоминаниями и утешал себя бравый пилот, вытаскивая на свет Божий охапку красной, пахнущей корицей сухой травы.

— Эй!

Из окна дома высовывалась голова Уэбнера.

— Что это ты там придумал?

— Эти твари проголодались, — буркнул Турекян. — Слышишь, как орут?

— А откуда ты знаешь, чем и как их кормят? К твоему сведению, мы здесь не затем, чтобы играть роль Господа Бога. Наша задача — узнать как можно больше, при возможности — помочь туземцам. Положи это хозяйство, где брал.

Турекян молча подавил свою ярость — мало того что его унизили, так еще и на глазах у Юкико — и подчинился. Ничего не попишешь, Уэбнер — командир. Пока катер не поднимется в Богом благословенное небо.

Небо… птицы… Он посмотрел на «голубятни». Над головой шныряли «псевдоястребы», встревоженные, возмущенные, но слишком мелкие, чтобы напасть на человека. А может, этих гигантских орнитоидов держат специально для защиты от крупных наземных хищников? Турекян присмотрелся к обитателям клеток. Они дремали, ковыляли с места на место, ковырялись в земле… жирные и невозмутимые, одомашненные. У них, как и у «ястребов», не было похожих на жабры щелей.

Мелькнула тень. Турекян поднял голову, хватаясь одновременно за свой увеличитель. Гиганты вернулись, теперь их было с полдюжины. Освещенные полуденным солнцем, перья горели золотым пламенем, но подробностей было не разглядеть — слишком высоко.

Щелкнув тумблером антиграва, он устремился к «замку»; Уэбнер и Юкико занимались обследованием пятого этажа. Описав широкую дугу, Турекян влетел в окно. Сейчас ему было не до восхищения спартанской строгостью огромного помещения.

— Они здесь, — выдохнул он. — Нужно возвращаться на катер, и побыстрее.

Уэбнер вышел на балкон.

— Нет никакой необходимости, — сказал он. — Вряд ли они нападут, а если даже и так, мы находимся в большей безопасности здесь, чем пересекая двор.

— А может, закрыть ставни? — предложила девушка.

— А заодно и дверь этого помещения, — кивнул Уэбнер. — Это их остановит. Вскоре они потеряют терпение и куда-нибудь улетят — если они вообще что-то задумывали. Ну а если устроят осаду, мы можем пробиться с помощью оружия, в худшем случае — передать через катер просьбу о помощи, когда «Ольга» выйдет из-за горизонта.

Ксенолог вернулся в комнату. Турекян сменил его на балконе и, сощурив глаза, посмотрел в небо. К первым крылатым силуэтам присоединилось несколько других, с каждой секундой их становилось все больше и больше. Они парили, круто пикировали, кружили по ветру, который шумом прибоя отдавался в лесу.

По спине пилота пробежал холодок.

— Не нравится мне это, — он не отрывал глаз от все разрастающейся стаи. — Совсем не нравится. Животные так себя не ведут.

— Вполне возможно, — сказал Уэбнер, — что обитатели хутора решили использовать их для нападения. Если так, мы покажем этим обитателям, как дорого может стоить ничем не оправданная враждебность. — Однако вздрагивающий голос ксенолога сильно контрастировал с хладнокровием слов; его лоб покрылся крупными каплями пота.

Время от времени в поле зрения увеличителя что-то ослепительно сверкало.

— Зуб даю, — обернулся Турекян, — есть у них что-то металлическое. Послушайте, если они разумные и настроены агрессивно — ведь ты чуть не убил одного из них, — то этот дом самое для нас неподходящее место. Надо сматывать удочки, и поскорее, все начнется с минуты на минуту.

— Да, — поддержала его Юкико, — уйдем отсюда, Вон. Нельзя рисковать… ведь может возникнуть необходимость жечь разумные существа… да еще на их собственной территории.

— Сколько еще раз должен я объяснять, что нет такого риска, во всяком случае — пока? — В голосе Уэбнера звучало раздражение, которое вызывал у него Турекян. — То, что произойдет дальше, может дать нам совершенно неоценимые ключи к пониманию этноса аборигенов. Мы остаемся. А ты, — повернулся он к пилоту, — и думать забудь про померещившийся тебе металл. В самом крайнем случае это — какие-нибудь защитные ошейники. Так что сними свое не в меру разгулявшееся воображение с форсажа.

И тут Турекян окаменел.

— Арам. — Юкико тревожно подергала его за рукав, но застывшие глаза пилота ее не видели. — Что с тобой, Арам?

Турекян с трудом стряхнул оцепенение.

— Форсаж, — невнятно пробормотал он. — Ну да, конечно. — И сразу же закричал во все горло: — Уходим! Сию же секунду уходим! Они и есть обитатели дома, это совершенно точно, и против нас собирается вся округа.

— Попридержи язык, — презрительно бросил Уэбнер. — Иначе я обвиню тебя в неподчинении приказам.

— Во-во, — громко расхохотался Турекян. — Бунт на борту.

Он присел и бросился вперед; негромкий вскрик Юкико слился с тупым ударом кулака — не в подбородок, это слишком опасно, а в солнечное сплетение. Из груди Уэбнера с шумом вырвался воздух, его глаза остекленели. Затем ксенолог согнулся пополам — сохранив отчасти сознание, он не мог стоять на ногах из-за судороги, сжавшей диафрагму.

— На катер! — крикнул Турекян, подхватив полубесчувственное тело на руки. — Быстрее, девочка!

Антиграв не способен нести двойную нагрузку, прибор только замедлил падение спрыгнувшего с балкона пилота. Времени, чтобы включить антиграв Уэбнера, не было; таща на себе пострадавшего на боевом посту командира, Турекян крупными прыжками пересекал двор.

— Не жди меня, — крикнул он летевшей следом Юкико. — Забирайся, ради Бога, в укрытие.

— Только все вместе, — твердо ответила девушка. — Я тебя прикрою.

Переубедить ее было невозможно.

Бессчетные орды, собравшиеся теперь в небе, образовали огромную вращающуюся карусель, затем эта карусель накренилась. Первые орнитоиды, отделившиеся от строя, с ревом устремились вниз, за ними последовали и остальные.

Засвистели стрелы, раздался крик трубы. Бежавший теперь по лугу Турекян бросился в сторону и помчался дальше зигзагами. Негромко хлопнул бластер Юкико. Она стреляла мимо цели, в надежде, что вспышки испугают лучников — теперь к ним присоединились еще и метатели дротиков — и помешают им целиться. Зловещее пение стрел раздавалось со всех сторон, одна из них царапнула шею Уэбнера, и тот вскрикнул.

Юкико бросилась открывать шлюз; тем временем Турекян скинул ксенолога на землю, сел на него верхом и выхватил бластер. Передний из орнитоидов был уже совсем близко. Когти правой ноги — не ноги, конечно, а руки — крепко сжимали изогнутый, наподобие ятагана, меч. Какое-то мгновение Турекян глядел прямо в золотые глаза этого отважного мужчины, пришедшего — прилетевшего — защитить свой дом, а затем выстрелил. Выстрелил в сторону.

Туземец умчался, оглушительно хлопая крыльями, и в тот же момент шлюз открылся. Первой влетела Юкико, за ней забрался внутрь, волоча за собой Уэбнера, Турекян. Несколько секунд они стояли и ждали, пока входной люк снова захлопнется.

По фюзеляжу бессильно стучали стрелы и дротики. На мгновение Турекян и Уэбнер обнялись, обоих колотила дрожь; затем пилот прошел вперед, к Юкико. Нужно было взлетать.

Когда представляешь себе — хотя бы отчасти — положение вещей, можно строить планы. Следующий контакт с обитателями Ифри, так называется эта планета по имени самого передового своего народа, мы организовали в тысяче километров от места злополучной стычки, слухи о которой, конечно же, разнеслись по всему нагорью. Когда мы подошли к этим людям осторожно, терпеливо, используя привычную их психике символику, они встретили нас с восторгом. Улетели мы довольно скоро, но за это время ифрианцы успели сделать столько соблазнительных коммерческих предложений, что у меня нет и тени сомнения — уже через несколько поколений эти летуны обзаведутся собственными космическими кораблями.

Но все же главный их инстинкт — территориальный, равно как у людей — половой, и лучше бы об этом никогда не забывать.

Причина в том, как проходила их эволюция. Собственно говоря, ходом эволюции объясняется любое побуждение любого живого существа из любого уголка Вселенной. Ифрианцы существа плотоядные, хотя употребляют они и некоторые сладкие фрукты. Плотоядным требуется большая площадь для поддержания жизни одного индивидуума, чем травоядным или всеядным, несмотря на то что мясо калорийнее практически любой растительной пищи. Понять это легко — задумайтесь только, сколько места требуется для пропитания одной антилопы и сколько антилоп нужно для пропитания львиного прайда. Ксенологи извели уйму бумаги на трактаты о корреляциях между диетой и генотипически обусловленной психикой софонтов.

Только сомневаюсь я что-то в ценности этих трудов. Во всяком случае, в них была упущена сама возможность существования расы, подобной ифрианцам, у которых обостренный территориальный инстинкт и крайний индивидуализм — со всеми вытекающими отсюда последствиями — имеют причиной непомерный телесный аппетит. А последствия, о которых я упомянул, очень велики и касаются социальной организации, нравов, искусства, религиозных верований — да всего, чего угодно.

При собственной своей массе не больше тридцати килограммов они способны поднять такой же вес в воздух, а без нагрузки летают с дикой скоростью, буквально как черти. Потому они и смогли организовать цивилизацию, не скучиваясь в городах. В городах живут по большей части преступники (им подрезают крылья) и рабы. Местные мудрецы начинают уже задумываться, что появление роботов покончит с такой практикой.

Где у них руки? Те самые когти, развившиеся в процессе эволюции в манипулятивные органы. А ноги? Да, когти на сгибах крыльев — ювенильная особенность, которая сохранилась и развилась — подобно тому, как большая голова и малое количество волос у человека ведут свое происхождение от структуры зародыша человекообразной обезьяны. Передняя часть скелета крыла состоит у ифрианцев из плечевой кости, радиальной и локтевой, примерно как и у настоящих птиц. В полете все они закрепляются, а на земле, когда крылья сложены, образуют нечто вроде «коленного» сустава. Ниже этого сустава имеется костистый отросток, образующий ногу, а скорее — лапу. Три сросшихся и необыкновенно удлиненных когтя откидываются назад, образуя закрылок, придающий жесткость остальной части огромного крыла и способный при необходимости обеспечить дополнительную опору. Взлетая, ифрианцы обычно делают сначала — до первого взмаха крыльями — стойку на руках. Это занимает менее секунды.

Да, конечно, на земле они очень медлительны и неуклюжи. Но ничего, выходят как-то из положения. Крупные, имеющие оружие, в любой момент готовые оседлать ветер, они не страшатся никаких хищников.

Остается, конечно, вопрос, а откуда берется энергия, бросающая этих гигантов в небо? Из окисления пищи, откуда же еще. Именно поэтому каждая семья нуждается в обширных охотничьих угодьях и пастбищах. Ограничительным фактором является поступление кислорода. Молекула, играющая в их крови роль гемоглобина, способна переносить кислорода больше, чем гемоглобин, но кислород этот нужно еще подать. Первым понял, как это делается, Турекян. У ифрианцев имеются легкие, пассивная система, примерно такая же, как у нас. Но, кроме того, они снабжены чем-то вроде форсажной камеры, развившейся из жаберного аппарата далеких амфибийных предков.

Накачиваемые, подобно кузнечным мехам, летательными мышцами, эти воздуховсасывающие органы позволяют сжигать топливо — а точнее, пищу — с необходимой быстротой.

Интересно, что ощущаешь, когда в тебе так буйно клокочет жизнь?

Помню, как Арам Турекян полуобнял Юкико Сачанскую за плечи, и они стояли под закатным небом, наблюдая прощальный танец, устроенный ифрианцами в нашу честь. По лицу девушки катились слезы.

— И я хочу летать, — всхлипывала она. — Летать, как они.

ПРОБЛЕМА БОЛИ

(рассказ)

Вполне возможно, что эту историю способен понять только христианин, в таком случае я берусь не за свое дело. Однако я, как психолог-любитель, интересуюсь религией и всегда вожу с собой Библию (на кассете) — хотя бы из-за величественности ее языка. Это — одна из причин, почему Питер Берг раскрыл мне свою душу. Питер отчаянно хотел разобраться в этих событиях, но ни один священник не сумел толком ответить на его вопросы, не сумел его успокоить. Оставалась последняя, слабенькая надежда, что человек со стороны — например, я — сумеет разглядеть нечто, незаметное настоящему верующему.

Другой причиной было одиночество. Мы работали на Люцифере в составе исследовательской группы. Удачно назвали этот мир. Здесь не решатся поселиться никакие существа, чьи предки эволюционировали в окружении травы и деревьев. Однако минеральные богатства Люцифера вполне заслуживали внимания — в том, конечно, случае, если на нем хоть как-нибудь можно выжить. Вот это мы и выясняли. Даже самая очаровательная, невинная на вид среда обитания всегда нафарширована тысячами ловушек — пока не усвоишь, в чем состоят опасности и как их избегать (Земля — тоже не исключение). Иногда обнаруживаются проблемы, которые нельзя разрешить достаточно экономичным способом, или даже — вообще нельзя. Тогда эту область, или всю планету, оставляют и идут искать дальше.

Мы подрядились провести на Люцифере три стандартных года. Платили щедро, однако очень скоро стало ясно, что никакой банковский счет не вернет нам даже одного дня, который можно было провести под более добрым солнцем. Мы старательно избегали этой темы в разговорах.

Примерно в середине второго года нам с Бергом поручили глубокое исследование уникального экологического цикла средних широт Северного полушария. Это значило — поселиться на несколько недель (которые превратились в месяцы) в исследуемом районе, на большом расстоянии от прочих разведывательных групп, чтобы минимизировать возмущения. Все наши контакты с людьми ограничивались редкими визитами катера, доставлявшего припасы, электроника — слабая замена, особенно когда над головой висит эта бешеная звезда, ежесекундно прерывающая радиосвязь.

В такой обстановке узнаешь своего напарника чуть ли не лучше, чем себя самого. Ладили мы с Питом отлично. Надежный, как каменная стена, этот высокий, светловолосый, веснушчатый парень обладал огромными запасами — настоящих, не показных — доброты, сердечности и достоинства. И очень вежливый. С юмором, правда, у него было слабовато, но во всех остальных отношениях лучшего однокамерника и не придумаешь. Питу было что рассказать — несмотря на молодость, он успел уже много постранствовать, — но и твои воспоминания и похвальбу он выслушивал не прерывая, с искренним интересом. К тому же он прочитал много книг, прилично готовил (когда наступала его очередь) и играл в шахматы самую чуточку лучше меня.

Я уже знал, что Пит не с Земли — и даже никогда на ней не был, — а с Энея, расположенного в двух сотнях световых лет от Колыбели Человечества и в трех сотнях от Люцифера. Вырос он в глухом захолустье, хотя и получил потом образование в маленьком, совсем недавно организованном университете Нового Рима. Впрочем, и этот город — всего лишь столица одной из дальних колоний. Все это вполне объясняет истовую преданность Пита вере в Бога, который сперва воплотился, а затем умер из любви и сострадания к людям. Только не подумайте, что я глумлюсь, ни в коем разе. Наш защитный купол имел всего одну комнату; каждое утро и каждый вечер Пит молился, молился с искренней серьезностью ребенка, но ни я не поддразнивал его, ни он не осуждал моего неверия. Как-то так вышло, что со временем мы стали все больше и больше обсуждать такие предметы.

А потом он рассказал мне, что его мучит.

Подходил к концу один из долгих, нестерпимо долгих люци-ферских дней, мы измотались, пропитались потом, все тело у нас чесалось, мы жутко воняли и валились с ног от усталости. В этот день мы едва не погибли — ив этот же день мы обнаружили растение, которое концентрировало в своих корнях соли урана и было основной причиной всех непонятных нам странностей. Когда мы вернулись на базу, бешенство дня уже смирялось, переходя в обычный вечерний ураган; мы вымылись, поели и быстро уснули, убаюканные шуршанием пыли, швыряемой ветром на купол. Проснувшись часов через десять или двенадцать, мы увидели сквозь витриловые панели холодное колючее сверкание звезд, сполохи северного сияния, низко стелющийся туман и уродливо скрученные растения — «деревья», как мы их называли, — покрытые ослепительно белым инеем.

— До рассвета делать нечего, — сказал я, — а мы вполне заслужили праздник.

Мы закатили себе роскошный — в меру возможностей — пир, завтрак это был или ужин — трудно сказать, да и какая собственно, разница? За едой мы пили вино, а потом сидели в своих креслах, смотрели на созвездия, никогда не виданные ни на Земле, ни на Энее, и пили коньяк, много коньяку. И говорили. В конце концов разговор пошел о Боге.

— Может быть, ты сумеешь мне это объяснить, — сказал Пит. Даже в полумраке купола на его лице отчетливо читалась какая-то внутренняя борьба. Он сидел, крепко сжав кулаки и глядя прямо перед собой.

— М-м-м, не знаю, не знаю, — осторожно ответил я. — Честно говоря — только ты, пожалуйста, не обижайся, — теологические ребусы всегда казались мне до крайности глупыми.

— То есть, — спокойно, без нажима, сказал Пит, подняв на меня свои синие глаза, — тебе не кажется, что отказ от веры приводит к противоречиям, парадоксам?

— Да, не кажется. Я уважаю твою веру, Пит, но никак не могу ее разделить. И если даже предположить, что в основе Вселенной, — я указал на высокое, устрашающе-прекрасное небо, — лежит некий духовный принцип, либо что-то подобное, каким, подумай сам, образом можем мы понять эту первосущность, вложить ее в узкие рамки догматов?

— Не можем. Согласен. Конечный разум не способен понять бесконечное. Однако мы можем видеть и познавать его части, открытые нам. — Он перевел дыхание. — Давно, еще до начала полетов в космос, церковь решила, что Христос пришел только на Землю, только к людям. Если другие разумные расы тоже нуждаются в спасении — а в этом трудно сомневаться! — Господь Бог что-нибудь для них придумает. Такие вот дела. Но из этого, конечно же, еще не следует ошибочность христианства или, наоборот, истинность каких-либо других верований.

— Вроде, скажем, политеизма, что бы это слово ни значило?

— Пожалуй, да. К тому же религии развиваются. Примитивные культы видят в Боге силу, более развитые — справедливость, самые совершенные — любовь. — Пит резко смолк, сжал кулаки, затем схватил свою рюмку, осушил ее и наполнил снова — все это практически одним движением. — Я должен верить, — прошептал он.

Несколько секунд тишина нарушалась только доносящимся снаружи холодным хрустом.

— Что-то заставило тебя усомниться? — спросил я наконец.

— Усомниться?.. Нет. Но лишило спокойствия. Ты не возражаешь, если я расскажу?

— Конечно, нет. — Было видно, что он готов раскрыть свою душу, а я все-таки знаком с понятием «святое», для этого не обязательно быть верующим.

— Все случилось пять лет тому назад. Для меня это была первая настоящая работа, для меня и, — он чуть заметно запнулся, — для моей жены. Мы с ней только что закончили университет и прошли стажировку, только что поженились. — Пит говорил спокойно, но это явно стоило ему больших усилий. — Наши работодатели не были людьми. Ифрианцы, слышал о таких?

Я задумался. Миры, живые существа, разумные расы — всего этого невообразимо много даже в том крохотном уголке крохотной галактики, который мы успели чуть-чуть исследовать.

— Ифрианцы… ифрианцы… подожди. Это которые летают?

— Да. Одно из самых потрясающих зрелищ, какие есть в Божьем мире. Ифрианцы, само собой, значительно легче людей, в зрелом возрасте они весят килограммов двадцать пять— тридцать, но размах их крыльев достигает шести метров, и, когда такой гигант взмывает к небу, весь золотой в сиянии солнца, или со свистом и грохотом обрушивается вниз…

— Подожди, — перебил его я. — Насколько я помню, Ифри — террестроидная[5] планета?

— Да, в значительной степени. Поменьше Земли и посуше, плотность атмосферы тоже чуть поменьше — примерно как на нашем Энее, они и расположены, кстати, не очень далеко друг от друга — по космическим меркам. Жить там можно без всякой особой защиты, биохимия тоже вполне аналогичная нашей.

— Какого же черта тогда эти существа такие здоровенные? Невероятная нагрузка, если мощность обеспечивается исключительно окислением клеточной ткани. Не понимаю, как они могут летать?

— У них есть дополнительные органы дыхания. — Пит улыбнулся, но как-то безрадостно, одними губами. — Внешне они выглядят как жаберные щели, по три штуки на каждом боку, — под крыльями, а по принципу действия — нечто вроде кузнечных мехов, накачиваемых летательными мышцами. Во время полета дополнительный кислород поступает прямо в кровь. Биологическая форсажная система.

— Ну, чтоб меня… ладно, замнем для ясности. — Я слегка задумался, восхищаясь необыкновенной — по ее обыкновению — изобретательностью природы. — М-м-м… но если эти летуны с такой скоростью расходуют энергию, то и аппетиты их должны быть соответствующими.

— Правильно. Ифрианцы — плотоядные. Многие из них все еще живут охотой, а развитые культуры основываются на скотоводстве. И в том и в другом случае для поддержания жизни одного ифрианца нужна уйма мяса, уйма квадратных километров. В результате у них очень развит территориальный инстинкт. Живут они мелкими общинами — отдельными семьями, либо родами — и без лишнего раздумья атакуют, причем самым серьезным образом, любого незваного гостя, если он не покинет их землю по первому же требованию.

— И при всем при этом настолько цивилизованы, что даже нанимают людей для помощи в исследовании космоса?

— У-гу. Не забывай, что они летают и потому легко связываются друг с другом, им не нужно для этого тесниться в городах. У них есть несколько городов, по большей части это горнодобывающие и промышленные центры, но живут там исключительно рабы с подрезанными крыльями. Рад сказать, что эти учреждения уже отмирают — с появлением современной техники.

— Которую они покупают? — наугад предположил я.

— Да, — кивнул Пит. — Во времена первой Великой Разведки, когда обнаружили Ифри, наиболее развитую культуру планеты можно было сравнить с уровнем железного века, промышленная революция еще не наступила, однако у ифрианцев было достаточное количество тонких мыслителей, они обладали высокоразвитой философией. — Он помолчал. — Это очень важно для моего рассказа, что ифрианцы, во всяком случае — чоты, говорящие на языке планха, совсем не варвары, они вышли из этой стадии много веков назад. У них были свои Сократы и Аристотели, Конфуции и Галилеи, у них были свои пророки и духовные вожди. — Он опять смолк. — Они сразу поняли, как много значит визит земных гостей, и постарались привлечь на свою планету торговцев и учителей. Накопив определенные капиталы, они начали посылать наиболее способных своих детей на чужие планеты. В нашем университете тоже училось несколько ифрианцев, почему мне и предложили эту работу. К тому времени у них уже было несколько кораблей со своими экипажами. Однако ифрианцы с технической подготовкой оставались еще большой редкостью, а в некоторых областях знания у них вообще не было специалистов. Поэтому они нанимали людей.

Потом Пит начал описывать мне типичного ифрианца: оперение (за исключением хохолка на голове), как у золотого орла, ну, может, чуть посложнее, и в то же время — не птица. Вместо клюва — тупая морда с острыми клыками, выше — два огромных глаза. Женщины рожают живое потомство. Что-либо, подобное кормлению грудью, отсутствует, однако детеныши все равно имеют губы, с помощью которых они высасывают сок из мяса и фруктов. Губы сохраняются и во взрослом возрасте, поэтому речь ифрианцев не так уж отлична от человеческой. Процесс эволюции превратил их ноги в некое подобие рук, на каждой из которых по пяти когтистых пальцев, причем «больших», способных вставать перпендикулярно кисти, — два, по краям. По земле ифрианцы передвигаются на лапах, растущих из «локтей» сложенных крыльев. Тут они и медлительны, и неуклюжи, но в полете…

— В полете они живут с интенсивностью, на которую мы просто не способны, — вздохнул Пит. Его глаза блуждали по дрожащим над головой полотнищам северного сияния. — А как же иначе? Скорость обмена веществ, беспредельные просторы вокруг, стремительный полет, сотни ветров, обдувающих их со всех сторон… Именно поэтому я и решил, что они — а в частности, Энэрриан — верят с остротой, страстью, о которых мне нет смысла и мечтать. Я увидел, как он и все остальные танцуют высоко в небе — кружатся, скользят, парят; как солнце расплавленным золотом горит на их перьях. Я спросил, что Это они делают, и мне сказали — славят Господа.

— Во всяком случае, — снова вздохнул он, — именно так перевел я слова, сказанные ифрианцем, не знаю уж, точно или нет. Мы с Ольгой прошли ускоренный курс планха, а наши ифрианские сотрудники знали английский, но ни их, ни наше владение чужим языком не было идеальным. Да и не могло быть. Миллиарды лет раздельного существования, развития, истории — чудо, что мы вообще могли друг друга понимать. Как бы там ни было, Энэрриана можно смело назвать религиозным — ничуть не в меньшей степени, чем, например, меня. А вообще, их религиозность примерно такая же, как и у людей. У одних вера глубокая, у других — нет, есть среди них и свои агностики, и свои атеисты. В нашей группе было даже двое язычников, отправлявших кровавые ритуалы Старой Веры. А если говорить о людях, то Ольга, например… — пальцы, сжимавшие рюмку с коньяком, напряглись, — пыталась, ради меня, поверить так же, как я, но не сумела.

Ладно. Новая Вера интересовала меня гораздо больше. Новой эта вера являлась только по названию, она была только в два раза младше христианства, даже меньше, чем в два. Я надеялся получить возможность изучить ее, задать вопросы, сравнить основные идеи. Я не знал об этой вере практически ничего — только что она монотеистична, имеет таинства и теологию, что в ней нет института священнослужителей и что она поддерживает высокие этические и моральные нормы — по ифрианским, разумеется, понятиям. Трудно ожидать, чтобы раса сугубо плотоядная, имеющая цикл течки, не способная не то что создать нации и правительства, но даже и понять, что это такое, трудно ожидать, чтобы такая раса сильно напоминала христиан. Господь дал им иную благую весть. Вот я и хотел знать — какую, что-то могло оказаться полезным и для нас.

Он снова сделал паузу.

— В конце концов… вера, вера с давней традицией… и не статическая, а ищущая, имеющая своих пророков и святых… я думал, они знают, что Господь — это любовь. Только вот какую форму принимает любовь Господа в представлении ифрианцев?

Пит выпил. Я последовал его примеру и только потом осторожно спросил:

— Э-э… а где работала эта экспедиция?

— Да есть одна система в восьмидесяти световых годах от Ифри. Поисковая команда обнаружила там террестроидную планету. Никакого названия придумывать не стали — оставили это занятие будущим колонистам, может, людям, может, ифрианцам, а может, и тем и другим сразу, если природные условия окажутся подходящими.

К слову, мир этот — наша группа называла его между собой Грей, в честь старого капитана — мир этот казался очень перспективным. Размер — что-то среднее между Землей и Ифри, тяготение — ноль восемь земного, лучистой энергии получает чуть побольше, чем Земля, от центрального светила, которое чуть поярче, чем Солнце, в результате климат немного теплее. Наклон оси — ас ним и сезонные вариации — несколько меньше, чем у Земли, год — около трех четвертей земного, сутки раза в два короче; есть одна маленькая, но яркая — из-за низкой орбиты — луна; биохимия в точности как наша, мы могли есть местные продукты, хотя для сбалансированности рациона нужно было добавлять и привозные. Одним словом — идеал.

— Только малость далековато, — заметил я, — чтобы привлечь в те дни землян. Да и ифрианцы, судя по твоим словам, вряд ли были способны быстро там поселиться.

— Мыслят с перспективой, — пожал плечами Пит. — Кроме того — научное любопытство. И авантюрный дух у них значительно сильнее, чем у землян, в частности у тех землян, которых они наняли. Ты и представить себе не можешь, что это за счастье — быть молодым и работать в такой команде!

Ему не было еще и тридцати, но шутить на эту тему почему-то не хотелось.

— Так вот, — Пит стряхнул с себя секундное оцепенение. — Мы хотели удостовериться. Планетология, экология, химия, океанография, метеорология — все это прекрасно, но только всегда возникают миллионы самых неожиданных загадок и проблем, и во всех них надо разобраться. Нужно было выявить возможные ловушки этой планеты — каковы бы они ни были.

Сначала все представлялось ясным и безоблачным, как улыбка Девы Марии в первое Рождественское утро. Мы высадились — нельзя было задерживать корабль на околопланетной орбите, у него имелись другие дела — и организовали базу на самом обширном из континентов. В самом скором времени вся наша сотня с лишком разбрелась по шарику, исследуя, кому что поручено. Мы с Ольгой попали в группу, работавшую на южном побережье, рядом с заливом, который буквально кишел всякой живностью. Там проходило мощное морское течение, от залива оно шло на восток, дальше натыкалось на архипелаг, который отклонял его к северу. Делая облеты океана, мы обнаружили огромные, в полном смысле слова огромные скопления — да что там, настоящие плавучие острова — туго переплетенной растительности, на которых паслись чудовищные морские твари. Не возникало сомнений, что имеются там и животные помельче.

Нужно было посмотреть поближе. Флиттер, единственный наш летательный аппарат, плохо подходил для этой цели, да к тому же он был нарасхват. Но у нас были морские катеры, вот мы и отправились на одном из них. В команду вошли Энэрриан, его жена Вхэл, их взрослые дети Руса и Аррах, моя красавица Ольга и я. Мы собирались достичь ближайшей травяной Атлантиды — так назвала эти острова Ольга — за три-четыре дня, поработать там с неделю и — назад. Каникулы, отдых, пикник.

Он опрокинул содержимое рюмки в рот и потянулся за бутылкой.

— И нарвались на неприятности, — предположил я.

— Нет. — Плотно сжатые губы скривило что-то вроде улыбки. — Скорее неприятность нарвалась на нас. Ураган. Совершенно неожиданный — мы почти не знали этого мира. Высокая солнечная радиация и в особенности быстрое вращение планеты делали тамошний шторм страшнее любого земного. Нам оставалось только уходить от него — и молиться. Я, во всяком случае, молился, думаю, что Энэрриан — тоже.

Ветер выл, кричал, завывал, сбивал с ног, десятками ледяных ножей рвал тело. Грохотали волны — черные, зеленые, усеянные белыми клочьями пены, затем облачная муть скрыла солнце, и все цвета потускнели. Иногда вздымался и крепостной стеной нависал над крошечным корабликом особенно чудовищный вал — вроде земного девятого. Катер соскальзывал в провал между волнами, затем взлетал на гребень, снова падал вниз. Взбитые бешеным ветром брызги воды — обжигающе-холодные, горькие — густым туманом окутывали палубу.

— Уцелеем, если удержимся носом к волне, — сказал Энэрриан, когда налетел первый шквал. — Катер крепкий, аккумуляторы заряжены достаточно. Не подставлять борт под волну — и все будет в порядке.

Но теперь их несло течение, они попали как раз в то место, где могучий океанский поток достигал крайнего острова архипелага; он бурлил, пенился, закручивался десятками водоворотов. Бешенство сталкивающихся потоков воды усиливалось с каждой секундой, они сбивали катер с курса, разворачивали его и в конце концов поставили боком. Теперь ревущие волны перекатывались через палубу; словно огромный колокол, гудел под их ударами корпус.

Свободные от вахты, Пит, Ольга и Вхэл находились в кабине, тщетно пытаясь отдохнуть. Ифрианка вцепилась всеми четырьмя конечностями в свое спальное место — обтянутую сеткой раму, — крепко держалась и не произносила ни слова. В тусклом свете единственной флюоресцентной лампы, вделанной в потолок каюты, огромными топазами мерцали ее глаза. Они словно не видели окружающую тесноту; на что они смотрели — Бог знает.

Люди привязались линем к одной из нижних коек, они обнялись, помогая друг другу противостоять качке и броскам корабля, грозившим разбить их о переборки. Белокурые волосы Ольги, лежавшие на плече Пита, были последним светлым пятном во всей его Вселенной.

— Я люблю тебя, — снова и снова повторяла она среди громовых ударов волн и завывания бури. — Что бы ни случилось дальше, я люблю тебя, Пит, и благодарна за все, что ты мне дал.

— И я тебя люблю, — отвечал он.

«И Тебя я люблю, — думал он, — но ведь Ты не возьмешь ее к себе, не возьмешь прямо сейчас, правда? Меня — бери, если будет на то Твоя воля. Но не Ольгу, без нее в Твоем творении останется слишком мало света».

Дверь каюты распахнулась.

— Все наверх! — Высокий, свистящий голос ифрианца был еле различим сквозь грохот бури.

Вхэл выбралась на палубу сразу, Берги — как только надели спасательные жилеты. Антигравы остались на базе, а вместе с ними и способность лететь — не дай Бог свалиться за борт. Ревущий ветер сбивал с ног. Едва различимые во мраке Руса и Аррах пытались справиться с румпелем. Перед Питом выросла фигура Энэрриана.

— Смотри, — сказал капитан, указывая куда-то вдаль.

Пит, не обладавший, в отличие от ифрианцев, третьим веком, прикрыл глаза рукой и вгляделся. Впереди виднелась белая пенная стена, за ней вздымалось что-то, черное даже на фоне ночного неба. Уши различали шум прибоя.

— Нас несет, — крикнул Энэрриан, пытаясь перекрыть грохот и вой. — И ветер, и течение, а нам не хватает мощности. Похоже, разобьемся. Будьте готовы.

Рука Ольги испуганно метнулась ко рту. Она прижалась к Питу и что-то прошептала, скорее всего — «Нет, нет!» Затем Ольга выпрямилась, бросилась в каюту и начала собирать, держась за переборку, самые нужные из сложенных там вещей. Пит почувствовал, что сейчас он любит ее даже сильнее, чем когда-либо прежде.

Его охватило полное спокойствие, такое же, как и всех остальных. Ни у кого просто не было времени, чтобы бояться. Он тоже взялся за дело. Ифрианцы могут унести сколько-то оборудования и припасов, но совсем немного, особенно в таких условиях. Основной груз пришелся на долю людей — их удержат на воде спасательные жилеты. Все отобранное Пит и Ольга накрепко привязали к себе.

Когда они снова вышли на палубу, катер был уже на мелководье. Энэрриан послал людей к рулю; его жена, сын и дочь раскинули крылья и стали вокруг, стараясь организовать хоть какую защиту от ветра. Стояли они на руках, намертво вцепившись ими в поручни. Сам капитан выбрал своим наблюдательным пунктом крышу каюты; Берги едва разбирали обрывки выкрикиваемых им команд:

— Право на борт! Еще правее!

Слева в воздух взлетали фонтаны брызг — волны разбивались о невидимые в темноте камни. Пенные столбы скользнули мимо, исчезли во мгле.

— Два румба на штирборт — так держать!

Нос катера проскользнул между двух скал. И вдруг впереди мелькнул узкий проход, рассекавший крутой, высокий берег. Путь в лагуну, к безопасности? По обеим сторонам этих врат спасения бесился прибой.

Пройти не удалось. Кораблик ударился о камни, Ольга и Аррах свалились на палубу. Попытка дать полный назад ни к чему не привела, палуба накренилась, одна за другой через нее перекатывалась ревущие волны.

Пит оказался в воде. Она подхватила его, потащила вниз, к усеянному острыми камнями дну. «В руки Твои отдаю себя, Господи, — думал он, — но только пощади Ольгу, пожалуйста, пожалуйста», — и море выкинуло его на поверхность, позволило сделать один отчаянный глоток воздуха.

Барахтаясь в непроглядной темноте, Пит пытался сообразить, как двигаются валы прибоя, что нужно сейчас делать. Если удастся удержаться на гребне, можно и спастись… трудно, но можно. И вот он на плечах несущегося гиганта; плечи эти вздымаются все выше и выше, увлекают его вперед с неимоверной скоростью… Пит увидел впереди риф и понял, что сейчас в него врежется, и понял, что погиб.

В его спасательный жилет вцепились когти. Оглушительно хлопали крылья. Ифрианец не мог поднять человека, однако сумел оттащить его в сторону — совсем не далеко, но и этого хватило, чтобы Пит миновал скалу, о которую должны были раздробиться его кости, проскользнул в царивший за ней бешеный, удушающий, но — спасительный хаос прибоя. Ифрианец не успел отпустить его вовремя. Пита резко потянуло ко дну, но он успел увидеть, как золотые крылья тоже уходят под воду. Больше они не появились.

А Пит плыл и плыл, вперед и вперед, плыл бесконечно, как ему казалось, долго.

Теперь вода вокруг была беспокойной — но не более того; слева и справа темнели кручи, впереди виднелся пологий берег. Пит вгляделся назад, в гремящую мглу, но не увидел ничего.

— Ольга, — прохрипел он. — Ольга, Ольга.

Мелькнули крылья, угольно-черные на фоне темного ночного неба.

— Выбирайся на берег, а то унесет придонным течением, — крикнул Энэрриан и полетел дальше, видимо, на поиски.

Пит выбрался на жесткий, шершавый песок, упал и наконец разрешил себе потерять сознание.

Очнувшись — очень не скоро, — он увидел рядом с собой Русу и Вхэл, Энэрриан стоял чуть поодаль. Капитан выбирал пропущенный вокруг древесного ствола линь. Ольга была жива, но двигаться самостоятельно уже не могла, завязанная под мышками петля подтягивала ее к берегу.

Наступил хмурый рассвет; теперь дикая ночная буря чуть стихла, превратилась в некое подобие обычного урагана. Ветер продолжал угрожающе выть, пушечные выстрелы прибоя продолжали сотрясать островок до самого основания, однако над лагуной и полоской пляжа стояло относительное затишье — помогали окружавшие их высокие скалы. Пит и Ольга сидели, тесно прижавшись друг к другу и закутавшись одним на двоих плащом. Энэрриан разбирал спасенные припасы. Вхэл «присела» на задние выступы своих крыльев и неотрывно смотрела в морскую даль. Влага, поблескивающая на ее седеющих перьях, напоминала слезы.

Приземлился вернувшийся со стороны прибрежных рифов Руса.

— Никаких признаков, — голос звучал устало и безжизненно. — Ни катера, ни Аррах.

Плохо соображавший, какой-то окостеневший мозг Пита все-таки отметил последовательность этих слов. И все же… Он повернулся к родителям и брату Аррах, веселой, очаровательной девушки, которая так любила петь при лунном свете.

— Не знаю, как и передать… — начал он и тут же осознал, что действительно не знает подходящих слов на планха; пришлось перейти на английский. — Не знаю, как и передать наше сочувствие вашему горю.

— В этом нет необходимости, — сказал Руса.

— Она погибла, спасая меня!

— И то, что вы несли, то, в чем мы отчаянно нуждаемся. — К Русе вернулось какое-то подобие энергии. — Да, у нашей девочки была смертная гордость.

Потом Пит захочет понять слова Русы и познакомиться с этим новым для себя ифрианским понятием. «Отвага» — перевод слишком слабый и примитивный. У древних японцев были более подходящие слова, но и они не передавали всей глубины выражения «смертная гордость».

— Вы не видели, что она делала, оказавшись в воде? — спросила Вхэл, глядя на него своими желтыми ястребиными глазами. Слишком слабо знакомый с этим народом, Пит не смог понять, что звучало в ее голосе; он подумал, что любовь. Сексуальная мотивация у ифрианцев слабее, чем у людей, — они подвержены сезонным течкам; это Пит знал, но вполне возможно, что этот народ дорожит своими детьми даже больше, чем люди. Ведь дети — сильнейшая из связей, скрепляющих мужчину и женщину, в них вся жизнь.

— Н-нет, я… Боюсь, что нет, — ответил он, запинаясь.

— Она сражалась хорошо, не сомневайся. — Рука Энэрриана на мгновение коснулась спины Вхэл. — Она воздала Господу честь. (Славу? Хвалу? Почитание? Должное?)

«Неужели он хочет сказать, что, утопая, Аррах молилась, исповедовалась?» Вопрос, возникший в осоловелой голове Пита, заставил его пробормотать:

— Теперь она на небесах.

И снова пришлось обращаться к английскому языку.

— Что вы говорите? — пораженно взглянул на него Энэрриан. — Она умерла.

— Да, но ее… дух…

— Мы будем гордиться, вспоминая ее дух. — Энэрриан вернулся к прерванной работе.

— Так, значит, вы не верите, — пришла на помощь Питу Ольга, — что после телесной смерти дух остается жить?

— Каким образом? — резко спросил Энэрриан. — И чего бы ради?

Его поза, движения, даже положение перьев словно говорили: «И оставьте меня в покое».

«Ну что ж, — думал Пит, — очень многие религии, в том числе и весьма высокие, даже некоторые секты, называющие себя христианскими, отрицают бессмертие души. Как жаль мне тех моих друзей, которые не знают, что вновь встретятся с утраченными близкими.

Не знают — и все равно встретятся. Разве может быть, чтобы Бог, из беспредельной своей доброты, из желания поделиться своим бытием сотворивший все сущее, лепил души для того только, чтобы затем разбивать их и выбрасывать?

Ладно. Сейчас главное — сохранить Ольгу в живых, удержать ее душу в этом любимом мной теле».

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Да, — сказал Энэрриан. — Проверьте нашу аптечку.

Благодаря герметичной упаковке аптечка осталась неповрежденной. Лекарств для людей — стимуляторов, транквилизаторов, антитоксинов, коагулянтов, обезболивающих, средств, ускоряющих заживление ран, и анестезирующих средств — было в нем гораздо больше, чем лекарств для ифрианцев, и это естественно. Для недавно открытой расы просто не успели еще разработать обширную, научно обоснованную фармакопею. Правда, некоторые препараты, а также хирургическое и часть лабораторного оборудования годились как для тех, так и для других. Пит раздал всем таблетки, снимавшие боль от ушибов и ссадин, а также облегчавшие деревянную усталость перетруженных мышц. Тем временем Руса собирал дрова, Вхэл разжигала костер, а Ольга занялась приготовлением завтрака. У них было значительное количество продуктов, в основном — сушеных, а также посуда для готовки, орудия, вроде топорика и ножей, веревка, ткань, фонарики, два бластера и к ним — уйма запасных аккумуляторов. Одним словом — все для выживания.

— Но нет главного, — сказал Энэрриан. — Переносной передатчик утонул вместе с Аррах. Во время бури в эфире было не пробиться, а теперь катер на дне, вместе с ним и главный передатчик. А с воздуха нас почти и не заметишь — металла очень мало, детекторы не среагируют.

— Нас обязательно будут искать, — убежденно сказала Ольга. — Как только немного стихнет. — Пит почувствовал на своей руке тепло ее ладони.

— Это — если флиттер уцелел, в чем я сильно сомневаюсь, — покачал головой Энэрриан. — Лагерь должен был попасть под ураган. Укрытие для флиттера еще не построили, а когда поднялся ветер, населению лагеря некогда было заниматься машиной, — самим бы спастись. Так что, скорее всего, эта скорлупка перевернулась и разбилась вдребезги. Если я прав, им придется посылать запрос на новый летательный аппарат, и кто знает — как быстро удастся его доставить. Кроме того, мы находимся в неизвестной точке огромного пространства, а у экспедиции нет ни времени, ни людей для бесконечных поисков. Да, они будут нас искать, но если не найдут к какой-то там установленной заранее дате… — по перьям, покрывавшим его лицо и шею, пробежала морщина, нечто вроде волны. Человек в таком случае пожал бы плечами.

— Ну и… ну и что же нам делать? — спросила Ольга.

— Устроим какой-либо крупный, явно искусственного происхождения знак, либо соберем кучи топлива для сигнальных костров — все это на случай, если флиттер пролетит достаточно близко; нужно подумать, какой из вариантов практичнее. Если из этого ничего не получится — будем строить плот.

— Либо переделаем спасательный жилет, чтобы он подходил мне, — предложил Руса. — Тогда я попробую долететь до материка.

— Да, — кивнул Энэрриан, — нужно обдумать все возможности. Но сперва — отдохнем, по-настоящему.

Ифрианцы уснули быстро; идолы какого-то неведомого народа — вот что напоминали эти неподвижные фигуры, сидевшие на отростках сложенных крыльев. Несмотря на усталость, Пит с Ольгой чувствовали какое-то возбуждение и решили перед сном прогуляться.

За скалами, окружавшими пляж, земля постепенно поднималась к вершине, удаленной от места высадки километра на три. Совсем крохотный, подумал об острове Пит. Если вершина расположена в центре. И ничего похожего на приличное укрытие. Упругий ковер каких-то ярко-зеленых, похожих на мох растений; ветер гнет и швыряет из стороны в сторону сучья немногих, растущих поодиночке деревьев. Пит обратил внимание на одно из них, стоявшее неподалеку, посреди обширной каменной осыпи. Стройный коричневый ствол, бешено мечутся на ветру тонкие ветки с плотными, словно жестяными, листьями и роскошными цветами. Цветы — это, конечно, мило, очень мило, но вот кормиться здесь будет нечем; Пит не возлагал особых надежд и на океан — кто его знает, что за твари водятся на этой планете, на Грее, вместо рыб и как их ловить.

— Странно все-таки, — пробормотала Ольга.

— А? — очнулся Пит.

— Я про них. — Ольга указала через плечо на неподвижные фигуры ифрианцев. — Как они восприняли смерть бедной Аррах.

— Знаешь, нельзя все-таки подходить к ним с нашими мерками. Возможно, они вообще ощущают горе не так остро, как мы, а возможно, их обычаи требуют сдержанности. — Пит взглянул на нее и больше не отвел глаз. — Правду говоря, я и сам не способен сейчас толком скорбеть. Я так боялся тебя потерять.

— А я тебя… Пит, Пит, единственный мой…

Они нашли укромное место и занялись любовью; Пит не видел в этом ничего дурного — разве есть в этой жизни лучший способ приблизиться к Богу, к этому вечному чуду?

Потом Пит и Ольга вернулись к своим товарищам и уснули, чтобы проснуться через несколько часов от хлопанья крыльев; поднявшись на ноги, они увидели взлетающих ифрианцев.

Ветер выл по-прежнему громко, но теперь он дул ровнее, без резких порывов и вихрей. По безмятежно-синему небу неслись немногие последние облака, золотые и оранжевые, в лучах закатного солнца. Лагуна отливала пурпуром, трава словно горела ярким зеленым огнем. За день она прогрелась, и теперь к соленому дыханию океана примешивались густые пряные ароматы растительности, цветов.

Но прекраснее всего был небесный танец. Энэрриан, Вхэл и Руса кружили, парили, бросались вниз и вновь взмывали, огромные крылья горели расплавленным золотом. Они пели, и ветер доносил до людей смятые обрывки слов: «Высоко парил твой дух, на многих ветрах… вечная память…»

— Что это? — еле слышно выдохнула Ольга.

— Ну, наверное, они… — и тут Пит понял. — Это панихида по Аррах.

Он опустился на колени и вознес молитву за упокой души крылатой девушки, не переставая сомневаться, нужен ли ей этот покой — ей, дочери неба. И, не отводя глаз от ее сородичей.

Энэрриан издал громкий боевой клич и бросился вниз. С ошеломляющей скоростью он проскользнул над той самой каменной осыпью. У Пита перехватило дыхание, на мгновение ему показалось, что ифрианец неминуемо разобьется, но тот успел затормозить и победно устремился в небо.

Но тут его хлестнула подхваченная порывом ветра ветка стоявшего на осыпи дерева, бритвенно-острые листья начисто срезали левое крыло. Хлынула кровь — у ифрианцев она ярко-алая; каким-то чудом сумевший развернуться Энэрриан приземлился на вершине осыпи, в месте, до которого чуть-чуть не доставали страшные ветки ланцетного — так назвали его потом — дерева.

Аптечка была под рукой; через мгновение Пит уже несся по каменистому склону вверх. Ольга коротко вскрикнула и бросилась следом. Добравшись до Энэрриана, они застали рядом с ним Вхэл и Русу, те вырывали у себя перья, стараясь прикрыть ими рану.

Вечер, ночь, день, вечер, ночь.

Энэрриан сидел у костра. В слабом, неверном свете его фигура то вырисовывалась на фоне непроглядной тьмы, то совсем — за исключением огромных, немигающих топазовых глаз — исчезала. Жена и сын не оставляли его ни на минуту. Стимуляторы, антикоагулянты и кровезаменитель сделали свое дело, искалеченный ифрианец мог уже говорить, правда — тихо, хрипло. Повязка на ране буквально сверкала белизной.

Импровизированный лагерь расположился на дальнем краю острова, в лощине, густо поросшей низким красновато-коричневым кустарником. От кустов шел отвратительный запах, особенно нестерпимый в субтропической духоте, колючие ветки цеплялись за ноги, рвали одежду, однако другого, столь же укрытого от ветра места на острове не было, а на открытом пляже Энэрриан (его принесли в лощину на самодельных носилках) вряд ли пережил бы новую бурю.

Берги сидели по другую сторону костра, тесно прижавшись друг к другу. Желтые, отсвечивающие в темноте глаза нашли их сквозь пелену дыма.

— Я читал, что ваш народ умеет заново выращивать утраченные части тела.

Слова Энэрриана прозвучали в почти полной тишине, нарушаемой только еле слышным шорохом прибоя.

Пит молчал. Он пытался ответить, но не мог, не хватало смелости. На помощь пришла Ольга.

— Мы умеем, но только у себя. Ни у кого другого. — Она уронила голову Питу на грудь и заплакала.

Да, что ж тут поделаешь, расшифровка генетического кода — дело долгое и кропотливое, к тому же нужно очень много работы, чтобы заставить молекулы наследственности повторить работу, уже сделанную ими однажды. У науки еще не было времени на другие расы. А на все — и никогда не будет, слишком уж их много.

— Так я и думал, — кивнул Энэрриан. — А хорошие протезы — их тоже нескоро научатся делать. Так что мне осталось жить год-другой; ифрианец, лишенный возможности летать, быстро заболевает.

— Антигравы… — неуверенно начал Пит. И почти физически, как удар, ощутил презрение, мелькнувшее в желтых немигающих глазах. Крылатому — летать с помощью мертвого бездушного металла?

За всю историю высокомерных, яростно-свободолюбивых ифрианцев не было ни одного восстания рабов — и неудивительно, ведь рабы эти почти лишены жизненных сил. Если вы — мужчина, представьте себя кастрированным. Энэрриан может махать единственным своим крылом и культей второго, насыщать свою кровь кислородом, но куда ему деть избыточную энергию? Подобно кислоте, она будет разъедать тело, затем доберется и до мозга.

Рука Вхэл коротко, всего на какое-то мгновение тронула его спину.

— Завтра придумайте сигнал, — сказал Энэрриан. — И начинайте работу. Слишком много времени ушло впустую.

Перед сном Пит отвел Вхэл в сторону.

— Знаете, — прошептал он в душной, оглушительной тишине, — ему необходим постоянный присмотр. Лекарства помогли преодолеть шок, но дальше принимать их нельзя, а он очень слаб.

— Знаю, — сказала ифрианка скорее шорохом перьев, чем голосом, и добавила, уже громко: — Им займется Ольга. Она не может передвигаться так свободно, как мы с Русой, и у нее нет вашей физической силы. Заодно она будет на всех готовить.

— М-м… М-м… — Пит не знал, с чего начать, он уже боялся этого разговора. — Как вы думаете… ну, я имею в виду вашу этику, этику Новой Веры, — Энэрриан не может покончить с собой?

«Неужели, — подумал он, — Господь осудил бы капитана за такой поступок?»

Глаза Вхэл вспыхнули негодованием, крылья и хвост расправились, хохолок встопорщился.

— И вы смеете такое о нем? — почти взвизгнула она, но, увидав испуганное недоумение Пита, стихла и даже издала звук к-ррр, примерно соответствующий ироническому смешку. — Нет, нет, у него достанет смертной гордости. Он не может не воздать Господу честь.

После обследования острова и нескольких экспериментов решили вырезать на дерне гигантский крест. В сыром виде здешняя растительность не горела, а валежника едва хватало на маленький костер, о большом, маячном, и разговор не шел.

Лопат не было, растительный ковер оказался толстым и плотным, работа буквально выматывала. Возвращаясь в лагерь, Пит, Вхэл и Руса буквально падали от изнеможения и сразу засыпали. Вставал Пит только после восхода солнца, проглатывал, не чувствуя вкуса, какую-то пищу и плелся на работу. Он отощал, оброс бородой, весь пропитался потом и грязью. Мысли ворочались в голове тупо, устало, каждая клетка перетруженного тела болезненно ныла.

Поэтому он не замечал, как потускнела и осунулась Ольга. Порученный ее заботам, Энэрриан поправлялся. Она занималась своими — относительно легкими — делами и стеснялась жаловаться на головную боль, головокружение, понос и тошноту, считая, что во всем виноват перенесенный шок, плюс недостаточное и плохо сбалансированное питание, плюс жара и духота, плюс… Она считала, что выдержит.

Дни были слишком коротки для работы, ночи — слишком коротки для отдыха. Пита постоянно одолевало одно и то же ужасное видение — флиттер появляется и исчезает за горизонтом, прежде чем ифрианцы успевают привлечь к себе внимание. Тогда придется посылать за помощью Русу. Но такой полет — дело долгое, опасное и ненадежное, к тому же лагерь на берегу залива был временным, в любой момент его могли свернуть.

Другая мысль, часто посещавшая Пита, — что бы делали они с Ольгой, оставшись на Грее вдвоем? Даже в теперешнем своем отупелом состоянии он понимал безнадежность такого варианта. Взять хотя бы элементарнейший факт — здесь отсутствовали некоторые из витаминов…

Примерно через земную неделю после памятного урагана Пит услышал ночью свое имя; он медленно, мучительно выплыл из пучин сна. Ольга лежала рядом. В небе стояла почти полная луна, более яркая и быстрая в своем движении, чем Луна земная. Ее сияние затмевало почти все звезды, призрачным инеем падало на кусты. И безжалостно вырисовывало запавшие щеки его жены, полные боли глаза. Ольгу била дрожь, Пит услышал, как стучат ее зубы.

— Мне холодно, родной, — прохрипел в душной тишине субтропической ночи с трудом узнаваемый голос. — Мне холодно.

Затем Ольгу вытошнило, прямо Питу на грудь, и она впала в горячечный бред.

Ифрианцы помогали чем могли, Пит давал жене какие-то лекарства из немногих, имевшихся в аптечке. К восходу (нестерпимое в своем великолепии зрелище, мешавшее золотые, розовые и серебристо-голубые тона) стало ясно, что Ольга умирает.

Пит — а точнее, какой-то механизм, в который превратился его мозг, — обследовал свое собственное состояние. Да, его изможденность объясняется не только тяжелой работой, теперь это стало совершенно ясно. У него тоже случались желудочные неурядицы, иногда его бил озноб. Никакого сравнения с полным распадом Ольги, однако явления того же плана. Ифрианцев болезнь не затронула. Возможно, на людей набросился какой-нибудь местный микроб, считающий крылатую расу несъедобной?

Ответ знали спасатели, появившиеся на острове через два (локальных) дня. Кусты, окружавшие лагерь, широко распространены по всей планете. Одна из исследовательских групп заболела в полном составе, после чего они надели изолирующие костюмы и провели анализ выделенных этим растением испарений. В них содержалось некое вещество, практически безвредное для ифрианцев, но при этом — кумулятивный яд[6] для людей. Первооткрыватели назвали эти кусты «адская колючка». К несчастью, это сообщение поступило только после отплытия катера. Пит выжил по случайности — он целый день работал на открытой местности, в то время как Ольга постоянно находилась в лощине, среди кустов.

Хмурые, помрачневшие Вхэл и Руса вернулись к работе, но Пит пошел не с ними, а в другую сторону. Сам не совсем понимая почему, он нуждался в одиночестве. Только в одиночестве мог он бросить в небо немой, отчаянный вопль: «Почему Ты сделал с ней это? Почему Ты это сделал?» Присмотреть за Ольгой сможет Энэрриан — Энэрриан, которого Ольга вернула к ненужной ему жизни. Пит сделал жене успокаивающий укол, быстро прекративший ее мучительные судороги, невнятное бормотание, скрип зубами. Теперь она будет спать мирным сном, который плавно перейдет в смерть, неизбежную — об этом говорили результаты всех анализов — при отсутствии серьезной медицинской помощи.

Спотыкаясь, он вскарабкался на центральный холм. Со всех сторон лежало огромное спокойствие лазурью и голубизной отсвечивающего моря, над головой нависал такой же безмятежный купол неба. Пит преклонил колени и задал свой вопрос.

Через час он смог сказать: «Да пребудет воля Твоя» — и вернуться в лагерь.

Ольга не спала.

— Пит! — закричала она. — Пит! — Мука исказила голос Ольги до полной неузнаваемости; Пит вообще не узнавал ее в этом скелете, обтянутом пожелтевшей, покрытой испариной кожей, не узнавал длинные слипшиеся пряди белесых волос, его пугали нестерпимый запах и ногти, больно, до крови, вцепившиеся в его руку.

— Где ты был, прижми меня покрепче, как мне больно, Господи, как мне больно…

Пит сделал ей еще один укол, но почти без всякого эффекта.

И он снова опустился на колени рядом с ней. Пит не стал рассказывать мне, что он говорил, как все это было. Через некоторое время она успокоилась, крепко взяла мужа за руку и стала ждать конца своих мучений.

Пит сказал только, что, когда Ольга умерла, это было, словно кто-то задул огонек свечи.

Он уложил ее, закрыл ей глаза, подвязал челюсть, сложил руки на груди. Механически передвигая непослушные ноги, он подошел к сооруженному для Энэрриана шалашу. Однокрылый ифрианец ждал его.

— Она пала? — спокойным голосом спросил он.

Пит молча кивнул.

— Это хорошо, — сказал Энэрриан.

— Нет. — Пит сам не узнал свой, словно издалека доносящийся, хриплый голос. — Ей не нужно было просыпаться. Наркотик должен был… Вы что, сделали ей стимулирующий укол? Вы вернули ее к этим страданиям?

— А как же еще? — спросил Энэрриан, спросил совершенно спокойно, хотя был без оружия, а его бластер валялся на земле, у самых ног Пита. «Только не это, — пронеслось в измученном мозгу, — это только облегчит ему его судьбу».

— Я увидел, что вы ошиблись в дозировке, — видимо, от усталости. Вы ушли, а я был не способен вас догнать. Она могла умереть до вашего возвращения.

Питу казалось, что он находится в необъятной пустоте, что перед ним нет ничего, кроме этих сверкающих глаз.

— Вы хотите сказать, — спотыкаясь, спросил чей-то чужой, дребезжащий голос, — …хотите сказать… что она… не должна была?..

Энэрриан подполз ближе — лишившись одного крыла, он мог только ползать — и взял Пита за руки.

— Мой друг. — В его голосе звучало безмерное сострадание. — Я слишком чтил вас обоих, чтобы лишить ее возможности показать свою смертную гордость.

Пит не ощущал, не осознавал ничего, кроме жесткого холода этих острых когтей.

— Неужели я ошибся? — обеспокоенно спросил Энэрриан. — Разве вы не хотели, чтобы она вступила в битву с Богом?

Любая ночь когда-нибудь кончается, даже долгая ночь Люцифера. К тому времени как Пит завершил свое повествование, вершины утесов уже зажглись светом начинавшегося дня.

Смерив взглядом остатки коньяка, я располовинил их по нашим рюмкам. Придется устроить сегодня выходной.

— Да, — умудренно кивнул я. — Межкультурная семантика. Движимые наилучшими намерениями, двое существ с разных планет — да что там планет, зачастую из соседних стран — считают само собой разумеющимся, что они думают одинаково. Последствия бывают весьма трагичными.

— Это-то я понял сразу, — сказал Пит. — Мне не потребовалось прощать Энэрриана — откуда ему знать? Кстати, он был крайне озадачен, когда я похоронил свою любимую. У себя на Ифри они сбрасывают их над дикими, ненаселенными местами с большой высоты. Однако ни одна, ни другая раса не хочет смотреть, как гниет и разлагается тот, кого знали и любили раньше, поэтому он сделал все, чтобы мне помочь, все, что было в его охромевших возможностях.

Он глотком опустошил рюмку, а затем прищурился на злое ослепительно синее солнце и пробормотал:

— А вот Господа — Его я простить не мог.

— Проблема зла, — с прежней умудренностью поддержал его я.

— Нет, нет. Последние годы я старательно изучал эти вопросы — читал теологическую литературу, беседовал со священниками. Почему Бог, если Он — Бог личный и любящий, допускает существование зла? На такой вопрос христианство дает вполне разумный, убедительный ответ. Человек — и вообще любое разумное существо — должен обладать свободой воли. Иначе мы превратимся в марионеток, и существование наше утратит всякий смысл. Свобода воли необходимо включает в себя способность творить зло. Мы проводим свою жизнь здесь, в этом мире, чтобы научиться быть благими по собственному выбору, без принуждения.

— Да, — смутился я, — ляпнул я, конечно, по неграмотности своей. А все этот коньяк. Нет, твоя логика, конечно же, безупречна — вне зависимости от того, согласен я с изначальными предпосылками или нет. Я хотел сказать другое: проблема боли. Почему всемилостивый Бог допускает ничем не заслуженные страдания? Если он действительно всемогущ, ничто его к этому не вынуждает.

Конечно же, я не имею в виду ощущение, заставляющее отдергивать руку от огня, или что-либо еще в этом роде, полезное и осмысленное. Но несчастные случайности, уносящие жизни… либо лишающие разума… — Я тоже допил. — То, что произошло с Аррах, и с Энэррианом, и с Ольгой, да с Вхэл и с тобой. То, что происходит, когда начинается эпидемия, или катастрофы, про которые говорят — на то была воля Божья. Или медленный распад, пожирающий нас в старости. Все такие ужасы. И неважно, что наука совладала со многими из них, — осталось более чем достаточно, а к тому же предки наши должны были терпеть их все.

Зачем? Почему? Какой цели может это служить? И нет никакого смысла в заявлениях, что после смерти мы получим бесценную награду, так что какая разница — приятно здешнее наше бытие или мучительно. Это ничего не объясняет. Так что, Пит, именно эта проблема тебя и мучит?

— В некотором роде. — Он кивнул так устало, что могло показаться — передо мной глубокий старец. — Во всяком случае, тут начало моей проблемы.

Понимаешь, после этого я почти все время был один, в окружении ифрианцев. Другие люди мне сочувствовали, но все, что они могли сказать, я знал и без них. В то же самое время Новая Вера… ты только не подумай, что я хотел в нее перейти. Я просто надеялся увидеть вещи с новой стороны, надеялся, что такой взгляд поможет мне достичь христианского понимания наших утрат. А Энэрриан был настолько убежден в своих верованиях, настолько образован…

Мы говорили с ним и говорили, говорили все то время, пока я восстанавливал силы. И оказалось — он понимает не больше моего. Нет, он вполне мог найти нашим бедам соответствующее им место в миропорядке, это было совсем просто. Но тут вдруг выяснилось, что Новая Вера не имеет удовлетворительного решения проблемы зла. С ее точки зрения Бог дозволяет злодейство для того, чтобы мы могли с честью бороться на стороне добра. Довод слабый, если хоть немного над ним задуматься, особенно когда он формулируется в системе понятий плотоядных ифрианцев. Ты согласен?

— Тебе лучше их знать, — вздохнул я. — Судя по всему, ты намерен сказать, что их религия имеет лучшее решение проблемы боли, чем наша.

— Так оно, во всяком случае, выглядит. — В его запинающихся словах мелькнуло что-то вроде отчаяния. — Они — охотники, точнее — были охотниками до самого последнего времени. Поэтому и Бог в их представлении — тоже Охотник. Ты только уясни себе с самого начала, что именно Охотник, а никак не Мучитель. Он радуется нашему счастью — примерно как нас радует вид какого-нибудь оленя, резвящегося на травке. Но в конечном итоге Он обязательно приходит за каждым из нас. Вот тут и наступает самый гордый момент нашей жизни — когда мы, зная Его всесилие, вступаем с Ним в борьбу, даем Ему еще раз подтвердить честь хорошего Охотника.

Он зарабатывает эту честь. Это служит некой высшей цели. (Той же самой, ради которой мы возносим хвалу Господу? Откуда мне знать?) А затем мы мертвы, сбиты наземь, от нас остаются лишь недолговременные воспоминания в мозгу тех, кто избежал на этот раз смерти. Для этого Бог и создал Вселенную.

— И это — древнее верование, — сказали, — не какое-нибудь там измышление нескольких психов. Верование, которого столетиями придерживались миллионы разумных, культурных существ. С этой верой можно жить, с этой верой можно умирать. И если она и не разрешает всех парадоксов, она разрешает некоторые из них — те, на убедительное решение которых не способно христианство. Вот это и есть твоя дилемма, так?

Он снова кивнул:

— Священники говорят, что я должен отринуть ложную веру и признать возможность непостижимого. Ни тот, ни другой совет не кажется мне верным. А может, я хочу слишком многого?

— Извини, Пит, — сказал я с полной искренностью, понимая, что могу сделать ему больно. — Только откуда мне знать? Я тоже заглядывал в эту бездну, но не увидел там ничего. И больше не смотрел. Ты продолжаешь в нее смотреть. Кто из нас смелее?

— Не знаю, может, ты найдешь какой-либо подходящий стих в Книге Иова. Не знаю, ничего я не знаю.

Пылающее солнце все выше поднималось над горизонтом.

МАРЖА[7] ПРИБЫЛИ

(рассказ)

В этой приемной, на фоне искрящегося пластика стен, среди высоких нефритовых колонн, уходивших в сводчатый полумрак потолка, в компании переговаривающихся и перемигивающихся машин живая секретарша была, конечно же, анахронизмом. Иначе говоря, за письменным столом сидел совершенно сногсшибательный, рыжий и длинноногий анахронизм. Капитан Торрес лихо щелкнул каблуками и представился. Скользнувший по соблазнительным кривым взгляд неприятно зацепился за висевший на талии нидлер.

— Добрый день, сэр, — улыбнулась секретарша. — Сейчас посмотрю, освободился ли уже мастер ван Рийн. — Из включенного интеркома громыхнули трехмегатонные ругательства. — Нет, видеосовещание еще не окончилось. Посидите, пожалуйста.

Прежде чем интерком замолчал, Торрес успел разобрать несколько фраз:

— … он предоставит нам исключительные привилегии, иначе мы объявим эмбарго, а может, даже организуем блокаду. Все эти императоры занюханных планеток — кем они, мать вашу, себя считают? Хоккей, есть у него миллион солдат под ружьем. Так вот, пусть он возьмет всех этих солдат, с их коваными сапогами и фузеями, и засунет их себе в… — Щелк.

Торрес завернулся в плащ и сел, закинув до блеска начищенный сапог на обтянутое короткими белыми панталонами колено. Странное дело, он чувствовал себя одновременно и чересчур одетым и голым. Официальное одеяние Мастера Ложи Объединенного Братства Космоторговцев не походило ни на привычный комбинезон, ни на легкий спортивный костюм, который он надевал на Земле. В довершение всего еще там, километром бесконечных этажей ниже, стоявшие у входа охранники не только проверили его документы и рисунок ретины, но и заставили сдать оружие.

«Черти бы драли этого Николаса ван Рийна и всю Торгово-техническую Лигу! Самого бы его сбросить на Плутон без подштанников».

С другой стороны, торговый князь имел полное основание опасаться наемных убийц и похитителей — при всей своей славе отличного стрелка. Но даже если и так, не очень-то вежливо вооружать секретаршу.

«Интересно, — с легким сожалением подумал Торрес, — она что — тоже одна из любовниц старого хрена? Возможно, и нет. Все равно ничего не выйдет, принимая во внимание напряженность отношений Братства с компанией, а заодно и со всей Лигой; ее контракт, несомненно, включал обычную для таких случаев клятву вассальной верности». За спиной рыжей секретарши красовалась эмблема Лиги — золотой, украшенный драгоценными камнями диск солнца, в центре — старинный ракетный корабль, а по краю девиз: «Все, что выдержит транспорт». ««Выдержит», — кисло усмехнулся капитан. — Это в каком же смысле — «выдержит»?» Под эмблемой Лиги висел фирменный знак этой конторы, Галактической Компании специй и спиртных напитков.

При вторичном включении из интеркома снова посыпались непристойности, но прежнего накала в них не было, аппарат словно бормотал ругательства себе под нос.

— Проходите, пожалуйста, — сказала девушка Торресу, а затем добавила, уже в микрофон: — Сэр, Мастер Ложи капитан Торрес, по предварительной договоренности.

Астронавт встал и направился к двери кабинета, его худощавое, обветренное лицо напряглось. Встречах такой шишкой — редкое событие, да и вообще, он добрых десять лет не употреблял слова «сэр» и «мадам».

Одна из стен обширного кабинета оказалась прозрачной, где-то далеко внизу теснились отнюдь не низенькие здания Джакарты, а дальше — зелень, расцвеченная яркими пятнами тропических садов, расплавленный блеск Яванского моря. По трем остальным стенам огромный (Торрес таких даже не видал) компьютер, полки, уставленные внеземными раритетами, а также, что удивительно, тысячами старинных печатных книг в роскошных кожаных переплетах, заметно потертых — хозяин явно держал их не для декорации. Беспорядок на необъятных размеров столе близок к максимальной энтропии; среди канцелярского хлама выделяется небольшая, вырезанная из марсианского песчаного корня статуэтка святого Дисмаса. Несмотря на отчаянные усилия вентиляторов, воздух заполнен густым, вонючим табачным дымом.

Посетитель четко отдал честь.

— Мастер Ложи капитан Рафаэль Торрес, по поручению Братства. Добрый день, сэр.

Огромный, двухметрового роста и с более чем соответствующей ширины плечами, ван Рийн буркнул что-то неразборчивое. Несмотря на тройной подбородок и обширное брюхо, он совсем не выглядел мягкотелым. На волосатых пальцах сверкали многочисленные кольца, на широких запястьях, под желтыми от табака кружевными манжетами — браслеты. Маленькие черные глазки, близко посаженные к внушительному крючковатому носу, сверлили посетителя прямо-таки с лазерной интенсивностью. Живописный хозяин кабинета набивал трубку и не произнес ни слова, пока не покончил с этим занятием.

— Так, значит, — прорычал он утробным басом, — все ваши слова исходят от имени этого, слова доброго не стоящего союза. — Говорил ван Рийн с густым, как окутывавший его голову табачный дым, акцентом. — И от женщин тоже? Никогда не понимал, они-то как не стесняются своего в нем членства.

Нафабренные усы и длинная козлиная бородка нависали над золотым шитьем жилета; под жилетом не было ничего, кроме саронга, из-под которого высовывались слоновые лодыжки и широченные босые ступни.

— Да, сэр. — Сделав над собой усилие, Торрес говорил совершенно спокойно. — Хотя, конечно, разговор наш не будет официальным… пока. Я имею честь представлять все местные, расположенные на территории Содружества, отделения, а ложи, находящиеся за пределами Солнечной, выразили свою солидарность. Насколько мы понимаем, именно вы будете представителем торговцев Лиги.

— В некотором роде. А ваши требования я отфутболю сотрудникам — тем из них, которые не успеют вовремя попрятаться в своих конторах и гаремах. Садитесь.

Не желая попадать в мягкие объятия кресла, капитан пристроился на краешке сиденья.

— Ситуация предельно проста, — резко сказал он. — Голоса уже подсчитаны, и результаты вряд ли вас удивят. Как вы понимаете, мы не объявляем забастовку, однако, есть там контракты или нет, пока с этой опасностью не будет покончено, мы не проведем ни одного корабля через Коссалут Борфу. А если кто-либо из владельцев попытается принуждать нас в судебном порядке, ему объявят бойкот. Мы попросили о сегодняшней встрече, мастер ван Рийн, чтобы внести в этот вопрос полную ясность и получить одобрение Лиги — без излишнего шума, который может привести к настоящей сваре.

— Кой черт, да вы же сами себе тупым ножом глотку перепиливаете. — Негоциант говорил до неожиданности спокойно. — И дело не только в оплате да комиссионных. Если прекратить регулярное снабжение сектора Антарес, там могут утратить привычку к лондонскому сухому джину и корице. Другие компании также не обрадуются потере доходов. Если, например, Технические Службы Джо-Бой перестанут посылать туда инженеров и ученых, колонии быстро обзаведутся своими собственными. Да кой хрен — через несколько лет мы полностью потеряем весь тамошний рынок! Ну и что тогда? Вы в проигрыше, я в проигрыше, все мы в проигрыше.

— Ответ очевиден, сэр. Нужно проложить маршрут в обход Коссалута. Знаю, тогда он пройдет через области, опасные в астрономическом смысле, или крюк будет очень большим. Наши братья и сестры согласны на любой из этих вариантов.

— Что? — невероятным образом мастер ван Рийн сумел басисто взвизгнуть. — Вы бы еще придумали обход из задницы в рот! Это же удвоит, учетверит расстояние! Оплата рабочей силы, амортизационные расходы, компенсации пострадавшим в авариях, страхование — все взлетит до небес. Годовые поставки уменьшатся в два, в четыре раза! Да мы же в трубу вылетим, тогда уж лучше совсем забыть про Антарес!

Маршрут оказывался действительно дорогим, и Торрес это знал; а вот сумеет компания выдержать такие расходы или нет — дело темное, все их гроссбухи хранятся в тайне. Он терпеливо выждал, пока стихнет поток ругательств, а затем продолжил:

— Вы сами знаете, что борфудианские банды орудуют уже два года. Все попытки остановить их провалились. Не нужно думать, что мы вдруг ударились в панику, рядовые братья и сестры давным-давно проголосовали бы за обход этого пропащего места. Мастера Лож сдерживали их сколько могли, в надежде на какой-нибудь выход. Больше ждать невозможно.

— Послушайте, — в басе ван Рийна появились чуть не просящие нотки. — Мне все это нравится не больше, чем вам. Возможно, даже меньше. От убытков одной моей собственной компании я готов заплакать навзрыд. Но пока мы держимся — на самом краю, но держимся. Вы вот подсчитайте. За все про все они захватывают пятнадцать процентов кораблей, в Гамма-Мгле или на Каменных Полях мы потеряем больше. И команды пропавших кораблей не просто попадут в плен, откуда их можно, постаравшись, выцарапать, они погибнут. А еще больший крюк через мирный прозрачный вакуум — это, конечно, вполне безопасно, но только от каждого такого рейса мы будем терпеть чистые убытки. Даже если ваше Братство снизит свои ни с чем не сообразные ставки, на таких далеких полетах придется поставить крест. У нас есть и другие рынки.

— Засуньте свои меркантильные подсчеты знаете куда? Вы бы хоть раз подумали о людях! Метеоритные потоки, инфразвезды, бродячие планеты, черные дыры, радиационные бури, враждебные туземцы — к этому мы привыкли, только вот встречали вы кого-нибудь из этих оболваненных людей? А вот я встречал. Именно тогда я и решил призвать Братство к действиям. Я не хочу, чтобы подобное случилось со мной, или с кем-нибудь из моих братьев и сестер. Почему бы вам и вашим богатеньким дружкам не повести корабли самостоятельно?

— Хо-хо, — пробормотал ван Рийн. Не выказывая ни малейшей обиды, он подался вперед. — Может, поделитесь впечатлениями?

— Я встретил его на Аркане-третьем, это — вы, наверное, помните — самостоятельная планета на окраине Коссалута. Мы пришли туда с грузом чая. Там же стоял и их корабль, так что мы ходили только вооруженными группами, всегда готовые стрелять в любого подозрительного борфудианца — да, даже в любого борфудианца, но они к нам не приближались. Зато я увидел его, человека, которого они поймали; он шел по какому-то поручению. Я с ним заговорил, а потом мы попытались поймать его, чтобы отвезти на Землю, исправить то, что сделала с ним эта адская электронная машина… Он бешено сопротивлялся, вырвался и убежал. Господи, даже в кандалах этот человек был бы свободнее! И я чувствовал, что он хочет отсюда выбраться, что внутри он криком кричит — но не может преодолеть внушение. И даже не может сойти с ума…

Только сейчас Торрес заметил, что ван Рийн обогнул стол и сует ему в руку бутылку.

— Вот, глотните немного, — сказал торговец. Огненная струя обожгла пищевод, разлилась по желудку. — Я тоже видел внушенного — давно, когда еще ходил в рейсы. Парень работал там техническим экспертом, собрался домой, а местный князек не захотел его отпускать — вот и устроил такую гадость. Мы тогда отловили все-таки бедолагу и доставили домой. — Толстяк вернулся на свое место и раскурил погасшую трубку. — Только сперва поколдовали немного с главным механиком, состряпали маленькую такую хлопушку и хлопнули ее в королевском дворце. — Он слегка усмехнулся. — Килотонн так на пять хлопушка.

— Если вы желаете организовать карательную экспедицию, сэр, — хрипло сказал Торрес, — то я гарантирую вам полные корабельные команды.

— Нет. — Ван Рийн энергично встряхнул головой; черными змеями мелькнули слипшиеся пряди длинных, до плечей достающих волос. — Вы же знаете, у Лиги почти нет боевого флота. У больших кораблей есть большой недостаток — они омертвляют большой капитал. Использовать малую силу, чтобы привести в сознание какого-нибудь не в меру зарвавшегося планетного князька, — это одно дело, но даже не воевать с Борфу, а только готовиться к такой войне — тут многие из наших компаний станут на грань банкротства.

— Но какой это будет прецедент, если вот так все им спускать? Найдутся ведь и другие любители поживиться.

— Да, есть и такой момент. Но ведь есть и правительство Содружества. Только попробуй мы, торговцы, организовать крупномасштабные действия на таком расстоянии от Солнечной системы, сразу пойдут вопли о нашем «империализме». И у нас будет уйма неприятностей прямо здесь, в центре цивилизации. Нас могут даже назвать пиратами — ведь все эти политиканы и чинодралы считают, что распоряжаться людьми — их суверенное право. Солнце может даже выступить против нас — под тем предлогом, что Коссалут всего лишь «осуществляет суверенные права в законной сфере своего влияния». Вы же знаете, что земные дипломаты фактически палец о палец не ударили, чтобы прекратить этот разбой. Более того, очень многие политиканы посмеиваются в ладошку, наблюдая, как мы, гнусные спекулянты, получаем трепку.

— Да, конечно, — охотно согласился Торрес, — я не меньше вашего негодую, наблюдая официальную реакцию, а точнее — полное ее отсутствие. Но как же Лига? Я хочу сказать, ведь ее руководители наверняка перепробовали все возможные меры. Так что же, ничего не выходит?

— Хочешь сказать, мальчик, ну и говори, мне самому об этом и говорить паскудно, Ja. Верно. Угрозы, в ответ на которые борфудианцы только улыбаются от уха до уха, зная, в каком мы стесненном положении. Не сработали ни соблазнительные коммерческие предложения, ни экономические санкции — торговля с нами их просто не интересует. Наоборот, они надеются, что мы вскоре уберемся с их территории — как ты сегодня и предложил. Это вполне устраивает тамошних заправил, они опасаются инопланетного влияния… Подкуп? Ну каким, скажи мне, образом можно подкупить существо, имеющее высочайшее положение в совершенно чуждой тебе цивилизации? Убийство? Увы, мы потеряли нескольких весьма способных убийц, и без какого-либо благоприятного результата. — После чего ван Рийн ругался, ни разу не повторяясь, две минуты кряду. — Вот так и сидят эти грабители своими жирными задницами на маршруте, ведущем к Антаресу и всем звездам, которые за ним! Этого нельзя терпеть, давить их надо!

— А ваш ультиматум, — закончил он уже спокойнее, — ставит вопрос ребром. Кстати, насчет «ставить». Самое, пожалуй, время выпить по стакану пива. Мы тут с несколькими ребятами наметили небольшой мозговой штурм, может, что и придумаем. А ты скажи своим, чтобы подержались еще немного, хорошо? Ну так что, сопроводишь меня в бар? Нет? Тогда всего вам хорошего, капитан, хотя ничего хорошего пока не видно.

У всех давно на зубах навязло, что структура общества связана с его Технологией. Связана не однозначно — совершенно различные культуры могут пользоваться одними и теми же орудиями — но эти орудия определяют спектр возможностей; откуда возьмется межпланетная торговля, если нет космических кораблей? Раса, прикованная к одной-единственной планете, обладающая высокими научными познаниями, а также промышленной и военной техникой, требующими больших капиталовложений, неизбежно склоняется к коллективизму — как бы его ни называть. Для свободного предпринимательства нужен простор.

Автоматизация и собственные минеральные богатства Солнечной системы предельно удешевили производство большинства товаров. Затем, с появлением миниатюрных, чистых и простых термоядерных энергетических установок, резко упала и стоимость энергии. Исследования в области гравитации привели к созданию гипердрайва, который, в свою очередь, открыл путь в Галактику, а заодно и создал нечто вроде предохранительного клапана. Любой гражданин, недовольный правительством, мог эмигрировать в какое-либо иное место, начался исход — впоследствии этот период окрестили Развалом, — посеявший семена свободы во многих мирах. Взросление колоний ослабляло их связь с родной планетой.

Между различными разумными расами не возникало политического союза — слишком мало родственного было в их культурах, слишком велики межзвездные расстояния. Не возникало между ними и вооруженных конфликтов; не говоря уж об опасности уничтожения, им было нечего, собственно, делить. Нельзя сказать, чтобы царили такие уж тишь да гладь да Божья благодать, ведь крайне редко встречается разумная раса, не обладающая врожденной безжалостностью, неразборчивостью в средствах. Однако, как бы там ни было, возникавшие балансы сил поддерживали определенную стабильность. Тем временем резко возрастали грузовые перевозки. Колонии нуждались в предметах роскоши, метрополия — в колониальных продуктах, кроме того, у более древних цивилизаций было много вещей, необходимых более молодым, вещей, которые дешевле импортировать, чем производить самостоятельно.

При таких условиях неизбежно возникал самый радикальный капитализм. В равной степени неизбежными становились поиски общих интересов, образование союзов, раздел сфер влияния. Мощные компании, конечно же, конкурировали, однако у их руководителей хватало ума видеть, что, несмотря на это, им необходимо и сотрудничать, причем в очень многих областях, необходимо как-то разрешать возникающие споры и выступать общим фронтом против требований государства — любого государства.

Сфера влияния каждого государства ограничивалась одной, в крайнем случае — несколькими планетными системами; возможности для контроля за торговцами, оперировавшими по всей обозримой Вселенной, почти у них отсутствовали. Взятки, шантаж, простое осознание собственного бессилия — все это-делало свое дело; мало-помалу прекратились последние попытки такого контроля.

Эгоизм — огромная сила. Правительства, официально приверженные альтруизму, оставались разделенными, а тем временем Торгово-техническая Лига сделалась чем-то вроде сверхправительства, раскинувшего сферу своего влияния от Канопуса до Денеба, вербовавшего своих членов и наемных работников из тысяч разумных рас. Это было горизонтальное общество, независимое от политических и культурных границ. Лига вела собственную политику, заключала свои собственные договоры, организовала свои базы, сражалась в собственных битвах… и какое-то время, выдаивая Млечный Путь, делала для распространения воистину универсальной цивилизации и для укрепления воистину прочного мира больше, чем все дипломаты за всю известную историю мира, вместе взятые.

Но и у нее не всегда и не все шло гладко.

Особняк — один из многих, принадлежавших Николасу ван Рийну, — стоял на вершине Килиманджаро, среди вечных снегов. Хорошее место для организации обороны и, соответственно, для проведения совещаний.

Колючие звезды в иллюминаторе поползли вверх, машина пошла на посадку, скользнула к высоким, ярко освещенным башням. Бросив взгляд на небо, ван Рийн различил Скорпиона с рубиновым, тревожно мерцающим огоньком Антареса и погрозил кулаком слабеньким, без телескопа не различимым звездам.

— Вот как, значит, — пробормотал он. — Шутки с ван Рийном шутить изволите. Нужно прокладывать маршрут к Стрельцу, а вы, значит, под ногами путаетесь. Ну, сволочи, дорого это вам обойдется.

И вдруг вспомнились дни, когда он водил корабли в дальний космос, скупал в чужих, странных городах сокровища, неслыханные еще на Земле. На мгновение сдавило сердце — Луна, вот теперь самый дальний его космос. Несчастный толстый старик, как каторжник к ядру, прикованный к одной-единствен-ной планете, всеми проклинаемый каждый раз, когда удается честным трудом заработать кредит-другой. Антаресский маршрут значил для ван Рийна больше, чем он решался признать вслух. С утратой этого маршрута терялся и последний шанс стать первопроходцем, организовать компанию с центром по другую сторону Коссалута. Ты или растешь, или сходишь на нет, и никакое высокое положение в Лиге тебе не поможет. Можно, конечно, отойти от дел, но куда тогда девать всю свою энергию?

Машина приземлилась, навстречу ей выскочили слуги в ливреях и при оружии. Разреженный морозный воздух обжег дочерна прокуренные легкие; ван Рийн плотнее завернулся в плащ из фосфоресцирующей шкуры онтара и направился к дому. Под ногами сухо поскрипывал гравий садовой дорожки. У дверей новая служанка, хорошенькая и востроглазая; ван Рийн приветствовал ее, подняв украшенную плюмажем шляпу, в голове мелькнула мысль — а не сделать ли ей предложение, но тут дворецкий сообщил, что все приглашенные уже прибыли. Усевшись — скорее для картинности — в кресло, он скомандовал ему: «зал заседаний» и покатился вдоль коридоров, обшитых деревом доброй дюжины различных миров. Воздух заполняли сладкий аромат розового масла и негромкие звуки моцартовского квинтета.

Четверо коллег уже расположились вокруг стола, перед каждым из них — компьютерный терминал. Желтые глаза Краакнаха из Марсианской Транспортной изучали висевшего на стене Франса Гальса. Фермадж из «Норт Америкен Инджиниринг» нетерпеливо попыхивал сигарой. Мджанбо, Глава Технических Служб Джо-Бой, говорил по наручной рации, но при появлении хозяина дома сразу смолк. Случайно оказавшийся на Земле Горнас-Кью имел полномочия говорить от имени всего центаврианского конгломерата, «он» сидел в своей раковине совершенно неподвижно — шевелились лишь длинные тонкие усики.

Громоздкое тело голландца тяжело опустилось в председательское кресло. Тут же появились лакеи с подносами напитков, закусок и курительных принадлежностей, подобранных в соответствии с индивидуальными склонностями каждого из гостей. Ван Рийн откусил солидный кусок сандвича с лимбуржским сыром и луком, прожевал, а затем вопросительно посмотрел на собравшихся.

— Насколько я понимаю, причиной нашей сегодняшней встречи является этот борфудианский хрокна, — просвистел и прокрякал Краакнах. Герметический шлем делал его лицо еще более совиным. — Так, значит, астронавты уже выдвинули ожидавшиеся требования?

— Ja. — Ван Рийн выбрал наконец сигару и теперь задумчиво катал ее между пальцами. — Ситуация, бывшая прежде отчаянной, стала очень серьезной. Пока продолжаются эти налеты, они не поведут корабли через Коссалут — разве что для военных действий.

— Лично меня, — сказал Мджанбо, — не очень привлекает идея сбросить на главную борфудианскую планету несколько гигатонн боеголовок.

— Кой черт! — воскликнул ван Рийн, раздраженно дернув свою бородку, и тут же взял себя в руки. В конце концов, эти конкретные софонты потому и приглашены сюда, что прежде они никогда не задумывались над стоящей проблемой. Да, конечно, их тоже волновали связанные с Борфу неприятности, но не в той степени, как другие, более неотложные дела. Крохотный, захолустный уголок Галактики, который успела слегка осмотреть наша техническая цивилизация, необозримо огромен и многообразен. Ван Рийн хотел услышать свежие, непредвзятые мнения.

Повторив доводы, которые ранее излагал Торресу, он добавил:

— И я должен признать, что, будь это даже возможным, убивать несколько миллиардов разумных существ по той лишь причине, что их вожаки доставляют нам беспокойство, — не очень-то порядочный поступок. С такой виной на своей совести Лига долго не проживет. К тому же это — бессмысленное расточительство, лучше сделать их нашими покупателями.

— А может, ограниченные действия? — спросил Фермадж. — Подтачивать борфудианский военный флот, пока до них не дойдет, что к чему.

— Мой компьютер обработал больше подобных программ, чем черти в аду — политиканов. — Последнее слово ван Рийн словно выплюнул. — И всегда один и тот же крайне неутешительный ответ. Если учесть хотя бы минимальные потери, компенсации, зарплату, премии за риск, постройку, ремонт, замену, боеприпасы, амортизацию, плюс потерю, из-за недостаточного внимания, других рынков, плюс судебное преследование со стороны Солнечного Содружества, а возможно — и со стороны других правительств, взятки, потерю дохода, который был бы получен, вложи мы все эти средства в нужные предприятия, и так, мать его, далее… короче говоря, Лиге это не по зубам.

Последнее слово подало ван Рийну мысль, и он повернулся к дворецкому:

— А ты, Симмонс, отклей подметки от пола и принеси сюда плошку орехов. Разных, понимаешь?

— Прошу извинить мое невежество, уважаемые сэры, — включился вокалайзер Горнаса-Кью, — но я крайне поверхностно знаком со всеми этими неприятными обстоятельствами. Для чего борфудианцы кодируют захваченных людей?

Фермадж и Мджанбо удивленно переглянулись. Всем известно, что центаврианцы несколько наивны, но чтобы настолько? Ван Рийн щелкнул зубами бразильский орех, вызвав благоговейное восхищение всех присутствующих, за исключением Горнаса-Кью, и взял рюмку коньяку.

— Этим наземным крысам не хватает своих корабельных команд.

— Возможно, вы позволите мне внести в вопрос некоторую ясность, — вмешался марсианин. Подобно многим своим соплеменникам из Сирраховой Орды — последней волны эмигрантов на пустынную когда-то планету, — Краакнах был прирожденным лектором. Он провел когтистой лапой по седеющим перьям, сунул в сфинктер своего шлема ринновую трубку и закурил.

— Борфу — захолустная планета, террестроидная по восьми показателям, ее автохтонов вполне можно назвать гуманоидами, — начал он. — К моменту первого контакта с земными исследователями они находились на раннепромышленной стадии развития, только-только познакомились с ядерной энергией, и реакция их на появление высшей культуры была параноидной. Во всяком случае, реакция самой многочисленной из местных наций, которая вскоре покорила все остальные. Технологическую модернизацию они провели на удивление быстро, отчасти — с помощью некоторых безответственных представителей нашей с вами цивилизации, соблазнившихся высокими заработками. Объединившись, борфудианцы взялись за организацию межзвездной империи. К настоящему моменту их сфера влияния имеет поперечник около сорока световых лет, хотя фактически во всей этой области заняты всего несколько планетных систем типа Солнечной. По большей части они не желают иметь никаких дел с остальной Вселенной — из-за страха правителей, что подобные контакты могут оказаться опасными для стабильности их режима. И они вполне способны удовлетворить все свои потребности внутренними средствами, за одним-единственным исключением — у них нет хороших космонавтов. Если даже мы, со всеми своими достижениями в области роботики, до сих пор не сумели создать надежных, полностью автоматизированных кораблей, насколько хуже чувствуют себя борфудианцы, не имеющие вдобавок достаточного количества персонала.

— Хм-м, — воспользовался паузой Фермадж. — Я тут начинаю подумывать насчет подрывной деятельности. Вряд ли все их население так уж обожает режим. Если бы мы смогли организовать регулярные полеты хотя бы нескольких кораблей, тогда… двойные агенты… переворот изнутри, все это грязное правительство полетело бы к чертовой бабушке.

— Мы прорабатывали такой вариант и применим его при первой же возможности, — перебил его ван Рийн. — Только вряд ли это будет скоро, а тем временем весь сектор Стрельца окажется в руках конкурентов. Необходим именно быстрый способ возобновить движение.

— Продолжая вышесказанное, — невозмутимо сказал Краакнах, выпустив клуб смолистого дыма, — борфудианцы могут построить столько кораблей, сколько им заблагорассудится, быстро растущая экономика вполне им это позволяет. Рост экономики, кстати сказать, жизненно им необходим, иначе вся эта империя может рухнуть в одночасье. Не надо забывать, что, руководствуясь расовыми соображениями, тамошние правители поощряют демографический взрыв. Но вот подготовить нужное количество хороших астронавтов они не могут. Гордость и не такая уж неоправданная боязнь чуждого идеологического влияния мешают им посылать молодежь в учебные заведения технических планет, либо нанимать инопланетный персонал, а собственная астронавигационная академия там всего одна, да и та страдает от нехватки преподавателей.

— Вот это я знаю, — заметил Мджанбо. — Отличный был бы рынок, только как заставить их изменить политику?

— Поэтому, — продолжал Краакнах, — два года назад борфудианцы начали подстерегать и захватывать наши корабли. Ясное дело, долго так продолжаться не может, в конце концов никто не станет там летать — за что и проголосовало недавно Братство. Но они могут позволить себе обречь большинство населения на голодную смерть — снабжая в то же самое время остальных при помощи имеющихся кораблей с командами. А затем борфудианские заправилы «перестроят» свое общество — спокойно, не торопясь, не опасаясь никакого чуждого влияния. Схема, насколько я понимаю, знакомая и по земной истории.

Теперешние их действия самым очевидным образом нарушают космические обычаи и законы; из всех правительств одно Содружество способно что-нибудь с этим сделать, но сама мысль о войне вызывает на Земле такое неприятие, что оно ограничилось несколькими жалкими, неуверенными протестами. Более того, существует весьма влиятельная фракция, с тайным удовлетворением наблюдающая, как наглую Торгово-техническую Лигу загоняют в угол. Кое-кто даже отстаивает точку зрения, что принцип территориального суверенитета нужно распространить на межзвездное пространство. Трудно даже представить себе более гнусную идею, hru?

Он извлек ринновую трубку, бросил ее в пепельницу и заключил:

— Как бы там ни было, они захватывают людей, промывают им мозги и посылают служить на своих кораблях. Обучение астронавта занимает многие годы, уже на одном этом мы несем огромные убытки.

— Неужели нельзя как-нибудь проскользнуть? — спросил Фермадж. — Ведь астрономические расстояния — они жутко огромные. Почему мы не можем обходить борфудианские патрули?

— Именно так и делают восемьдесят пять процентов кораблей, — напомнил ему ван Рийн. — Но этого совершенно недостаточно. Остальные пятнадцать процентов…

— …выдают себя псевдогравитационными импульсами гипердрайва — хороший прибор засекает эти импульсы на расстояниях до светового года. Имея превосходство в скорости и маневренности, военные корабли борфудианцев мгновенно бросаются…

— Да. И таких неудачников было уже слишком много. Братство больше этого не потерпит. Между нами говоря, и я тоже. Ну и — да, мы пробовали самые различные способы уклониться, в том числе и полное отключение двигателей, чтобы тебя было не видно и не слышно. Ничего особо толкового не получается.

— Ну а что, если давать нашим кораблям сопровождение? — не успокаивался Фермадж.

— А сколько это будет стоить? Я же представил вам цифры. Рейсы на Антарес станут убыточными, даже если не учитывать стоимость постройки дополнительных боевых кораблей. При таких условиях не стоит даже и заикаться о торговле с сектором Стрельца.

— А может, вооружить самих купцов?

— Да вы что, не слушали мастера Краакнаха? Современная роботика не может заменить живые мозги, разве что — мозги чиновников.

Притворяясь до крайности раздраженным — чтобы расшевелить присутствующих — ван Рийн добавил то, что все и без него знали:

— Боевой корабль класса фрегата нуждается для обслуживания оружия и приборов в команде из двадцати человек. Безоружному грузовику нужны только четверо. Вы хоть подумайте, на сколько взлетит зарплата, мы же по миру пойдем! Кроме того, посадить на каждый корабль по два десятка астронавтов можно только ценой отказа от каких-то других операций — у нас тоже обученные люди на дороге не валяются. Я уж не говорю, во сколько обойдется переоборудование грузовиков. Деньги будут лететь, как вода из дырявой посудины; не по карману нам такие убытки. Хуже того, Коссалу прекрасно понимает ситуацию, ему нужно будет только сидеть какое-то время спокойно, не высовываясь, и ждать, пока мы вылетим в трубу. А затем они снова займутся своими делишками.

— Думаем мы тут, думаем, — нервно постучал по столу Фермадж, — и ничего что-то не придумывается. Есть у кого какие предложения?

Под светящимся потолком воцарилось неловкое молчание, нарушенное в конце концов Горнасом-Кью.

— А как, собственно, осуществляются захваты? Ведь под гипердрайвом невозможно перестреливаться.

— Почти невозможно, — уточнил Краакнах. — Энергетические пучки отпадают полностью, а материальные снаряды должны быть и сами оборудованы гипердрайвом, иначе, покинув ведущее поле корабля, они вернутся к субсветовой скорости и мгновенно отстанут. Более того, чтобы попасть в цель, они должны находиться с ней точно в фазе. Хороший пилот может сфазироваться с другим кораблем, но эта операция завязана на такое количество различных переменных, что далеко превосходит возможности любого кибера.

— Как осуществляются захваты? — прорычал ван Рийн. — Пожалуйста, могу рассказать. Эти сволочные борфудианцы улавливают вибрационный след корабля. Затем они рассчитывают курс перехвата. Сблизившись, они фазируются и врубают тракторный луч. Затем — подтягиваются к грузовику вплотную, прожигают дыру в корпусе или шлюзе и идут на абордаж.

— Не понимаю тогда, в чем тут трудности? — удивился Мджанбо. — Оборудуйте все корабли генераторами прессорных лучей, пусть отталкивают борфудианцев, не дают подойти.

— Уважаемый коллега забывает, — заметил Краакнах, — что как положительные, так и отрицательные пучки питаются от силовой установки, которая у военного корабля значительно мощнее, чем у мирного транспортника.

— Раздать членам команды оружие; что они, не сумеют отбиться от лезущих на борт бандитов?

— У этих сучьих ублюдков борфудианцев тоже есть и оружие, и руки, — с ненавистью прохрипел ван Рийн. — Через пять крестов и семь гробов в Бога душу центр мирового равновесия! Ну как четверо могут выстоять против двадцати?

— М-м-м… да, конечно, — кивнул Фермадж. — Но послушайте, хоть так, хоть сяк, все равно придется пожертвовать какими-то деньгами, если мы хотим выбраться из этого затыка. Не знаю точно, какая там средняя прибыль…

— Если усреднить все рейсы на Антарес, — не задумываясь, ответил ван Рийн, — навар получится процентов тридцать.

— Какого черта, — взвился Мджанбо. — А моя компания, откуда у вас цифры по ней?

Ван Рийн ухмыльнулся и выпустил очередной клуб дыма.

— Значит, у нас есть определенная маржа, — задумчиво сказал Горнас-Кью. — Мы можем произвести инвестиции в военную технику, снизив на какое-то время норму прибыли, но не доводя, конечно же, дело до прямых убытков.

— Оно того стоит, — кивнул Мджанбо. — Правду говоря, я пошел бы даже на ощутимые убытки, лишь бы дать этим сволочам хороший урок.

— Нет, ни в коем случае. — Ван Рийн поднял руку, которая даже после стольких лет кабинетной жизни оставалась широкой, мускулистой лапой привычного к любой работе астронавта. — Мысли о мести и разрушении не достойны христианина. Кроме того, как я уже говорил, трупы — плохие покупатели. Нужно найти в пределах наших финансовых возможностей какой-либо способ сделать эти налеты невыгодными для борфудианцев. Они же не дураки, быстро поймут, что к чему, а тогда можно будет поговорить с ними и о коммерции.

— Ну и хладнокровие же у вас, — позавидовал Мджанбо.

— Когда как, — пожал плечами ван Рийн. — Будучи разумным человеком, я регулирую свой термостат в соответствии с ситуацией. Сейчас нам необходим научный подход с полным математическим анализом…

Он резко смолк, опустил глаза и, чтобы скрыть свое волнение, налил очередную рюмку. Появлялась интересная идея.

— Послушайте, — предложил ван Рийн после еще одного часа бесплодных споров. — Все это ни к чему не ведет, nie? Возможно, для большей ясности мышления нам нужен какой-нибудь стимул.

— Ну и что же вы предложите? — вздохнул Мджанбо.

— Ну… некое соглашение. Совместный фонд, который станет призом за решение этой проблемы. Например, десять процентов антаресских прибылей каждого из здесь присутствующих на период ближайших десяти лет.

— Послушайте, — воскликнул Фермадж. — Если я хоть немного вас, старого разбойника, знаю, вы что-то уже придумали.

— Нет, нет, клянусь честью. Ну, может, и есть у меня какие-то зачаточные рассуждения, но ведь я — всего лишь старый неотесанный бродяга космоса, не имеющий вашего хорошего образования. Я очень могу и ошибиться.

— Так в чем конкретно ваша идея?

— Я бы не хотел говорить о ней сейчас, пусть немного созреет. Но вы отметьте, пожалуйста, что тот, кто предпримет какие-либо активные действия, возьмет на себя и риск, и дополнительные расходы. А будет исход удачным — выиграют все. Так неужели крохотное возмещение его вложений кажется вам несправедливым?

Больше никто не спорил. Ван Рийн благодушно улыбнулся; в конце концов удалось добиться соглашения о совместном фонде; основные принципы записаны на пленку, а подробности будут рассчитаны компьютером.

— Уважаемые мастера! — возгласил он, хлопнув в ладоши. — Сегодня мы много поработали, а в ближайшее время предстоит еще более сложная работа. Кой черт, мы заслужили небольшой отдых. Симмонс, приготовь оргию.

Рафаэль Торрес считал себя достаточно закаленным человеком, которого ничем не удивишь. И ошибался.

— Вы это что, всерьез? — пораженно выдохнул он.

— Все, конечно, строго конфиденциально, — продолжил ван Рийн. — Команда должна состоять из надежных людей, вроде вас самого. Вы сумеете таких подобрать?

— Но…

— И не беспокойтесь насчет вознаграждения, мы не будем жмотиться.

— Совершенно невозможно, сэр, — убежденно помотал головой Торрес. — Братство приняло четкое решение — если и приближаться к Коссалуту, то только для карательной акции, а вы предлагаете нечто совсем иное. Снять запрет можно только общим голосованием — а тогда все всё узнают.

— Голосование можно провести потом, проверив сперва, как работает эта идея, — продолжал настаивать ван Рийн. — Первый поход нужно совершить втайне.

— В таком случае первый поход нужно совершить без команды.

— В луковку и в маковку! — кулак ван Рийна с грохотом обрушился на стол. Голландец вскочил на ноги. — Неужели я имею дело с трусливыми хлюпиками? В мое время астронавты были мужчинами! И у нас имелись идеалы. За хорошие деньги мы прорвались бы хоть сквозь адские врата.

Торрес глубоко затянулся сигаретой.

— Запрет нарушать нельзя. Никто, кроме Мастера Ложи, не имеет права… Хорошо, я скажу все, что думаю. — Его начинала охватывать холодная ярость. — Вы хотите подобрать людей, которые поведут во вражеское небо ни разу не опробованный корабль и вызовут огонь на себя. Проиграв, они обрекут себя на такое существование, что будут ежедневно молить Бога — если сохранят достаточно свободы воли хоть на это — о скорейшей смерти. Выиграв, они получат по нескольку вшивых килокредитов. А вы так и так будете сидеть здесь, в тепле и уюте. Так вот, хрена вам, конечно же, нет!

Некоторое время ван Рийн стоял молча. Возникало совершенно непредвиденное затруднение.

За прозрачной стеной, далеко внизу, по морской глади скользили белые паруса игрушечной с такого расстояния яхты. Красиво. Надо все-таки больше отдыхать. Не настолько уж важны все эти деньги. Не настолько? И эта Земля — совсем неплохой мир, даже когда ты — толстый старик. Здесь уйма цветов и бургундского, свежих ветров и красивых женщин, Моцарта и книг. А воспоминания о молодости в космосе — это просто ностальгия делает их такими яркими…

Прийдя к окончательному решению, он снова повернулся к Торресу:

— Мастер Ложи может отправиться в поход, никого о том не оповещая и ни с кем не консультируясь. Это позволяется законами союза. Как, сможете вы подобрать еще двоих, таких же, как вы?

— Я уже говорил, уважаемый мастер, что не хочу даже задумываться об этой проблеме.

— Да? Даже если шкипером буду я?

Внешне «Меркурий» совершенно не изменился, да и груз его был вполне обычным — корица, имбирь, перец, гвоздика, чай, виски, джин. Если корабль все равно идет к Антаресу — зачем пропадать рейсу? Никаких вин ван Рийн не взял — рейс предстоял неспокойный, вряд ли букет выдержит тряску.

Все изменения таились внутри — дополнительное укрепление корпуса и чудовищно мощная силовая установка. Бухгалтерский компьютер подсчитал, что стоимость такого переоборудования в три раза превысит доход, который мог бы принести этот корабль за весь свой срок службы. Ван Рийн болезненно сморщился, однако дал указания приступить к работам.

Правду говоря, маржа была совсем узкой, убытки совсем рядом и ставка — больше, чем можно позволить себе проиграть. Однако, если Коссалу Борфудианский имеет своих статистиков и, конечно же, если идея окажется плодотворной…

Ну а если нет, Николас ван Рийн погибнет в битве либо его ликвидируют как слишком старого и потому бесполезною, а то — превратят в раба с промытыми мозгами, будут удерживать в плену, требуя за освобождение чудовищный выкуп. Все варианты почти одинаково малопривлекательны.

Он обосновался в капитанской каюте вместе с пышнотелой темноволосой Доркас Жерардини, а также основательным запасом коньяка, табака и самых вонючих сортов сыра. Если уж пропадать, то хоть с удобствами. Торрес пошел в полет помощником, капитаны Петрович и Сейнчи — механиками. «Меркурий» тихо, в общем порядке, стартовал из космопорта Кито, так же тихо подождал на промежуточной орбите, пока дадут разрешение на отлет, а затем двинулся на отрицательной гравитации от Солнца. Достигнув необходимого удаления, он перешел на гипердрайв и сразу обогнал свет.

Удобно расположившись на мостике, ван Рийн закурил свою глиняную, с. длинным чубуком трубку.

— До Антареса целый месяц пути, — сказал он и благочестиво добавил: — Храни нас святой Дисмас.

— Я лично больше полагаюсь на святого Николая, защитника путешествующих, — заметил Торрес. — Хоть он и ваш тезка.

— Кой черт, — откровенно обиделся ван Рийн. — Вы что, имеете что-нибудь против меня?

— Ну, — пожал плечами Торрес, — храбрость ваша меня восхищает, уж слабаком-то вас не назовешь. Ведь это надо же — отправиться в космос пиратствовать, чтобы поймать пиратов. Если у кого такое и выйдет, так только у нас.

— А у вас, у молодежи, много нахальства и мало вежливости. — Торговец окутался облаком вонючего дыма. — В наши дни капитану говорили «сэр» — даже поднимая бунт на борту.

— Меня беспокоит один момент, — откровенно признался Торрес. Прежде он никогда не утруждал себя разработкой каких-то там стратегий, для его ума и тела всегда находились более приятные занятия. — Вполне можно считать, что враги не прослышали еще о решении Братства, однако полное прекращение полетов должно заставить их задуматься. Кроме того, курс проложен настолько близко к известной борфудианской базе, что нас обязательно обнаружат. А что, если они заподозрят неладное и вышлют полдюжины кораблей?

— Вряд ли, ведь эти, в пуп их и в гроб, патрульные корабли крейсируют на большом расстоянии друг от друга, чтобы прикрывать максимальную площадь. Если нас заподозрят, то просто не станут трогать, хотя и в этом я сильно сомневаюсь, больно уж ценен для них каждый улов.

Ван Рийн поднял свою тушу из кресла. Хорошо все-таки в космосе, можно установить искусственную гравитацию поменьше и чувствовать себя чуть ли не таким же шустрым, как в молодости.

— В вашем, друг мой, сосунковом возрасте люди с трудом понимают, что в жизни почти нет понятия «наверняка», одни вероятности. Надо просто стараться, чтобы шансы были в твою пользу, тогда при долгой игре обязательно выиграешь. Сейчас ваша вахта, и я посоветовал бы вам вывести на проектор какой-нибудь учебник теории вероятностей, в компьютере отличная библиотека, и делать все равно больше нечего. А я удаляюсь на небольшое совещание с Доркас Жерардини.

— Хотел бы я управляться со своими командами, как вы с этой своей, — скорбно посетовал Торрес.

— А почему бы и нет, мальчик? — экспансивно взмахнул рукой ван Рийн. — Что тебе мешает? Пока ты приносишь компании выгоду и не доставляешь ей беспокойств, компания не станет заглядывать тебе через плечо и дышать в затылок. Чего вам, молодым охламонам, не хватает, так это инициативы. Вот доживете до моих лет, станете старыми и толстыми, тогда-то и оглянетесь назад, и пожалеете об упущенных возможностях.

Несмотря на низкое тяготение, палуба едва не прогибалась под грузными шагами торговца.

Волшебные огни в черноте неба — на эту картину можно смотреть бесконечно. Видеоэкраны обрамили серебряную россыпь Млечного Пути, рубиновый огонек Антареса, завиток туманности, украшенный отдельной яркой звездочкой. Ярче всех выделялся золотисто-желтый Борфу.

Вторую неделю напряженный, как струна, «Меркурий» глотал миллиарды миль, тысячу раз в секунду ныряя в гиперпространство и снова из него выходя.

Сидевшая в кают-компании Доркас не могла оторвать глаз от экрана.

— Как красиво, — чуть слышно выговорила она. — Только мне от этого еще страшнее.

— Что же тут страшного, малышка? — лениво поинтересовался ван Рийн. Он лежал на диване, уставив свой величественный нос в потолок.

— Они… они же в любую секунду могут на нас броситься. Господи, и зачем только я полетела?

— Сколько я помню, был какой-то разговор насчет тиароновой шубы, а также сережек из огневика.

— Ну а если они все-таки нас захватят? — Пальцы, вцепившиеся в руку ван Рийна, дрожали. — Что тогда будет?

— Я же говорил тебе, что оставил деньги специально на твой выкуп. А еще говорил, что деньги могут их и не заинтересовать. Или нас попросту разнесет в клочья, так что и выкупать будет некого. Сто чертей в кресло и в масло! Ты можешь на секунду стихнуть?

Из динамика интеркома послышался встревоженный голос Торреса:

— Обнаружена волна скоростного корабля, сближается курсом на перехват.

— Все по местам! — взревел ван Рийн.

Доркас взвизгнула. Он схватил ее под мышку, отнес — получив в процессе несколько царапин — по коридору в свою кабину, кинул на кровать, посоветовал привязаться покрепче и побежал, тяжело отдуваясь, на мостик. Экран внутренней сети показывал машинное отделение; надевшие уже броню Петрович и Сейнчи стояли наготове, их лица блестели от пота. Торрес сидел, нервно покусывая губу, и дрожащими от волнения пальцами настраивал приборы.

— Хоккей, — сказал ван Рийн. — Вот наконец и то, для чего мы сюда прилетели. Надеюсь, вы не забудете, что и как надо делать, — сейчас не репетиция, и я не смогу стоять у вас за спиной, поправляя каждую дурацкую ошибку.

Он грузно плюхнулся в кресло перед главным пультом, туго затянул привязные ремни и забегал пальцами по клавиатуре управления, отдавая приказания компьютерам и управляющим цепям, всем телом ощущая чуткую отзывчивость огромного, сложного организма — корабля. Двигатели «Меркурия» все еще работали почти на холостом ходу; дикая мощь, спрятанная в них и готовая в любой момент рвануться наружу, приятно успокаивала.

Чужак подошел на дистанцию связи, при которой два движущихся поля заметно наложились. Как и принято в таких случаях, пилоты начали выравнивать частоту и фазу колебаний своих кораблей, чтобы между ними могли проходить радиоволны. Наконец аппарат внешней связи загудел; Торрес нажал кнопку «прием».

На ожившем экране появилось изображение по-кошачьему гибкого борфудианского офицера, затянутого в угольно-черный мундир. Несмотря на узкий лоб, полное отсутствие волос и голубоватый оттенок кожи, его лицо отдаленно напоминало человеческое, глубоко посаженные глаза горели желтым огнем. В углу экрана виднелся второй офицер, сидевший у оружейного пульта, а также непременный борфудианский шестирукий базальтовый божок.

— Эй, на земном корабле! — по-английски голубой красавец говорил вполне бегло, хотя и с сильным акцентом, сказывались устройство рта и гортани. — С вами говорит Рентарик, капитан принадлежащего Коссалу фрегата «Ганток». Вторгнувшись во владения Его Могущества, вы нарушили священнейшие законы Коссалута Борфудианского. Готовьтесь принять на борт группу захвата.

— Дав гробу я видал таких склизких пучеглазых тварей! — Ван Рийн нарочно распалял себя, его лицо налилось кровью. — Мало того что вы захватываете моих людей и мои корабли с дорогими товарами, так ты еще набрался наглости говорить о каких-то законах!

Пальцы Рентарика тронули висевший у него на шее миниатюрный церемониальный кинжал.

— Да будет тебе, старик, известно, что законы Коссалу — единственные законы всей этой области пространства. Вы можете уберечь себя от дополнительного наказания — импульсной активации нервов — если сдадитесь без сопротивления.

— Согласно обычаям цивилизованных рас, межзвездное пространство открыто для любого мирного корабля.

— А мы, капитан, — широко улыбнулся Рентарик, оскалив ярко-зеленые, непривычной формы зубы, — руководствуемся исключительно своими собственными законами.

— Ja, только на этот раз вы, сучьи дети, вознамерились применить силу против ван Рийна. На этом навозном шарике, который вы называете своей планетой, вскоре получат неприятные известия.

Рентарик произнес несколько слов на своем языке, а затем снова перешел на английский.

— Я только что записал рекомендацию поставить вас лично после кондиционирования на ильянские рейсы. Органические компоненты, содержащиеся в атмосфере этой планеты, вызывают у вашего вида аллергические реакции, крайне болезненные, но не настолько опасные, чтобы выдавать по этому случаю герметические скафандры. А остальные члены вашей команды пусть примут это во внимание.

Глаза ван Рийна радостно вспыхнули.

— Слушай, если вы перестанете захватывать астронавтов и будете их попросту нанимать, тогда я могу вас снабжать антиаллергенами и лекарствами — за вполне умеренные комиссионные.

— Кончайте болтовню. Сейчас мы пристыкуемся к вашему кораблю и произведем высадку. Захваченный персонал будет подвергнут импульсной нервной активации — пропорционально оказанному сопротивлению.

Лицо Рентарика исчезло с экрана.

Торрес облизнул серые пересохшие губы. Он прибавил увеличение, теперь на экране появилось четкое изображение борфудианского фрегата. Темный, по-акульи узкий, он имел тоннаж раза в два меньше, чем у грузного транспортника, что с лихвой возмещалось вырисовывающимися на фоне далеких звезд орудийными башнями. Описав изящную кривую, зловещий корабль с привычной, видимо, легкостью уравнял свою гиперскорость с гиперскоростью жертвы и летел теперь параллельным с ней курсом на расстоянии нескольких километров.

Из интеркома раздался оглушительный визг. Взглянув на экран, ван Рийн увидел Доркас. Так и не пристегнувшаяся к кровати, девица истерически металась по каюте. Да ведь так она перебьет все оставшиеся бутылки, а до Aнтapeca еще целых одиннадцать дней!

На какую-то долю секунды корабль охватила резкая, до костей пронизывающая дрожь — «Ганток» нащупал ею тракторным лучом.

— Торрес, — сказал ван Рийн, — будь наготове, мальчик, а если со мной что случится — принимай командование. Да и так твоя помощь может пригодиться, если наша дичь поведет себя слишком уж дико. Петрович, Сейнчи, занимайтесь своими лучами и держите этих сучьих детей покрепче, что бы там ни случилось. Хоккей? Поехали!

«Ганток» подтягивался все ближе и ближе. Петрович врубил полную мощность. На какое-то мгновение из дуговых предохранителей ослепительно сверкнуло синее пламя, воздух наполнился грозовым запахом озона, содрогнулся от рева — и наступило равновесие, теперь работу немыслимых сил выдавало только низкое, глухое гудение.

А затем эти силы рванулись наружу — туго сжатые в прессорный луч, пятикратно превосходивший по мощности трактор борфудианцев. Ван Рийн услышал, как все ребра «Меркурия» застонали; словно от удара невидимой кувалды, «Ганток» полетел, беспомощно кувыркаясь, прочь и быстро исчез из виду.

— Ха-ха-ха! — проревел ван Рийн. — Обидели мы этих ребят, испортили игру, верно? Ничего, настоящее веселье еще впереди!

И снова появился борфудианский фрегат; на этот раз он не стал церемониться, а сразу включил максимальную мощность пучка. Несмотря на прессор «Меркурия», корабли медленно, неотвратимо сближались. Негромко выругавшись, Сейнчи ударил прессором в полную силу.

Какое-то мгновение ван Рийну казалось, что его собственный корабль разломится пополам. Палуба под ногами вспучилась, откуда-то послышался леденящий душу скрежет рвущегося металла, но зато «Ганток» снова улетел прочь, словно получив мощный пинок под зад.

— Осторожнее! Не с такой дурацкой силой, дуболом ты несчастный! Пусти, я сам займусь лучами.

Руки ван Рийна заплясали над пультом.

— Не забывай, мы хотим взять его себе на память.

Увеличив на мгновение тягу двигателей, старый торговец догнал противника; его левая рука управляла «Меркурием», а правая старалась нащупать нужный баланс тракторного и прессорного лучей. Мерный рокот силовой установки превратился в оглушительный вой, внутрикорабельное искусственное тяготение не могло больше побороть дикие ускорения, привязные ремни трещали, с трудом удерживая в кресле массивную тушу ван Рийна. Торрес, Петрович и Сейнчи словно стали деталями оборудования, придатками компьютерной системы, выполнявшей приказы толстых прокуренных пальцев.

Изображение борфудианца снова исчезло с экранов, это ван Рийн перевел «Меркурий» в другую фазу. При обычных обстоятельствах корабли должны были полностью утратить контакт, но сейчас их соединяли гравитационные силы, не обращавшие ни малейшего внимания на осцилляции между релятивистским и нерелятивистским квантовыми состояниями, — массы кораблей оставались неизменными. Однако появилось новое обстоятельство, теперь оружие фрегата стало фактически бесполезным — разве что его пилот сумеет угадать характер движения земного корабля. Чтобы избежать этого, ван Рийн запрограммировал случайные изменения частоты и фазы — в допустимых пределах. Если бы вражеский пилот имел достаточно времени, чтобы собрать побольше данных, провести стохастический анализ, а затем воспользоваться интуицией живого, хорошо тренированного мозга, он имел бы все-таки шанс сфазироваться с «Меркурием», никакая «случайная» программа не может быть абсолютно случайной. Вот только ван Рийн не намеревался давать ему этого времени.

Как оказалось, борфудианцы и не помышляли о стрельбе: совершенно, видимо, перепуганные, они включили максимальную тягу двигателей и попытались оторваться. В ответ ван Рийн заставил силовые лучи пульсировать в противофазе, уравняв их амплитуды, теперь корабли были соединены намертво. Громко расхохотавшись, он перевел свои сверхмощные двигатели на задний ход. Вздрогнув, как от удара, «Ганток» замер, а затем послушно двинулся вслед за земным транспортником. И снова послышался чудовищный скрежет — корпус «Меркурия» еле выдерживал никакими инструкциями не предусмотренные напряжения. Жесткая связь грозила развалить корабль на куски, нужно было то ослаблять ее, то усиливать — и при этом постепенно сокращать расстояние до противника.

— Ха, мы водим его на леске, словно рыбку. Славный рыбарь, апостол Петр, не позволь ему сорваться с крючка!

Что-то громко — громко даже на фоне остального адского грохота — щелкнуло, и сразу же послышался свист ускользающего в межзвездный вакуум воздуха.

— Лопнула обшивка, четвертый отсек, — крикнул, сложив руки рупором, Петрович. — Если не заварить, будет еще хуже.

— Подержишь удочку? — наклонился торговец к Торресу. — Мне нужно отдохнуть, а то голова работает все медленнее и медленнее. Вот ремонт — совсем другое дело, этим и мы занимались на своих допотопных посудинах.

Торрес молча кивнул.

— Чего ты такой кислый? — укоризненно спросил ван Рийн, отстегивая ремни. — Работка в общем-то веселая.

Поднявшись, он пересек палубу, дыбившуюся под ногами так, словно «Меркурий» был обычным морским судном. «Ганток» продолжал то включать, то выключать двигатели, пытаясь разломать корпус противника. Угроза была нешуточной, пробоина в борту автоматически загерметизировалась, однако оставалась слабой точкой, с которой может начаться дальнейшее разрушение.

Ван Рийн неуклюже забрался в свой устрашающих размеров скафандр. Он столько лет не носил броню, что совсем забыл, как быстро она пропитывается запахом пота. Все необходимые инструменты лежали рядом. Теперь взвалить их на спину, а затем — через шлюз наружу, под черное небо, усыпанное бесчисленными алмазами звезд.

Корабль сотрясался, любой из этих толчков мог стать для ван Рийна последним. Если магнитные подошвы оторвутся от обшивки… выброшенный за пределы поля гипердрайва, он мгновенно перейдет в нормальное состояние. Корабль унесется со сверхсветовой гиперскоростью, а он навсегда затеряется в без. мерности пространства.

Ван Рийна окружало голубое сияние электрических разрядов. Время от времени в том месте, где невидимо находился «Ганток», сверкали ослепительные вспышки — это случайно совпадала фазировка кораблей. Судя по всему, борфудианцы непрерывно стреляли — в отчаянной, невозможной надежде, что один из снарядов окажется в необходимом состоянии, когда будет проходить через «Меркурий»… либо через желудок ван Рийна… нет, сквозь объемы пространства, в которых с некоторой частотой существуют упомянутые объекты — нужно все-таки выражаться корректно.

А вот и эта чертова плита обшивки. Закрепить домкрат, теперь согнуть, придать ей хоть какое подобие правильной форумы… ну, взялись, нажали… гидравлика, силовой привод, все это мило, но и без мускулов здесь не обойтись. Посмотрим, осталось ли еще что-нибудь подо всем этим жиром… уложить брусья, временно их закрепить, включить горелку… не забыть опустить маску… ну а теперь — держать дугу и вспоминать собственную свою бурную молодость… черт! Чуть-чуть посильнее — и полетел бы я прямо в этот межзвездный холодильник. А вообще-то следующие корабли нужно будет укрепить еще сильнее.

Наконец плита встала на место; изо всех сил стараясь не замечать боли, охватившей буквально каждую клетку отвыкшего от физической работы тела, он поплелся к шлюзу. Не успел ван Рийн выйти из камеры, как дикие толчки прекратились и грохот стих; на какое-то мгновение он даже решил, что оглох.

С экрана смотрело лицо Торреса, мокрое от пота и осунувшееся.

— Угомонились. Поняли, очевидно, что их собственная посудина разлетится прежде нашей.

— Отлично! — буквально завопил ван Рийн, с трудом разгибая покрытую синяками и ссадинами спину. — А теперь стягивай корабли, действуй по плану, у тебя что — мозги размягчились?

И тут знакомая, скручивающая все тело судорога сказала ему, что корабль перешел в нормальное состояние; ровный гул гипердрайва смолк. Какая-то сила рванула «Меркурий» вбок, и ван Рийн едва удержался на ногах.

Рентарик сделал последний, отчаянный ход — он выключил свой гипердрайв и вернулся в обычное пространство, где не бывает скоростей больших, чем скорость света. Не сделай его противник того же самого, напряжение силовых лучей мгновенно разрушило бы оба корабля. Борфудианец хотел отомстить — пусть даже ценой собственной жизни. Однако, планируя поход «Меркурия», учли и такую ситуацию — установленный на нем детектор мгновенно отключил двигатели.

Торрес с трудом избежал столкновения и сразу же расположил свой корабль на расстоянии в несколько метров от «Гантока», удерживаемого непреодолимой силой тракторного и прессорного лучей; оружие борфудианцев снова стало бесполезным. А если те сдуреют вконец и попытаются, одевшись в скафандры, преодолеть это малое расстояние, чтобы взрезать обшивку «Меркурия» — будет совсем нетрудно сбросить их в пространство маленьким вспомогательным прессором.

Злорадно расхохотавшись, ван Рийн снял скафандр и не торопясь пошел на мостик, чтобы побеседовать с Рентариком по душам.

— …как только мы включим свое гиперполе, вы тоже окажетесь в нем, а у нас достаточно мощности, чтобы тащить и вас, что бы вы там ни выделывали со своими двигателями, ясно вам это? Мы в несколько раз сильнее, так что расслабьтесь лучше, отдохните и летите, куда вас ведут. Если мы хоть что заподозрим — сразу разберем ваш корабль по винтику. Знаете, есть у нас такая пословица: «Ехать, так ехать, сказал попугай, когда кошка потащила его за хвост»… А вот так выражаться совсем некрасиво, мой коммуникатор краснеет. Хоккей, — обернулся ван Рийн к своей команде. — Полный вперед, и берем с собой эту плотвичку, мнившую себя акулой зубастой.

На окраине системы Антареса их встретил крейсер Лиги, вызванный по лазерной связи, — колония считалась заслуживающей защиты от бандитов, политических агитаторов и прочих злоумышленников. Когда-то эта огромная, умирающая звезда имела больше планет, но в процессе расширения она поглотила внутренние из них. Ни на одной из оставшихся не оказалось жизни, но зато здесь нашли столько минеральных богатств, что их — вкупе с удобным для организации торгового центра положением системы — хватало на прокорм населения не меньшего, чем на Луне. Ван Рийн передал пленный корабль военным, управление — Торресу и почти устранился от дел. Он много спал — с таким храпом и криками, что Доркас затыкала уши. Сказывалось напряжение — хотя борфудианцы сидели тише воды, ниже травы, все последние дни приходилось бдительно следить, не придумают ли они какую гадость.

Торрес хотел поговорить с пленниками, но ван Рийн не позволил.

— Нет, мальчик, нет. Отказывая этим героям в праве предстать пред наши ясные очи, мы издергаем их больше, чем любой руготней. Я хочу, чтобы к следующей беседе славный капитан Рентарик обкусал себе ногти до самых локтей.

После приземления старый сибарит бесстыдно навязался в гости к губернатору, с правом свободного пользования губернаторскими винами и губернаторскими наложницами. В промежутках между банкетами он каким-то образом нашел время изучить местные магазины и поднял цену грамма своего перца на целый милликредит. Колонисты, конечно же, будут ворчать, но ничего, выдержат. Да и вообще — если бы не он, глотать бы этим ребятам преснятину, либо стряпать синтетические пряности в десять раз хуже и в два раза дороже. Так неужели же нельзя получить с них вполне заслуженный навар?

После трех суток таких развлечений ван Рийн решил, что Рентарик уже дошел до кондиции. Местом для беседы был избран парадный колонный зал. Выглядел развалившийся на губернаторском троне торговец весьма живописно: в правом кулаке — глиняная трубка, в левом — бутылка, в рассыпанные по плечам волосы вплетены миниатюрные колокольчики, грязный купальный халат едва прикрывает необъятное брюхо. Картину удачно дополняли три девушки, одна из которых играла на арфе, другая обмахивала этого римлянина времен упадка империи опахалом из павлиньих перьев, а третья, устроившаяся на подлокотнике трона, звонко хихикала, закидывая в его раскрытый рот охлажденные виноградины. Сейчас Вселенная казалась ван Рийну вполне пристойным заведением.

Почерневший и осунувшийся Рентарик появился в сопровождении двоих гвардейцев Лиги, он пересек сверкающий пол необъятного зала и замер, глядя на своего победителя горящими от ненависти глазами.

— Да кто это нас удостоил? — радостно взревел ван Рийн. — Приветики-салютики-ромашечки! Жильем, надеюсь, довольны? Говорят, в здешних тюрьмах великолепные условия.

— Для вашей расы — возможно. — Борфудианец кипел плохо сдерживаемой яростью. — С моей командой обращаются самым возмутительным образом.

— Не может быть! У меня прямо сердце кровью обливается. И нос.

— Пират! — буквально выплюнул пленник. — Кровь еще прольется, можешь быть уверен. Его Могущество примет меры.

— Меры, говоришь? Твой вонючий король будет, мерить, как глубоко он провалился в дерьмо, — вот и все его меры, — презрительно бросил ван Рийн. — Если уж цивилизованные планеты не решались начать войну, когда вы занимались флибустьерством, он не решится тем более, хотя роли теперь и поменялись. Не-ет, он просто смирится перед неизбежным и попробует научиться жить в новой обстановке.

— Что вы намерены делать? — холодно спросил Рентарик.

— Нам, пожалуй, стоит получить небольшой выкуп, как вы думаете? — ван Рийн погладил свою козлиную бородку. — А если не удастся — что ж, на местных шахтах уйма вакансий. Условия там, понимаете ли, не очень хорошие, вот и посылают туда преступников. Однако, из врожденной своей доброты и благожелательности, я позволю вам выбрать одного члена команды — не себя, конечно же, — который отправится домой и расскажет там о происшедшем. Я даже сам обеспечу его проезд. Ну а потом начнем торговаться, с учетом стоимости этого проезда.

— Послушайте, — зло прищурился Рентарик. — Я прекрасно осведомлен о нравах вашего подлого, меркантильного общества. Вы органически не способны сделать что-нибудь, не обещающее прибыли. А переоборудование вашего грузовика, чтобы он мог захватить в плен военный корабль, должно стоить гораздо больше, чем этот грузовик способен заработать.

— Вот тут вы абсолютно правы. В три раза больше. Ну конечно же, часть этих денег мы вернем, если выставим свою добычу на аукцион, но только товар-то слишком специфический, чтобы за него много дали.

— Вот именно. Значит, мы все равно задушим ваш антаресский маршрут. И не думайте, что мы прекратим патрулировать зону своего суверенитета. А в борьбе на измор вы сдадитесь первыми, слишком большими будут убытки.

— А вот тут-то вы, мой друг, и ошибаетесь. — Ван Рийн экспансивно взмахнул трубкой. — Наша прибыль заметно уменьшится, но свести ее к нулю — это у вас не выйдет. Поэтому мы будем торговать так долго, как нам заблагорассудится. Дело в том, что каждый рейс приносит тридцать процентов прибыли.

— Но переоборудование корабля стоит триста процентов этой прибыли, так что…

— Верно. Но ведь мы установили специальное оборудование только на каждый четвертый корабль. Маржа будет очень маленькой, однако, если заняться арифметикой, станет ясно, что убытков мы кое-как избежим.

— Четвертый? — Ничего не понимающий Рентарик удивленно потряс головой. — А какой тут смысл? Мы победим в трех из каждых четырех стычек.

— Тоже верно. В результате трех этих побед вы захватите двенадцать рабов. А в четвертой схватке победим мы и повинтим двадцать борфудиацских астронавтов. Потерю кораблей мы как-нибудь уж выдержим — эта заварушка быстро кончится, и тогда вы нам за все заплатите. Дело, видите ли, в том, что вы никогда не будете знать, способен данный конкретный корабль сопротивляться или нет. Так что придется вам распустить свои пиратские команды, иначе от них быстро ничего не останется. Ясно? — Ван Рийн приложился к бутылке. — У нас подтасованная колода: чем дольше вы будете играть, тем больше проиграете, так что лучше уж бросайте это дело побыстрее.

Рентарик пригнулся, словно для прыжка.

— Уже здесь, на этой планете, я узнал, что ваши астронавты отказались летать через Коссалут, — прошипел он. — И вы думаете изменить это решение, уменьшив количество попадающих в плен на четверть?

— Само собой. — Ван Рийн продемонстрировал отличный образец «сытой, самодовольной улыбки». — Во всяком случае, насколько я знаю наших ребят. Продолжая свои набеги, вы потеряете большую часть своих команд и станете совершенно беззащитными. А тогда вам уже придется договариваться с нами, иначе Лига попросту свергнет вашу придурочную изоляционистскую монархию. Операция будет такой быстрой и легкой, что ни один из политиканов просто не успеет вмешаться.

Наши условия будут включать освобождение всех рабов и весьма солидные компенсации. Весьма, весьма солидные компенсации. Эти условия непреложны, так что чем больше пленников вы захватите, тем дороже вам это обойдется. А любой человек, в котором есть хоть немного пороха, может выдержать пару лет службы на одной из ваших ржавых вонючих посудин, если будет знать, что потом получит за это достаточно, чтобы бросить работу и жить в роскоши. Да нам придется отбиваться от добровольцев!

Ван Рийн откашлялся и продолжал, теперь уже более мягко:

— Разве не разумнее будет заключить соглашение сразу? Мы проявим всю возможную снисходительность. Вам, конечно же, не будет хватать астронавтов — ничего, пошлете своих ребят в наши академии, мы возьмем за их обучение всего немногим больше обычной платы. Ну и — несколько небольших концессий…

— А через сотню лет мы будем принадлежать вам со всеми своими потрохами, — не то прорычал, не то простонал Рента-рик.

— А не согласитесь — вся ваша проклятая империя будет принадлежать нам гораздо раньше. Ну, захватите вы еще сколько-нибудь там наших людей, доведете себя до синюшного состояния, после чего придем мы, освободим их, а заодно прихватим все, что там у вас еще останется. Вы, конечно, можете оставить наши корабли в покое — только об этом сразу узнают подчиненные вам системы, и вся эта хлипкая империя мгновенно развалится — ведь кто же помешает нам завозить по пути агитаторов и оружие для мятежников? Третий выход — незамедлительно освободить всех рабов и заключить то самое соглашение, о котором я битый час уже долдоню. В таком случае ваш правящий класс потеряет власть не сразу, а постепенно и сохранит свои жизни. Так что выбирайте. Меня, собственно, устраивает любой из вариантов.

Торговец безразлично пожал плечами.

— Значит, решили, — продолжил он. — Вы подбираете кого-нибудь из своих, и мы его отпускаем, чтобы доложился главному вашему борову. Может заодно передать, что Николас ван Рийн из Торгово-технической Лиги никогда не совершает необдуманных поступков и никогда не говорит необдуманных слов. Господи, да вас должно было насторожить одно уже название моего корабля.

Рентарик сгорбился и словно усох.

— Почему? — прошептал он.

— Меркурий, — толстый торговец в грязном халате поучительно поднял палец, — это древнеримский бог торговли, азартных игр и… ja, воровства.

НЕБОЛЬШОЙ УРОК РАСОВОГО САМОСОЗНАНИЯ

(рассказ)

Адзель любит разглагольствовать насчет подарков судьбы, которые имеют обыкновение скрываться под личиной напасти. На этот раз такой вот подарочек скрывался как-то особенно уж ловко. Правду говоря, Саймон Снайдер ошарашил меня, как дубиной по балде.

Я упорно грыз провербиальный гранит, никого не трогал, а тут вдруг заверещал телефон. Неожиданный звук буквально выдернул меня из кресла — я ведь велел аппарату пропускать звонки человек десяти, не больше, а всем этим избранным подробно объяснил, что не надо беспокоить меня по поводам менее срочным, чем, скажем, невесть откуда взявшийся астероид, идущий в лобовую атаку на Землю.

Дело в том, что вскоре мне предстояли предварительные экзамены в Академию. Нет, не вступительные экзамены, до тех еще целый год, а экзамены, по результатам которых решат, стоит допускать меня до экзаменов или не стоит. И не приходится обижаться на Братство — жизнь такая. Свободных коек в космосе всегда очень мало, и на каждую из них — добрая сотня претендентов, полных юного энтузиазма. Те девяносто девять, которых отсеивают… ну что ж, по большей части они пристраиваются в какую-нибудь компанию, которая, может быть, когда-нибудь пошлет их работать куда-нибудь за пределы нашей системы. А если нет — преисполняются мрачной решимости и начинают копить деньги на развлекательный космический круиз.

Иногда — чаще всего это бывает ночью, когда летишь над океаном, вдали от городского сияния — посмотришь вверх на звезды, и сердце прямо готово разорваться. А уж на Луне… последний раз я летал туда несколько месяцев назад — это был мне такой подарок на шестнадцатый день рождения — так у меня слезы даже потекли, какое там небо.

А сейчас я тормозил на тензорном анализе. Представляю себе, в какую тоску впал бы компьютер Образовательного Центра, раз за разом выдавая мне на экран одно и то же, обладай он человеческими эмоциями. Может, потому их в него и не заложили, эмоции эти самые?

— Мастер Снайдер, — возгласил телефон.

Отказываться от разговора со своим куратором как-то не принято: его — или ее — мнение может оказаться решающим, когда тебя будут оценивать, как потенциального студента Академии — да и любого серьезного заведения.

— Принимаю, — торопливо выпалил я и добавил, когда на экране появилось худое лицо: — Здравствуйте, сэр.

— Здравствуй, Джим, — сказал Снайдер. — Как дела?

— Вот, очень занят, — тонко намекнул я.

— Да уж. Такой ты, значит, настойчивый и трудолюбивый, что ли? Все показатели показывают, что такой работой ты себя и в гроб загнать можешь. Сменить занятие, сбавить темп — вот что тебе нужно. Даже необходимо.

Ну откуда, спрашивается, взялись по нашу душу специалисты, берущие на себя смелость распоряжаться твоей жизнью на основании твоего психопрофиля и своих шибко умственных теорий? Будь я подмастерьем кого-нибудь из торговцев Торгово-технической Лиги, плевал бы он с высокой колокольни на «оптимальную стратегию» моего развития. Он просто сказал бы мне: «Чинг, сделай то», или «Чинг, выучи се», а не получится у меня, так сразу я никакой не подмастерье, а свободный праздношатающийся гражданин, либо даже труп — ведь говорили бы мы с ним в далеком, незнакомом мире, среди чужих звезд. Звезд, понимаете?

Только к чему зря мечтать? Подмастерьев у Лиги меньше, чем волос у нейтрона, и почти все вакансии заполняются родственниками (это не столько грубая, примитивная семейственность, сколько глубокая вера, что родственник человека, умеющего выживать, имеет больше шансов выжить, чем случайно выбранный наземный малец). Так что я — самый заурядный студент, старающийся получить место в Академии, а буде такое удастся — окончить ее, поступить на службу и, может быть, дорасти в конце концов до капитана.

— Говоря откровенно, — продолжал Саймон Снайдер, — меня крайне беспокоит твое безразличие ко внеучебным занятиям. Такое безразличие очень опасно для растущей личности.

Вот я и придумал некое мероприятие, вполне для тебя подходящее. К тому же это не просто забава, а настоящее дело, выполнение которого принесет честь и славу… — тут он улыбнулся, притворяясь, что притворяется, — всему образовательному комплексу мегаполиса Сан-Франциско.

— Времени нету! — взвыл я.

— Есть, и сколько угодно. Нельзя же учиться двадцать четыре часа в сутки, даже если врач разрешит глотать стимулянты. Мозги от такого киснут. Делу, конечно, время, потехе час, только где же у тебя хоть час-то этот? Кроме того, Джим, здесь есть очень серьезное обстоятельство. Мне бы хотелось при обсуждении кандидатур с чистым сердцем упомянуть о твоем альтруизме, а не только о технических способностях.

Я обреченно расслабился, позволил креслу тоже расслабиться вокруг моего тела, и произнес радостным — во всяком случае, я на это надеялся — голосом:

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее, мастер Снайдер.

— Я знал, что могу на тебя рассчитывать. — Он расплылся в улыбке. — Слышал о предстоящем Фестивале Человека?

— Об этом?.. Конечно, слышал! — с преувеличенным энтузиазмом завопил я, вовремя сообразив, насколько кисло прозвучал вопрос.

— Не вижу что-то особой радости, — подозрительно сощурился мой куратор.

— О, я обязательно посмотрю церемонию открытия, ну и музыку там, и театр, и всякое — когда будет случай. Только мне нужно разобраться в этих преобразованиях из теории гипердрайва, а то…

— Боюсь, Джим, ты не совсем понимаешь значение Фестиваля. Он — не просто куча каких-то там представлений, он — утверждение.

Да слышал я это, слышал. Слышал так часто, что скулы уже от тоски сводило. Вы и сами, наверное, помните аргументацию устроителей: «Завоевывая звезды, человечество рискует потерять свою душу. Внеземные колонии раскалываются на новые нации, для которых Земля — даже не воспоминание, а нечто совсем смутное. Наши первопроходцы, наши торговцы рвутся все дальше и дальше, но ими движет не миссионерский дух, а тяга к приключениям и страсть к наживе. А тем временем Солнечное Содружество буквально захлестнули чужие — нечеловеческие — веяния, их источник — не только дипломаты, Дельцы, студенты и туристы, но и фальшивый блеск ложных идей, зародившихся вдали от колыбели и родного очага человечества. Да, согласны, в культурах этих чужаков много ценного, полезного, но гораздо больше там совершенно для нас неприемлемого и даже вредоносного, разрушительного, особенно в области искусства. Кроме того, они берут от нас гораздо больше, чем мы от них. Так давайте же гордо подтвердим этот непреложный факт. Давайте взовём к нашим истокам, к нашей исходной многоликости. Посадим новые корни в почву, взрастившую наших предков.

Сильно все это липой попахивало, но все-таки рассчитанная на целый год демонстрация прошлого Земли — картинки должны быть колоритными. Только какое же там серьезное значение? Будущее (думал я, благоразумно помалкивая в тряпочку) принадлежит космосу. Во всяком случае, личное мое — хотелось бы надеяться — будущее. Ну что мне до каких-то иссохших костей, во что их ни обряжай? Не подумайте только, что я презирал прошлое, не был я таким идиотом, даже в том возрасте. Просто я считал — все, что стоило бы сохранить, и само сумеет сохраниться, а остальное — пусть себе угасает потихоньку. Ну вроде как брюхо — хорошее не лопнет, плохого не жалко.

Вот я и попытался объяснить куратору.

— Конечно же, я слышал про «культурный псевдоморфизм» и всякое в этом роде. Но не кажется ли вам, мастер Снайдер, что проблемой является как раз обратное? Вот, скажем, Адзель, это мой товарищ с Бодана, который занимается здесь планетологией. Так ведь это — наша, земная наука, а его народ — первобытные охотники, совсем недавно нами открытые. Адзель говорит на многих человеческих языках — они у него как-то очень быстро идут — а недавно обратился, ко всему прочему, в буддизм. Ведь это воданитам пора бить тревогу — как бы им не превратиться в этакое подобие землян. — Пример мой малость хромал — четырех-с-половиной-метрового дракона не так-то легко превратить в «этакое подобие землянина». Знал Снайдер это или не знал (кто же упомнит все расы, все миры, найденные уже в нашем крохотном уголке великого и прекрасного космоса?), только впечатления я на него не произвел.

— Многообразие внеземного влияния — даже оно одно нас деморализует, — отрезал он не терпящим возражения тоном. — Так вот, мне хочется, чтобы наш комплекс выступил на празднике достойно. Участвовать будут все организации, предприятия, клубы, церкви нашего мегаполиса, и я хочу, чтобы лидирующая роль принадлежала учебным заведениям.

— Но ведь так оно, кажется, и решено? Я хотел сказать, сэр, разве не идет уже подготовка мероприятий?

— Да, да, конечно, — нетерпеливо отмахнулся он. — В некоторой степени. В степени значительно меньшей, чем я ожидал от нашей молодежи. Слишком уж много среди вас космочокну… — он осекся, снова нацепил свою улыбку и так наклонился вперед, что еще чуть-чуть — и его изображение вывалилось бы из экрана. — Я тут думал, а что бы могли сделать мои собственные студенты. Относительно тебя есть просто первоклассная идея. Ты будешь представлять китайскую общину Сан-Франциско.

— Ч-е-е-го? — удивленно проблеял я. — Н-н… н-н-но…

— Весьма древняя, почти уникальная традиция, — продолжал он, словно не заметив его испуга. — Твой народ живет в этих местах уже пять или шесть сотен лет.

— Мой народ? — Вся комната вокруг меня как-то перекосилась и закачалась. — То есть я хочу сказать… ну да, конечно, моя фамилия Чинь, и я ей горжусь. Ну и, может быть, какие-то комбинации хромосом делают меня немного похожим на предков. Но… ведь это же, сэр, полтысячи лет! Если во мне нет крови каждой человеческой породы, когда-либо существовавшей, то я — чудовищная статистическая флуктуация!

— Верно. Однако случайность, придавшая тебе внешность твоих монголоидных пращуров, очень нам на руку. Весьма немногие мои студенты могут похвастаться хоть сколько-нибудь различимыми расовыми признаками. Я пытаюсь подобрать им роли, исходя из фамилий, но даже это непросто.

«Да, — думал я с горечью, — конечно. По вашей логике любой по имени Марк-Антонио должен завернуться на празднике в тогу, а каждый Смит — выкраситься в синий цвет»[8].

— Специально для этого случая, — продолжал Снайдер, — создан местный комитет американцев китайского происхождения. Я бы рекомендовал тебе связаться с ними, может, там есть какие-нибудь мысли, информация. Не посоветуют ли они, в какой роли выступить тебе от имени нашей образовательной системы? Ну и, конечно же, Центральная библиотека, там столько исторического материала, что и за всю жизнь не прочитать. Тебе совсем не вредно познакомиться хоть с чем-нибудь, выходящим за пределы математики, физики и ксенологии… — По костлявому лицу куратора скользнула гримаса, и я в уме поставил ему «хорошо» за искренность. — Возможно, ты придумаешь передвижную платформу для шествия или еще что в подобном роде, для чего нужны технические знания и изобретательность. Это тоже будет плюсом при подаче заявления в Академию.

«Как же, плюсом, — подумал я, — особенно если я завалю из-за этой дури предварительные экзамены».

— И не забывай, — подытожил Снайдер, — что до начала Фестиваля осталось всего три месяца. О ходе своей работы докладывай прямо мне. И не стесняйся советоваться, просить о помощи — пожалуйста, в любое время. Ведь в этом и состоит моя главная обязанность — помогать вам развиваться целостными, многогранными личностями. Ну и все такое прочее.

Больше писать не буду, а то еще вытошнит.

Я позвонил Бетти Райфеншталь, но только затем, чтобы узнать, можно ли зайти. Головидео — оно, конечно, вещь хорошая, но только с голограммой нельзя держаться за руки, и запаха тоже не чувствуешь — ни запаха духов, ни запаха самой девушки.

Телефон отрапортовал, что Бетти будет только вечером. В результате у меня было более чем достаточно времени, чтобы основательно потрепать себе нервы. Не мог я прямо так вот взять и отказаться от участия в Снайдеровских игрищах. Право-то у меня было, конечно, и самое полное, и он не стал бы иметь на меня за это зуб — сознательно. Но и хвалить меня за энергию и командный дух он станет не так горячо, как мог бы, а ведь это очень важно при обсуждении кандидатур. С другой стороны, ну что я знаю про ориентальные цивилизации? Видел стандартные картинки, читал книгу-другую, когда проходили по литературе китайскую классику, ну, пожалуй, и все. Все мои знакомые и незнакомые имели такую же ориентацию (не каламбурю я, упаси Господь), как и я. А что до этих китайских американцев, американских китайцев…

Припомнив, что вроде бы в Сан-Франциско были когда-то особые этнические округа, я запросил Центральную библиотеку, за что и был вознагражден чертовой уймой материала по Чайнатауну — так именовался в прошлом этот район. Вполне возможно, что современникам это местечко представлялось живописным. (О дороги Цинтии, скользящие над верхушками самых высоких деревьев, освещенные лучами багряно-золотого солнца! Четверорукие барабанщики, громкой дробью возвещающие о совокуплении двух лун Горзуны! Дикие, свободные крылья под небом Ифри!) Тамошние обитатели встречали лунный новый год с фейерверками и шествием. Деталей было не разобрать — к тому времени, как информацию переписали в компьютер, все фотографии успели сильно выцвести, а рыться в сопроводительном тексте не хотелось.

Для меня обед — просто необходимая заправка топливом. Пробормотав нечто неопределенное родителям, которые никак не могут понять, почему это я стараюсь вырваться из такого приятного, безопасного мирка Солнечной системы, я полетел к Райфеншталям.

Полет немного меня успокоил, еще раз напомнив, что для чужаков вроде Адзеля самое настоящее чудо именно здесь, у нас. Куда ни посмотри — и на холмах, и по всему зеленому зеркалу Залива, и дальше, в океанских просторах, — везде искрятся и переливаются миллионы опущенных на землю звезд. Кое-где свет резко взмывает вверх, вырисовывает многорукую башню, в других местах он отступает, давая место влажной тьме парка или экоцентра. В прохладном, чуть затуманенном воздухе стоит несмолкаемый гул машин. Автоматическая система управления движением подвела меня настолько близко к аэробусу, что я смог заглянуть внутрь и увидел, что его пассажиры собрались со всего нашего земного шара и из многих мест за его пределами. Вот этот, пижонистый, наверняка с Луны, а там — приземистый синекожий альфазанец, астронавт, это видно по нашивке Братства. А вот бродячему купцу из Торгово-технической Лиги никаких нашивок не надо, хватает обгоревшей под чужими солнцами кожи и выражения полной независимости на лице. Лицо это словно говорило: «а в гробу я вас всех видал» и преисполняло меня самой черной завистью.

Квартира Райфеншталей выходила на Голден Гейт. Я увидел вспышки и мерцание каких-то огоньков, до ушей донеслось отдаленное звяканье и шипение — шла круглосуточная работа по созданию копии этого древнего, обветшавшего моста. Бетти встретила меня у порога. Сегодня эта тоненькая, белокурая и, как правило, жизнерадостная девочка выглядела устало и озабоченно; пораженный, я даже не уделил подобающего внимания предельной — ну, скажем, минимальности — ее платья.

— Тсс, — предупредила она. — С папой здороваться не надо. Он в кабинете и очень злой.

Я знал, что мамы ее нет дома, она где-то там участвовала в работе над записью какой-то там современной музыки. А отец ее — дирижер Сан-Францискской Оперы.

Бетти провела меня в гостиную, усадила и заказала машине кофе. За прозрачной стеной комнаты бриллиантовой россыпью мерцали и переливались огни города, в небе — узенький серп Луны с крохотными светлячками селений на темном ее боку, несколько самых ярких звезд.

— Хорошо, что ты пришел. — Тоненькая фигурка четко вырисовывалась на этом драгоценном фоне. — Мне нужна жилетка, куда поплакать.

— Вот и мне тоже, — кивнул я. — Начинай уж ты первая.

— Папу очень жалко. Он совсем не в себе. Этот дурацкий Фестиваль…

— А? — Я пошарил в своем мозгу, но не нашел там ничего, кроме самого очевидного. — Он ведь, кажется, ставит для Фестиваля какую-то там Земную пьесу?

— Должен. Он работает каждый день, до не знаю, какого часа, смотреть жалко. Я помогала ему прослушивать старые пленки — не часы, а сотни лет музыки — и делать из них выборку, чтобы представить ее пред светлые уши управляющих. Кончили только вчера, и мне было необходимо хоть немного поспать. Потому-то я и не разрешила тебе прийти раньше.

— Ну а в чем, собственно, проблема? — удивился я. — Ну ладно, вам пришлось попотеть, перебирая эти записи, но теперь-то, когда выбор сделан, остается только склеить все — и можно проигрывать. В крайнем случае — заменить кое-где древний язык на современный, но ведь у вас есть еще и мама, она сможет все перепрограммировать.

— Если бы так, — вздохнула Бетти. — А то ведь они — совет управляющих Оперы, а заодно и чиновники, заведующие Сан-Францискской частью Фестиваля — все они хотят, чтобы была не запись, а живое исполнение.

Краем уха я уже слышал что-то такое, но теперь Бетти объяснила мне подробнее. Мастер Райфеншталь первым возродил настоящие, живые постановки опер. Да, сказал он, у нас есть голографические записи игры величайших артистов, да, с помощью компьютеров мы можем создавать новые произведения и постановки, создавать их с точностью и совершенством, недоступным живому исполнителю. Только ни то ни другое не рождает новых художников с новыми артистическими концепциями, ни тот ни другой подход не оставляет места для индивидуального творчества — и это в наше время, когда Землю захлестывает поток новых идей, порожденных во всех уголках Галактики. Люди одаренные должны творить — иначе они бунтуют.

— Технические трюки хороши на своем месте, например при создании специальных эффектов, — говорил Райфеншталь. — Но не следует забывать, что придать жизнь музыке может только живой исполнитель.

Не считая себя особым эстетом, я, однако, при каждой возможности слушал его постановки. В них было что-то такое, чего нет ни в записях, ни в запрограммированных, смонтированных шоу.

— Папина страсть похожа на твою, — сказала Бетти в самом начале нашего знакомства. — Можно бы посылать в космос одних роботов, но люди летят сами, невзирая на риск. — А ведь до того разговора я считал ее чуть ли не дурочкой.

Сегодня она была как в воду опущенная.

— Слишком уж хорошо все получалось. Папа ставил современные вещи, а вся архаика шла в записях. Теперь им захотелось, чтобы он поставил что-нибудь историческое, это, значит, будет вклад Оперы в Фестиваль, а иначе, говорят, не будет проявлено достаточно уважения к человеческому этносу; а ведь мы — не сами по себе, а представители всего Сан-Франциско.

— А что, разве он не может? — немного удивился я. — Ясно, времени мало, как и у меня, но с учетом современной подготовки его труппа…

— Конечно, конечно, — раздраженно отмахнулась Бетти. — Только неужели ты не понимаешь, что и рутинный спектакль тоже не годится? Люди теперь привыкли к ярким зрелищам, во всяком случае, так говорят управляющие. Кроме того… понимаешь, Джимми, Фестиваль важен не только сам по себе. Если папин спектакль провалится, под угрозой будет его контракт. А не возобновят контракт — пойдут насмарку все его усилия приучить публику к настоящей живой музыке. И ему… — она опустила голову и договорила совсем уже тихо, — …ему будет очень больно.

Бетти глубоко вздохнула и выпрямилась.

— Ну что ж, мы изложили свои предложения, теперь подождем, что скажет совет управляющих. Но ждать еще много дней, так что у тебя есть время поведать мне свои печали, — вымученно улыбнулась она, садясь напротив. — Валяй.

Что я и сделал.

— Смешно, правда? — криво ухмыльнулся я под конец своего повествования. — С одной стороны, твой отец должен поставить какой-нибудь ультраэтнический спектакль — зуб даю, они плясать будут от радости, если спектакль окажется германским, под стать вашей фамилии — но ему почти нельзя пользоваться техникой, разве что по мелочам. А с другой стороны — я, мне тоже нужно состряпать нечто этакое, китайское, и чем аляповатее, тем лучше, только у меня просто нет времени на техническое оформление фейерверков и всего прочего. Может, нам объединить усилия?

— Как?

— Не знаю. — Я нетерпеливо поерзал на стуле. — Пошли-ка мы куда-нибудь, где можно развеяться, забыть про всю эту муть.

Я-то, собственно, думал полетать над океаном либо двинуть к мексиканской Калифорнии, где вода потеплее и можно купаться, а потом, может, зайти в какой-нибудь ресторан с инопланетной кухней, но не тут-то было.

— Да, — охотно согласилась Бетти, — мне тоже хочется побыть в спокойной, серьезной обстановке. Как ты думаешь, Адзель дома?

Стипендия, которую он всеми правдами и неправдами выбил на своей планете, на Земле оказалась более чем скромной — надо учесть, что на стипендию эту приходилось кормить теплокровное тело весом в добрую тонну. Он не мог позволить себе ни специального, для таких, как он, предназначенного помещения, ни вообще какой-либо квартиры в районе Клементского планетологического института. Вместо этого Адзель платил совершенно несуразные деньги за развалюху на окраине района Сан-Хосе. Единственным видом общественного транспорта, в который он мог втиснуться, был старый, дребезжащий монорельсовый поезд, ходивший один раз рано утром и один раз поздно вечером, в результате чего Адзель тратил уйму времени на проезд и еще больше — на пустое ожидание до и после занятий. Кроме того, я сильно подозревал, что он недоедает. Познакомились мы с ним на лекции по микрометрике, и я сразу начал о нем беспокоиться.

Адзель только отмахивался, он не разделял моих страхов.

— Шныряющего по степи охотника, каким я был когда-то, все это, Джимми, пожалуй, и разозлило бы. Но теперь, получив хотя бы самое малое просветление, я вижу, что все плотские невзгоды значат ровно столько, сколько мы сами им позволяем. Можно даже использовать их себе во благо. Лишения очень ценны. А что касается долгих ожиданий, так ведь это — удобнейший случай для углубления знаний или — что еще лучше — для медитации. Я научился даже не обращать внимания на зевак и очень рад, что укрепил в процессе свою внутреннюю дисциплину.

В наши дни пора бы и привыкнуть к инопланетянам, но Адзель был единственным воданитом на всей Земле. Так вот, возьмите такое вот существо: четыре ноги с копытами поддерживают хвостатую тушу, сверху туша эта покрыта зеленой чешуей и увенчана колючим гребнем, а снизу, со стороны брюха, она мягкая и золотистая; двухметровый торс с соответствующего размера руками поднимается к типично крокодильей физиономии, огромные клыки, толстые губы, костистые уши, печальные карие глаза… Возьмите такое существо, усадите его в некое подобие позы лотоса, заставьте сотни раз повторять «Ом-мани-падме-хум» густым, раскатистым басом профундо, и тогда посмотрим, сбежится на этакое зрелище толпа или нет.

При всей серьезности Адзеля в нем не было ни капли ханжества. Он любил хорошо поесть и выпить — когда было что, — особо предпочитая ржаное виски, каковой напиток он употреблял пивными кружками. В шахматы и покер с ним было лучше не садиться. Он очень хорошо пел — все, от родных своих напевов до человеческих народных баллад и самых последних популярных песенок. Адзель наотрез отказывался исполнять кое-что из своего репертуара, например «Эскимоску Нелл», в присутствии Бетти. Усердное изучение истории человечества привило ему до смешного анахроничную скромность. Шутки у него такие тонкие, что я не все их понимаю, а скорее всего не все и замечаю.

За все про все я очень любил Адзеля, страдал от его бедности и так и не сумел придумать никакого способа ему помочь.

Я посадил машину перед его домом. Рассыпающаяся халупа смутно чернела в густом тумане, освещенном лихорадочными отблесками каких-то далеких огней. От неумолчного, ничем не приглушенного шума грузового транспорта закладывало уши. Прежде чем выйти с Бетти из кабины, я прихватил парализующий пистолет.

Звонок у Адзеля давно сломался, но он быстро открыл на наш стук.

— Заходите, пожалуйста, заходите.

В лучах флюоресцентных ламп зеленые чешуйки сверкали, как изумруды. На нас пахнуло благовониями.

— А почему ты с оружием, Джимми? — Он недоуменно уставился на мой пистолет.

— Так ведь ночь, темно, — объяснил я. — В таком хулиганском районе…

— Да? — удивился мой тысячекилограммовый друг. — А меня вот никто еще ни разу не тронул.

Мы вошли. Взмахом руки он указал нам на циновки. Вся мебель комнаты состояла из этих циновок, пары дешевых столов и полок, лично сколоченных им из подобранных в мусоре досок и забитых книгами и кассетами. Старинная японская ширма — копия, конечно же, — закрывала дальний конец комнаты, где находились небольшая плита и хитрое, специально для него предназначенное канализационное устройство. На стенах — два свитка, горный пейзаж и сострадательный Будда.

Адзель засуетился, заваривая для нас чай. Он до сих пор не сумел привыкнуть к тесноте своей комнаты, дважды мне пришлось проявить чудеса ловкости, уворачиваясь от его хвоста (я ничего не сказал, иначе Адзель убил бы добрые полчаса на извинения).

— Я очень рад вас видеть, — прогудел он. — Однако из беседы по телефону я понял, что вы находитесь сейчас не в самых хороших обстоятельствах.

— Мы надеялись, что ты поможешь нам успокоиться, — сказала Бетти. Я лично чувствовал некоторое недовольство. Спору нет, Адзель — прекрасный товарищ, но неужели нам с Бетти не хватило бы для успокоения компании друг друга? Последние недели я и так почти ее не видел.

Адзель подал чай. Чайник у него был пятилитровый, но — благодаря, возможно, этим занятиям микрометрикой — мой далеко не миниатюрный друг прекрасно обращается с самыми крошечными и нежными чашками и способен провести чайную церемонию по полной программе. Чем он и занялся в приличествующей такому случаю тишине. Я внутренне кипел, как тот чайник. Прелестный, возможно, обычай, но разговор со Снайдером как-то не прибавил мне любви ко всем восточным традициям, вместе взятым.

В конце концов Адзель поставил флейтовую музыку, присел перед нами — то есть опустил на циновку заднюю часть туловища и привстал на передние колени — и торжественно произнес:

— Прошу вас, друзья, поделитесь со мной своими бедами.

— Да мы их столько раз уже пережевывали, — сказала Бетти. — Я пришла сюда, чтобы мирно посидеть.

— Конечно, — с той же торжественностью ответил Адзель. — С величайшей охотой вас поддерживаю. Не хотели бы вы вместе со мной провести краткую трансцендентальную медитацию?

Вот тут уже я не выдержал.

— Нет!

Адзель и Бетти удивленно обернулись на этот истошный вопль, и я тут же начал оправдываться:

— Простите, пожалуйста… но… путаница все какая-то, и все идет наперекосяк и…

Огромная четырехпалая лапа опустилась на мое плечо и сжала его — мягко, чуть-чуть, совсем как мамина рука.

— Расскажи мне все, Джимми.

И тогда меня словно прорвало, я начал торопливо, взахлеб описывать свое нелепое, дурацкое положение.

— Снайдер просто не понимает, — закончил я. — Ему кажется, что все эти уравнения, факты можно освоить за несколько дней.

— А разве нельзя? Например, гипнопедия…

— Ну что ты говоришь, разве сам не понимаешь? Ну да, могу вызубрить все, как попка, но только знания эти не проникнут в меня до мозга костей — где им и следует быть. А потом на экзамене мне подкинут задачку, требующую оригинального мышления. И ведь обязательно подкинут — иначе как определить, сумею ли я справиться, если в космосе возникнет чрезвычайная ситуация.

— Или на незнакомой планете. — Длинная голова понимающе кивнула. — Да-а.

— Это не про меня — купцы, их приключения, — с горечью сказал я. — Но ведь и на регулярных транспортниках всякое бывает.

Некоторое время он смотрел на меня в упор, а затем пророкотал:

— Один знакомый говорит пару слов другому — так действует ваша техническая цивилизация, или я ошибаюсь? Зоту. Есть у тебя хоть какая возможность быстро справиться с этой задачей и вернуться к своей настоящей работе?

— Нет. Мастер Снайдер говорил о демонстрационном стенде или передвижной платформе для шествия. Для этого придется изучить культурную атмосферу, разработать общую схему, согласовать ее с местным комитетом, сконструировать эту штуковину — и упаси Бог, если она окажется малозрелищной либо малоэтнической, — затем построить ее, испытать, найти промахи конфигурации, исправить их и… А к тому же — какой из меня художник? Какую бы хитрую механизму я ни сделал, вряд ли ойа окажется шибко впечатляющей.

— Адзель! — неожиданно вмешалась Бетти. — Ты же знаешь о Древнем Востоке гораздо больше нас. Может, у тебя есть какие предложения?

— Возможно, возможно. — Раздался звук, вроде как при работе рашпилем. Воданит задумчиво потер свой подбородок. — Мотивы… дайте-ка я посмотрю.

Он снял с полки какую-то книгу и начал ее перелистывать.

— В буддийском искусстве они имеют по преимуществу языческое происхождение — так же, кстати, как и в христианском… Гр-рр-м... Бетти, дорогая, пока я тут копаюсь, не хотела бы и ты облегчить свою душу?

Бетти сидела, стиснув пальцы и молча уставившись в пол. Решив, что лучше ей не мешать, я осторожно поднялся с циновки, подошел к Адзелю и заглянул ему через плечо — нет, конечно, через локоть.

— Вообще-то это не моя проблема, а папина, — нерешительно начала она. — Может быть, ее и нет вовсе, если один из выбранных нами вариантов будет принят. Но если нет… сколько еще можем мы исследовать материал и выдавливать из себя мысли? Времени не осталось, а ему нужно много времени, чтобы подобрать состав, провести репетиции, позаботиться об оформлении… Извините, — вымученно улыбнулась она, заметив непонимание Адзеля. — Я забегаю вперед. Мы…

— Стойте! — прервал ее я, хлопнув ладонью по странице книги. — Что это такое?.. Прости, Бетти.

Она мгновенно вскочила на ноги.

— Ты что-нибудь нашел?

— Н-не знаю. — От волнения я начал заикаться. — Н-но… Адзель, ведь это почти что ты. Что это?

— Лун. — Он прищурился, чтобы прочитать (умеет же!) мелкие иероглифы.

— Дракон?

— Так — и неправильно — назвали его европейцы. — Адзелю явно нравилось читать нам лекцию. — Настоящий дракон, порождение мифологий Ближнего Востока и Европы, он злое чудовище, символ разрушительных сил. В китайской и родственных ей традициях эти рептилиеобразные существа — представители сил добрых, благожелательных. Лун обитает в небе, ли в океане, а цяо — в горах и болотах. Но это — только основные, есть и другие, имеющие иные названия. Главный из них — лун, именно его изображали при различных церемониях….

Затрещал телефон.

— Подойди, пожалуйста, Бетти, — попросил Адзель, не желая прерывать свое повествование. — Наверное, хотят сообщить мне об изменении расписания занятий. Так вот, Джимми, обрати внимание на когти передних и задних лап. Их количество — важная классификационная характеристика…

— Папа! — вскрикнула Бетти. Скосив глаза, я увидел на экране Джона Райфеншталя, такого же печального, как и его дочь.

— Я очень надеялся тебя найти, — устало сказал он. Бетти говорила мне, что последние дни, уходя из дома, обязательно оставляет список телефонов, по которым ее искать. — Я только что окончил трехчасовую беседу с председателем совета, — продолжал Райфеншталь. — Они отклонили все наши предложения.

— Уже? — прошептала она. — Но почему, почему?

— По разным причинам. «Кармен» кажется им слишком местной, слишком привязанной к своему пространству и эпохе. В наше время почти никто не поймет, что движет ее персонажами. «Альфа Центавра» посвящена космическим путешествиям, а именно это и нежелательно. «Травиата» лишена зрелищности. Да, соглашаются они, «Гибель богов» заряжена мистическим смыслом, как им того и хочется, но вот она уже слишком картинна. Современная аудитория ее не примет, если только мы не придадим театральным эффектам правдоподобие, но тогда эти эффекты уведут внимание зрителей от живых исполни-тел ей, которые должны быть в центре внимания, ведь мы прославляем человека. И так далее, и так далее.

— Да у них в головах сплошная каша!

— Но в их руках — сила. Ладно. Ну как, выдержишь ты еще несколько сот километров пленки?

— А куда же деться?

— Извините, пожалуйста, за непрошеное вмешательство, мастер Райфеншталь. — Все головы повернулись к Адзелю. — Мы незнакомы, но я давно восхищаюсь вашими работами. Скажите, пожалуйста, а вы не думали о китайской опере?

— Этим займутся сами китайцы, мастер… э-э… — дирижер смущенно замялся.

— Адзель. — Мой чешуйчатый друг вошел в поле зрения камеры, его клыки, обнажившиеся в дружелюбной улыбке, поблескивали — должен признать — весьма зловеще. — Считаю большой для себя честью познакомиться, сэр… э-э… сэр?

От ужаса Джон Райфеншталь задохнулся и побелел как полотно.

— П-п-прост-ти-т-те, п-пожалуйста, — прозаикался он, обретя наконец дар речи и стирая со лба обильный пот. — Мне и в голову не приходило, что вы… Понимаете, я тут все время думаю о Вагнере, а потом вдруг вижу перед собой Фафнира собственной персоной…

Я не знал ни Вагнера, ни всех этих имен, однако сразу все понял. Быстро переглянувшись, мы с Бетти издали торжествующий вопль.

Предвидя реакцию Саймона Снайдера, я настоял на личной встрече. Куратор восседал за письменным столом в окружении компьютеров, коммуникаторов и информационных систем.

— В чем дело, Джим? — на узких, плотно сжатых губах появилось некое подобие улыбки. — Вдохновение посетило? Тебе не кажется, что один день — это очень мало, когда стоит такой серьезный вопрос?

— Хватило, — нагло ответил я. — Мы уже говорили с председателем китайско-американского комитета, сам он в восторге, но хотел бы заручиться вашим одобрением — ведь все будет происходить от имени учебных заведений.

— Мы? — нахмурился куратор. — У тебя что, появился напарник?

— Более того, сэр, он и есть основа проекта, даже — весь проект. Какое может быть китайское шествие без дракона? А какой бутафорский дракон может сравниться с настоящим? Мы возьмем этого воданита, наденем ему парик и фальшивые усы, на ноги — когти, чешую покроем лаком…

— Инопланетянин? — теперь Снайдер уже не хмурился, он презрительно усмехался. — Ты огорчаешь меня, Джим. Очень огорчаешь. Я ожидал от тебя совсем иного — что ты почувствуешь важность поручения, сумеешь приложить свои способности. Весь смысл Фестиваля в прославлении рода человеческого, а ты хочешь использовать чуждое нам существо. Нет. Боюсь, я никак не смогу…

— Подождите, пожалуйста, сэр, вы ведь не успели даже познакомиться с Адзелем. — Я вскочил со стула, распахнул дверь в прихожую и позвал: — Заходи.

Адзель начал заходить, он заходил метр за метром, пока в кабинете не стало тесно от чешуйчатого хвостатого тела, от шипов и клыков.

— Вы не представляете, сэр, как я рад этой возможности, — прогремел он, сжимая руку Снайдера своей огромной лапой и приветливо улыбаясь ему прямо в лицо. — Какой прекрасный случай выразить мое восхищение земной культурой и тем самым помочь прославлению вашей замечательной расы:

— М-мм, ну да, конечно, — обессиленно промямлил Снайдер.

Я заранее предупредил Адзеля, что ему нет нужды особо афишировать свой пацифизм и благоприобретенное на Земле вегетарианство.

— Я ни на мгновение не сомневался, сэр, — продолжил дракон, — что вы одобрите блестящую идею Джимми. Не хотелось бы скрывать от вас, что лично я имею еще один побудительный мотив — местная ассоциация владельцев ресторанов обещала кормить всех участников репетиций. Имея крайне скудную стипендию, — язык, которым он облизнулся, промелькнул в двух сантиметрах от хрящеватого носа Снайдера, — я сильно недоедаю.

И ведь чистейшая правда, хотя, может быть, и не вся. Иначе Адзель просто не мог. Не сдерживаемый подобными условностями и предрассудками, я наклонился к уху куратора.

— Не бойтесь, сэр, он, конечно, легко возбудим, но вполне безопасен, если никто его не расстраивает.

— Ну что ж, — Снайдер откашлялся, отодвинулся назад, тут же уперся в компьютер и снова откашлялся. — Ну что ж, э-э-э… да. Да, Джим, твоей идее нельзя отказать в оригинальности. В ней есть нечто такое, — он болезненно сморщился, но сумел наконец выдавить из себя, — …нечто, показывающее мне, что ты… — он опять на мгновение смолк и закончил, глядя на меня с нескрываемой уже ненавистью: — Что далеко ты пойдешь.

— Очевидно, вы зафиксируете свое мнение? — невинно поинтересовался Адзель. — Вы прямо сейчас и занесете его в личное дело Джимми?

Я с трудом дождался конца этой — крайне, конечно, необходимой — процедуры. У Бетти, ее отца и моего приятеля была назначена сегодня беседа с председателем совета управляющих Сан-Францискской Оперы.

Шествие прошло «на ура». Вне себя от восторга, местные торговцы решили возобновить древнюю традицию встречи лунного Нового года. Адзель будет непременным участником этих праздников — до своего, конечно, отъезда. В вознаграждение мой товарищ получил неограниченную возможность кормиться в китайском ресторане «Серебряный дракон» — на туристах торговцы заработают гораздо больше.

Постановка вагнеровского «Зигфрида» имела гораздо большее значение — во всяком случае, губернатор Сан-Франциско сказал, что она имеет очень большое значение.

— Не говоря уж о возвращении к жизни музыкального шедевра, столетиями пребывавшего в забвении, — провозгласил он в своей речи перед последним представлением оперы, — гений Джона Райфеншталя проявился и в подборе исполнителей, чем придал Фестивалю Человека новую, неожиданную глубину. Райфеншталь напоминает нам, что поиски корней и гордость своим прошлым несовместимы с шовинизмом. Мы должны всегда протягивать руку дружбы всем нашим братьям по разуму изо всех уголков великого Божьего мира.

А то, договорил я за него, они еще потеряют охоту прилетать на Землю и тратить здесь свои деньги.

Шутки шутками, но что-то в его словах было. Кроме того, опера и сама по себе стала сенсацией; думаю, в ближайшие годы последуют постановки всего Кольца Нибелунгов и у нас, и по всему Содружеству, причем мастеру Райфеншталю в любой момент обеспечено место режиссера-постановщика, а Адзелю — исполнителя роли Фафнира. С оплатой, конечно же, по высшему разряду.

Но я всего этого не увижу. Не будет меня здесь. После благополучного завершения всех хлопот мы с Бетти и Адзелем устроили грандиозную гульбу в его новой квартире. Приняв пятый магнум шампанского, он посмотрел на меня слегка разъезжающимися глазами и изрек:

— Джимми, при всех моих стараниях я никак не мог найти подходящий способ выразить свою к тебе любовь, хотя бы частично отблагодарить твою участливость и доброту.

— Ну о чем ты там, — смущенно пробормотал я, воспользовавшись паузой — если можно так назвать время, пока он громоподобно икал.

— Дело в том, — Адзель поучающе покачал огромным своим пальцем, — что только плохой друг может преподнести опасный подарок. — Он выстрелил очередной пробкой, а затем наполнил наши бокалы и свою пивную кружку. — Я хочу сказать, Джимми, что знал, конечно же, о твоем желании отправиться в глубокий космос, и не в роли извозчика по наезженным маршрутам, но открывателем, пионером. Однако все время оставался вопрос — справишься ли ты с неожиданными обстоятельствами?

Я разинул рот, но не смог произнести ни слова, только глядел на Адзеля и пытался справиться с бешеным сердцебиением. Бетти крепко сжала мою руку.

— Но ты убедил меня, что справишься, — продолжил не совсем трезвый дракон. — Вряд ли мастер Снайдер даст тебе наилучшую характеристику для Академии, но это неважно. Изобретательность и, я вполне могу сказать, твердость, проявленные тобой при разрешении этой проблемы, убедили меня, что ты, Джимми, из тех, кто умеет выжить в любых условиях. — Он опрокинул еще пол-литра пузырящейся жидкости и только тоща завязал на своем подарке бантик. — Я здесь по стипендии, предоставленной Лигой, и, конечно же, имею в Лиге знакомства. Переписываюсь кое с кем. Некий Мастер-Купец, с которым у меня прекраснейшие отношения, будет в самое ближайшее время подыскивать себе подмастерье. Моей рекомендации ему вполне достаточно. Тебя интересует такая возможность?

Я буквально рухнул на руки Бетти. Она говорит, что обязательно полетит вместе со мной, — как-нибудь уж исхитримся.

ТРЕУГОЛЬНОЕ КОЛЕСО

(рассказ)

Некоторые замечания о лейтмотиве

Любой, кто хоть что-то смыслил в науке, знал, что получение энергии из атомного ядра невозможно. Тут и была открыта цепная реакция.

Как легко можно доказать, излучатели энергии — «лучей смерти» в популярной фантастике — неизбежно будут раскаляться сами, а не сжигать мишень, что сделает их неприменимыми на практике. Тут кто-то изобрел лазер.

Общеизвестно, что для создания ускорения космический корабль должен выбрасывать вещество, а его команда будет страдать от перегрузки все время, кроме периодов свободного падения, не говоря уже о том, что нечего и мечтать о маневрировании в космосе. Но нашлись иконоборцы, которые придумали способ использовать положительные и отрицательные гравитационные поля.

При скорости корабля меньшей, чем скорость света, путешествие к звездам требует столетий. Поэтому другие солнца и их планеты недостижимы для человечества Уравнения Эйнштейна доказывают это со всей очевидностью. Но был открыт квантовый надпрыжок, и тут же сверхсветовые корабли заполонили Галактику.

Одно за другим рушились непреодолимые препятствия: самые основополагающие законы природы, как выяснилось, имели набранные мелким шрифтом примечания, и непочтительные исследователи перепиливали одну за другой решетки, препятствующие выходу человечества на свободу. Теперь уже требовалась изрядная неосторожность, чтобы утверждать, будто существует абсолютно незыблемая истина или принципиально недостижимая цель.

Я как раз такой чудак. Поэтому я утверждаю, прямо и недвусмысленно, что существуют некоторые вечные жизненные ценности. Это, конечно, человеческие ценности, Mutaiis mutandis[9], возможно, они также являются ценностями и для любого мыслящего вида на любой обитаемой планете Вселенной, но я не настаиваю на этом утверждении. На чем я настаиваю — это что человек, дитя Земли, живет по определенным неизменным законам.

К ним относятся:

Первый закон Паркинсона: объем любой работы увеличивается, пока не окажутся заняты все имеющиеся в наличии сотрудники.

Второй закон Паркинсона: траты растут вместе с доходом.

Откровение Старджена: девяносто процентов всего — дрянь.

Закон Мэрфи: все, что может испортиться, испортится.

Четвертый закон термодинамики: на любое дело нужно больше времени и денег, чем планировалось.

Мое утверждение не столь безответственно, как может показаться: приведенные характеристики образуют часть моего определения человека.

Вэнс Холл

Комментарии к «Философии» Ноя Аркрайта

1

— Нет!

Рибо, отпрыск Легнора, Гилригорский Страж Границы, отпрянул от рисунка, как если бы тот внезапно ожил.

— О чем ты только думаешь? — выдохнул он. — Сожги это! Сожги немедленно! — Его дрожащая рука указала на большую жаровню: выбивавшиеся из нее язычки пламени слегка разгоняли сумрак, сгустившийся в приемном зале. — Кинь его в огонь! И я ничего не видел, а ты мне ничего не показывал. Ты понял?

Дэвид Фолкейн выпустил из рук листок бумаги с наброском. Тот медленно спланировал на стол — все-таки атмосферное давление на этой планете было на четверть больше земного.

— Да что… — его голос по-дурацки сорвался. Злость на себя вытеснила страх. Дэвид расправил плечи и решительно посмотрел в глаза айвенгца. — В чем дело? Это же просто рисунок!

— Ты нарисовал малкино! — Рибо содрогнулся. — А ведь ты не Посвященный и даже не принадлежишь к нашему виду.

Фолкейн во все глаза смотрел на инопланетянина — как будто потомок землян мог что-нибудь прочесть на этом нечеловеческом лице. В тусклом красном солнечном свете, косо падавшем из узких окон, Рибо больше походил на льва, чем на Homo sapiens, да и это сходство было отдаленным. Его тело лишь в общих чертах напоминало человеческое: две руки, две ноги, короткое и широкое туловище. Конечности были мощными и длинными, ходил Рибо, наклонившись вперед, так что, несмотря на его более чем двухметровый рост, Дэвид мог смотреть ему в лицо, не задирая головы. Каждый из трех оканчивавшихся острыми черными когтями пальцев на руке айвенгца имел на один сустав больше, чем у человека, а большие пальцы смотрели наружу. Покрывавший все тело инопланетянина рыжий мех походил на жесткие перья — каждый волосок имел несколько мохнатых отростков. Лицо было плоским, нос отсутствовал вовсе — дыхательные отверстия располагались по бокам мощных челюстей. Но если и можно было что-то прочесть в огромных зеленых глазах и в выражении неожиданно подвижного, почти женственного рта, этому препятствовала затеняющая лицо косматая каштановая грива — начинаясь на массивной круглоухой голове, она спускалась до середины мускулистой спины. Оканчивающийся кисточкой хвост нервно подергивался. Пара коротких кольчужных штанов и кожаная перевязь с тяжелым боевым топором подчеркивали экзотическую внешность хозяина замка.

Тем не менее, как было известно Фолкейну, мозг инопланетянина был развит ничуть не меньше, чем его собственный. Беда была только в том, что развивался он не на Земле. К тому же, в дополнение ко всем эволюционным различиям, разум айвенгца сформировала культура, до конца не понятная ни одному человеку… Так в какой же мере можно рассчитывать найти общий язык?

Юноша облизал потрескавшиеся в сухом холодном воздухе Айвенго губы. Его рука не коснулась бластера, но он внезапно осознал, как приятно ощущать на бедре солидную тяжесть оружия. Преодолевая растерянность, Дэвид выдавил из себя:

— Я приношу извинения, если мои действия оказались оскорбительны. Ты должен понять, что чужестранец может нарушить обычаи по неведению. Не объяснишь ли ты мне, в чем Дело?

Напряжение немного отпустило Рибо. Его глаза, более чувствительные к низкочастотной части спектра, обшарили углы зала, скрытые тенями от не столь острого взгляда гостя. Но никто не прятался за покрытыми причудливой резьбой каменными колоннами. Кроме языков пламени в жаровне и струйки едкого дыма, в просторном помещении все было недвижимо. Снаружи — Фолкейн неожиданно ощутил, как далеки от него эти свободные просторы, — бесконечный ветер завывал в горах вокруг Гилригора.

— Да, — ответил Страж Границы, — я понимаю, что ты действовал по незнанию. Ты можешь не сомневаться в моем дружеском к тебе расположении — не только потому, что ты в настоящий момент мой гость, но и ради того глотка свежего воздуха, которым ты и твои спутники оказались в нашей затхлой стране.

— Которым мы могли бы оказаться, — поправил его Фолкейн. — Будущее зависит от того, останемся ли мы в живых, не забудь. А это, в свою очередь, зависит от твоей помощи. «Хорошо сказано, — поздравил себя юноша — Вот слышал бы это Шустер. Может быть, тогда он перестал бы бубнить, что из меня никогда не получится торговец, если я не научусь как следует управляться со словами».

— Я не смогу помочь вам, если с меня живьем сдерут кожу, — резко ответил Рибо. — Сожги это, говорю.

Фолкейн, прищурившись, всматривался в свой рисунок. На нем была изображена большая платформа на колесах, в которую можно было бы запрячь двадцать фастиг. Всю дорогу от космического корабля до замка он предвкушал, как потрясен и обрадован будет его благородный хозяин. Он уже видел себя не Дэви-на-побегушках, не Дэви-прислугой-за все, подмастерьем и бесплатным слугой господина торгового агента Мартина Шустера, а Фолкейном с Гермеса, Прометеем, даровавшим благодарным жителям Ларсума великую идею колеса. «Что же здесь не так?» — растерянно подумал он. Эта мысль тут же, с характерным для его семнадцати лет максимализмом, приобрела обобщенную форму: «Почему все всегда выходит не так?»

Дэвид по инкрустированному раковинами полу подошел к жаровне и бросил рисунок в огонь. Листок вспыхнул, съежился, превратился в пепел. Обернувшись к Рибо, Фолкейн заметил, что тот окончательно успокоился. Страж Границы налил в кубок вина из графина на столе и выпил его одним глотком.

— Хорошее вино, — пророкотал он. — Хотел бы я, чтобы ты составил мне компанию. Так печально, когда не можешь предложить гостю угощение.

— Ты же знаешь, ваша еда — для нас яд, — ответил Фолкейн. — Кстати, это одна из причин, почему нам необходимо перевезти работопроизводитель из Гилригора на наш корабль, и не откладывая. Но все же объясни мне, что плохого в устройстве, которое я нарисовал? Его легко построить. Такие устройства — мы называем их повозками — одно из самых важных изобретений моего народа. Во многом благодаря им мы стали больше чем просто…

Фолкейн оборвал себя прежде, чем слово «дикари» или «варвары» сорвалось с его языка. Ведь наследственная должность Рибо — Стража Границы — как раз и обязывала его следить за тем, чтобы племена дикарей оставались по свою сторону гор Касун. Ларсум — цивилизованная страна, с развитым сельским хозяйством, металлургией, городами, дорогами, торговлей, грамотным населением.

Со всеми достижениями цивилизации. — кроме колеса. Жители переносили грузы на спине или перевозили их на вьючных животных, на лодках, на волокушах, зимой на санях — только не на колесных повозках. Задумавшись обо всем этом, Дэвид припомнил, что даже и катки никогда не использовались.

— Идея заключается в том, что круглые предметы катятся, — рискнул он продолжить тему.

Рибо начертил в воздухе магический знак, отвращающий зло.

— Лучше не будем говорить об этом. — Но тут же с солдатской расторопностью передумал. — Однако я должен тебе объяснить, ничего не поделаешь. Видишь ли, малкино — слишком священный предмет, чтобы употреблять его для низких житейских надобностей. Наказание за нарушение закона — смерть, с провинившегося сдирают кожу: иначе гнев Бога падет на всю страну.

Фолкейн вступил в очередное сражение с чужим языком. Ознакомительные ленты на борту «Что за веселье» позволили ему освоить разговорную речь, но не могли передать семантических тонкостей — первая экспедиция на Айвенго пробыла на планете недостаточно долго для этого. Произнесенное Рибо слово, которое Дэвид мысленно перевел как «священный», подразумевало больше, чем просто принадлежность к религиозным понятиям: в нем звучали обертоны могущества, маны[10], еще чего-то невыразимого. Ладно, Бог с ним.

— Что такое малкино!

— Это… это круглое. Я не могу его тебе нарисовать — это позволено только Посвященным. Это нечто абсолютно круглое.

— А, понятно. Мы называем это «круг» или, если речь идет об объемном предмете, «сфера». Колесо тоже круглое. Ну, я думаю, можно бы сделать колесо и слегка неправильной формы.

— Нет. — Рибо встряхнул гривой. — Если только форма не станет столь неправильной, что колесо уже не сможет катиться. Даже если бы Посвященные и позволили — а я совершенно уверен, что они не позволят и из-за своей вражды к вам, и из-за приверженности догме, — крестьяне так перепугаются, что разорвут вас на части. — Взгляд светящихся в полумраке глаз Рибо переместился на бластер Фолкейна. — Да, конечно, у вас могучее оружие, выбрасывающее огонь. Но вас всего четверо. Что вы сможете против тысяч воинов, стреляющих в вас, прячась за холмами и деревьями?

Фолкейн припомнил увиденное — сначала в Эске, потом во время своей поездки на запад вдоль Дороги Солнца и теперь в замке. Все архитектурные формы состояли из резко очерченных многоугольников. Мебель и утварь были или квадратными, или вытянутыми. Даже самые изысканные драгоценности, вроде золотого кубка Рибо, включали в свои орнаменты лишь вытянутые эллипсы или небольшие дуги.

Дэвид почувствовал растерянность.

— Почему? — хрипло спросил он. — Что делает эту… эту форму… столь священной?

— Ну… — Рибо тяжело опустился в кресло, обвив хвостом его ножку. Его рука поглаживала восьмигранную рукоять топора, и он не смотрел на Фолкейна. — Ну… древние обычаи. Я, конечно, грамотен, но все же не ученый. Посвященные могли бы рассказать тебе больше. Дело в том, что… Круг и шар — знаки Бога. В каком-то смысле они и есть Бог. Ты видишь их на небе. Солнце и луны — шары. Наш мир тоже круглый, хотя и не вполне, и Посвященные говорят, что другие планеты имеют такую же форму, а звезды размещаются в огромной сфере — Вселенной. Все небесные тела движутся по окружностям. Наконец, круг и сфера — совершенные формы. Не так ли? А все, что совершенно, — прямое проявление Бога.

Фолкейну были понятны эти рассуждения — он немного был знаком с классической греческой философией. Несмотря на то что колония на Гермесе давно отделилась от Земли и образовала независимое герцогство, там гордились древним наследием и обучали космогонии в школах. Дэвида так и подмывало выпалить: «Ты ошибаешься! Ни одна планета или звезда не имеют правильной сферической формы, их орбиты — эллипсы, да и вообще, ваше солнце — паршивый красный карлик — вовсе не центр Вселенной. Я был в космосе, и я знаю!» — но бесконечные наставления Шустера научили его осторожности, и он сдержался. Он ничего бы не добился своими разоблачениями, только усугубил бы вражду жрецов, а может быть, и превратил во врага Рибо, который пока что был настроен дружелюбно.

Как можно доказать что-то, если это идет вразрез с традицией, которой три или четыре тысячи лет? Ларсум — изолированная страна, отделенная горами, пустыней, океаном и воинственными дикарями от остального мира. Сюда доходят лишь смутные слухи о том, что происходит за ее пределами. С точки зрения Рибо, единственное разумное объяснение появления лишенных меха чужаков с клювами, торчащими надо ртами, — это что они прилетели с какого-то отдаленного континента. Памятуя отчеты первой экспедиции о том, как встревожены и возмущены были Посвященные в Эске сообщением, что корабль прилетел со звезд, как яростно они отрицали самую возможность этого, Шустер настойчиво предостерегал своих спутников от обсуждения данной темы. Да и вообще, единственное, что сейчас имеет значение, — успеть убраться с планеты прежде, чем все они умрут с голода.

Плечи Фолкейна ссутулились.

— В своих странствиях мой народ давно постиг, что бесполезно оспаривать религиозные верования других, — сказал он. — Ну что же, раз колеса запрещены — так тому и быть. Но тогда что же нам делать?

Рибо ответил Дэвиду на редкость проницательным взглядом. Он не был тупоголовым средневековым бароном, понял землянин. Древняя цивилизация этой страны придала определенный лоск сословию воинов и даже крестьянам, ремесленникам и купцам, не говоря уже о Посвященных — жрецах, летописцах, поэтах, художниках, инженерах и ученых. Рибо, отпрыска Легнора, можно было бы сравнить с древним самураем, если бы параллели с земной историей были уместны. Он сразу же уловил принцип колеса, и все же…

— Пойми, и я, и многие другие из моего народа более чем просто расположены к вам, — тихо произнес Рибо. — Когда несколько лет назад прилетел первый корабль, вся наша земля словно осветилась. Многие из нас надеялись, что это будет означать конец… некоторых ненавистных ограничений. Цивилизованные пришельцы могли бы дать нам новое знание, новое могущество, открыть новые перспективы — здесь, в нашем мирке, где ничто не менялось более двух тысячелетий. Я искренне хочу помочь вам — не только в ваших интересах, но и в своих собственных.

Помимо необходимости соблюдать такт, Фолкейн испытывал отвращение при мысли о том, что он должен сказать своему хозяину: Торгово-техническая Лига не заинтересована в торговле с Ларсумом, да и вообще с Айвенго. Здесь нет ничего, что другие миры не производили бы лучше и дешевле. Первая экспедиция оказалась здесь просто в поисках места для ремонтной станции: планета всего лишь имеет наиболее здоровый климат в этом уголке Галактики. Участники первой экспедиции обнаружили с орбиты район, показавшийся наиболее цивилизованным, — Ларсум, приземлились, вступили в контакт с населением, выучили язык и немного изучили обычаи, затем попросили разрешения на строительство здания, куда никто, кроме таких же путешественников, как они сами, не сможет проникнуть.

Такое позволение с неохотой, но все же было дано: не столько ради металлов, предложенных в уплату, сколько из-за боязни Посвященных, что отказ вызовет восстание подданных. Все же Посвященные настояли на возможно большем удалении строительства от столицы — чтобы свести к минимуму число жителей Ларсума, оскверненных соприкосновением с чужими идеями. Закончив работы и произвольно присвоив планете имя, первая экспедиция отбыла. Собранные ею данные, вкупе с образовательными лентами, были переданы на все корабли, летавшие в направлении Плеяд. Команды звездолетов надеялись, что эти знания им никогда не понадобятся, но одному из них — «Что за веселье» — не повезло.

Фолкейн ограничился тем, что сказал:

— Не вижу, чем ты можешь нам помочь. На чем эту штуку можно переправить, кроме как на платформе?

— А нельзя ли ее разобрать, перевезти по частям, а потом собрать на корабле? Работников для этого я бы нашел.

— Нет. — Проклятье! Как можно объяснить конструкцию термоядерного генератора существу, никогда в жизни не видевшему даже мельничного колеса? Тупик, из которого нет выхода. — Кроме небольших внешних приспособлений, отсоединить ничего нельзя — по крайней мере, без сложных инструментов, которых у нас нет.

— Ты уверен, что вес слишком велик для волокуши?

— Боюсь, это так — уж очень плохи дороги в здешних местах. Если бы еще сейчас была зима, можно было бы попробовать использовать сани. Но мы умрем от голода гораздо раньше, чем выпадет снег. Подошла бы и баржа, но поблизости нет судоходных рек, а если строить канал, мы не доживем до окончания строительства.

Уже не в первый раз Фолкейн проклинал строителей ремонтной станции — что стоило им оставить, вместе с другим оборудованием, антиграв? Но ведь на каждом корабле есть собственный, а то и несколько. Кто мог предположить отсутствие у «Что за веселье» действующего оборудования или то, что корабль не сможет приземлиться рядом с ремонтной станцией? Даже если бы все это и пришло кому-нибудь в голову, никто не усомнился бы в возможности, если нужно, построить платформу для перевозки груза. Хотя ксенологи и заметили, что местные жители не используют колес, они не поинтересовались причиной этого… Станция была оснащена всем необходимым, включая портативный кран для погрузки и разгрузки тяжестей. Она была настолько хорошо оснащена, что строители не сочли нужным оставить запасы продовольствия — ведь любой звездолетчик, добравшись до ремонтной станции, в считанные дни мог привести в порядок все механизмы жизнеобеспечения своего корабля.

— И, как я понимаю, ни один корабль твоего народа не появится здесь вовремя, чтобы спасти вас, — продолжал Рибо.

— Нет. Расстояния, на которые мы путешествуем, превосходят всякое воображение. Мы направлялись в далекий пограничный мир — страну, по-вашему. Чтобы сбить с толку конкурентов, мы отбыли втайне. Никто не ожидает нашего появления там, куда мы летели, а наши начальники дома не рассчитывают, что мы вернемся раньше чем через несколько месяцев. К тому времени когда они забеспокоятся и начнут нас искать — а на то, чтобы навести справки всюду, где мы могли бы приземлиться, уйдут еще многие недели, — еда у нас давно кончится. Наши запасы продовольствия невелики — нам ведь нужно было загрузить как можно больше ценных товаров для… э-э…

— Для подкупа. — Звук, который сопровождал эти слова, мог бы сойти за смешок. — Понятно. Ну что ж, нужно придумать что-нибудь еще. Повторяю, я сделаю все, чтобы помочь вам. Здание было построено здесь, а не в другом пограничном районе, потому что я настоял на этом — и сделал я так именно потому, что надеялся получше узнать вас, путешественников. — Рука Рибо снова легла на рукоятку топора. Фолкейн еще раньше заметил, что все лезвия у местных орудий насажены на рукояти после нагрева, — остывая, металл сжимался и плотно охватывал древко. Теперь он понял почему: использование круглых заклепок было бы святотатством. Рибо хриплым голосом продолжал: — Я достаточно благочестив, но я не могу поверить, будто Бог хотел, чтобы Посвященные навеки сделали жизнь Ларсума неизменной. Когда-то в нашей стране был век героев — еще до того, как Урато объединил горцев и жителей равнин под своей властью. Такой век может наступить вновь, если нам Удастся сбросить оковы.

Поняв, что сказал лишнее, Рибо поспешно добавил:

— Впрочем, давай лучше не будем касаться столь высоких материй. Валено другое: как доставить этот ваш работопроизводитель к кораблю. Раз уж мы с тобой не можем придумать, как сделать это, не нарушив закона, может быть, это удастся твоим спутникам? Передай им, что Гилригорский Страж Границы не может разрешить сооружение… плат… платформы, хотя и остается их искренним доброжелателем.

— Спасибо, — пробормотал Фолкейн. Внезапно ему показалось, что в сумрачной комнате нечем дышать. — Я завтра же и отправлюсь.

— Так скоро? Твой путь сюда был труден, а переговоры не принесли успеха. До Эски далеко, и если ты отдохнешь здесь день или два, разницы это не составит.

Фолкейн покачал головой:

— Чем скорее я вернусь, тем лучше. У нас совсем мало времени, ты же знаешь.

2

Отдохнувшая верховая фастига — чуть побольше лошади, длинноухая, длинномордая, с похожей на перья шерстью, громким голосом и своеобразным смолистым запахом — ждала Фолкейна на крестообразном дворе. К седлу были привязаны поводья сменного верхового и вьючного животных. Воин в кожаном с металлическими заклепками нагруднике и таком же подобии шлема на могучей гриве, вооруженный копьем с широким наконечником, держал узду. Вокруг толпились любопытные: привратник в черно-желтой ливрее, одетые в лохмотья крестьяне, растрепанная служанка. Двор окружали приземистые каменные строения, служившие внешними укреплениями замка, соединенные крепостной стеной с воротами в ней. На каждом углу большого квадрата вздымались вверх сторожевые башни, четко вырисовываясь на фоне глубокого зеленоватого неба.

— Так ты определенно не хочешь взять с собой охрану? — спросил Рибо.

— Но ведь ехать одному достаточно безопасно?

— Грр… Думаю, что безопасно. Я слежу за тем, чтобы воины присматривали за порядком на дорогах. Да пошлет тебе Бог быстрое и благополучное путешествие.

Фолкейн, в соответствии с ларсианским обычаем, пожал хозяину руку. Непривычно расположенный большой палец айвенгца делал рукопожатие нелегким для человеческой руки. Еще мгновение Дэвид и Рибо пристально смотрели друг на друга.

Мороз заставил Фолкейна надеть на себя толстое негнущееся одеяние, скрывавшее ею по-юношески тонкую фигуру. Дэвид был светловолос и голубоглаз, с курносым веснушчатым носом на круглом лице. Собственная внешность служила для него постоянным источником тайных мучений: сын барона с Гермеса должен быть тощим и стремительным. Правда, он всего лишь младший сын, к тому же умудрившийся оказаться выгнанным из военно-технической Академии. Провинность его была ерундовой, да и выплыло все наружу по чистой случайности, но все же отец Дэвида решил, что ему лучше поискать другое занятие. Так Дэвид отправился на Землю и стал подмастерьем Мартина Шустера из Торгово-технической Лиги — и теперь вместо приключений и славы, положенных космическому торговцу, на его долю приходился тяжелый труд и еще более трудное обучение. Поэтому-то он так обрадовался, когда начальник поручил ему в одиночку добраться до ремонтной станции и организовать с помощью местных жителей доставку генератора! Какая жалость, что он не может задержаться здесь еще ненадолго!

— Спасибо тебе за все, — сказал Фолкейн. Он вскочил в седло — с меньшей грацией, чем ему бы хотелось, поскольку тяготение на Айвенго на 15 % превосходило земное. Воин отпустил поводья, и Дэвид выехал из замка через восточные ворота.

К стенам крепости жалась деревушка из дощатых домиков под дерновыми крышами. За селением тропа, гордо именовавшаяся Дорогой Солнца, круто шла вниз, к лежащей вдалеке долине Траммины. Рытвины, заросли сорняков и камни, год за годом приносимые с верхних склонов тающими снегами, делали путешествие нелегким. Спуск сменился подъемом, и, обогнув скалистую вершину холма, дорога пошла вверх к перевалу.

Фолкейн посмотрел на юг. Белевшее вдали здание ремонтной станции казалось представшими взгляду изгнанного Люцифера вратами рая. Других признаков присутствия человека, кроме, конечно, самого Дэвида, видно не было: кругом только жесткая серая трава и покрытые колючками деревья, редкие стада на склонах холмов, охраняемые верховыми-пастухами. Позади поднимались неприступные снежные пики гор Касун, стеной отгораживая Ларсум от остального мира. Над ними призрачным светом сияла единственная огромная луна. Солнце только что поднялось над горизонтом, окрасив небо в янтарный Цвет.

Тоскливый вой ветра, бившего в лицо Дэвида, заставил того поежиться. Климат на Айвенго не такой уж суровый, весна ощущалась даже в этих северных широтах, а плотная атмосфера Давала заметный парниковый эффект. И все же кровавый свет красного солнца оставлял ощущение вечного холода. Стук копыт фастиги по камням только подчеркивал окружающее безлюдье.

Забыв о благородной сдержанности, которая пристала Фолкейну Гермесскому, благородному торговцу, Дэвид вытащил из кармана рацию и включил ее. В сотнях километрах от него загудел сигнал вызова.

— Алло, — тонким голосом сказал Дэвид, — алло, «Что за веселье». Есть там кто-нибудь?

— Si, — донесся голос инженера Ромуло Паскуаля, — это ты, Дэви muchacho[11]?

Фолкейн был так рад даже такой компании, что не обратил внимания на покровительственный тон.

— Да, это я. Как дела?

— Как всегда. Криш не в духе. Мартин опять отправился в храм. Он говорит, что скорее всего бесполезно уговаривать жрецов снять запрет с использования колес, о котором ты сообщил вчера вечером. Ну а я, — Фолкейн живо представил себе характерное латинское пожатие плеч, — я сижу тут и пытаюсь придумать, как нам без колес перевезти двухтонный генератор. Может быть, что-то вроде большой волокуши, а?

— Нет. Я тоже думал об этом и даже обсудил с Рибо — мы ведь с ним всю ночь ломали голову над этой проблемой. Здесь такие дороги, что ничего из этого не выйдет.

— Ты уверен? Если у нас будет достаточно тягловых животных, а окрестные крестьяне помогут…

— Мы не сможем их собрать. Даже Рибо не сможет — не забудь, сейчас время сева, от которого зависит их будущий урожай, не говоря уже о том, что Рибо нужно выставить охрану против дикарей. Вот он и сомневается, удастся ли преодолеть самые крутые подъемы.

— Ты говорил, что многие кабальеро недовольны правлением жрецов. Если удастся их расшевелить…

— На это-нужно много времени — слишком много. Кроме того, Рибо думает, что немногие будут готовы рисковать так же, как и он, только чтобы помочь нам. Аристократы могут быть недовольны правлением жрецов, которое связывает их по рукам и ногам, когда целый мир к их услугам, но, помимо боязни совершить святотатство, они испытывают и другой страх — ведь они зависят от Посвященных во всем, что касается техники и административного управления… К тому же жрецы могут поднять против Стражей простолюдинов, если уж дело дойдет до открытого столкновения каст.

— Вот оно что. Да, похоже, что и Мартин думает так же. Мы тоже прошлой ночью ломали тут головы… Но, Дэви, ведь если Рибо соберет несколько десятков жителей и найдет сотню-другую фастиг, как это записано в том проклятом договоре, клянусь, можно преодолеть любой подъем. Можно подложить катки…

— Катки — это разновидность колеса, — напомнил Фолкейн.

— О Боже мой, да, конечно. Ну, тогда рычаги и насыпи. Ведь построили же майя свои большие пирамиды, не зная колеса. А это все же полегче — переправить генератор из Гилригора в Эску.

— Да, правда, это можно сделать. Только сколько времени понадобится? Ты бы посмотрел на эту дорогу. Мы умрем задолго до того, как работа будет закончена. — Фолкейн с трудом сглотнул. — На сколько дней хватит еды, если мы введем нормирование? Дней на сто?

— Около того. Конечно, можно месяц или два продержаться без еды, мне кажется.

— Даже и этого времени не хватит, чтобы протащить волокушу по здешним дорогам, клянусь тебе.

— Да… Конечно, ты прав. Ты лучше знаешь местность. Мне просто так хотелось надеяться…

— Даже и с платформой это было бы нелегко, — сказал Фолкейн. — Не думаю, что удавалось бы проходить больше двадцати километров в день — в пересчете на земные дни. По равнине, конечно, можно двигаться быстрее, но все равно меньше чем за месяц было бы не управиться.

— Так медленно? Да, ты, наверное, прав. Даже верхом нужно ехать больше недели. Это, кстати, еще ухудшает наше положение. Мартин опасается, что, если мы и сможем найти какой-то выход, не запрещенный их законами, за это время жрецы успеют придумать новую отговорку, только чтобы остановить нас.

Рот Фолкейна сжался в тонкую линию.

— Я бы не удивился. — Страх заставил его выкрикнуть: — Почему они так нас ненавидят?

— Тебе следовало бы знать. Мартин ведь часто говорил с тобой, пока ты ехал на запад.

— Да. Н-но я же отправился дня через два после того, как мы приземлились. Вы трое остались в гуще событий, имели шанс поговорить с местными жителями, понаблюдать… — Фолкейн едва не заплакал от жалости к себе, но удержался.

— Причина проста. Посвященные — правящий класс в этой окаменевшей цивилизации. Любая перемена ослабит их, даже если и пойдет на пользу другим кастам. Помимо эгоистических интересов ими движет прирожденный консерватизм. Мартин говорит, что теократическое правление всегда им отличается. Посвященные достаточно сообразительны, чтобы понять: мы, пришельцы, — угроза для них. Наши мысли, наши товары нарушат шаткое равновесие в обществе. Так что Посвященные сделают все, что могут, лишь бы отвадить других космических путешественников.

— А разве нельзя припугнуть их возмездием? Сказать им, что военный корабль разнесет все здесь в клочья, если только они дадут нам умереть?

— Боюсь, участники первой экспедиции слишком много рассказали им об истинном положении дел. Правда, Мартин собирался сегодня попробовать сблефовать. Не знаю точно, что он задумал. Но ему удалось… ну, более или менее подружиться с некоторыми молодыми жрецами с тех пор, как ты уехал. Он тебе не рассказывал, как он читает им лекции? Так что не вешай пока нос, мучачо.

Дэвид вспыхнул.

— Я и не вешаю, — отрезал он. — Ты тоже не вешай.

Паскуаль засмеялся, что совсем испортило дело. Фолкейн выключил рацию.

Гнев скоро уступил место чувству одиночества. Совсем по-другому Фолкейн чувствовал себя, когда ехал в Гилригорский замок. Тогда он был полон надежд, и поездка верхом на купленных за золото у богатого жителя Эски фастигах по восхитительно экзотической местности была именно тем захватывающим дух приключением, которые и положены космическому торговцу. Но Рибо разбил надежды, и теперь окрестности выглядели просто унылыми и зловещими. В уме Фолкейна прокручивались все новые и новые планы, один фантастичнее другого: перезарядить аккумуляторы вручную, перевезти атомный генератор на воздушном шаре, вооружиться так, чтобы противостоять миллиону воинов… Каждый раз, как он отвергал очередную схему, перед его внутренним взором вставали замок его отца и лицо матери, глаза начинало щипать, и Дэвид отчаянно хватался за новую идею.

Должен же существовать способ передвигать тяжести без помощи колеса? Ради чего, спрашивается, он учился в школе: физика, химия, биология, математика, социотехника… будь оно все проклято, вот он здесь, дитя цивилизации, постигшей расщепление атомного ядра и межзвездные путешествия, — и может погибнуть из-за какого-то дурацкого табу! Но это же невозможно. Он же Дэвид Фолкейн, и перед ним еще вся жизнь. Смерть просто не имеет отношения к Дэвиду Фолкейну.

Красное солнце медленно ползло по небу: период обращения Айвенго — около шестидесяти часов. Когда по местному времени наступил полдень, Фолкейн сделал привал, чтобы подкрепиться и немного поспать, и еще один — незадолго до заката. Пейзаж стал совсем унылым: кругом не было ничего, кроме холмов и оврагов с бегущими по ним говорливыми ручьями, лугов с редкими купами деревьев — нигде ни следа жилья.

Проснувшись после нескольких часов беспокойного сна, Фолкейн вылез из спального мешка, раздул огонь и вскрыл пакет с едой. Едкий дым костра щипал глаза. Чтобы устранить последствия даже столь малого контакта с местной органикой, которую миллионолетняя, не похожая на земную эволюция сделала смертельно ядовитой для человека, приходилось принимать антиаллергены. Пить местную воду было все-таки можно. Но ничто не спасло бы того, кто вздумал бы попробовать здешнюю еду. Съев несколько драгоценных галет из своего запаса, Дэвид оседлал фастигу. Он все никак не мог согреться и, держа в руке повод, снова присел к огню.

Дэвид поднял глаза к небу. Там, более чем в четырехстах световых годах отсюда, были Земля и Гермес.

На востоке над склонами гор поднимался неровный бронзовый диск второй луны. Ночью дорогу было бы видно и без помощи этого светила: небо было усеяно сверкающими звездами, девять огромных Сестер так сияли сквозь дымку, что в их свете предметы отбрасывали тени; их меньшие собратья по звездному скоплению и более удаленные солнца блестели, как кристаллы льда. Серый сумеречный свет лежал на всем вокруг. Далеко на западе снег на вершинах гор Касун казался фосфоресцирующим.

Трудно поверить, что в этой красоте может таиться опасность. Однако, хотя и редко, такие ситуации возникают: когда межзвездный корабль попадает в район, где концентрация материи больше обычной, существует малая, но вполне определенная вероятность того, что один из его прыжков через гиперпространство приведет его в точку, уже занятую каким-либо космическим телом. Если различия в скоростях окажутся велики, любой камешек может причинить большой ущерб. Если к тому же он врежется в атомный генератор… как раз это и случилось с «Что за веселье».

«Можно считать, что мне еще повезло, — подумал Фолкейн с невольной дрожью. — Камешек ведь мог попасть и точно в меня». Правда, у остальных в этом случае не возникло бы особых проблем — только заделать пробоину в корпусе. Но такая возможность не показалась Фолкейну предпочтительной.

Можно только восхищаться тем, как капитан Мукерджи вытащил их из этой переделки. Использовав все имеющиеся на борту аккумуляторы, он заставил двигатели работать достаточно долго, чтобы добраться до Айвенго. Посадка на последних крохах энергии, с помощью интуиции, Бога и аэродинамики, была чудом мастерства. Естественно, они постарались оказаться поближе к Эске, столице, а не к Гилригору. Не полагалось пренебрегать местными правителями — они могли обидеться и начать чинить препятствия. Кто мог знать, что препятствия как раз там их и ожидали?

И теперь корабль прикован к поверхности планеты, не имея энергии для того, чтобы привести в действие свой антиграв. Аккумуляторы на аварийной станции слишком маломощны для этого, да, кроме того, они нужны для работы ремонтных механизмов. Запасной атомный генератор нельзя запустить, пока он не установлен на звездолете, — он работает только по командам корабельного компьютера. А между ремонтной станцией и кораблем — сотни непреодолимых без колес километров…

В кустах что-то зашевелилось. Одна из фастиг заржала. Сердце Фолкейна подпрыгнуло, застряло где-то в горле и чуть не задушило его. Дэвид вскочил, хватаясь за бластер.

В отбрасываемый костром круг света вошел местный житель. Мех на его спине распушился, спасая от ночного холода, из-под челюстей шел пар от дыхания. Фолкейн заметил, что пришелец вооружен мечом, а на его нагруднике — о святой Патрик! — выгравирован круг. Отблески костра зажигали в огромных глазах айвенгца красные огоньки.

— Что тебе нужно? — прохрипел Фолкейн и тут же обругал себя — безоружные руки пришельца были протянуты к нему в традиционном жесте миролюбия.

— Да пошлет тебе Бог добрый вечер, — ответил глубокий голос. — Я увидел твой лагерь издалека. Не ожидал найти здесь чужестранца.

— К-какия — стража храма.

— Мы заходим далеко по воле Посвященных. Я — благородный Ведоло, отпрыск Парно.

— Я… Я — Дэвид… э-э… Дэвид, отпрыск Фолкейна.

— Ты был у Страна Границы, не так ли?

— Да. Как будто ты не знаешь! — рявкнул Фолкейн. «Эй, помягче, — одернул он себя, — может, еще есть надежда уговорить Посвященных дать нам специальную лицензию на применение колес». — Не присядешь ли ты к огню?

Ведоло опустился на корточки, обвив ноги хвостом. Хотя теперь они оба сидели, айвенгец возвышался над Дэвидом, его грива на фоне Млечного Пути казалась покрытой лесом горой.

— Да, — согласился он, — все в Эске знают — ты отправился сюда, чтобы проверить сохранность того, что твои соплеменники оставили в этом закрытом здании. Надеюсь, все в целости?

Фолкейн кивнул. Как мог бы представитель раннежелезного века проникнуть в склад с инерционным замком Накамуры…

— Страж Границы Рибо был очень любезен.

— Это неудивительно, судя по тому, что нам о нем известно. Как я понимаю, тебе нужно доставить некоторые запасные части со склада для ремонта твоего корабля. Поможет ли тебе Рибо перевезти их в Эску?

— Он бы помог, будь это возможно. Но самый главный механизм, который нам нужен, слишком тяжел для имеющегося в распоряжении Рибо транспорта.

— Мои господа — Посвященные — так и предположили, — отозвался Ведоло. — Они попросили показать им корабль, и поврежденное устройство действительно выглядит очень большим.

«Наверное, это случилось уже после моего отъезда, — подумал Фолкейн. — Может, Шустер рассчитывал их задобрить, показав корабль. Держу пари, когда они увидели круглые детали — вроде циферблатов приборов, — они стали еще более враждебны к нам, хотя могли ничего и не сказать Мартину.

Но откуда этому типу может быть все известно — ведь он, наверное, последовал сюда за мной? И зачем он задает мне вопросы? Какое может быть у него задание?»

— Твои спутники говорили, что у вас есть средства передвижения, — продолжал Ведоло. — Вот я и удивляюсь: почему ты возвращаешься так быстро — и один.

— Ну… Мы действительно имели в виду кое-что, но возникли определенные затруднения…

Ведоло пожал плечами.

— Не сомневаюсь, что столь изобретательные умы, как ваши, найдут решение любой проблемы. Ведь в вашей власти силы, которые, как мы полагали, послушны лишь ангелам — или дьяволу… — Он умолк и протянул руку. — Ваше огненное оружие, например. Меня не было в Эске, когда твои соплеменники его демонстрировали, а это так интересно. Это оно у тебя на поясе? Могу я взглянуть?

Фолкейн насторожился. Ему были недоступны нюансы в речи айвенгца, такой монотонной из-за отсутствия носовых пазух, но все же…

— Нет! — оборвал он Ведоло.

Тонкие губы растянулись, обнажив ряд острых зубов.

— Ты не особенно любезен со слугой Бога.

— Я… Эта штука опасна. Ты мог бы поранить себя.

Ведоло поднял и опустил руку.

— Смотри на меня и слушай внимательно. Есть много такого, чего вы, самоуверенные пришельцы, не понимаете. Хочу тебе сказать…

В плотной атмосфере Айвенго слух человека необыкновенно обостряется. Впрочем, может быть, роль сыграло и то напряжение, в котором пребывал Фолкейн: его то охватывал озноб, то кидало в жар от ощущения полного одиночества перед лицом беспощадной ненависти. Дэвид услышал шорох в кустах и метнулся в сторону в тот самый момент, когда раздался свист стрелы. Восьмигранное древко задрожало, вонзившись в землю там, где только что находился Фолкейн.

Ведоло вскочил, выхватывая меч. Фолкейн откатился от костра, ветка колючего куста ободрала ему щеку.

— Смерть тебе! — рявкнул Ведоло, кидаясь на человека.

Фолкейн вскочил на ноги. Острие меча рассекло его плащ, но он увернулся от удара. Выхватив бластер, Дэвид в упор выстрелил в айвенгца.

На мгновение все вокруг озарилось адским пламенем. Окутавшийся дымом Ведоло упал с ужасным воплем. Яркие круги поплыли перед глазами Фолкейна. Спотыкаясь, он бросился к своим фастигам, в панике рвавшимся с привязи. Из темноты донесся крик:

— Я ничего не вижу! Ничего не вижу! Меня ослепило!

Вспышка света была еще более яркой для чувствительных глаз айвенгцев, чем для Дэвида. Но через минуту они придут в себя, а в темноте они видят гораздо лучше человека.

— Убейте его фастиг! — раздался другой голос.

Фолкейн несколько раз выстрелил. Это еще ненадолго задержит их, решил он. Вьючная фастига пятилась и брыкалась, ее выкаченные глаза горели красным огнем в отсветах костра. Увернувшись от мелькающих в воздухе копыт, Фолкейн схватил за узду верховое животное и стукнул его по носу рукоятью бластера.

— Стой смирно, скотина! — с рыданием вырвалось у него. — Ведь и тебя тоже убьют!

Из кустов донесся топот. В свете костра мелькнула львиная грива. Увидев человека, воин завопил и метнул в него копье: плоское древко с железным наконечником пролетело мимо. Фолкейн был слишком занят своим скакуном, чтобы отстреливаться.

Каким-то чудом он оказался в седле. Запасная верховая фастига взвизгнула, когда две стрелы вонзились ей в брюхо. Выстрелом из бластера Фолкейн прекратил ее мучения.

— Пошел! — заорал он и ударил каблуками своего скакуна. Животное рвануло с места неровным галопом, увлекая за собой привязанную к седлу вьючную фастигу.

Мимо головы Фолкейна прошелестел брошенный сильной рукой топор, стрела пропела над его плечом. Но тут он оказался вне досягаемости нападавших и поскакал по Дороге Солнца на запад.

«Сколько их? — пронеслось у него в голове. — Полдюжины? Наверное, они оставили собственных фастиг где-то за деревьями, чтобы подкрасться ко мне незаметно. Сейчас я их опережаю, но у меня больше нет запасной верховой, а у них наверняка есть.

Они были посланы в засаду, это ясно, чтобы, пока мои спутники гадают, куда я делся, и занимаются поисками, не осталось времени для доставки генератора. Они не знают о моем радиопередатчике. Да и мне теперь от него мало пользы. Они поймают меня, прежде чем я доберусь до замка Рибо.

А может, мне удастся их опередить?

«Как бы то ни было, — подумал он с горькой издевкой над собой, — мысль о специальной лицензии жрецов на использование колес можно оставить».

3

«Что за веселье» приземлился на поле в километре от Эски. Местные жители успели уже протоптать тропинку к кораблю: любопытны они были ничуть не меньше людей. Но капитан Кришна Мукерджи, когда ему случалось отправляться в город, всеща ехал верхом по дороге.

— Послушай, Мартин, тебе тоже не следовало бы ходить пешком, — с беспокойством сказал он Шустеру. — Особенно теперь, когда ситуация стала такой напряженной. Здесь не принято, чтобы высокопоставленные лица роняли свое достоинство, приходя в… э-э… в храм на своих двоих.

— Достоинство-шмостоинство, — проворчал достопочтенный член Торгово-технической Лиги. — Стану я зарабатывать себе инфаркт и мозоли на заднице, разъезжая на этом зловредном подъемном кране. Однажды на Земле я поехал верхом. Я никогда не повторяю своих ошибок. — Он небрежно махнул рукой. — Кроме того, я уже объяснил Посвященным, да и всем прочим, кто интересовался, что я хожу всюду пешком, ни с кем не церемонюсь и дружелюбен с чернью потому, что слишком цивилизован для всяких пустых формальностей. Для местных жителей эта идея — простота как проявление высшей добродетели — нова, и молодые Посвященные очень ею увлечены.

— Несомненно, местная культура уязвима для новых идей, — согласился Мукерджи. — Они не появлялись здесь столь давно, что у айвенгцев, так сказать, не вырабатываются на них антитела, и болезнь сразу принимает тяжелую форму… Но, похоже, начальство Посвященных понимает это. Если твои разговоры начнут вызывать слишком сильное возбуждение среди аборигенов, жрецы не станут дожидаться, пока мы умрем с голоду. Они махнут рукой на потери и грядущее возмездие и просто прикажут нас вырезать.

— Не беспокойся, — ответил Шустер. Другой на его месте обиделся бы: каждый желторотый стажер Лиги знает, что нельзя идти напролом в том, что касается основ местной культуры, а Мартин, как-никак, уже два десятилетия носил звание мастера. Но на его широком лице с орлиным носом по-прежнему сияла благодушная улыбка. — Хоть я разговариваю с айвенгцами и прощупываю их, я никогда не ставлю под сомнение их верования. Мои семинары в храме продолжаются, как будто ничто на свете не омрачает наших отношений. Ясное дело, если удается направлять разговор в желательном направлении… — Он собрал свои записи и вышел из каюты — низенький коротконогий человечек в кружевной рубашке, жилете, штанах до колен и чулках, столь же элегантный, как если бы он отправлялся на светский прием на Земле.

Выйдя из воздушного шлюза и спустившись по трапу, Шустер поежился и запахнул плащ. Чтобы избежать декомпрессии, давление в корабле поддерживалось на том же уровне, что и снаружи, но на температуру это не распространялось. «Ну и холодина, — подумал Мартин. — Не мое дело критиковать Господа Бога, но почему, создавая звезды, он отдавал предпочтение классу М[12]?»

Открывшийся ему вид на долину, освещенную вечерним светом, был унылым. Вспаханные поля стали голубоватыми от первых появившихся всходов. Крестьяне семьями трудились на них, окучивая бесконечные ряды растений. Квадратные глинобитные хижины, служившие им жилищами, располагались поблизости одна от другой: местные фермы были до абсурда маленькими. Тем не менее крошечные поля обрабатывались не особенно прилежно — болезни и голодные годы ограничивали рост населения. «К черту весь этот сентиментальный треп насчет культурной автономии, — подумал Шустер. — Это тот самый случай, когда местное общество нуждается в хорошей встряске».

Шустер, направляясь к городу, вышел на дорогу. Движение на ней было оживленным: в одну сторону везли продовольствие и сырье, навстречу — ремесленные изделия. Местные носильщики тащили такие огромные тюки, что Мартин почувствовал себя усталым от одного взгляда на них. Фастиги тянули подпрыгивающие на ухабах и громыхающие волокуши. Какой-то Страж Границы со своей свитой проскакал мимо, трубя в рог и распугивая простолюдинов. Шустер помахал солдатам столь же дружелюбно, как и всем прочим, кто его приветствовал. Нет смысла соблюдать церемонии. За, две недели, прошедшие со времени приземления «Что за веселье», жители Эски перестали испытывать трепет перед чужеземцами. Люди теперь казались им не более сверхъестественными существами, чем многочисленные ангелы и гоблины местных поверий, и к тому же, как выяснилось, были смертны. Правда, они обладали необыкновенным могуществом, но ведь и любой деревенский колдун умеет делать чудеса, а уж Посвященные — те могут обращаться прямо к Богу.

Город не был стеснен крепостными стенами — с незапамятных времен ему не угрожали враги. Но территория его тем не менее была ограничена — лавки, дома, дворцы богачей теснились друг к другу вдоль извилистых улиц. Базарные площади были заполнены толпами, жены лавочников громкими голосами расхваливали товары, которые продавали их мужья. Всевозможная одежда, меха переливались яркими красками в косых лучах красного солнца; впрочем, окна лавок были почти непрозрачны для зрения землян. Монотонные низкие голоса айвенгцев, шарканье ног, стук копыт, перезвон молотков из кузницы раздавались вокруг Шустера, подобно шуму прибоя. Едкие запахи терзали его обоняние.

Мартин испытал облегчение, дойдя до одного из Трех Мостов. Стражи храма пропустили его, и дальше он шел уже в одиночестве. Сюда попадали только те, у кого было дело к Посвященным.

Русло Траммины делило Эску надвое; вода местами была покрыта маслянистой пленкой — домохозяйки стотысячного города считали реку самым подходящим местом для помоев. Арки каменных мостов (Фолкейн сообщил, что, по словам Рибо, ради достижения важных целей разрешалось использовать Дуги, если их размер не превосходил трети окружности) соединяли берега с расположенным посередине реки островом, целиком занятым огромной ступенчатой пирамидой храма. На нижних террасах находились изящные белые здания с колоннами — там жили и работали Посвященные. На верхних террасах не было ничего — только лестницы, ведущие к вершине: там пылал Вечный Огонь, его ярко-желтые языки взвивались ввысь на фоне мутно-зеленого неба. Природный газ, питавший Вечный Огонь, по трубам шел из расположенного неподалеку от города месторождения. Храм-крепость был совершенен и впечатляющ.

«Да, впечатляющ, — подумал Шустер, — особенно если учесть, какого каторжного труда и разорительных налогов он стоил несчастным крестьянам и какой ценой — ценой свободы — Оплачивается его совершенство». Тот факт, что на планете существуют сотни варварских культур, доказывал — айвенгцы так же не склонны покоряться государству жрецов, как в свое время жители Земли — фараонам.

Одетые в белое Посвященные, по большей части в преклонном возрасте и с сединой в гривах, и послушники в положенных им синих одеяниях гордо расхаживали по террасам пирамиды. Ответом на жизнерадостные приветствия Шустера были лишь ледяные взгляды. Не обращая внимания на холодный прием, тот поспешил ко входу в Дом Астрологов.

В просторной комнате собралось десятка два молодых жрецов.

— Добрый день, добрый день, — приветствовал их Шустер. — Надеюсь, я не опоздал?

— Нет, — откликнулся Херктаскор, поджарый и энергичный айвенгец, сохранивший повадки воина, недаром он был сыном Стража Границы. — Но мы с нетерпением ждем от тебя раскрытия тайн, которое ты обещал нам, когда прочтешь «Книгу Звезд».

— Хорошо, давайте начнем. — Шустер сел во главе стола и разложил свои записи. — Надеюсь, все вы усвоили те математические принципы, о которых я говорил вам раньше?

Некоторые из Посвященных замялись, но другие энергично закивали.

— Конечно, — ответил Херктаскор, хотя его голос дрогнул. — То, что ты рассказал, очень интересно и много нам дает.

Шустер вынул сигару и занялся ее раскуриванием, искоса поглядывая на собравшихся. Хотелось бы надеяться, что они и вправду поняли то, о чем он им рассказывал. Занятия с молодыми Посвященными, которые он начал, чтобы чем-то заполнить время вынужденного ожидания, в смутной надежде подружиться с ними и внести какие-то новые понятия в их застывшее общество, теперь приобретали жизненную важность. Прошлым вечером Дэви Фолкейн сообщил эту обескураживающую новость о табу на использование колес, так что теперь…

Мартин полагал, впрочем, что Херктаскор говорит правду и не переоценивает свои возможности: у этого Посвященного — первоклассный интеллект, да и уровень знаний, достигнутый на Ларсуме, — хороший фундамент для дальнейшего строительства. Математика и астрономические наблюдения переживали здесь период своего расцвета — иначе и не могло быть в обществе, религия которого видела в астрологии средство познания воли Бога. В результате алгебра и геометрия оказались хорошо разработанными. Переход от них к дифференциальному и интегральному исчислению был уже нетруден. Даже хмурый Скетуло, верховный жрец, не возражал, когда Шустер предложил свой курс лекций — лишь бы тот не противоречил догме. Помимо того, что чужестранец удовлетворит интеллектуальный голод молодых жрецов, совсем не лишнее, если они — будущие правители — освоят вычисление объемов и площадей поверхности различных тел: это укрепит их власть над экономикой Ларсума.

— Я намеревался говорить о дальнейшем развитии этих принципов, но потом подумал — не интереснее ли вам будет узнать о некоторых их приложениях к астрологии, — сказал Шустер. — Дело в том, что с помощью описанных мною методов можно предсказывать положения лун и планет гораздо более точно, чем это делалось до сих пор.

Ответом ему был судорожный вздох. Даже свободные одеяния жрецов не могли скрыть, как напряглись их тела.

— «Книга Звезд» содержит данные астрономических наблюдений за многие столетия, — продолжал Мартин. — Послеполуденные часы я посвятил размышлениям над ними. — На самом деле он просто ввел данные в корабельный компьютер. — И вот каковы результаты моих вычислений.

Шустер глубоко затянулся дымом сигары. Его собственные мускулы тоже были напряжены. Теперь каждое его слово должно быть взвешено тщательнейшим образом — один неверный шаг, и он заработает удар кинжалом.

— Я колебался, показывать ли их вам, — произнес он, — поскольку на первый взгляд кажется, что они противоречат Божественной Истине, которую вы мне открыли. Тем не менее, поразмыслив и вопросив звезды, я почувствовал уверенность, что ваш разум позволит вам увидеть ту глубокую правду, которую скрывает эта обманчивая видимость.

Шустер умолк.

— Продолжай, — поторопил его Херктаскор.

— Позвольте мне подойти к предмету издалека. Для решения практических задач мысль часто нуждается в допущениях, заведомо не соответствующих действительности. Например, Посвященные владеют большими поместьями, мануфактурами и другим имуществом. Все это принадлежит храму. Вам прекрасно известно, что храм — это не личность и не семья. Но в целях управления собственностью вы ведете себя так, как если бы он был ими. Точно так же для измерения участка земли вы пользуетесь плоскостной тригонометрией, хотя и знаете, что планета в действительности круглая.

Мартин продолжал приводить примеры, пока не почувствовал уверенность в том, что все его слушатели усвоили концепцию легального или математического допущения.

— Но какое отношение сказанное тобой имеет к астрологии? — нетерпеливо спросил кто-то.

— Я подхожу к этому, — ответил Шустер. — Какова истинная цель ваших вычислений? Разве она не двояка? Во-первых, вы стремитесь предсказать положение небесных тел по отношению друг к другу в какой-то определенный момент, поскольку в этом — указание Бога на то, чего он хочет от своих служителей. Во-вторых, вы стараетесь понять устройство Вселенной, в Цадежде больше узнать о сущности Бога, изучая его творение.

При этом по мере того как накапливались данные наблюдений, ваши предки обнаружили недостаточность знаний о том, что все планеты, включая вашу, движутся по окружностям вокруг Солнца, луны — вокруг планет, а Вселенная вращается вокруг Солнечной системы. Чтобы объяснить их движение, вам пришлось к этим окружностям добавить эпициклы[13], к ним — свои эпициклы и так далее. В результате уже в течение столетий вы имеете картину столь запутанную, что астрологи усомнились в возможности дальнейшего прогресса.

— Это правда, — откликнулся один из жрецов. — Сто лет назад как раз поэтому Курро Мудрый предположил: Бог не желает, чтобы мы поняли его замысел мироздания во всей полноте.

— Может быть, и так, — сказал Шустер. — С другой стороны, его воля может заключаться в том, чтобы вы использовали другой подход. Дикарь, не в силах поднять тяжелый камень, может заключить, что таково божественное предопределение. Но вы поднимете этот камень с помощью рычага. Подобным же образом мой народ открыл существование интеллектуального рычага, благодаря которому можно глубже проникнуть в законы движения небесных тел, чем просто выводя окружности, снова окружности и еще окружности. Однако использование нового метода требует принятия допущения, и именно поэтому я хочу, чтобы вы не были смущены, когда я это допущение вам изложу. Безусловно, все движения небесных тел совершаются по окружности, поскольку окружность — символ Бога. Однако не позволительно ли допустить, в целях упрощения вычислений, что орбиты — не круговые… и посмотреть, что даст нам такое допущение?

Мартин собрался было выпустить кольцо сигарного дыма, но вовремя одумался.

— На свой вопрос я хочу получить ясный ответ, — заключил он. — Если такой подход непозволителен, тогда, конечно, я умолкаю.

Конечно, подход был признан позволительным. После некоторых споров и казуистики Херктаскор огласил решение: не противоречит закону использовать в рассуждениях ложные гипотезы. И Шустер ознакомил своих слушателей с законами Кеплера и ньютоновским учением о тяготении.

На это потребовались многие часы. Раз или два Херктаскор был вынужден прикрикнуть на одного из Посвященных, который счел обсуждаемые теории богохульством, но в целом жрецы сосредоточенно впитывали новые знания и задавали в высшей степени осмысленные вопросы. Айвенгцы — одаренный вид, решил Шустер; может быть, от природы даже более одаренный, чем люди. По крайней мере, какая аудитория на протяжении всей истории человечества была бы способна воспринять столь революционные новшества так быстро?

Наконец, устало опершись на стол и собрав записи, Шустер сказал охрипшим голосом:

— Позвольте мне подвести итоги. Я развил перед вами гипотезу о том, что небесные тела движутся по эллиптическим орбитам, подчиняясь закону тяготения. При помощи своих вычислений я продемонстрировал, что эллиптическая форма орбиты — прямое следствие этого закона. Здесь, в моих записях, рассчитанные при помощи этого метода на основании данных «Книги Звезд» реальные перемещения небесных тел. Если вы посмотрите вычисления, то увидите, что для получения результата вовсе не требуется использование эпициклов.

Помните: я никогда не утверждал, что орбиты в действительности не являются окружностями. Я только сказал, что мы можем предположить их эллиптическую форму, поскольку это Допущение упрощает астрологические расчеты — настолько, что предсказания обретают невиданную точность. Вы, несомненно, захотите проверить мои вычисления и обсудить с жрецами высших степеней их теологическое значение. Ничто не может быть дальше от моих намерений, чем стремление совершить святотатство.

— У меня хватает неприятностей и без этого, — добавил Мартин на английском.

В полной тишине Шустер двинулся к выходу. Его слушатели устали не меньше, чем он сам. Но потом, когда все значение услышанного начнет доходить до них…

Мартин вернулся на корабль. В кают-компании его дожидался Паскуаль.

— Где ты пропадал? — спросил инженер. — Я уже стал беспокоиться.

— В храме. — Шустер со вздохом облегчения опустился в кресло. — О-ох! До чего же тяжелая работа саботаж!

— Да, вот что… Я спал, когда ты пришел из храма в полдень, поэтому не рассказал тебе. Пока ты отсутствовал утром, со мной связался Дэви. Он возвращается.

— Ну что ж, пусть возвращается. Все равно мы ничего не можем сделать, пока не получим разрешение от властей, а на это требуется время.

— Слишком долгое время, похоже.

— Может быть, и нет, — пожал плечами Шустер. — Не будь противным стариком на корабле.

— Э-э… не понял?

— Ну как же:

На корабль сел противный старик,

«Ах, утонем мы!» — поднял он крик.

Шкипер начал рыдать,

Небеса проклинать,

Но хихикал в каюте старик.

Будь славным мальчиком, налей мне выпить, а потом я отведу себя в постельку.

— Как, без ужина?

— Обойдусь бутербродом. Нам нужно начинать экономить еду — ты не забыл?

4

Шустера разбудил сигнал сканера. Он со стоном выбрался из койки и ощупью нашел дорогу к обзорному экрану. То, что он увидел, сразу прогнало все остатки сонливости.

Дюжина стражей храма верхом на фастигах окружила трап, свет лун и сияние Плеяд отражались от наконечников копий. Двое послушников помогали спешиться высокому согбенному старцу. Шустер ни с чем не спутал бы эту белоснежную гриву и увенчанный диском посох во всей Галактике по эту сторону туманности Угольный Мешок.

— Ой-ой-ой, — пробормотал он. — Ребятишки, одевайтесь. К нам пожаловал местный святейший папа.

— Кто-кто? — зевая, переспросил Мукерджи.

— Скетуло, босс Посвященных, собственной персоной. Уж не устроил ли я больший фейерверк, чем ожидал? — Шустер схватил свою одежду и начал быстро одеваться.

Он был уже готов принять гостя, когда тот поднялся по трапу к воздушному шлюзу.

— Мой господин, ты оказываешь нам великую честь, — произнес Мартин елейно. — Если бы мы знали, мы бы приготовили подобающую…

— Не будем тратить время на лицемерие, — оборвал его айвенгец. — Я прибыл сюда, чтобы мы могли поговорить наедине, не опасаясь быть подслушанными низшими или глупцами. — Он жестом велел Паскуалю закрыть внутреннюю дверь. — Притушите свои проклятые огни.

Мукерджи выполнил его распоряжение. Огромные глаза Скетуло широко раскрылись и яростно уставились на Шустера.

— Ты здесь главный, — сказал он, — я буду говорить с тобой одним.

Торговец пожал плечами и бросил на своих товарищей смущенный взгляд, но послушно проводил гостя — в соответствии с обычаями Ларсума, где парадные помещения находились в глубине дома, — в каюту, которая в спокойные времена служила ему кабинетом. Когда дверь за ними закрылась, Шустер повернулся лицом к Скетуло.

Жрец неловко сел на край кресла, специально приспособленного для айвенгцев. В руке он по-прежнему сжимал свой посох, золотой диск на рукояти которого тепло блестел в рассеянном свете. Шустер тоже сел, скрестил ноги и стал ждать дальнейшего развития событий.

Наконец старческий голос проскрежетал:

— Когда я давал тебе позволение учить молодых астрологов, я не думал, что ты осмелишься сеять среди них ересь.

— Но, господин! — запротестовал Шустер, надеясь, что его голос звучит достаточно оскорбленно. — Ничего подобного я не делал!

— О, ты хорошо замел следы своими разглагольствованиями о допущении. Но мне редко приходилось видеть жрецов такими возбужденными, как после твоей лекции.

— Естественно, идея, с которой я их ознакомил, не могла не взволновать…

— Скажи мне вот что, — Скетуло выпятил морщинистые губы, — мы, конечно, проверим твои вычисления, но действительно ли твоя гипотеза работает так хорошо, как ты говоришь?

— Да. Не стану же я позорить себя беспочвенным хвастовством, когда все так легко проверить.

— Так я и думал. Умно придумано, умно… — старик удрученно покачал головой. — Дьявол знает много уловок для совращения душ с пути истинного.

— Но, мой господин, я же ясно сказал, что сделанное мной допущение не соответствует истине.

— Да, конечно. Как мне доложили, ты говорил, что твоя гипотеза в лучшем случае верна математически, что не делает ее справедливой и с философской точки зрения. — Скетуло наклонился вперед и яростно прорычал: — И, однако, ты знал, что очень скоро твои слушатели зададут себе вопрос: а могут ли существовать два вида истины? Перед лицом такого противоречия Посвященные, вся жизнь которых отдана астрономическим наблюдениям и числам, в конце концов решат, что математическая истина — единственная.

«Так оно и есть, — подумал Шустер. — Именно это и привело Галилея в руки инквизиций — в те древние времена на Земле. — Мартина охватила дрожь. — Никак не рассчитывал, что ты так быстро все поймешь, старый черт».

— То, как ты хитро подрываешь веру, укрепляет мое подозрение: ты и твой народ — дети сатаны, — заявил Скетуло. — Вам не место здесь.

В Шустере затеплилась надежда.

— Поверь мне, господин, мы не имеем намерения задерживаться в Ларсуме. Чем скорее мы получим со склада то, что нам нужно для ремонта, тем скорее мы отбудем ко всеобщему удовлетворению.

— Ах так. Но другие? Ведь последует третий визит, четвертый, флот за флотом?

— Боже упаси. Вам ведь говорили — те, кто побывал у вас первыми, — мы не заинтересованы в торговле…

— Да, так они говорили. И тем не менее прошло совсем немного времени — и прибыл твой корабль. Откуда ты знаешь, что не будет и других?

«Разве можно что-нибудь доказать фанатику», — подумал Шустер и промолчал. К его удивлению, Скетуло вдруг переменил тему и спросил почти нормальным тоном:

— Как вы собираетесь доставить сюда этот свой громоздкий механизм?

— Вот в том-то и дело, мой господин. — Пот заливал лицо Шустера, он вытер его рукавом. — Мы знаем способ, но… э-э… мы не решаемся его предложить.

— Я потому и потребовал разговора наедине, чтобы мы оба могли говорить откровенно.

Шустер глубоко вздохнул и потянулся за блокнотом и карандашом. Рисунок поможет ему объяснить верховному жрецу, что такое платформа.

Ни один мускул не дрогнул в лице Скетуло. Когда через некоторое время он нарушил молчание, его слова были:

— При самых священных и тайных обрядах, в сокровенных глубинах храма, мы передвигаем такое сооружение из зала в зал.

— Нет надобности смущать население, — заметил Шустер. — Можно ведь сделать боковые стенки или занавеси так, что они скроют колеса.

Скетуло покачал головой:

— Нет. Кто не играл в неразумном детстве с круглой палочкой или камешком? Дикари по ту сторону гор Касун используют катки. Я не сомневаюсь, что и некоторые из наших крестьян делают это тайком, когда нужно переместить тяжелый груз. Вам не удастся скрыть от сколько-нибудь сообразительного наблюдателя, что же находится под теми покровами, о которых ты говоришь. А уж слух распространится быстро.

— Но если мы получим официальное разрешение…

— Вы не получите его. Закон Бога ясен. Даже если бы Посвященные разрешили вам такое, простолюдины побоялись бы, что на них падет проклятие. Они сотрут вас в порошок, что бы ни говорили жрецы.

Поскольку, как сообщил Фолкейн, то же самое говорил и Рибо, Шустер подумал: «Скетуло, пожалуй, прав. Впрочем, прав он или нет, значения не имеет — ясно, что разрешения он все равно не даст».

Торговец вздохнул:

— Что поделаешь, мой господин. Но, может быть, у тебя есть какое-нибудь другое предложение? Если, например, ты сможешь прислать достаточно работников из поместий храма, можно было бы просто перетащить работопроизводитель сюда.

— Сейчас время сева. Мы не можем забрать с полей так много работников, иначе нам будет грозить голод.

— Но ведь, господин, у нас общая цель: дать возможность моему кораблю улететь. Моя страна готова прислать вам плату — металлами, тканями, наконец, продовольствием, — изготовленным так, чтобы оно годилось для представителей вашего вида.

Жрец стукнул посохом с такой силой, что металлический пол загудел. Оскалив зубы, он прорычал:

— Нам не нужны ваши товары! Вы сами тоже не нужны здесь! Ты заварил такую кашу сегодня, что мое терпение лопнуло! Если вы погибнете, несмотря на вашу проклятую ремонтную станцию, то, может быть, Бог внушит твоим соплеменникам: не такое уж это подходящее место для станции вообще! По крайней мере, что бы ни случилось потом, мы в Ларсуме не нарушим волю Бога… оказав хоть какую-то помощь слугам сатаны!

Он встал. Его взволнованное дыхание громко отдавалось от металлических стен. Шустер тоже поднялся и, глядя на Посвященного с удивившим его самого спокойствием, тихо спросил:

— Правильно ли я понял тебя, мой господин: ты хочешь нашей смерти?

Негнущаяся фигура инопланетянина возвышалась над человеком.

— Да.

— Прикажешь ли ты стражам храма напасть на нас или предпочтешь натравить толпы черни?

Скетуло некоторое время хранил молчание.

— Ни то и ни другое, — наконец неохотно ответил он, — если ты не вынудишь меня. Положение не такое уж простое. Ты знаешь, что некоторые из Стражей Границы, да и купцы тоже, поддались искушению и относятся к вам с симпатией. Кроме того, хотя мы и можем победить вас благодаря численному превосходству, я прекрасно понимаю, что ваше оружие нанесет нам тяжелые потери, а дикари, узнав об этом, могут воспользоваться нашей слабостью. Так что я предпочту оставить вас в покое.

— Пока не придумаешь безопасного способа прикончить?

— Или пока вы не умрете с голоду. И учти: с этого момента вам запрещено появляться в Эске.

— Да ну? Не напрасно ли ты отказываешься от такой возможности — ведь лучникам так удобно было бы стрелять с крыш домов. Что ж… — Шустер умолк. В охватившей его панике он подумал: не его ли вина во всем случившемся, не слишком ли прямолинейно он действовал, фатально ошибившись в оценке ситуации?.. Нет. Он не предвидел конкретных проявлений гнева Скетуло, но все же лучше иметь полную ясность. Единственно, знай он все заранее, он не отпустил бы Дэви одного. Нужно предупредить паренька, чтобы нападение не застало его врасплох… Шустер криво улыбнулся. — По крайней мере, мы понимаем друг друга. Спасибо и за это.

На мгновение у Шустера возникла мысль захватить верховного жреца в плен, держать его заложником. Но он тут же отказался от нее. Это наверняка спровоцировало бы немедленное нападение. Скетуло был бы только рад умереть за свою веру. Хотя Шустер был бы рад такому исходу ничуть не менее, он совсем не хотел разделить его участь. Как-никак, на Земле его ждут жена и детишки.

Он проводил старика к воздушному шлюзу и смотрел ему вслед, пока процессия не скрылась из виду. Гулкое эхо от стука копыт по освещенной ярким светом луны и звезд дороге разносилось вокруг.

5

Фолкейну начало казаться, что скачка продолжается всю его жизнь. Если что-то и было до нее, ему это только снилось, было миражем, отражавшимся на клубах тумана, заполнявшего его череп; все было нереальным… действительность же ограничивалась болью в каждой клеточке, натертыми седлом мозолями, голодом, одеревенелым от жажды языком и резью в слипающихся глазах. Усталость вытеснила страх, и единственное, что осталось, была тупая животная решимость добраться до замка Гилригор, хотя Фолкейн и не всегда помнил, зачем ему это нужно.

В течение ночи ему все-таки пришлось делать остановки. Фастига оказалась животным более выносливым, чем мул, и более резвым, чем лошадь, но все же и ей отдых был необходим. Однако сам Фолкейн не решался спать и снова седлал своего скакуна, как только было можно. К рассвету обе его фастиги шатались, как пьяные.

Дэвид повернул голову — позвоночник при этом, казалось, заскрипел — и бросил взгляд назад. Его преследователи появились в пределах видимости, как только слабый свет зари на побледневшем предрассветном небе дал возможность различать хоть что-нибудь. Когда же это случилось — столетие назад? Нет, должно быть, даже и часа не прошло: солнце еще не показалось из-за горизонта, небо только-только обрело глубокий лиловый оттенок, а Сестры скрылись за хребтом Касун. Преследователей было четверо или пятеро — в сумеречном освещении разобрать точнее было трудно. Теперь их отделяло от Фолкейна только километра два, и разрыв быстро сокращался. В скрывавшей дорогу тени искрами вспыхивали отблески на наконечниках копий.

Так близко?

Сознание опасности подхлестнуло Дэвида. Энергия из каких-то неведомых последних запасов прояснила его ум и обострила чувства. Он ощутил на лице дуновение предрассветного ветерка, услышал его вздохи в колючем придорожном кустарнике, заглушаемые неровным стуком копыт фастиги, увидел, как розовеют снежные пики в первых лучах солнца. Выхватив из кармана рацию, он нажал на кнопку.

— Алло!

— Дэви! — закричал в ответ голос Шустера. — Что случилось? С тобой все в порядке?

— П-пока да, — заикаясь, ответил Фолкейн, — н-но боюсь, что ненадолго.

— Мы уже Бог знает сколько времени пытаемся связаться с тобой.

Фолкейн вспомнил, что несколько раз за ночь хотел вызвать корабль и сообщить о случившемся…

— Похоже, я так устал, что включил передатчик и забыл о нем… Мои фастиги окончательно выдохлись. И… ребята из храмовой стражи вот-вот меня перехватят.

— Никакого шанса добраться до замка, прежде чем они начнут стрелять?

Фолкейн закусил губу.

— Похоже, никакого. Наверное, теперь до замка уже недалеко, всего несколько километров, но… как мне быть? Добираться туда пешком?

— Нет, они затопчут тебя или застрелят в спину. Советую тебе обороняться.

— Эти их луки… Боже, они ведь стреляют почти на такое же расстояние, как и мой бластер, и нападение начнется сразу со всех сторон. Здесь негде укрыться. Нет даже ни единого дерева поблизости.

— Есть старый трюк. Застрели своих животных и отстреливайся из-за них, как из-за баррикады.

— Это не защитит меня надолго.

— Может быть, надолго и не понадобится. Если ты действительно так близко от замка, стража увидит вспышки твоих выстрелов. Так или иначе, это единственное, что я могу придумать.

— Х-х… — Дэвид стиснул зубы и секунду собирался с силами. — Хорошо.

Голос Шустера утратил твердость.

— Видит Бог, хотел бы я оказаться с тобой вместе, Дэви.

— Я бы тоже не возражал, — к своему удивлению, довольно спокойно ответил Дэвид. Вот именно так и должен разговаривать настоящий мужчина в минуту опасности! — Я спрячу передатчик в карман, но не буду его выключать, так что вы сможете все слышать. Подбадривайте меня, ладно?

Он натянул поводья и спрыгнул на землю. Его фастиги стояли повесив головы, в полном изнеможении. Чувствуя себя предателем, Фолкейн поставил их рядом и, быстро переключив бластер на стрельбу в упор, прострелил им лбы.

Они неуклюже повалились, как игрушечные ослики на веревочках; вьючная фастига вздохнула, как будто радуясь долгожданному отдыху; глаза животных остались открытыми и быстро стекленели. Фолкейн начал возиться с ногами и шеями, пытаясь соорудить прикрытие со всех сторон, но без особого успеха. Запыхавшись, он глянул в восточном направлении. Преследователи явно поняли цель его действий и, подгоняя своих фастиг, разделились, обходя его справа и слева. Вскоре все они остановились и стали привязывать животных к кустам. Действительно, их оказалось пятеро.

Солнечный диск показался из-за гор. «Надо поторопиться: пока еще окончательно не рассвело, вспышки будут более заметны», — подумал Фолкейн и несколько раз выстрелил вверх.

В тело фастиги, служившее Дэвиду бруствером, вонзилась стрела. Юноша, лежа на животе, сделал ответный выстрел, но промахнулся. Прячась за прикрытием, он осмотрелся вокруг. Еще один айвенгец натягивал тетиву: их разделяло менее полукилометра. Фолкейн тщательно прицелился и нажал на спуск. От бластера протянулся длинный сверкающий бело-голубой палец, раздался треск, и айвенгец выронил лук, схватившись за бок. Две стрелы просвистели в опасной близости от Фолкейна; тот выстрелил в ответ не целясь — это заставило воинов отступить, и на некоторое время Дэвид оказался вне досягаемости их луков: хоть небольшая, но победа.

Впрочем, заряда бластера хватит не так уж надолго. Если наемники Посвященных будут придерживаться прежней тактики, вынуждая его тратить заряды… Но ведь им неизвестно, как ограничены его ресурсы. Правда, похоже, они все равно не собираются отступать. Если только ему не повезет и не удастся вывести из строя их всех, его песенка спета. Фолкейн обнаружил, что он размышляет об этом спокойно, трезво взвешивая обе возможности: при худшем исходе, он надеялся, он сможет захватить с собой в ад нескольких врагов. «Бедные мама и папа, — подумал он. — Бедный Марти Шустер — ему ведь придется сообщить им Печальную весть, если сам он, конечно, выживет».

Два всадника ринулись по травянистому откосу на Дэвида; их гривы развевались в воздухе. Они разделились, прежде чем оказались на расстоянии выстрела, и тот, в кого прицелился Фолкейн, в последний момент пригнулся так низко, что луч прошел над ним. Второй в это время пустил стрелу и, развернувшись, поскакал обратно — выстрел Дэвида его не достал. Стрела вонзилась в землю в сантиметре от ноги Фолкейна.

«Хороший прием, — бесстрастно подумал Дэвид. — Интересно, им уже приходилось иметь дело с такой тактикой защиты, или это просто быстрая реакция на новое? Не удивлюсь, если последнее. Они сообразительные ребята, эти айвенгцы. А вот мы, со своей гордостью за достижения нашей цивилизации, не можем найти решения такой простой проблемы, как местное табу на использование колеса. Ерунда, решение мы, конечно, найдем…»

Еще два противника скакали на него справа. Фолкейн отрегулировал бластер на самый узкий луч, чтобы как можно больше увеличить дальность, и тщательно прицелился. Он задел сначала одну фастигу, потом другую: просто царапины, конечно, но болезненные. Оба животных взвились на дыбы. Всадники справились со скакунами, но убрались подальше. Фолкейн повернулся как раз вовремя, чтобы отразить нападение второй пары, но не успел помешать айвенгцам выстрелить из луков. Впрочем, промахнулись обе стороны.

«…нужно только в точности понять, что именно делает колесо, и потом придумать какое-то другое приспособление, которое делало бы то же самое.

А где же пятый айвенгец, тот, которого ранило? Вон стоит его фастига, а всадника не видно… где же он? Эти крутые парни не из тех, кто сходит со сцены от одной царапины.

У меня же были хорошие отметки по математике и аналитике. И в дискуссиях я обычно побеждал… Так почему же я не могу выкопать из памяти нужное и использовать его? Я ведь смог бы решить такую задачу на экзамене, разве нет?

Скорее всего этот пятый крадется, прячась за кустами, чтобы подобраться поближе, кинуться на меня и заколоть.

Конечно, здесь не учебная аудитория, и аналитическое мышление — не естественное состояние рассудка, особенно когда твоя жизнь в опасности; как странно, что я начал думать об этом именно теперь. Может быть, мое подсознание нашло ответ?»

Четверо всадников съехались вместе на склоне холма, тянувшегося параллельно дороге и отлого спускавшегося к ней, и устроили совет. На таком расстоянии они выглядели как игрушечные фигурки. Было тихо. Фолкейн не слышал ничего, кроме шороха ветра. Поднявшееся над горами солнце постепенно укорачивало колеблющиеся лиловые тени на серой траве. В воздухе еще сохранялся холод ночи, и дыхание Фолкейна вырывалось облачками пара.

«Нужно рассмотреть все по порядку. По сути своей колесо — это рычаг. Но мы уже решили, что другие формы рычага неприменимы, Минуточку! А винт? Нет, его не приспособишь. Если бы что-то подобное можно было использовать, Ромуло Паскуаль давно бы сообразил.

А как насчет того, чтобы разрезать колесо на сегменты и насадить их на оси по отдельности? Нет, я ведь предлагал это Рибо, и он сказал, что так не годится: вся конструкция целиком при взгляде сбоку все равно будет иметь круглую форму».

Всадники явно придумали какой-то план. Они сняли тетивы с луков и надежно привязали луки к подпругам седел. Затем, выстроившись в цепочку, они стали приближаться к укрытию Фолкейна.

«А что еще делает колесо, помимо передачи механического усилия? В идеале оно касается земли в одной-единственной точке и тем сводит к минимуму трение. Не существует ли какой-то другой геометрической фигуры, которая обладала бы этим же свойством? Да сколько угодно. Но какой прок от овального колеса?

Эй, а нельзя ли исхитриться и насадить овальные колеса, как эксцентрики, на ось, тоже эллиптическую в сечении? Тогда груз будет перемещаться равномерно. М-м-м, вряд ли это поможет, особенно если учесть, какие тут дороги и какие усилия потребовались бы для перемещения платформы вручную. От толчков все сооружение немедленно развалится».

Скакавший впереди воин пришпорил свою фастигу. Фолкейн прицелился в него и стал ждать, пока противник приблизится достаточно, чтобы выстрел наверняка оказался смертельным. Рация в кармане издавала придушенное кваканье, но времени на разговоры не было.

«Те же самые недостатки — ненадежность, сложность в исполнении, непрочность — исключают всякие другие приходящие на ум конструкции — вроде гусениц, приводимых в движение педалями. Может быть, Ромуло и смог бы что-то выжать из этой идеи, но ведь должно же существовать несложное, ежу понятное решение».

Пригнувшийся к шее скакуна всадник приближался. Еще секунда, и выстрел его достанет! Пора! Фолкейн выстрелил. Луч попал прямо в грудь фастиги, которая закувыркалась вниз по склону. Но айвенгец выпрыгнул из седла, прежде чем Фолкейн успел сразить и его, с акробатической ловкостью перевернулся в воздухе и исчез в кустах.

Прежде чем Фолкейн понял, что задумали его противники, он уже застрелил фастигу под вторым всадником. Та налетела на тело первой и свалилась рядом. Третье животное пронеслось мимо, испуганное, но еще подчиняющееся наезднику.

— Ну нет, это у вас не пройдет, — выдохнул Фолкейн, — не стану я собственными руками строить для вас стену. — Он позволил двоим удержавшимся в седлах айвенгцам проскакать мимо и, когда фастиги перестали закрывать всадников, застрелил одного из них. Второй успел вырваться из зоны огня, соскочил с фастиги и, прячась за ней, вернулся к убитым животным.

Выстрелы Дэвида взрыли землю там, где скрылись нападающие, но он не видел их сквозь густую поросль, а кусты были слишком влажными, чтобы загореться. Третий айвенгец подтащил свою фастигу к телам убитых животных; та было рванулась прочь, но сильные руки удержали ее, а нож перерезал горло.

Так что воины добились своего. Теперь у них был собственный бруствер, слишком массивный, чтобы луч бластера мог прожечь его насквозь, и достаточно высокий, чтобы из-за него можно было обстреливать Дэвида из луков. Правда, хорошо прицелиться им будет трудно…

Из-за баррикады показались наконечники стрел. Фолкейн пригнулся за своим укрытием так низко, как только мог, и даже попытался подлезть под одно из собственных мертвых животных.

«Что-нибудь такое… что-нибудь, что будет катиться и удерживать на себе груз, но при этом не будет круглым…»

Засвистели стрелы. Они с силой вонзались в землю и в мертвую плоть фастиг. Обстрел длился некоторое время, потом над бруствером показалась львиная голова: ее обладатель хотел увидеть результаты. Фолкейн, уловив перерыв в стрельбе, привстал на одно колено и выстрелил.

На таком близком расстоянии трудно было промахнуться, и все же выстрел не попал в цель. Луч ударил в баррикаду, запахло паленым, но айвенгец успел укрыться за фастигой.

Заставило же руку Фолкейна дрогнуть то, что он неожиданно увидел перед собой решение.

Он схватил рацию и прокричал в нее:

— Алло, слушайте, я знаю, что нужно сделать!

— Все, что скажешь, Дэви, — проникновенно ответил Шустер.

— Да не для меня. Я имею в виду, как вам, ребята, отсюда выбраться.

Стрелы засвистели снова. Боль пронзила левое бедро Фолкейна. Он тупо взглянул на древко поразившей его стрелы и не сразу понял, что случилось.

— Дэви? Ты меня слышишь? — донесся голос Шустера через разделявшие их сотни километров.

Фолкейн судорожно глотнул. Пока еще не было особенно больно. А айвенгцы что-то перестали стрелять. У них тоже, наверное, плохо с боеприпасами. Земля вокруг была вся усыпана стрелами.

— Слушайте внимательно, — сказал он, обращаясь к передатчику. Коробочка лежала на земле, и струйка крови от ноги текла как раз к ней. Какая-то часть его рассудка смутно заинтересовалась тем, как выглядит человеческая кровь в лучах местного солнца: вместо ярко-алого цвета она имела темно-вишневый. Ручеек крови был невелик: значит, никакой крупный сосуд не задет. — Вы знаете, что такое многоугольник постоянной ширины?

Айвенгский воин снова выглянул из-за прикрытия. Когда выстрела не последовало, он вскочил на ноги и отчаянно замахал руками, тут же, впрочем, снова спрятавшись за тело фастиги. Фолкейн был слишком занят, чтобы заинтересоваться тем, что это могло значить.

— Ты ранен, Дэви? — обеспокоенно спросил Шустер. — Тебя плохо слышно. Атака продолжается?

— Помолчи, — ответил Фолкейн. — У меня мало времени. Слушай. Фигура постоянной ширины — это такая фигура, что если ее поместить между двух параллельных прямых, так что они окажутся касательными к ней с противоположных сторон, а потом начать вращать, то эти прямые будут оставаться касательными при любом повороте. Другими словами, ширина фигуры одинакова по любому направлению, соединяющему противоположные стороны через центр. Окружность, ясно, принадлежит к этому классу. Но…

Айвенгец, левая рука которого, обожженная лучом бластера, бессильно висела, появился из придорожных кустов. В правой руке он сжимал нож. Краем глаза Фолкейн уловил блеск лезвия, обернулся и потянулся к лежащему на земле бластеру. Сжимавшая нож рука воина взметнулась, и Фолкейн вскрикнул, когда нож пригвоздил его собственную руку к земле.

— Дэви! — отчаянно кричал Шустер.

Фолкейн схватил бластер левой рукой. Дуло ходило из стороны в сторону, он выстрелил, но промахнулся. Айвенгец одним прыжком оказался рядом, одновременно вытаскивая из ножен меч. Наверное, в момент выстрела он закрыл глаза, так что вспышка его не ослепила; удар его был точен, и бластер вылетел из искалеченной руки Фолкейна.

Юноша вытащил нож, торчавший из его правой руки, вскочил на ноги, сжал оружие левой рукой и бросился на противника. Его голос поднялся до крика:

— Окружность не единственная! Нужно взять равно…

Рывок Фолкейна оказался неожиданным для айвенгца. Дэвид ударил, но нож только скользнул по нагруднику воина. Тот оттолкнул юношу, и Фолкейн не удержался на ногах. Айвенгец занес меч.

— Равносторонний треугольник, — всхлипнул Дэвид. — Если провести дуги…

В этот момент раздался звук рога. Воин с рычанием отскочил от человека. Находившийся выше по склону лучник выпустил в Фолкейна последнюю стрелу, но раненая нога подогнулась, и Дэвид упал на колени; стрела просвистела там, где он только что стоял.

Стрела, пущенная с противоположной стороны, пронзила насквозь ближайшего противника. С булькающим кашлем он повалился на тела фастиг. Остальные стражи храма лихорадочными жестами показывали на священные круги, украшавшие их доспехи, но безрезультатно: на них посыпался дождь стрел, и скоро все было кончено.

Рибо, отпрыск Легнора, натянул поводья и соскочил на землю как раз вовремя, чтобы подхватить потерявшего сознание Фолкейна.

6

Мукерджи вошел в кают-компанию, где Шустер в мрачном одиночестве раскладывал пасьянс.

— Где Ромуло? — спросил капитан.

— Потихоньку сходит с ума у себя в машинном отделении, — ответил Шустер. — Он все пытается понять, что же хотел сказать нам Дэви перед тем, как… — Мартин повернул к Мукерджи осунувшееся лицо. — От него так ничего и нет?

— Нет. Как только я что-нибудь узнаю, я сразу же сообщу, конечно. Его передатчик все еще работает, я слышу, как вокруг двигаются и разговаривают. Но от Дэви — ни слова, а айвенгцы, наверное, не решаются ответить говорящей коробочке.

— О Боже, это же я послал его туда!

— Но ты не мог предвидеть, что он попадет в беду.

— Я должен был предвидеть, что корабль — самое безопасное место. Я должен был отправиться в Гилригор сам. — Шустер невидящим взглядом уставился на карты. — Он же мой подмастерье.

Мукерджи положил руку на плечо торговца.

— Тебе не следует тратить время на всякие повседневные дела. А сражаться и прочее — это дела повседневные. Твои мозги нужнее для другого.

— Да для чего годятся мозги?

— Ну, у тебя же явно есть какой-то план. О чем это ты разговаривал с тем крестьянином перед рассветом?

— Я подкупил его: за хороший большой нож он взялся передать в храм весточку от меня. Он скажет Херктаскору, чтобы тот пришел ко мне для секретной беседы. Херктаскор, если ты помнишь, один из главных астрологов; очень сообразительный парень и, как мне кажется, относится к нам скорее дружелюбно, чем враждебно. По крайней мере, ему, в отличие от Скетуло, не свойственна фанатическая ненависть ко всему новому. — Тут Шустер обнаружил, что положил черву к трефе, выругался и смешал карты. — Из того, что мы слышали, ясно: Рибо прискакал, увидев вспышки, и разделался с посланными Скетуло убийцами. Но успел ли он вовремя? Остался ли Дэви в живых?

Раздался сигнал у входа. Оба землянина вскочили и бросились к ближайшему обзорному экрану.

— Помяни нечистую силу… — пробормотал Мукерджи. — Возьми это на себя, Мартин. Мне лучше вернуться в радиорубку.

Сдерживая свое возбуждение, Шустер открыл дверь воздушного шлюза. В тесное помещение, неся острые местные запахи, ворвался холодный утренний ветер. По трапу поднялся Херктаскор, закутанный в плотный плащ, скрывавший очертания фигуры. Плащ был снят только после того, как дверь закрылась; под плащом оказалось обычное облачение жреца. Херктаскор явно не хотел быть узнанным по дороге к кораблю.

— Приветствую тебя, — монотонным голосом произнес Шустер. — Спасибо, что ты пришел.

— Получив твое послание, я не мог поступить иначе, — ответил Посвященный. — Поскольку ты сообщил, что должен обсудить со мной важные предметы, я должен тебя выслушать ради блага Ларсума и нашей веры.

— Тебе… э-э… запрещено посещать наш корабль?

— Нет, но лучше не наводить верховного жреца на мысль, что такой запрет необходим.

Херктаскор болезненно щурился, хотя корабельное освещение и так было менее ярким, чем обычно, из-за необходимости экономить последние капли энергии в аккумуляторах. Шустер провел гостя в свою каюту, убавил яркость ламп и предложил ему кресло.

Некоторое время они сидели, молча глядя друг на друга. Наконец Херктаскор произнес:

— Если ты где-нибудь перескажешь то, что услышишь от меня сейчас, я обвиню тебя во лжи. Тем не менее до сих пор ты поступал достойно. — Шустер почувствовал себя неловко: то, что он собирался сделать, было не таким уж бесхитростным поступком. — И я думаю, что ты должен знать: многие Посвященные считают Скетуло неправым: не следовало запрещать новую математику и астрологию, о которых ты нам сказал. Если бы он смог доказать, ссылаясь на Писание, традицию или рассуждения, что они противоречат слову Бога, тоща, естественно, все Посвященные присоединились бы к нему и отвергли твое учение. Но он не сделал даже попытки что-то доказать, а просто прибег к запрету.

— А вам позволено дискутировать с верховным жрецом?

— Да. Закон всегда был таков: достигшие высокого ранга Посвященные могут свободно обсуждать все, что не противоречит доктрине. Но мы должны повиноваться верховному властителю, если его приказы не беззаконны.

— Так я и думал. — Шустер потянулся за сигарой. — Вот что я хотел тебе сказать: мы стремимся к сотрудничеству со служителями храма, а не к противостоянию. Мы не угрожаем вашей вере, а, наоборот, можем послужить ее расцвету. Если ты убедишься в этом, то, может быть, сможешь убедить и других.

Лицо Херктаскора оставалось бесстрастным, но глаза сузились и загорелись.

Шустер раскурил сигару и выпустил облако дыма.

— Цель астрологических наблюдений для вас — узнать волю Бога и понять его замысел в создании Вселенной. Как мне кажется, это предполагает и более высокую цель: понимание сущности Бога в той мере, в какой она может быть понята смертными. В прошлом ваши теологи пришли к определенным заключениям. Но окончательны ли эти выводы? Разве не может оказаться, что в мире есть еще много непознанного?

Херктаскор склонил свою львиную голову и начертил в воздухе священный круг.

— Может и должно. В этой области не было достигнуто ничего существенного с тех самых пор, как Домно написал свою книгу. Я часто размышлял… Но прошу тебя, продолжай.

— Мы, вновь прибывшие, не принадлежим к вашей вере, — сказал Шустер. — Но и мы тоже на протяжении многих столетий искали ответ на загадку природы божества. Мы тоже верим — ну, скажем, некоторые из нас — в единого Бога, бессмертного, всемогущего, всезнающего… являющего собой совершенство. Бога — создателя всего сущего. Возможно, наша теология расходится с вашей в своих основах, но, может быть — и нет. Не согласишься ли ты сравнить свои взгляды с моими? Если ты сможешь показать мне, где мои соплеменники ошибаются, то я, если останусь в живых, унесу с собой истину. Если, с другой стороны, я смогу показать тебе направления, в которых наша мысль опередила вашу, то и ты сам, и твои коллеги поймут, что мы, чужеземцы, несем вовсе не зло, а скорее возможность развития.

— Сомневаюсь, что Скетуло и некоторые другие закостенелые теологи когда-нибудь признают это, — напряженно произнес Херктаскор. — Тем не менее, если воистину будут открыты новые пути и кто-нибудь посмеет отрицать… — Его кулаки разжались. — Я слушаю тебя.

Шустер не удивился. Всякая религия, существовавшая в прошлом на Земле, какой бы отгороженной от других она ни была в теории, рождала выдающихся мыслителей, готовых черпать идеи у соперничающих церквей. Мартин поудобнее устроился в кресле. Разговор предстоял долгий.

— Первая проблема, которую я хотел бы рассмотреть, — это почему Бог создал Вселенную. Ваша религия имеет ответ на данный вопрос?

Херктаскор вздрогнул.

— Н-нет. Писание говорит только, что Бог — создатель Вселенной. Но смеем ли мы рассуждать о Его резонах?

— Думаю, что да. Смотри: если Бог ни в чем не ограничен, значит, он вечен и существовал до появления Вселенной. Он выше всего, что имеет границы. Но мысль и существование мира сами по себе конечны, не так ли?

— Ну… ну да. Это звучит разумно. По крайней мере, что касается мысли и бытия, как мы их знаем.

— Вот именно. Наверное, и ваши философы спорили о том, реален ли любой феномен, если он совершается в отсутствие наблюдателя, существует ли лежащий в пустыне камень, если его никто никогда не видел? — Херктаскор кивнул. — Это древний парадокс, известный на множестве планет… я хочу сказать, во многих странах. Подобным же образом Бог, вечно существующий в беспредельности, не может быть ни объят мыслью, ни выражен словом. До появления Вселенной ведь не было существ, которые бы мыслили или говорили. Таким образом, как и камень, которого никто не видел, Бог в определенном смысле не существовал. Другими словами, его существование было лишено полноты — элемента обнаружения и осознания. Но как существование совершенного существа может быть неполным? Очевидно, что это невозможно. Поэтому для Него и оказалось необходимым создать Вселенную, чтобы она познала Бога. Ты следишь за моими рассуждениями?

Херктаскор сдержанно кивнул. Лишь учащенное дыхание выдавало его волнение.

— Что-нибудь из сказанного мной до сих пор противоречит твоей вере? — спросил Шустер.

— Нет… не думаю. Хотя все это так ново… Но продолжай!

— Акт творения, — произнес Шустер, затягиваясь сигарой, — логически включает желание. творить, идею того, что будет сотворено, решение творить и саму работу творения. В противном случае Бог действовал бы из каприза, что абсурдно. Однако эти проявления — желание, мысль, решение и работа — конечны. Они неизбежно замкнуты на единственном творении из бесконечного числа возможных и требуют единственной последовательности действий. Тем самым акт творения подразумевает, что Бог в каком-то смысле конечен. Но это немыслимо, такого нельзя представить себе ни на секунду. Мы приходим к парадоксу: Бог должен творить, но не может. Как разрешить этот парадокс?

— И как вы его разрешаете? — выдохнул Херктаскор, который, казалось, вот-вот упадет в обморок.

— Мы пришли к заключению, что самый акт творения был совершен десятью сущностями, известными как сефирот…

— Постой! — Посвященный даже привстал. Не существует других богов, даже второстепенных, а Писание отрицает, что создание мира — заслуга ангелов.

— Конечно. Те сущности, о которых я говорю, не боги и не ангелы, — они дискретные проявления единого Бога, подобно тому, как грани драгоценного камня — проявления его сущности, не являясь при этом сами драгоценностями. Бог имеет бесконечно много проявлений, но, как мы обнаружили, десять сефирот — все, что логически необходимо для того, чтобы объяснить акт творения. Если начать с первого из них — воли и идеи творения, — то он должен быть неразлучен с Богом всю вечность. Таким образом, он охватывает остальные девять, которые необходимы как атрибуты того, что будет создано…

Через несколько часов Херктаскор попрощался с Шустером. Он шел, как будто ступая по облакам. Шустер смотрел ему вслед, стоя у трапа. Сам он чувствовал полное изнеможение.

«Если окажется, что все это я напрасно обрушил на Херктаскора, да и на них на всех, прости меня, Боже мой Милосердный».

Мукержди выскочил ему навстречу из кают-компании. Его шаги гулко отдались на металлической палубе.

— Мартин! — радостно завопил он, — Дэви жив!

Шустер резко повернулся к нему. Голова его закружилась, и он прислонился к стене, ловя ртом воздух.

— Вызов пришел, как только ты заперся с этим брамином, — продолжал Мукерджи. — Я не знал, можно ли вас прервать, и поэтому… Ну так вот. Дэви ранен — в ногу и в обе руки, но ничего серьезного: ты же знаешь, здешние микробы нам не страшны. Он сначала потерял сознание, а потом, я думаю, обморок перешел в сон. Он еле бормотал, когда разговаривал с нами, и обещал выйти на связь позже, когда еще немного отдохнет. Тогда он расскажет и о своей идее. Пошли, мы тут с Ромуло достали бутылочку — есть что отпраздновать!

— Это-то мне сейчас и нужно, — с чувством сказал Шустер и последовал за Мукерджи.

После нескольких глотков Мартин немного пришел в себя. Отставив стакан, он криво улыбнулся остальным.

— С вас когда-нибудь снимали обвинение в убийстве? — спросил он. — Именно так я себя сейчас чувствую.

— Брось, — фыркнул Паскуаль. — Не до такой же степени ты несешь ответственность за своих подмастерьев.

— Ну, может быть, и нет, но ведь это я послал его туда, вместо того чтобы ехать самому. Но ты говоришь, с ним все в порядке?

— Если бы не ты, от этого могло бы быть мало пользы, — ответил Паскуаль. — Криш — всего лишь космонавт, я — просто инженер, а Дэви — и вовсе сосунок. Нам нужен кто-то, кто исхитрился бы вытащить нас из этой дыры. А ты, amigo mio[14], хитрюга по профессии.

— Ну, похоже, выход нашел все-таки Дэви. Правда, какой — я пока не знаю. А если и знаю — когда-то учил в школе, — то забыл. Дэви не так далеко, как я, ушел от школьной премудрости.

— Если только в его идее что-нибудь есть, — ответил Паскуаль, к которому вновь вернулась озабоченность. — Я сам так и не придумал ничего путного, а уж поверь, каких только невероятных штук я не изобретал!

— Подождем — увидим. Кстати, ничего больше не известно о ситуации в Гилригоре?

— Да, я же ведь говорил с самим Рибо — Дэви показал ему, как обращаться с передатчиком, — ответил Мукерджи. — Все напавшие на Дэви убиты. Рибо говорит, он отдал такой приказ, подозревая, что они действительно стражи храма. Если бы они оказались захвачены в плен, их пришлось бы освободить, чтобы не вступать в конфликт со Скетуло, и новости быстро достигли бы Эски. А так Рибо может теперь утверждать, что его действия были вполне оправданными: на расстоянии выстрела эмблемы храма разглядеть нельзя, и естественно предположить, что на путешественника напали разбойники, уничтожать которых долг Рибо.

— Превосходно, — улыбнулся Шустер. — Рибо палец в рот не клади. Если он найдет предлог не посылать сюда вестника — а я не сомневаюсь, что он его найдет, — у нас окажется несколько дней, прежде чем Скетуло начнет гадать, что же там произошло, и отправит кого-нибудь для выяснений. Дорога туда и обратно тоже потребует времени. Другими словами, если мы будем держать рот на замке, его собственная тактика проволочек обернется против Скетуло. — Шустер оглядел своих собеседников. — Время — это главное, в чем мы сейчас нуждаемся, если не считать средства доставки генератора. Время для того, чтобы Посвященные? утратили внутреннее равновесие, чтобы в храме началось такое брожение, что жрецам станет не до новых квазизаконных уловок в отношении нас.

— Смотри, как бы это не вызвало насилие с их стороны, — сказал Мукерджи.

— Это маловероятно, — отозвался Шустер. — На Дэви она напали исподтишка: думаю, что Скетуло отречется от своих приспешников, когда о нападении станет известно. Видишь ли, ему нелегко принимать незаконные решения: это дает его противникам вроде Рибо слишком хороший повод для нападок, а то и для вооруженного сопротивления. Да и вообще, как я уже говорил, время теперь будет работать против этого старого черта.

Паскуаль внимательно посмотрел на торговца:

— Какую кашу ты заварил?

— Ну… — Шустер снова потянулся за бутылкой, виски с веселым бульканьем полилось в стакан. — Первым делом, как ты знаешь, я познакомил их с ньютоновской астрономией. Я замаскировал ее под допущение, но так им просто легче ее проглотить, а напиток менее крепким не становится. Никто не сможет обманываться до бесконечности насчет того, будто это всего лишь сказочка для упрощения вычислений. Раньше или позже, но они придут к выводу, что орбиты планет действительно эллиптические. А это разрушит главную опору веры в то, что круг священен, что, в свою очередь, пошатнет всю их религию. Скетуло все это предвидел, поэтому сразу и наложил запрет на исходящие от меня идеи. Впрочем, так он может только отсрочить неизбежное. Не в его силах запретить Посвященным думать, и некоторые из них возмущены запретом. В результате в храме начались трения, которые отвлекут Скетуло от изобретения безопасного способа придушить нас.

— Придумано прекрасно, но не со слишком ли дальним прицелом? — нахмурил брови Мукерджи. — Чтобы революция созрела, может понадобиться полстолетия.

— Согласен. Астрономические разногласия играют нам на руку, но их одних недостаточно. Так что сегодня я позвал сюда Херктаскора. Мы обсуждали теологические проблемы.

— Что?! Не рассчитываешь же ты развалить их религию за полдня?

— Нет, конечно. — Шустер глотнул виски. На его лице появилась ухмылка. — Местные гойим[15] трудились два или три тысячелетия и ничего не добились. Я просто указал на некоторые логические следствия религиозной доктрины Ларсума и предложил ответы, найденные на Земле для преодоления определенных противоречий.

— Ну и что? — недоуменно спросил Паскуаль.

— Ты же знаешь, я всегда интересовался историей науки и философией и много читал о них. В результате, а также благодаря семейным традициям мне кое-что известно насчет каббалы[16].

— Quees?[17]

— Система средневековой еврейской теософии. В той или иной форме каббала пользовалась огромным влиянием на протяжении столетий, даже воздействовала на христианство. Но поверьте вы мне, это самая невообразимо запутанная конструкция, которую смогло создать человечество с помощью нескольких текстов, массы тумана и закусившей удила логики. Ортодоксальный иудаизм всегда старался держаться подальше от каббалы с ее заумью — неосторожных она приводила к тяжелейшим эмоциональным срывам, как, например, это часто случалось среди хасидов[18].

Но к ларсианской религии каббала подходит, как сшитая по мерке. Например, в каббалистической теософии фигурируют десять форм эманации божества, десять отдельных атрибутов его совершенства — сефирот. Они разбиты на три триады, в каждую из которых входит мужская и женская сущности и их союз. На Айвенго нумерология[19] не особенно развита, но, когда я напомнил Херктаскору, что три точки определяют окружность, он разинул рот. Каждый из сефирот, входящих в триады, соотносится с определенной частью тела человека. Остающийся сефирот окружает все остальные (что также прекрасно вписывается в ларсианскую доктрину), а все они вместе создали Вселенную… Ладно, не буду углубляться в детали. Еще в каббале разрабатывалась своеобразная техника дешифровки, благодаря которой можно постичь скрытый смысл Писания — доктрину триединства, демонологию и всяческие магические заклинания. Все это — великолепная, блистательная чепуха, соблазнявшая в свое время лучшие умы Земли. Вот я и скормил такую аппетитную приманку Херктаскору.

— Ну и? — очень тихо спросил Мукерджи.

— О, конечно, я ему обрисовал только контуры — на полное изложение потребовались бы недели. Не знаю, придет ли он узнавать подробности, да это и не имеет значения. Семя соблазна посеяно. Ларсианская философия еще довольно примитивна, такой крепкий орешек ей не по зубам. Хоть их религия теоретически и является монотеизмом, на практике в ней сильны суеверия, вера в духов и привидения, и никто еще не подвергал доктрину основательной перетряске. Тем не менее теология существует и пользуется уважением. Так что Посвященные представляют собой прекрасный горючий материал, и достаточно искры, чтобы произошел взрыв интерпретаций, пересмотров, реформации, контрреформации, откровений, новых доктрин, фундаменталистской реакции — всех тех веселеньких развлечений, через которые мы на Земле уже прошли. Как я уже говорил, каббала сыграла во всем этом не последнюю роль. Дайте только время, и эта мина взорвет храм, а Ларсум сможет вдохнуть свежий воздух.

Шустер покачал головой.

— Боюсь, не обойдется без кровопролития, — заключил он, — и если бы я не считал, что в конце концов такая встряска окажется полезна здешнему обществу, я не пошел бы на это даже ради спасения наших жизней.

Паскуаль озадаченно посмотрел на Мартина.

— Такие материи слишком тонки для меня. Ты думаешь, это нас спасет?

— Если нам удастся переправить сюда генератор за несколько ближайших недель, то несомненно. Херктаскор не дурак, к тому же он прирожденный теолог. После неприятностей с новым методом вычислений он будет осторожен в выборе тех, с кем обсуждать откровения каббалы. Но в храме собраны лучшие мозги, томящиеся от безделья. Если им не давать фактов для размышлений, они примутся за теорию, и новые концепции охватят храм, как пожар. Скоро дойдет и до открытых столкновений. Закон не дает Скетуло права запретить подобные дискуссии, а накал страстей вызовет неповиновение любому незаконному приказу. Так что старикашке хватит забот до конца жизни.

7

Рибо, Гилригорский Страж Границы, остановил фастигу на вершине холма. Рука в окованной железом перчатке указала вниз.

— Эска, — провозгласил он.

Дэвид Фолкейн прищурился, вглядываясь в сумрак. Для человеческого зрения город был всего лишь пятном на берегу ртутно переливающейся реки. Но тут его взгляд уловил отблеск света на металлической поверхности.

— Наш корабль, — прошептал он. — Мы добрались!

Рибо всматривался в поля и сады, на километры протянувшиеся вокруг столицы.

— Не заметно никаких военных приготовлений, — заключил он. — Кажется, я вижу горожан, бегущих нам навстречу, но солдат среди них нет. В храме, конечно, знают о нашем приближении. Ясно: они решили не оказывать сопротивления.

— А ты ожидал схватки? На самом деле?

— Я не был уверен. Поэтому я и захватил с собой так много воинов. — Закованный в доспехи айвенгец выпрямился в седле. Его хвост хлестал по бокам фастиги. — Попытайся Посвященные устроить побоище, они нарушили бы закон, так что мы имели бы все права на ответный удар. Ведь не только Стражам Границы правление жрецов встало поперек горла. Мои воины будут почти что жалеть, если им не удастся сегодня омочить мечи в крови.

— Ну, я не испытываю подобного желания, — поежился Фолкейн.

— Миролюбив ты или нет, — ответил Рибо, — ты нанес жрецам гораздо больший урон, чем это когда-нибудь удалось бы мне. Наш мир теперь не останется неизменным. Платформа ведь такая простая вещь, а сколько от нее пользы — меньше работы крестьянам, купцы смогут быстрее перевозить товары. Вековой застой нарушен. Что касается меня, то я намерен использовать новые возможности, чтобы разбить варваров гор Касун, а это значит, что со мной среди правителей Ларсума станут больше считаться. В Гилригоре всегда будут рады твоим соплеменникам.

Фолкейн виновато опустил глаза.

— Я не могу обманывать тебя, мой друг, — пробормотал он. — Может случиться, что никто из нас здесь больше не появится.

— Я слышал такие разговоры, — ответил Рибо, — и пропускал их мимо ушей. Может быть, просто не хотел верить. Впрочем, это не имеет значения, — в голосе айвенгца зазвучала гордость, — придет день, и наши корабли прилетят к вам.

Он поднял боевой топор, подавая сигнал. Строй всадников развернулся, и огромная платформа, которую тащили двадцать фастиг, перевалила через вершину холма. Металлические части погруженных на нее генератора и подъемного крана заблестели в закатных лучах красного солнца.

Погонщик фастиг опустил тормоз — плоское бревно, — чтобы платформа не слишком быстро катилась вниз по склону. Со скрипом, стуком, лязгом и дребезжанием сооружение двинулось вперед.

Под платформой находилось восемь роликов. Они катились между направляющими боковыми досками, передняя пара которых могла двигаться между квадратными штырями — это давало возможность платформе поворачивать. Бамперы не давали роликам выкатиться из-под днища на спусках и подъемах. Как только один из катков появлялся сзади из-под платформы, его за металлические петли подхватывали крюки, установленные на коромыслах с противовесами на самой платформе. Массивная рама и кожаные ремни направляли коромысла строго назад, препятствуя движению вбок. Двое работников изо всех сил тянули за цепи, коромысла поднимались вверх; в высшей точке подъема крюки выскальзывали из петель, и каток падал на наклонный настил спереди. Еще двое работников, вооруженные шестами, следили за тем, чтобы он катился без перекосов. Прогрохотав по настилу, каток падал на дорогу перед бампером, и платформа наезжала на него. Коромысла поворачивались, чтобы подхватить следующий каток, и все начиналось сначала.

Каждый каток был треугольным в сечении.

Если начертить равносторонний треугольник АВС, провести дуги ВС с центром в точке А, АС в точке В, АВ в точке С и потом скруглить углы, получится фигура равной ширины. Если ее вращать между двумя касательными к ней прямыми, они останутся касательными к ней в любой точке при любом повороте.

На самом деле класс многоугольников постоянной ширины неограничен. Окружность является предельным случаем такого многоугольника — если бесконечно увеличивать число его сторон.

Конечно, подумал Фолкейн, такие катки его изобретения будут со временем изнашиваться и приближаться к запрещенной круглой форме; тогда их придется заменять. Только придется ли? Кто-нибудь вроде Рибо начнет возражать, доказывая, что, как показала практика, круг — наименее совершенная форма, результат вырождения многоугольников более высокого порядка. Как будто у бедных Посвященных недостаточно забот с чисто теологическими проблемами!

Фолкейн пришпорил фастигу и занял свое место впереди платформы, торжественно приближавшейся к кораблю.

НЕВИДИМОЕ СОЛНЦЕ

(рассказ)

Некоторые замечания по поводу относительности.

До начала космических полетов часто предсказывалось, что другие планеты будут интересны человеку лишь в чисто интеллектуальном плане. Ведь биохимическая эволюция даже на сходных с Землей мирах должна быть совершенно отлична от земной, поскольку лишь случай определяет, по какому из множества возможных путей она пойдет; в результате человек не сможет жить на других планетах без специального снаряжения. Что же касается разумных существ, то разве не самонадеянно предполагать, что они окажутся столь близки нам по психологии и культуре, чтобы мы смогли найти с ними точки соприкосновения? Результаты первых экспедиций за пределы Солнечной системы вроде бы утвердили ученых в этом антиантропоморфизме.

Теперь же общественное мнение шарахнулось в противоположную крайность. Мы осознали, что в Галактике множество планет, которые, несмотря на весьма экзотические детали, не менее гостеприимны для человека, чем родная Земля. Все мы встречались с инопланетянами, и как бы сильно они ни отличались от людей, мы убеждались, что говорят и думают они как привычные нам персонажи: Воин, Философ, Купец, Старый Космический Бродяга, — нам знакомы сотни их воплощений. Мы с ними работаем, ссоримся, ведем исследования, развлекаемся так же, как и со своими соплеменниками. Так не заложено ли что-то фундаментальное в земном типе биологии и технической цивилизации?

Нет. Как всегда, истина лежит где-то посередине. На подавляющем большинстве планет человек жить не может. Именно поэтому мы обычно минуем их, и они не оставляют особого отпечатка в нашем сознании. Из числа тех, на которых есть кислород и вода, более половины бесполезны или смертоносны для человека по тем или иным причинам. И все-таки эволюция — не случайный процесс. Ее направленность задается естественным отбором, действующим в рамках физических условий. Кроме того, Галактика столь огромна, что варианты, возникшие по воле случая, повторяются в миллионах миров, и в результате Новая Земля — вовсе не редкость.

Сходно обстоит дело и с психологией разумных существ. Безусловно, большинство из них обладает основными инстинктами, более или менее отличающимися от человеческих. С теми расами, мотивация которых радикально отличается от нашей, мы контактируем мало. Естественно, среди круга нашего постоянного общения преобладают существа с близкими нам склонностями. И опять же, поскольку планет — миллиарды, мы можем не сомневаться, что нам удастся найти миллионы похожих на нас видов.

Конечно, не стоит обольщаться поверхностным сходством. Нечеловек всегда остается нечеловеком. Мы способны заметить только те грани его личности, которые в состоянии понять. Поэтому инопланетянин зачастую производит на нас впечатление ограниченного, даже комичного персонажа. Но не забывайте — и мы выглядим в его глазах такими же. На свое счастье, обычно человек и не подозревает, на скольких планетах он является традиционным героем непристойных шуток.

При всем при том представители каждой из рас — не говоря уже о культурах, — различаются между собой не меньше, чем Homo sapiens. Поэтому степень сходства между жителями разных планет сильно варьирует. Зачастую человеку проще общаться с негуманоидами, чем с некоторыми из своих соотечественников. «Конечно, — скажет изыскатель с Кецалькоатля о своем напарнике, — он смахивает на гибрид капусты с подъемным краном, конечно, он рыгает сероводородом и спит в грязной луже, а его представление о развлечениях сводится к тому, чтобы шесть часов подряд обсуждать которость зачемности. Но я могу доверять ему — Господи, да я бы даже оставил его наедине со своей женой!»

Ной Аркрайт.

«Введение в софонтологию»

1

Захватчики расположили свои корабли на стандартных патрульных орбитах. И не предприняли ничего для маскировки. Такая самоуверенность заставила Дэвида Фолкейна поежиться.

По мере того как космолет приближался к Ванессе, его приборы стали регистрировать корабль за кораблем. Один прошел так близко, что не требовалось особого увеличения, чтобы увидеть детали. Едва уловимые особенности контура огромного, класса «Нова», корабля свидетельствовали, что он построен нечеловеческими руками. Его пушки пронзали черноту космоса, уставясь на россыпи созвездий; солнечный свет играл на его боках; он был прекрасен, надменен и устрашающ.

Совсем не страшно, сказал себе Фолкейн, и тут же усомнился, искренен ли он сам с собой.

Раздался сигнал вызова на общегалактической частоте. Дэвид нажал на кнопку приема. Судя по показаниям компенсатора Доплера, они с военным кораблем стремительно сближались. На экране появилось изображение: вряд ли это был ванессианин, но существо, судя по всему, принадлежало к тому же виду. Из приемника донеслось неясное бормотание.

— Извинить, не понимай, — промямлил Фолкейн, но на всякий случай затормозил. Агрессоры были обидчивы, а тот па-рень^сидел за штурвалом такого монстра, которому по зубам целый континент, а кораблик Фолкейна сойдет за зубочистку. — Прошу прощения, я не владею вашими многочисленными языками.

Краок издал звук, напоминающий гудок. Похоже, он, она или икс не знал англика. Что ж, попробуем язык Торгово-технической Лиги…

— Вы говорите на латыни?

Существо потянулось за транслятором. Без него люди и краоки с трудом воспринимали звуки речи друг друга.

— Sprechen Sie Deutsch?[20] — спросил офицер, настраивая прибор.

— Э-э? — у Фолкейна отвисла челюсть.

— Ichhaben die deutscheSprache ein weniggelehrt, — гордость за свои лингвистические достижения преобладала у краока над грамматикой. — Bei der grosse Kapitan[21].

Фолкейн сжал ручки пилотского кресла, пытаясь собраться с мыслями, и изумленно уставился на экран.

Несмотря на враждебность, существо выглядело не так уж неприятно. Около двух метров в высоту, оно напоминало стройного тираннозавра, если, конечно, возможно представить себе тираннозавра, покрытого коричневым мехом, с огромным ребристым, наполовину сложенным, но тем не менее мерцающим и переливающимся гребнем на спине. Его руки были весьма сходны с человеческими, за исключением того, что каждый из четырех пальцев имел по дополнительному суставу. Круглая голова, уши с кисточками, квадратная морда, глаза меньше человеческих.

Вся его одежда состояла из повязки на руке, символизирующей высокое положение, кошеля на поясе и портупеи. Фолкейн порылся в памяти и определил принадлежность офицера к одному из трех краоканских полов: так называемый трансмиттер; оплодотворяется самцом и, в свою очередь, оплодотворяет самку. «Я должен был догадаться, — подумал Дэвид, — хотя в библиотеке Гарстанга данные о них и представлены весьма скупо. Самцы, миниатюрные и кроткие, занимаются выращиванием потомства. Самки — наиболее творческие натуры, они принимают большинство решений. А трансмиттеры отличаются воинственностью.

И в данный момент один из них взял меня на прицел».

Фолкейн почувствовал себя очень одиноким. Пульсация двигателя, бормотание приборов корабля, чуть уловимый запах кондиционированного воздуха и запах его собственного пота, вес, создаваемый внутренним полем тяготения, — единственные ощущения жизни, которые окружали его, словно яичная скорлупа. А за ее пределами лежала пустота. Многие парсеки разделяли его и могучую Лигу, и сейчас перед ним был корабль пришельцев, объявивших себя ее врагами.

— Antworten Sie![22] — потребовал краок.

Почти наугад выбрав казавшиеся подходящими слова из тех полузабытых крох идиша, который он время от времени слышал от Мартина Шустера в период своего ученичества, Фолкейн произнес как можно медленнее и отчетливее:

— Ikh… veyss… nit keyn… Deitch. Get me… ah mentsch… zeit azay gif'[23]. — Собеседник не двигался. — Черт возьми, с вами же есть люди, — не выдержал Фолкейн. — Я даже знаю, как одного из них зовут. Ута Хорн. Понятно? Ута Хорн.

Краок переключил Дэвида на своего собрата, сидящего на корточках у основания электронного аппарата. Из интеркома послышался нечеловеческий пересвист. Новый собеседник повернулся к Фолкейну.

— Я немного знаю латынь, — заявил он. Несмотря на вокалайзер, его акцент был настолько густым, что, будь он вареньем, его можно было бы намазывать на коржик. — Определите себя.

Фолкейн вытер губы.

— Я — представитель Торгово-технической Лиги на Гарстанге. С почтовой капсулой я получил известие о вашем… э-э… появлении. Там было сказано, что мне разрешено прибыть сюда.

— Так. — Снова свист. — Действительно, одному кораблю, невооруженному, мы позволили совершить посадку на Элан-Тррл. Вы создаете неприятности, мы убиваем.

— О, конечно, я не буду, — пообещал Фолкейн. «Пока мне не представится подходящая возможность». — Иду на посадку. Вас интересует мой маршрут?

Краока он интересовал. Бортовой компьютер послал необходимые данные на военный корабль. Намеченный путь был одобрен. Сверкнули, рассекая космос, лучи мазеров; они оповещали другие корабли о необходимости следить за космолетом Фолкейна.

— Вы идти, — разрешил офицер.

— Но этот Ута Хорн…

— Командор Хорн встретиться с вами, когда счесть нужным. Вперед.

Экран погас, и Фолкейн начал спуск. Внутренние компенсаторы поля вступили в борьбу с притяжением планеты.

Дэвид обнаружил, что невольно затаил дыхание, сделал глубокий вдох и вгляделся в открывшуюся перед ним картину. До сих пор, пока он спешил к звезде Фурмана, над окружающим пространством господствовала бета Центавра, немигающая, ослепительно яркая на расстоянии двух световых лет. Теперь заметным стал диск солнца Ванессы. Это был, конечно, не супергигант типа В, но все же достаточно впечатляющая белая звезда класса F7 с мерцающей короной, вскипающей протуберанцами. Если вдруг откажут защитные экраны, ее излучение легко пройдет через корпус корабля и уничтожит человека.

Он сглотнул. «Итак, мне предложена проба на роль пронырливого авантюриста. Что ж, вот я на месте и полон энергии».

Фолкейн потянулся; мышечное усилие сняло часть его внутреннего напряжения. Тут он понял, что голоден, и направился на корму, чтобы сделать себе сандвич. Поев и раскурив трубку, он почувствовал, как спокойствие постепенно возвращается к нему: в конце концов, ему только-только исполнилось двадцать лет, и оптимизм юности пришел к нему на выручку.

Он был одним из самых молодых людей, когда-либо получавших звание агента Лиги. Этим он был в значительной мере обязан своей находчивости во время неприятностей на Айвенго. Чтобы поставить сходный рекорд в получении сертификата мастера, необходимо совершить еще один-два таких же подвига. Неудивительно, что он завопил от радости, получив послание Бельягора.

Правда, как теперь выяснилось, ему противостоит нечто более грозное, чем он предполагал. Но он же все-таки сын барона из Великого Герцогства Гермесского. Так стоит ли падать духом, а?

В худшем случае, даже если ему ничего другого не удастся сделать и он только сообщит в соответствующий сектор Управления о том, что здесь происходит, его заметят наверху. Может быть, сам старый Ник ван Рийн услышит о Дэвиде Фолкейне, таланты которого пропадают втуне на этом крошечном посту на Гарстанге.

Он немного попрактиковался в дерзкой улыбке. Получилось лучше, чем год назад. Его профиль оставался неисправимо курносым, но лицо утратило округлость, так его огорчавшую раньше. Теперь он, высокий, белокурый и стройный, сказал себе Фолкейн, прекрасно разбирается в одежде и вине. И в женщинах, добавил он, мгновенно расплывшись в самодовольной улыбке. Ах, если бы он не был единственным человеком в этом захолустье! Ну, может быть, этот загадочный Хорн прихватил с собой несколько женщин про запас…

Ванесса росла на экранах; красноватый шар, расцвеченный зеленым и голубым, поблескивал небольшими морями. Интересно, подумал Фолкейн, как называют ее местные жители? Будучи колонистами, цивилизация которых, в отличие от большинства, не деградировала за время длительного перерыва в космических путешествиях их расы, краоки с Ванессы, безусловно, обладали собственным языком. Почему же Фурман не занес, как это обычно делается в подобных случаях, в каталог местное название открытой им планеты?

Вполне возможно, потому, что человеческие голосовые связки не могут должным образом извернуться для его произнесения. А может, ему просто захотелось окрестить планету Ванессой. Боже, какие сногсшибательные возможности открываются перед первопроходцем! Какая девчонка устоит, если в ее честь назван целый мир?

В поле видимости появился еще один патрульный корабль, и Фолкейн вернулся к реальности.

2

В давно миновавшие дни расцвета своей экспансии краоки никогда не основывали городов. Концепция столь маленькой единицы, обладающей собственной индивидуальностью и состоящей из еще более мелких субъединиц, существующих относительно изолированно, была чужда им. Тем не менее они давали имена своим связанным друг с другом поселениям, построенным в разных местах. Священная книга Фолкейна «Руководство для пилота по сектору бета Центавра» сообщила ему, что Элан-Тррл (как бы ни писать и ни произносить это название) расположен в средних северных широтах и отмечен радиомаяком Лиги.

В переполненной информацией микрофильмированной книге о планете говорилось мало. Из факторов, представлявших серьезную опасность, были упомянуты только озон и ультрафиолет. Фолкейн облачился в комбинезон с капюшоном и надел фильтрующую маску и защитные очки. Крошечный космопорт несся ему навстречу. Он приземлился и вышел из корабля.

Мгновение он стоял, пытаясь сориентироваться и привыкнуть к незнакомому окружению. Небо над головой было безоблачным, очень бледного голубого цвета; солнце сияло настолько ослепительно, что он не мог взглянуть в его сторону. Краски при таком жутком освещении казались вылинявшими. За космопортом к озеру, от которого брали начало ирригационные каналы, разветвлявшиеся по сельскохозяйственным угодьям, сплошь покрытым голубовато-зеленым кустарником, сбегали холмы. По берегам каналов росли искривленные деревья с перистыми листьями; моторные лодки, скользя по воде, высоко задирали носы. Сельскохозяйственная техника, разбросанная по полям, и редкие гравилеты, пролетающие вдали, должно быть, были привезены сюда торговцами Лиги. На горизонте вставала тускло-коричневая горная цепь.

При силе тяжести, на одну пятую превышающей привычную ему земную, Фолкейн чувствовал себя неповоротливым. Вокруг завывал ветер, обдавая его волнами раскаленного воздуха. Но Фолкейн не ощущал особого дискомфорта от жары.

По другую сторону от порта виднелись луковицеобразные башни Элан-Тррла. Тысячелетия выветривания лишили четкости очертания слагавших их камней. Фолкейн не заметил практически никакого транспорта и предположил, что движение, возможно, происходит под землей. С нежностью взглянул он на фасад комплекса зданий Лиги; ее постройки из стекла и пластика напоминали по форме милый сердцу обычный дом; контуры их подрагивали в струящемся от жара воздухе.

В порту неподалеку от его собственного стояли еще два корабля. Приземистый «Холберт», вероятно, принадлежал Бельягору. Хозяевами второго, со стремительными обводами и вооруженного, скопированного с земного крейсера, должно быть, являлись захватчики. Его охраняли несколько краоков. При появлении Фолкейна они не сдвинулись с места — по-видимому, были предупреждены о его появлении. Караульные безмолвствовали. Все время, пока он шел к зданию Лиги, Дэвид чувствовал спиной тяжесть их взглядов. Одинокий скрип его башмаков гулко отдавался на ветру.

Двери представительства Лиги распахнулись перед ним. В вестибюле было не менее жарко и сухо, чем снаружи, да и свет был столь же резким. Конечно, Лига направила сюда своим представителем кого-нибудь со звезды класса F. Фолкейн начинал в большей степени ценить прохладный зеленый Гарстанг. Но почему этот Бельягор не вышел встретить его?

— Прямо через холл и направо, — произнес по-латыни рокочущий бас из интеркома.

Фолкейн направился в главную контору. Бельягор сидел за столом, дымя сигарой. Над ним висела эмблема Торгово-технической Лиги: старинный космический корабль-каравелла на фоне взрыва сверхновой с девизом «Вынесет любой груз». Компьютеры, диктофоны и прочее оборудование — все было знакомо Фолкейну, в отличие от хозяина кабинета. Фолкейн никогда прежде не сталкивался с обитателями Джалиля.

— Итак, прибыл, — произнес Бельягор. — Что-то ты не спешил.

Фолкейн остановился и уставился на него. Представитель Лиги несколько напоминал гуманоида. Иначе говоря, его приземистое тело обладало двумя ногами, двумя руками и не могло похвастаться хвостом. В то же время ростом он был не больше метра, на ногах было по три толстых пальца, а трехпалые руки напоминали манипуляторы; из-под юбки — единственной его одежды — виднелись серая чешуя и желтое брюхо. Его нос был похож на рыло тапира, уши — на крылья летучей мыши. На макушке у него рос пучок рыжих волосков; над глазами торчали два толстых хемосенсорных усика. Сами глаза были такие же маленькие, как у краоков: существа, которые видят ультрафиолет и не воспринимают красную часть спектра, не нуждаются в больших глазах.

Словно для сравнения, рядом со столом, опираясь на собственный хвост, сидел краок-икс, — нет, на сей раз это была она. Бельягор ткнул в ее сторону сигарой.

— Это Квуиллипап, старший офицер связи. А ты… Как там твое дурацкое имя?

— Дэвид Фолкейн.

Новичок в разговоре с мастером не может позволить себе особо показывать зубы.

— Ну, садись. Пиво? Вы, земляне, быстро теряете воду.

А Бельягор не так уж плох, решил Фолкейн.

— Спасибо, сэр, — ответил он, опускаясь в кресло.

Джалилянин отдал приказание по интеркому.

— Были какие-нибудь осложнения по дороге сюда?

— Нет.

— Я так и думал. Ты не вызвал у них сильного беспокойства. Да и капитан Хорн хотел, чтобы ты прилетел, а он, похоже, занимает у них во Флоте высокую должность. — Бельягор пожал плечами. — Не могу сказать, что рад тебя видеть. Молокосос! Если бы поблизости оказался кто-нибудь поопытнее, может, нам и удалось бы что-нибудь сделать.

Фолкейн проглотил остатки своей гордости.

— Я сожалею, сэр. Но Лига действует в данном районе всего несколько декад, — я не уверен, что вы принимаете это во внимание. В вашем послании говорилось только, что в систему Фурмана вторглись краоки и потребовали от Торгово-технической Лиги полностью освободить от своего присутствия окрестности беты Центавра.

— Ну что же, кто-то должен доставить предупреждение в Управление, — пробурчал Бельягор, — а я занят. Я собираюсь оставаться здесь и вставлять им палки в колеса, может, мне даже удастся заставить их изменить решение. А пост на Гарстанге не много потеряет от твоего отсутствия. — Некоторое время он молча курил. — Впрочем, я хотел бы, чтобы до своего отбытия ты занялся кое-какими элементарными наблюдениями. Поэтому я и послал за помощью на Гарстанг, а не на Рокслатл. Снарфен, возможно, выполнил бы эту миссию в десять раз лучше — он ведь мастер, — но ты — человек, а люди занимают высокое положение среди анторанитов, как, например, Хорн, который сказал, что хочет побеседовать с тобой, когда я упомянул о твоем происхождении. Таким образом, может быть, ты сможешь выяснить, что же происходит. Я всегда говорил: чтобы понять представителей этой нелепой расы, используйте их же.

Фолкейн с мрачной целеустремленностью спросил:

— Антораниты… сэр?

— Захватчики называют свою базу Анторан. Никаких сведений, помимо названия, они не сообщают.

Фолкейн бросил быстрый взгляд на Квуиллипап.

— Нет ли у вас каких-либо идей — откуда они могли появиться?

— Нет, — ответила та через вокалайзер, — это не может быть один из известных колонизированных Расой миров. Но записи неполны.

— Я не понимаю, как…

— Я объясню. За столетия до того, как ваш или мастера Бельягора виды достигли первобытного уровня, великие предки краоков…

— Да, я знаю о них.

— Не перебивай старшего по званию, щенок, — прогремел Бельягор, — кроме того, я сомневаюсь в твоих исторических познаниях. Тебе не вредно будет послушать это еще раз, независимо от того, одолел ли ты пару-другую книг. — Он презрительно шмыгнул носом. — Ты связан с Галактической Компанией специй и спиртных напитков, не так ли? Они не ведут здесь дел. Ничего интересного для них. За всю историю межзвездной торговли Ванесса не производила на продажу ничего, кроме лекарств и флюоресцентов, непригодных для вашего типа жизни. Что до меня, я здесь не только агент «Дженерал моторе» Джалиля, я часто представляю и другие компании с соседних планет. Я-то знаю ситуацию изнутри. Продолжай, Квуиллипап.

— Теперь вы перебили меня, — угрюмо заметила ванессианка.

— Когда я вступаю в разговор, я не перебиваю, а поясняю. Продолжайте, я сказал. И покороче. Никаких этих ваших проклятых песенных хроник, слышите?

— Величие Расы не может быть донесено без Торжественных аллад.

— На фиг величие Расы! Дальше.

— Ну что ж, возможно, он все равно не смог бы оценить блеск и великолепие краоков.

Фолкейн стиснул зубы. Где, о небо, обещанное пиво?

— Тысячи и тысячи лет назад, — начала Квуиллипап, — Раса создала космический флот и послала его на покорение звезд. Долгой и трудной была борьба; эхо имен героев-звездолетчиков гремело веками. К примеру, Ундн…

— Притормози, — приказал Бельягор начавшей впадать в песенный экстаз Квуиллипап.

«Интересно, — подумал Фолкейн, — ее стремление к самовосхвалению вызвано комплексом неполноценности?» Дело в том, что краоки так и не сумели построить гиперпространственный двигатель. Они путешествовали на субсветовых скоростях — десятки столетий, от звезды к звезде. Плюс к тому же интерес для них представляли только сравнительно редкие яркие звезды класса F. Маленькие солнца, типа Сол, — слишком тусклы и холодны, обладают чересчур скудным ультрафиолетовым излучением, необходимым для их высокоэнергетической биохимии. Более крупные звезды, вроде беты Центавра, — вообще, все после F5 согласно основной классификации, — не имеют планет. Краокам еще повезло — они нашли четырнадцать новых, пригодных для использования систем.

— Попробуйте представить достижения предков, — настаивала Квуиллипап. — Они не только смогли преодолеть немыслимую межзвездную бездну, они часто изменяли атмосферу и экологию целых миров, приспосабливая их для себя. Ни один другой вид не достиг такого мастерства в этом искусстве.

«Да, действительно, — подумал Фолкейн. — У современных космических первопроходцев нет причин становиться планетарными инженерами. Если их не устраивает обнаруженный мир, они просто улетают в поисках другого. А субсветовой путешественник не может быть столь разборчив.

Надо признать, в краоканском прошлом действительно есть что-то величественное. Вряд ли люди смогли бы так долго претворять в жизнь столь обширную программу; для них в большей степени характерна индивидуальная, нежели коллективная гордость».

— Затем наступили Темные Времена, — продолжала Квуиллипап, — но мы помнили. Как бы ни велики были трудности и потери, но, взглянув на ночное небо, мы всегда могли указать звезды, на которых живет наш род.

Судя по тому, что читал Фолкейн, приближение катастрофы было медленным, но неизбежным. Освоенные краоками области космоса оказались слишком велики для столь медленных путешествий; путь к очередному белому солнцу стал непозволительно дорогим удовольствием в плане времени, труда и ресурсов. Экспансия завершилась.

Вскоре та же участь постигла торговлю между колониями. Слишком дорого. Торгово-техническая Лига существует благодаря гиперпространственному и гравитационному двигателям, — только за счет того, что бесчисленное множество товаров дешевле закупить в системе другой звезды, чем производить на собственной планете. Хотя прибыль перестала быть целью путешествий краоков, они не избежали воздействия законов экономики.

Они не строили больше космических кораблей. Со временем большинство поселенцев прекратили перемещения даже в пределах планеты. Во многих мирах воцарились хаос и варварство. Ванессе повезло больше: цивилизация устояла и осталась неизменной, хотя и заплатила за это застоем в развитии технологии на протяжении трехсот столетий. Затем появился Фурман. Краоки получили весточку от потерянных братьев и стали мечтать о воссоединении Расы.

На это требовались деньги. Космический корабль стоит недешево, а Лига — не благотворительная организация. Пусть ванессиане накопят соответствующие средства, и любая судоверфь Галактики с радостью возьмется за их заказ. Но не раньше.

Тут Фолкейн осознал, что Квуиллипап в своем монотонном речитативе перешла к более важным вещам.

— Ни в хрониках, ни в устных сказаниях нет упоминаний о мире, который мог бы соответствовать Анторану. Фонетический анализ подслушанных разговоров, а также некоторые детали наблюдаемых традиций пришельцев заставляют предполагать, что их планета была колонизована пришельцами с Дзуа. Но Дзуа — один из первых миров, где цивилизация была разрушена, и не сохранилось никаких записей об отправившихся оттуда экспедициях. Таким образом, Анторан, должно быть, пятнадцатая колония, забытая на планете-прародительнице и никогда не упоминавшаяся в сообщениях.

— Вы уверены, — осмелился перебить ее Фолкейн, — я имею в виду, не могла ли одна из известных планет, населенных краоками…

— Конечно, нет, — пророкотал Бельягор, — я побывал на них на всех и знаю их возможности. Такой флот — я был в космосе, видел корабли и знаю, что они могут сделать, — чтобы построить такую флотилию, нужна промышленность, которую так запросто не спрячешь.

— А захватчики… Что они говорят?

— Никаких зацепок, я же говорил. Они не так болтливы, как ваша раса сплетников. У краоков сильно выражено чувство принадлежности к клану, и они не выдадут тайны.

— Но они, по крайней мере, должны были объяснить причины своих действий.

— Ах это. Да. Они избраны небом для воссоздания древнего союза, на сей раз — в виде империи. Они хотят, чтобы Лига убралась из этого района, поскольку она — сборище чистокровных поработителей, эксплуататоров, взяточников и уж не знаю какой еще мерзости.

Фолкейн украдкой взглянул на Квуиллипап. Он не смог прочесть никакого выражения на ее лице, зато спинной гребень был развернут (так краоки понижают температуру тела); ванессианка била хвостом. Ванесса не оказала сопротивления захватчикам. Вполне возможно, Квуиллипап не будет очень уж убиваться, если ноги ее нынешнего начальства больше не будет на планете.

— Что же, сэр, их можно понять, не так ли? — осторожно заметил человек. — Это их дом, а не наш. Мы делали для краоков только то, что приносило нам прибыль. Для сотрудничества с нами им приходится изменять высокую древнюю культуру…

— Твой идеализм поражает меня до мозга костей, не знаю только, каких именно, — усмехнулся Бельягор. — Дело пахнет потерей чудовищной суммы. Все наше имущество в районе беты Центавра будет конфисковано, ты слышал? Кроме того, они присвоят себе право на торговлю с более холодными звездами. А я думаю, они не остановятся и на этом. Те люди, которые действуют заодно с ними, — чего они хотят?

— Ну… да, — сдался Фолкейн. — Трудно отрицать, что люди — один из самых хищных видов во Вселенной. В вашем послании упоминался некий Ута Хорн. Звучит мило — э-э, навевает воспоминания о бандитах и Диком Западе.

— Я уведомил его о твоем прибытии, — сказал Бельягор. — Он хочет поговорить с чиновником Лиги, принадлежащим к его собственной расе. Ты, вероятно, сойдешь за такового. Хочется надеяться, тебе удастся что-нибудь у него выпытать.

Появился робот-слуга с бутылками.

— Пиво, — объявил Бельягор.

Машина откупорила две бутылки: Квуиллипап коротким движением головы отказалась от своей. Все ее мускулы были напряжены, хвост хлестал по когтистым лапам.

— Ad, fortunam tuam![24] — без особой искренности провозгласил Бельягор и влил в себя пол-литра пива.

Фолкейн отвел маску ото рта и сделал то же самое со своей порцией напитка. Но тут же выплюнул жидкость обратно, давясь и кашляя; его чуть не стошнило.

— Хм? — изумленно воззрился на него Бельягор. — Что, во имя девяти кругов ада… Ох! Я запамятовал, что ваше отродье не усваивает джалилианских белков. — Он громко хлопнул себя по бедру. — Ха-ха-ха!

3

Человеческие существа вездесущи; практически все посты Лиги на планетах неземного типа имеют помещения, приспособленные для подобных визитеров. Фолкейн опасался, что его соотечественники из числа союзников анторанитов займут соответствующие апартаменты, предоставив ему плевать в потолок тесной каюты космолета. Но, как он узнал, они предпочли остаться на своих кораблях. Возможно, они опасались ловушек. Он мог выбрать для плевков потолок любого из помещений.

Девятичасовой ванессианский день близился к закату, когда раздался звонок видеофона. На экране появился человек в зеленой форме. Его лицо с довольно грубыми чертами, украшенное усами, было столь загорелым, что Фолкейн вначале принял его за африканца.

— Вы — человек с другого поста Торгово-технической Лиги? — холодно спросил он с гортанным акцентом.

— Да. Дэвид Фолкейн. А вы — командор Хорн?

— Нет. Капитан Бланк. Начальник службы безопасности. Поскольку командор Хорн собирается встретиться с вами, я должен принять меры предосторожности.

— Я не очень представляю себе, что мы будем обсуждать.

Бланк улыбнулся. Казалось, это было ему настолько непривычно, что причинило боль мускулам лица.

— Ничего определенного, мастер Фолкейн. Мы хотели бы, чтобы вы передали Лиге несколько посланий. Помимо того, скажем так: обеим сторонам было бы полезно получить личные представления друг о друге, не отягощенные неизбежно присутствующими различиями между видами. Анторан будет бороться, если возникнет необходимость, но предпочел бы не делать этого. Командор Хорн желает показать вам, что мы не монстры, а действия наши — благоразумны. Хотелось бы надеяться, что вы, в свою очередь, сможете убедить в этом свое начальство.

— Хм-м… Хорошо. Где и когда?

— Я думаю, лучше у вас. Надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы попытаться как-либо нарушить перемирие.

— Когда прямо у меня над головой висит военный Флот? Не беспокойтесь! — заверил его Фолкейн. — Как насчет обеда? Я исследовал здешние запасы продовольствия — они намного превосходят то, что может иметься на любом космическом корабле.

Бланк согласился, встреча была назначена через час, экран погас. Фолкейн задал работу кухонным роботам. Неважно, что он будет обедать с врагом, — он должен пообедать хорошо. Конечно, космический ковбой вроде Хорна не отличит икру от дроби, но Фолкейн приготовился смаковать за двоих.

Облачаясь в положенную золотую форму, Фолкейн привел в порядок свои мысли. Похоже, людей среди захватчиков немного, но они занимают важные посты. Несомненно, именно они первоначально научили анторанитов строить военные корабли; безусловно, они — опытные тактики и стратеги. Хорн пожелал прийти к нему, чтобы на корабле собрат не увидел лишнего, мелких деталей, незаметных для Бельягора, но которые могут сказать слишком много человеческому глазу. Надо постараться что-нибудь выведать…

Катер с флагмана находящейся на орбите флотилии приземлился. В наступающих сумерках Фолкейн с трудом различил одинокую человеческую фигуру, направляющуюся к представительству Лиги в сопровождении четырех краоканских солдат. Краоки заняли посты у дверей.

Еще минуту гость провел в шлюзе, ожидая, пока озон превратится в кислород; наконец Фолкейн открыл входную дверь. Анторанит как раз снимал фильтрующую маску. Фолкейн споткнулся на ровном месте.

— Что?! — вскрикнул он.

Она была ненамного старше его. Форменная одежда облегала фигуру, которая произвела бы на Фолкейна впечатление, даже если бы ему не пришлось до этого несколько месяцев хранить целомудрие. Иссиня-черные волосы мягко падали на плечи, обрамляя огромные карие глаза, изящный носик и самый очаровательный ротик, какой он когда-либо…

— Но… — промямлил он.

В ее устах такой же, как и у Бланка, акцент звучал подобно музыке.

— Мастер Фолкейн? Я командор Хорн.

— У та Хорн?

— Да, все верно. Ютта Хорн с Ньюхейма. Вы удивлены?

Фолкейн кивнул с ошеломленным видом.

— Видите ли, население Ньюхейма невелико, и все, кто хоть на что-то годен, участвуют в общем деле. Кроме того, именно мой отец вновь открыл утерянную планету и затеял всю эту кампанию. Краоки, при их особом отношении к предкам, чтут меня за это; к тому же они привыкли видеть в женщинах лидеров. Так что от меня двойная польза: можно быть уверенным, что мои приказы будут исполнены в точности. Впрочем, вы должны были уже сталкиваться с женщинами в космосе.

— Э-э, дело в том, что…

«Теперь понятно. Когда Бельягор диктовал свое письмо мне, он использовал компьютер, запрограммированный на грамматику англика. Вполне понятно, если учесть, как мало людей знает немецкий. Бельягор, говоря о командоре, использовал местоимение мужского рода. Либо он никогда не встречался с ней лично, либо просто относится к людям с таким презрением, что не снисходит до половых различий. Что ж, он много теряет».

Фолкейн взял себя в руки, расплылся в самой широкой улыбке, на какую был способен, и отвесил низкий поклон.

— Хотел бы я всеща так удивляться, — промурлыкал он. — Прошу вас, командор. Садитесь. Что вы будете пить?

Она посмотрела на него с сомнением:

— Я не уверена, что мне стоит пить.

— Что вы, что вы. Обед без аперитива все равно что… хм… день без солнца. — Он чуть было не сказал: постель без девчонки, но вовремя остановился.

— Ах, я плохо знаю подобные тонкости.

— В таком случае у вас все впереди.

Фолкейн приказал ближайшему роботу-слуге принести традиционные напитки. Сам он считал, что мартини на несколько световых лет опережает любой другой вид алкоголя, но, учитывая необразованность дамы в этом вопросе, лучше предложить ей что-нибудь сладкое.

Девушка, чопорно выпрямившись, села в кресло. Фолкейн заметил, что ее наручный коммуникатор включен: наверняка он настроен на волну рации охраны у входа. Если только они услышат что-нибудь подозрительное, они ворвутся внутрь. Однако вряд ли они смогут уловить нюансы того разговора, который Фолкейн лихорадочно обдумывал.

Он тоже сел. От предложенной сигареты девушка отказалась.

— Должно быть, вам не представлялась возможность быть испорченной цивилизацией, — рассмеялся Фолкейн.

— Нет, — невозмутимо согласилась она. — Я родилась и выросла на Ньюхейме. Мои единственные путешествия за пределы системы до сих пор ограничивались полетами к неисследованным звездам; они носили учебный характер.

— Что такое Ньюхейм?

— Наша планета. Часть системы Анторана.

— Э? Вы хотите сказать, что Анторан — звезда?

Ютта Хорн прикусила губу.

— Я не знала, что у вас сложилось другое мнение.

Несмотря на ее близость, а может, наоборот, именно из-за вызванного ею возбуждения ум Фолкейна лихорадочно заработал.

— Ага, — усмехнулся он. — Это кое-что мне говорит. До этого мы считали само собой разумеющимся, что антораниты происходят с единственной планеты системы, а их союзники из числа людей — просто искатели приключений. Жители Земли не называют себя солярианами. Зато земляне и марсиане совместно уже могут сказать о себе так. Таким образом, вокруг Анторана вращается более чем одна населенная планета. Ваш Ньюхейм; и сколько еще планет, населенных краоками?

— Неважно, — отрезала Ютта.

Фолкейн всплеснул руками:

— Простите, если я смутил вас. Вот наши коктейли. Давайте выпьем за лучшее взаимопонимание между нами.

Девушка отхлебнула из своего бокала сначала нерешительно, потом — с явным удовольствием.

— Вы настроены дружелюбнее, чем я ожидала, — заметила она.

— Как я могу быть настроен иначе по отношению к вам, моя леди?

Девушка покраснела, ее ресницы взволнованно затрепетали, хотя она, безусловно, не кокетничала.

Фолкейн переменил тему: никогда не смущай свою мишень.

— Мы обсуждаем различия между нами, как и подобает цивилизованным людям, пытаясь найти компромисс. Не так ли?

— Каковы ваши полномочия для подписания соглашений? — Может, она и не имела дела с цивилизацией, но механизмы ее работы девушку научили понимать.

— Никаких. Но мои впечатления — впечатления очевидца, побывавшего на месте событий, могут иметь определенный вес.

— Вы выглядите слишком молодо для столь важной миссии, — пробормотала она.

— Ну, знаете, я уже немного повидал жизнь, — скромно сказал Фолкейн, — имел возможность попробовать и то, и это. Давайте поговорим о вас..

Она восприняла местоимение «вы» как форму множественного числа и принялась излагать явно заранее заготовленный текст.

Действительно, вокруг Анторана вращалось несколько планет, некогда колонизованных краоками с Дзуа. Поселенцы поневоле отказались от межзвездных полетов, но тысячелетиями поддерживали межпланетную торговлю, сохраняя технологию на более высоком уровне, чем ванессианский.

Однажды, сорок с лишним лет назад, крейсер Лиги преследовал корабль Роберта Хорна с Новой Германии. Пытаясь сбить преследователей со следа, капитан применил старый, хорошо известный космолетчикам маневр: попытался спрятаться за ближайшей звездой. Корабль прошел так близко от Анторана, что Хорн услышал радиосигналы. Позже он вернулся для дополнительных исследований и обнаружил планеты.

— Да, он был вне закона, — с вызовом сказала девушка, — он возглавил Восстание Землевладельцев и действовал так успешно, что его противники не рискнули даровать ему амнистию.

Фолкейн краем уха слышал об этих событиях. Какой-то заговор среди аристократических семейств на Новой Германии — потомков первых поселенцев, ради сохранения власти, которую они теряли согласно новой конституции. Да и Лига оказалась вовлеченной: республиканское правительство предложило лучшие торговые концессии, нежели в свое время — Землевладельцы. Неудивительно, что девушка изо всех сил поливает Лигу грязью.

Он улыбнулся и вновь наполнил ее бокал.

— Мне близки ваши переживания. Знаете, я ведь с Гермеса. Аристократическое правление всегда представлялось мне наилучшей системой.

Ее глаза удивленно расширились.

— Так вы адель — благороднорожденный?

— Младший сын, — снова скромно потупился Фолкейн. Он не стал уточнять, что был послан учиться на Землю как человек, сбившийся с пути, достойного аристократа. — Продолжайте, ваш рассказ так увлекателен.

— В состав системы Анторана входила планета, которую краоки изменили на свой лад, но которая, по сути, оказалась слишком удаленной, слишком темной и холодной, чтобы стоило тратить на нее время. Людям она подошла лучше. Это и есть мой мир, Ньюхейм.

Хм-м, подумал Фолкейн. В таком случае должна существовать, как минимум, еще одна планета, расположенная ближе к солнцу и более подходящая для краоков. Очень может быть, что и не одна. Столь внушительный Флот, какой, по утверждению Бельягора, тот видел, невозможно быстро построить, не располагая значительным количеством рабочей силы и ресурсов. Это, в свою очередь, предполагает наличие крупной звезды с широкой биотермальной зоной. Но это же невозможно! Представители Лиги посещали все звезды класса F в данном секторе; то же относится и к светилам класса G; среди них определенно нет такой системы, как…

— Мой отец тайно вернулся на Новую Германию, — продолжала Ютта Хорн. — Там, да и в других местах, он начал набор рекрутов. В обмен на их помощь он мог предложить им целый новый мир — Ньюхейм.

«И конечно, в первую очередь они стали проповедовать идею завоевания, — размышлял Фолкейн. — Нетрудно себе представить, как краоки клюнули на разглагольствования о возрожденном Фатерланде. А уж под действием постоянной пропаганды против Лиги они поверили, что единственный путь к воссоединению лежит через наше изгнание».

— Таким образом, инженеры с Новой Германии показали анторанитам, как строить гиперпространственные корабли, — продолжил за нее Фолкейн, — а инструктора с Новой Германии обучали экипажи космолетов; секретные агенты с Новой Германии разведывали, что происходит вне системы Анторана, ну и ну, вы не теряли времени даром.

Она кивнула. Два выпитых бокала сделали ее речь немного сбивчивой.

— Так оно и было. Все отошло на второй план перед подготовкой к кампании. Отдохнуть мы еще успеем. О, какое будущее нас ожидает!

— Но зачем ждать? — возразил Фолкейн. — Зачем бороться с Лигой? Мы не возражаем ни против строительства краоками космических кораблей за собственный счет, ни против каких-либо социальных преобразований на Ньюхейме.

— После того как Лига самым возмутительным образом раньше лезла в наши дела? — гневно воскликнула она.

— Да, согласен, мы вмешивались и будем вмешиваться, когда затронуты наши интересы. Но все же, Ютта, — он впервые назвал ее по имени, — Торгово-техническая Лига не государство, даже не правительство. Она не более чем взаимовыгодное объединение межзвездных торговцев, которые зачастую грызутся между собой сильнее, чем с посторонними.

— Власть — одна из основ торговли, — парировала девушка, демонстрируя достойное Клаузевица знание стратегии. — Когда мы и наши союзники прочно установим свое господство над этим районом, возможно, мы позволим вам снова вернуться сюда, но действовать вы будете уже по нашим правилам. В противном случае, если бы наши интересы разошлись, вы слишком легко навязали бы нам свою волю.

— Лига не согласится на такое безропотно, — предостерег ее Фолкейн.

— Думаю, Лиге лучше подчиниться, — отрезала Ютта Хорн. — Мы уже находимся здесь, в этом регионе; мы контролируем все внутренние торговые маршруты. Мы можем нанести удар из космоса, где захотим. А кораблям Лиги придется преодолевать многие парсеки. Они найдут свои базы разрушенными. И они не будут знать, где находится наша родная планета!

Фолкейн поспешно отступил. Совсем ни к чему давать Ютте укрепиться в таком настроении.

— Конечно, вы обладаете огромным преимуществом. Лига может собрать силы, на порядок превосходящие ваши, — естественно, вы это понимаете, — но, вполне возможно, она решит, что победа над вами обойдется слишком дорого и не окупится возможным выигрышем от нее.

— Мой отец предсказал это перед смертью. Торговцев, которые не интересуются ничем, кроме собственной выгоды, легко припугнуть. Благороднорожденные — другое дело. Их цель — идеал, а не экономическое преуспеяние.

«Хотел бы я, черт возьми, чтобы у тебя появился шанс высунуть свой очаровательный носик из этого твоего самодовольного ограниченного мирка. Посмотрела бы ты, на что способны настоящие, деятельные аристократы», — подумал Фолкейн. Вслух же он произнес:

— О нет, Ютта. Я не могу полностью согласиться с вами. Не забывайте, я одновременно торговец и потомок знатного рода. Психология этих двух классов не так уж различна. Лорд должен быть политиком, со всеми вытекающими отсюда последствиями, иначе он никуда не годится как правитель. А торговец неизбежно оказывается идеалистом.

— Что? — она изумленно моргнула. — Как?

— Ну, не думаете же вы, что мы работаем исключительно ради денег? Если бы дело было только в них, мы сидели бы дома, там уютно и безопасно. Так нет же, нас влекут приключения, новые горизонты, подчинение неживой природы напору жизни — покорение целой Вселенной, самого достойного противника из всех.

Ее брови оставались сдвинутыми, но выражение лица смягчилось.

— Я не вполне понимаю.

— Давайте я приведу вам несколько примеров…

4

Обед был накрыт в беседке на крыше, откуда открывался великолепный вид. К ночи Ванесса расцвела. Взошли две луны, маленькие, быстро бегущие по небу, и превратили окрестности в фантастический мир неясных серебряных колеблющихся теней. Слабо мерцало озеро; выступы скал были похожи на огромные цветы. Небо над головой было усыпано звездами; голубое сияние беты Центавра — алмаза, венчающего королевскую корону, — соперничало с лунами.

Свет, льющийся с панелей, ласкал смуглые щеки Ютты; Седьмая симфония Бетховена мягко струилась из приемника; пузырьки танцевали в бокалах с шампанским. Обед шел своим чередом: от закусок и консоме к рыбе, ростбифу, салату, птифурам и, наконец, к сырам. Фолкейн не забывал и про винные бутылки. Не то чтобы кто-нибудь из них был пьян — Ютта, увы, была начеку, но оба они чувствовали себя навеселе.

— Расскажите что-нибудь, — попросила девушка, — У вас такая интересная жизнь, Дэвид. Словно у героя древней саги, только все происходит в настоящем, и от этого становится вдвое лучше.

— Дайте подумать, — он протянул ей бокал. — Может, о том, как я потерпел аварию на бродячей планете?

— На чем?

— На свободно летящей планете, не имеющей солнца. Их ведь больше, чем звезд. Видите ли, чем меньше тело, тем больше вероятность его образования при возникновении галактики. Обычно находишь их группами… То есть, честно говоря, нормально ты их не находишь, поскольку космос велик, а планеты — небольшие и темные. Но случайно, по пути от тау Кита к 70 Змеи я…

На самом деле это приключилось не с ним. Впрочем, так же обстояло дело с большинством рассказываемых Фолкейном историй. Но зачем портить хорошую байку излишней педантичностью?

К тому же, пока он рассказывал, Ютта рассеянно пила и пила из бокала, не подозревая умысла с его стороны.

— …и в конце концов я обновил запас воздуха, нагревая и перерабатывая замерзшие газы. Как же я был рад смыться оттуда!

— Еще бы, — содрогнулась она, — космос мрачен. Восхитителен, но суров. Я предпочитаю планеты. — Она окинула взглядом открывавшуюся панораму. — Ночь здесь не такая, как дома. Не знаю, где мне больше нравится — на Ньюхейме или на Ванессе. Я имею в виду, когда стемнеет, — добавила она С легким смешком. — Ни один из краоканских миров нельзя назвать приятным при свете дня.

— Неужели ни один? Вы ведь видели множество их, учитывая, что три вообще находятся по соседству.

— Пять, — поправила она. — Ее рука метнулась к губам. — Lieber Gott![25] Я не хотела этого говорить.

Он мило улыбнулся, хотя внутри у него все так и запело от возбуждения. Святой Иуда! Пять планет — шесть, считая Ньюхейм — в термальной зоне, где вода — жидкость… вокруг одной звезды!

— Это неважно, — успокоил он ее, — раз вы сумели сделать всю систему невидимой. Я хотел побольше узнать о вас, вот и все, а это было невозможно, если бы вы не рассказали мне что-нибудь о своей родине. — Фолкейн наклонился через стол и похлопал ее по руке. — Ведь она — источник ваших грез, ваших надежд и вашего очарования, если позволите. Должно быть, Ньюхейм — просто рай.

— Нет, людям тяжело там жить, — искренне призналась Ютта. — Уже после моего рождения нам пришлось переместить поближе к полюсам некоторые поселения, когда движение планеты по орбите привело ее ближе к солнцу. Даже у краоков были подобные же трудности. — Она отодвинулась от него. — Но я говорю о том, о чем не следовало бы.

— Отлично, давайте переключимся на безопасные темы. Вы упомянули, что ночи дома отличаются от ванессианских. Чем?

— Ох… Другие созвездия, конечно. Различия не так уж велики, но все-таки заметны. Потом, из-за полярного сияния звезды никогда не бывают так отчетливо видны, где бы ты ни находился. Не могу сказать больше. Вы слишком наблюдательны, Дэви. Лучше, наоборот, расскажите мне о своем Гермесе. — Ее улыбка была неотразима. — Я хочу знать, где рождаются ваши мечты.

И Фолкейн охотно поведал ей о горах, девственной природе, равнинах, темных от стад, о купании в прибое Тандерстренда…

— Что это значит, Дэви?

— Ну, купание в прибое. Знаете, волны, вызванные приливно-отливными силами. — Он решил усыпить ее подозрительность шуткой. — Ну вот, простодушная бедняжка, вы снова выдали себя. Значит, на Ньюхейме нет приливов.

— Не имеет значения, — отмахнулась Хорн. — Действительно, у нас нет луны. Океаны похожи на громадные спокойные озера.

— Солнце не… — он остановил себя.

— Оно на самом деле не так уж далеко; крохотная огненная точка. Я никак не могу привыкнуть к тому, что здесь солнце — диск. — Внезапно Ютта решительно поставила свой бокал на стол. — Послушайте, либо вы еще очень молоды и непосредственны, либо умны, как сатана.

— Почему не то и другое одновременно?

— Я не могу рисковать. — Она поднялась. — Лучше я уйду сейчас. Я допустила ошибку, придя сюда.

— Что? — он вскочил на ноги. — Но вечер только начался. Я полагал, мы вернемся в гостиную и послушаем музыку, например, Lieberstod[26].

— Нет. — Смущение и решимость сменяли друг друга на ее лице. — Мне тут слишком хорошо. Я забываю следить за своим языком. Передайте Лиге следующее. Прежде чем она сумеет поднять против нас другие миры, где живут краоки, мы их захватим, да и не только их. Если Лига будет вести себя благоразумно, возможно, тогда мы обсудим с ней торговый договор. — Она опустила глаза и покраснела. — Я хотела бы, чтобы вы смогли вернуться.

«Будь проклята политика!» — простонал Фолкейн. Ему не удалось уговорить Ютту переменить свое решение и пришлось проводить ее до двери. Он поцеловал ей руку… но прежде чем успел предпринять что-либо еще, как она прошептала «Спокойной ночи» и выскользнула наружу.

Фолкейн налил себе хорошую порцию виски, набил трубку и рухнул в кресло. Но все это было слабым утешением.

«Ах вы, крысы! — мрачно размышлял он. — Подлые здоровенные крысы-мутанты! Они заставят меня убраться с планеты немедленно, завтра на рассвете, до того как я успею воспользоваться полученной информацией… Ну ладно, по крайней мере, в Управлении наверняка служат славные девушки… А может быть, со временем мне удастся вернуться сюда. Да, вернуться — помощником агента; а Ютта будет на самом верху социальной лестницы в межзвездной империи. Вряд ли из-за этого она станет относиться ко мне пренебрежительно, но разве сможем мы быть вместе?»

Он тяжело вздохнул и мрачно уставился на репродукцию картины Хокусаи, портрет старика, висящий напротив. Старик улыбался; Фолкейну захотелось дать ему по носу.

Отдаленные последствия плана Ньюхейма значительно неприятнее для крупных торговцев, чем потеря нескольких мегакредитов, рассуждал Фолкейн. Предположим, план осуществится. Предположим, могущественная Торгово-техническая Лига примет вызов и потерпит поражение; будет создана Империя краоков. Сами краоки согласятся или не согласятся остановиться на этом и установить мирные взаимоотношения с остальными мирами. В любом случае прямой опасности для человеческой расы это нести не будет — люди и краоки не претендуют на одни и те же владения.

Но обитатели Ньюхейма… Они ведь уже считают себя крестоносцами. Учитывая всю предшествующую историю Homo, называющего себя Sapiens, можно себе представить, как повлияет столь блестящий успех на кучку идеологизированных милитаристов! О, процесс будет развиваться медленно, сначала им надо увеличить численность населения, развить промышленную базу, затем они установят контроль над всеми пригодными для жизни людей планетами по соседству. Но итог один — ради славы, власти, ради того, чтобы навредить ненавистным торговцам, ради установления Порядка — война.

Остановить их нужно сейчас. Хорошая взбучка дискредитирует Землевладельцев; на Ньюхейме войдут в моду мир, меркантильность, кооперация (или хотя бы берущая за глотку экономическая конкуренция); ну и, между прочим, представитель Лиги, сыгравший существенную роль в таком исходе дела, может рассчитывать на быстрое получение сертификата мастера.

С другой стороны, гонец, приносящий дурную весть…

— Ладно, — пробормотал Фолкейн, — шаг первый в процессе обезвреживания: найти их проклятую систему.

Они не могут рассчитывать вечно хранить свое местоположение в тайне. Им необходимо только время, чтобы успеть установить свою власть в данном районе; при наличии могучего космического Флота это недолго. Пока база остается неизвестной, они достаточно эффективно защищены. В таких условиях они сосредоточат свои усилия на наступлении, поскольку это даст им преимущество, далеко превышающее их реальные силы.

И, несмотря на все это, если Лига решит бороться, она победит. Без сомнения. Если начнется война, секрет неизбежно будет раскрыт, так или иначе. И тогда — ядерная бомбардировка из космоса… Нет!

Землевладельцы делают ставку на то, что Лига, чем ввязываться в дорогостоящие боевые действия, которые к тому же превратят в руины объект завоевания, предпочтет махнуть рукой на убытки и начать переговоры. Если при этом местонахождение Анторана будет по-прежнему неизвестным, шансы противников Лиги окажутся весьма высоки. Но независимо от того, насколько велика вероятность выигрыша, только фанатики играют в игры, где на кону — существование обитаемых миров. Бедняжка Ютта! В какую неподходящую компанию она попала! Как бы хотелось познакомить ее с порядочными людьми!

Ну хорошо, где же, в конце концов, эта дурацкая звезда?

Где-то неподалеку. Ютта на самом деле не выдала никакого секрета, проговорившись о том, что созвездия на ее планете выглядят почти так же, как здесь. Древние краоки ведь не путешествовали на большие, по межзвездным меркам, расстояния. К тому же база должна находиться в этом секторе, чтобы космический флот анторанитов мог получить преимущество, контролируя внутренние маршруты.

А сам Анторан должен быть большой и яркой звездой, не меньше, чем, скажем, GO, согласно общепринятой классификации. И тем не менее… ведь все такие звезды можно исключить из рассмотрения на основании давным-давно имеющихся у Лиги данных.

Если только… минуточку, минуточку… а не может ли звезда находиться в центре скрывающей ее туманности?

Нет. Туманность ведь не воспрепятствовала бы зондажу в Диапазоне радиоволн. Да и Ютта говорила о звездах, что видны У нее дома.

Полярные сияния… Гм-м… Ютта упомянула, что некоторые поселения пришлось переместить поближе к полюсам, когда планета слишком близко подошла к светилу. А это значит, что изначально они располагались гораздо ближе к экватору. Однако даже и там полярные сияния были видны: куда бы ты ни пошел, сказала она. Еще одно подтверждение того, что их солнце высокоэнергетическое.

Вот еще любопытный момент: очень вытянутая орбита Ньюхейма. И эта же проблема у других планет системы. Неслыханно. Можно даже подумать, что…

Фолкейн резко выпрямился. Трубка выпала у него изо рта и скатилась на колени.

— Святой… пресвятой… Иуда! — задохнулся он.

Мысли понеслись с бешеной скоростью. Он пришел в себя, только когда высыпавшиеся из трубки угольки прожгли ему брюки.

5

Дверь в резиденцию Бельягора, совмещавшую контору и жилые помещения, еле-еле успела убраться с дороги стремительно шагавшего Фолкейна. Однако, войдя в приемную, он замер на месте: в открытую дверь небольшого кабинета он увидел двоих погруженных в разговор краоков. Один из них, вооруженный и с повязкой на руке, свидетельствующей о высоком чине, был явно из числа завоевателей. Второй была Квуиллипап. Увидев Фолкейна, оба застыли в неподвижности.

— Приветствую тебя, — выдавила из себя офицер связи после паузы. — Какая нужда привела тебя сюда?

— Я хочу видеть твоего босса, — ответил Фолкейн.

— Думаю, он спит.

— Очень жаль, — пожал плечами Фолкейн, направляясь к двери, ведущей в личные апартаменты джалилеянина.

— Стой! — Квуиллипап кинулась за ним. — Я же сказала тебе, что он спит.

— А я тебе сказал — как жаль, что его придется разбудить, — отрезал Фолкейн.

Квуиллипап пристально посмотрела на человека. Ее спинной гребень развернулся и встал дыбом. Анторанит подошел и встал с ней радом, положив руку на бластер.

— Что за срочность? — медленно произнесла Квуиллипап.

Фолкейн ответил ей столь же пристальным взглядом.

— А что за разговор ведешь ты — настолько срочный, чтобы не ждать, пока Бельягор проснется?

В залитой безжизненным белым светом приемной воцарилась тишина. В ушах Фолкейна барабанным боем отдавался его собственный пульс. По спине у него побежали мурашки — уж очень угрожающим выглядел бластер в руке краока. Но тут Квуиллипап повернулась и молча увела своего соплеменника обратно в кабинет. Фолкейн облегченно перевел дух и пошел дальше — искать Бельягора.

Ему никто не говорил о том, в какой части здания находятся личные покои джалилеянина, но расположение помещений в подобных представительствах Лиги было стандартным. Однако нужная дверь оказалась заперта. Фолкейн позвонил. Никакого ответа. Он позвонил снова.

Сканер, по-видимому, был соединен с экраном в спальне Бельягора, потому что из переговорного устройства раздался недовольный голос:

— Ты! Уж не вообразил ли ты, что я встану из-за какого-то настырного человечишки?

— Да, — ответил Фолкейн. — Дело срочное.

— Тебе лучше срочно броситься вниз с ближайшей скалы. И позволь пожелать тебе плохой ночи. — Переговорное устройство отключилось.

Выражение «срочное дело», пожалуй, слишком часто употребляется и утратило первоначальный смысл, решил Фолкейн. Он прислонился плечом к кнопке звонка.

— Прекрати этот проклятый трезвон! — взвыл Бельягор.

— Обязательно — как только вы меня впустите.

Переговорное устройство отключилось снова. Фолкейн принялся насвистывать «Голубой Дунай», продолжая плечом давить на звонок.

Дверь с треском распахнулась, и из нее выскочил Бельягор. Фолкейн с интересом отметил, что джалилеянин спал в ярко-пурпурной пижаме.

— Ах ты, наглый щенок! — возопил представитель Лиги. — Убирайся отсюда!

— Да, сэр, — ответил Фолкейн. — С вами вместе.

— Что?!

— Мне нужно кое-что показать вам у меня на корабле.

Глаза Бельягора загорелись красным огнем. Его усики встали дыбом. Он так надулся, что, казалось, его маленькое кругленькое тельце вот-вот лопнет.

— Пожалуйста, сэр, — умоляюще произнес Фолкейн. — Вы должны это сделать. Дело чрезвычайно важное.

Бельягор выругался и замахнулся кулаком.

Фолкейн уклонился от удара, ухватил почтенного мастера Лиги за ворот и штаны и понес, вопящего и брыкающегося, к выходу.

— Я же говорил вам, сэр, что вы обязательно должны со мной пойти, — терпеливо объяснял Фолкейн по дороге.

Те двое краоков, что находились в приемной, уже ушли, а часовые у крейсера в порту не сделали попытки вмешаться. Вполне возможно, что, хотя их мохнатые неподвижные лица ничего не выражали, они наслаждались зрелищем. Покидая свой корабль, Фолкейн оставил трап выдвинутым, хотя и включил на люке опознающий хозяина замок. Дверь перед ним распахнулась. Он внес Бельягора внутрь и опустил на пол, приготовившись кротко снести все громы и молнии.

Джалилеянин не произнес ни слова. Он только смотрел на Фолкейна, и его нос странно подергивался.

— Ну хорошо, — вздохнул Фолкейн. — Вы отвергаете мои извинения. Вы позаботитесь о том, чтобы меня вышвырнули из Лиги. Вы удавите меня моими собственными кишками. Что-нибудь еще?

— Надеюсь, ты можешь объяснить свое поведение, — голос Бельягора напоминал скрип ножа по стеклу.

— Да, сэр. Дело не терпит отлагательств. И я не рискнул говорить о нем где бы то ни было, кроме как на корабле. Ваша Квуиллипап что-то уж слишком дружна с самозваными освободителями. Ей не составит труда подкинуть пару жучков в ваши апартаменты.

Должно быть, озон местной атмосферы, проникший в корабль, когда они входили, теперь уже превратился в кислород. Фолкейн снял свою фильтрующую маску. Бельягор пробормотал что-то нелестное насчет воздуха, которым дышат земляне. В остальном же резидент Лиги остыл удивительно быстро.

— Выкладывай, щенок, — приказал он.

— Видите ли, сэр, — ответил Фолкейн, — я знаю, где находится Анторан.

— Х-хе? — Бельягор, расположившийся в пилотском кресле, так и подпрыгнул.

— Антораниты ни за что не выпустят меня, стоит им только заподозрить, что я это знаю, — продолжал Фолкейн. Он стоял, прислонившись к переборке, и смотрел в иллюминатор. Обе луны зашли, и только бета Центавра сияла на небе. — Поэтому нужно, чтобы и вы тоже отправились вместе со мной.

— Что?! Это невозможно! Если ты думаешь, что я брошу собственность «Дженерал моторе» на милость грабителей…

— Они все равно вскоре вышлют вас, — сказал Фолкейн. — Признайте это. Вам ведь просто ненавистна мысль о капитуляции. Так не лучше ли, если мы ухватим быка за рога?

— А откуда ты взял, будто тебе известно, где находится Анторан, — зашипел на него Бельягор. — Эта самая Хорн пошутила, а ты и поверил?

— Нет, сэр, она старательно скрывала от меня всякую информацию. Только дело в том, что она выросла в отрезанном от мира, идеологизированном спартанском обществе. Где уж ей сладить со мной, — Фолкейн ухмыльнулся, — в переносном смысле, конечно, не в буквальном. Ее начальство не предвидело, как на ней скажется выпивка и изысканная беседа. Они и сами-то к этому непривычны, я думаю. Возможно, они к тому же рассчитывали, что я буду сражен ее внешностью и просто разину рот от восхищения. Похоже, они все там романтики. Ужасно опасные, конечно, но романтики.

— Ну? Ну? И о чем же эта Хорн говорила?

— О всяких мелочах. Впрочем, они-то ее и выдали. Ну, вроде того, что Анторан — не планета, а звезда. А между прочим, только одна звезда поблизости удовлетворяет всем условиям. — Фолкейн дал Бельягору время недовольно поворчать, а потом указал на небо. — Бета Центавра.

Резидент Лиги взорвался-таки. Он метался по рубке, размахивал руками и ругался. Фолкейн старался запомнить наиболее красочные эпитеты для использования в будущем.

Наконец Бельягор несколько успокоился, остановился, поднял палец и произнес:

— Ты неописуемый идиот. К твоему сведению, Бета — голубой гигант типа В. И всем давным-давно известно, что звезды-гиганты не имеют планет: это следует из отношения углового момента к единице массы. А уж когда появился гиперпространственный двигатель, экспедиции к таким звездам доказали это на практике. Даже если предположить, что светило каким-то образом обзавелось спутниками, они оказались бы непригодными для жизни. Гигантские звезды сжигают водород с такой скоростью, что время их существования измеряется миллионами лет. Миллионами, слышишь, а не миллиардами. Бета Центавра едва ли старше десяти миллионов лет, а больше половины ее жизни — я имею в виду устойчивое состояние — уже миновало. Ей предстоит превратиться в сверхновую, а затем в белого карлика. Жизнь не успела бы развиться на планетах, прежде чем они погибли бы. Да и нет там никаких планет, повторяю тебе. Почему только солнца меньшего размера могут иметь спутники, понятно: протозвезда-гигант, образуясь из межзвездной материй, создает слишком сильное гравитационное поле, чтобы в нем мог происходить процесс вторичного сжатия вещества. Я-то думал, что даже люди знакомятся с азами элементарной астрофизики в начальной школе. Я ошибался. Ну вот, зато теперь ты знаешь. — Его голос поднялся до визга. — И ради этого-то ты вытащил меня из постели!

Фолкейн сделал шаг в сторону и загородил выход.

— Но все это мне известно. Да и любому известно. Антораниты как раз и построили всю свою стратегию на нашем предвзятом мнении. Они рассчитывают к тому времени, когда мы поймем, что бета Центавра — исключение из правила, уже овладеть всем регионом.

Бельягор плюхнулся в пилотское кресло, сложил руки на груди и проскрежетал:

— Ну ладно, доигрывай этот фарс до конца, раз уж тебе неймется.

— Факты таковы, — принялся перечислять Фолкейн. — Во-первых, система Анторана колонизирована краоками, которые по своей природе не могут жить на планетах холодных звезд вроде земного Солнца. Во-вторых, Анторан имеет шесть планет в зоне, где вода существует в виде жидкости. Как бы ни выстраивать их орбиты, такая зона должна быть очень обширна, — а это говорит о соответствующей мощи излучения. В-третьих, самая удаленная от солнца из этих планет получает слишком мало тепла и света, чтобы быть удобной для краоков, но вполне пригодна для жизни человека. При этом на ней возникают полярные сияния, даже и в умеренных широтах; а для этого нужно, чтобы звезда испускала огромное количество частиц высоких энергий — другими словами, была гигантом. В-четвертых, эта планета, Ньюхейм, очень удалена от Анторана. Доказательством тому служат три независимых факта: с Ньюхейма невооруженному взгляду светило не кажется диском; на планете отсутствуют вызванные притяжением солнца приливы; период обращения вокруг звезды очень велик, может быть, порядка двух земных столетий. О такой длительности года на Ньюхейме я догадался, когда Ютта проговорилась, что им пришлось перенести поселения ближе к полюсам из-за жары. Вытянутость орбиты привела к тому, что низкие широты оказались непригодны для жизни и из-за высокого уровня ультрафиолета, преодолевающего озоновый слой, как это происходит здесь, на Ванессе. Первое поселение на Ньюхейме появилось лет сорок назад. Другими словами, удаленность планеты от солнца меняется так медленно, что колонисты сочли рациональным поселиться в районах, которые, как им было известно, позже придется покинуть. Думаю, они хотели использовать местные полезные ископаемые. Ну так вот, несмотря на огромное расстояние от светила, на Ньюхейме можно жить, если, конечно, не иметь ничего против основательного загара. Какая же звезда способна в такой мере противостоять закону обратных квадратов? Только голубой гигант! А бета Центавра — единственный голубой гигант поблизости.

Фолкейн умолк, охрипну в и мечтая о пиве, чтобы промочить горло. Бельягор сидел неподвижно и напоминал статую, если, конечно, предположить, что нашелся бы скульптор, пожелавший увековечить подобные формы. Минуты тянулись бесконечно. Где-то в вышине раздался вой стартующего звездолета — вражеский корабль отбыл куда-то по своим загадочным делам.

Наконец Бельягор спросил без всякого выражения:

— Но как там могли появиться планеты?

— Я и об этом догадался, — ответил Фолкейн. — Звезда-исключение, как я уже говорил, может быть, единственная во Вселенной: она захватила несколько бродячих планет. Такое очень маловероятно, но все-таки возможно.

— Ерунда. Изолированное тело не может захватить другое. — Однако свое возражение Бельягор произнес совсем тихо.

— Согласен. Вот что могло произойти. Когда Бета еще только формировалась, образовалось массивное ядро, а остальная масса все еще занимала вокруг Бог знает сколько астрономических единиц как пылевое облако. Тут появилась группа блуждающих планет, поле тяготения ядра Беты изменило их траекторию, а сопротивление частиц туманности не дало им улететь. Потеря энергии привела к превращению гиперболических орбит в эллиптические. Может быть, существовало еще и второе, меньшее ядро, которое впоследствии приблизилось к основному и слилось с ним. Два тела уж точно могут захватить третье. Но, я думаю, одного трения о частицы пылевого облака было бы достаточно. Эллиптические орбиты, конечно, оказались дьявольски эксцентрическими, хотя трение их несколько и выровняло. Но Ютта признала, что вытянутость орбит и по сей день приводит к климатическим катаклизмам. Это ведь тоже ненормально для планетной системы, не правда ли? Так что мы получаем еще один дополнительный ключ к загадке.

— Хм-м… — Бельягор потянул себя за нос и впал в задумчивость.

— Планеты, конечно, выделяли газы и водяной пар благодаря вулканической деятельности на ранних стадиях своего существования, — продолжал Фолкейн. — Газы замерзли бы в космосе, если бы не Бета. Не знаю, как краоки с Дзуа узнали об истинном положении вещей. Возможно, им не было известно, что голубые гиганты не имеют планет. А может быть, они послали автоматический зонд для астрофизических исследований, и тот Доложил им о своих находках. Как бы то ни было, краоки обнаружили, что бета Центавра имеет пять подходящих для них планет плюс еще один мир, условия жизни на котором были для них в какой-то мере приемлемы. Вот они и колонизировали эту систему. Конечно, планеты были безжизненны, с ядовитыми атмосферами. Но древние краоки были мастера по части преобразования окружающей среды. Вы сами можете представить себе, что они предприняли: засеяли атмосферу фотосинтезирующими спорами для преобразования ее состава, завезли растения и животных, которые бы поглощали примитивную протоплазму и образовывали основу экологической системы, ну и так далее. В таких условиях размножение микроорганизмов идет по экспоненте, и потребуется всего несколько столетий, чтобы планета стала пригодной для жизни.

Фолкейн пожал плечами.

— Бета взорвется и уничтожит плоды их трудов через пять или десять миллионов лет, — закончил он. — Но ведь этого времени не так уж и мало, верно?

— Да, — тихо ответил Бельягор.

Он поднял голову и посмотрел в глаза человеку.

— Если все это так, нам нужно сообщить Лиге. Военный флот, который двинется прямо к Бете, захватит врага врасплох. Если планеты, на которых расположена их база, окажутся нашими заложниками, ясно, что никакой войны не будет.

— Угу. — Фолкейн подавил зевок. Усталость начинала давать о себе знать.

— Но все это только гипотеза. Твои заключения основаны на слухах. Эта Хорн могла тебя провести. Лига не станет основывать проведение операции такого масштаба на голой идее, которая может оказаться ошибочной. Это было бы катастрофой. Требуются бесспорные доказательства.

— Конечно, — кивнул Фолкейн. — Поэтому-то нам и нужно отправиться обоим, каждому на своем корабле. Вам не составит труда придумать какую-нибудь отговорку — почему вы передумали оставаться здесь. Антораниты ничего не заподозрят, если вы закатите им скандал и в ярости удалитесь.

Бельягор с достоинством выпрямился.

— Что это ты придумал? Это я закачу скандал, — я, самое терпеливое и покладистое существо во Вселенной?

— Да?

— Подумать только, с чем мне приходится мириться — с твоей непочтительностью, глупостью, жадностью, вороватостью, непониманием… — Сетования Бельягора превратились в монотонный рев. Фолкейн подавил еще один зевок.

— Да, такова моя участь, — завершил резидент Лиги свои обличения. — Впрочем, я что-нибудь придумаю. Что ты предлагаешь сделать после того, как мы отбудем отсюда?

— Мы сделаем вид, что отправились в Управление Лиги. Как только окажемся вне зоны обнаружения радарами, повернем к Бете. Вы останетесь на безопасном расстоянии, а я подберусь поближе и сделаю необходимые наблюдения. Потом я присоединюсь к вам, и мы на самом деле уберемся из здешних негостеприимных мест.

— Но зачем нам разделяться?

— Меня могут поймать. В этом случае — если я не появлюсь к условленному времени — вы сможете сообщить Лиге о том, что мы узнали, и предложить, чтобы они произвели разведку вокруг Беты сами.

— Хм. Ха. Правильно. Но почему ты берешься за самую опасную работу? Я не уверен, что ты для нее достаточно компетентен.

— Сэр, — устало ответил Фолкейн, — может быть, я и молод, но управляться с приборами я умею. Этот скоростной корабль построен для человека: вы не смогли бы им воспользоваться; для разведки же требуется быстрота, а ваш корабль не сможет развить достаточную скорость. Так что придется уж мне взяться за это дело. Кроме того, — добавил он, — если я попадусь, я ведь всего лишь агент, и к тому же человек; вы же мастер и джалилеянин.

Его сарказм пропал даром. Бельягор вскочил, в его поросячьих глазках показались слезы.

— Правильно! — вскричал он, задыхаясь от волнения. — Как благородно с твоей стороны признать это! — Он пожал Фолкейну руку. — Ты уж не думай обо мне плохо. Я могу иногда раскричаться, могу нагрубить, когда мое терпение иссякнет, — но поверь, у меня вовсе нет предубеждения против твоей расы. У людей есть и прекрасные качества. Да что там, даже среди моих друзей есть люди!

6

Опасность возникала, когда до цели оставалось около одного светового года: на таком расстоянии пространственно-временные импульсы, создаваемые гиперпространственным двигателем, могут быть зарегистрированы приборами. Корабль Белья-гора остался за пределами этой опасной зоны; все его датчики были настроены на максимальную дальность. Впрочем, шанс случайного обнаружения такой пылинки, как космолет, был пренебрежимо мал; Фолкейну на обратном пути придется преодолеть немало трудностей, чтобы встретиться с Бельягором, хоть ему и было известно примерное место встречи. Если же приборы джалилеянина засекут гиперпространственную «волну», созданную другим кораблем, ему следует поостеречься и не включать собственные вспомогательные двигатели до тех пор, пока незнакомец не удалится на безопасное расстояние.

Фолкейн не имел такой возможности. Он должен был приближаться к бете Центавра на максимальной скорости.

Солнце все росло и росло на экранах прямо по курсу. Вскоре в телескоп уже стал виден диск, вскипающий бурями, выбрасывающий на миллиарды километров протуберанцы, зловеще-голубой и яростный. Масса светила в одиннадцать раз больше солнечной; светимость превосходит солнечную в сто сорок раз; даже на расстоянии в сто девяносто световых лет бета Центавра — одна из самых ярких звезд земного неба. Фолкейн попытался насвистывать мелодию, но прекратил: уж очень тоненьким и испуганным получился звук.

Ближе. Ближе. Теперь уже можно включить камеры, фотографирующие изображения на экранах, устраняющих искажения и влияние эффекта Доплера. На фоне неменяющихся созвездий планеты оставляли следы, похожие на следы метеоритов: да, вот они! Фолкейн изменил курс и повторил наблюдения. Вскоре у него было достаточно данных, чтобы корабельный компьютер смог вычислить орбиты планет.

Фолкейну удалось засечь лишь часть захваченных Бетой миров, возможно, не все они были обитаемы. Однако и того, что он имел, было достаточно, особенно если учесть, что одна из обнаруженных планет оказалась на расстоянии примерно тридцати семи астрономических единиц от светила и имела диаметр, соответствующий тому, что должен бы иметь Ньюхейм. И — ага! — вон они, импульсы, испускаемые гиперпространственными двигателями; пространство вокруг звезды прямо-таки кишело ими.

Один из источников импульсов оказался чертовски близко — гораздо ближе, чем Фолкейну хотелось бы, и к тому же расстояние между ними все сокращалось. Похоже, сторожевой корабль обнаружил его и собрался выяснить, в чем дело. Что ж, только очень быстрый космолет сможет сравниться в скорости с его милой малюткой, подумал Фолкейн.

Вражеский космолет оказался быстрым.

Удаляясь от звезды, Фолкейн видел на экранах приборов, как наращивает скорость его преследователь. Дэвид нахмурился, яростно затянулся табачным дымом и принялся размышлять. Он мог встретиться с Бельягором, прежде чем его перехватит патрульный корабль, но при этом анторанит окажется всего в одном световом годе от них и засечет обоих.

Что ж, придется разделиться…

На приборной панели ожил второй детектор. Фолкейн выругался. Еще один корабль включился в погоню. Экстраполяция направлений движения и скоростей показала Фолкейну, что ему самому Номер Два не страшен, но легко перехватит неповоротливый «Холберт» Бельягора.

Ну так. Что следует сделать — так это выключить двигатели и затаиться. Космос огромен, в нем можно затеряться… Угу… но только если эти ребята хоть что-то смыслят в своем деле, они засекут точку, в которой он «исчезнет», — на таком удалении они будут знать, где он, с точностью всего в несколько миллионов километров. Им останется только тоже перейти на субсветовую скорость и выследить его по нейтринному излучению его реактора. Или просто обнаружить при помощи радара.

— Братец, — сказал себе Фолкейн, — ты влип.

Он оглядел разворачивающуюся перед ним величественную панораму Вселенной, блистающую солнцами, сияние которых, сливаясь, образовывало пылающий поток Млечного Пути. Он вспомнил, как отблески солнечных лучей играют в колеблемой ветром листве деревьев, какое вкусное пиво в славной маленькой швейцарской таверне, как весело развлекаться в компании друзей, какой нежной бывает рука девушки, и ощутил полное отсутствие желания становиться героем.

«Лучше их не раздражать. Сдаться. Иначе они вычислят, где ты окажешься при следующем гиперпространственном прыжке, и влепят ракету точнехонько тебе в лоб».

Бельягор сможет передать информацию Лиге, когда вражеские корабли повернут к дому. Конечно, у него не будет подтверждения того, что их подозрения по поводу беты Центавра верны. Неявка Фолкейна на место встречи — это еще не исчерпывающее доказательство: мало ли что с ним могло случиться. Так что Лиге придется послать собственных разведчиков, а их тоже скорее всего засекут. Конечно, используя сверхскоростные корабли, они не попадут в руки анторанитов, но враг будет начеку и усилит оборону своих планет. Если после этого война все-таки начнется, она будет более безжалостной, чем можно себе представить: в атомном пламени могут погибнуть целые планеты, от Ютты останется только облачко радиоактивного газа, а сам Фолкейн окажется иудой.

И почему только не существует радиоволн, распространяющихся быстрее света! Он передал бы все данные резиденту Лиги, перед тем как сдаться. Черт бы побрал законы физики!

Корпус его корабля гудел и вибрировал от невероятной скорости. Фолкейна сводила с ума жажда, зуд между лопатками, необходимость постричься. Сейчас не время для человеческих слабостей! Думай, чтоб тебе лопнуть!

Это было выше его возможностей. Он метался по рубке, докурился до того, что язык стал как подошва, чуть не насильно запихнул себе в глотку какую-то еду и вновь и вновь смотрел на приборы, пока наконец не решил послать все к дьяволу, не прикончил последнюю бутылку виски и не завалился спать.

Он проснулся несколькими часами позже, и перед ним было решение проблемы. Несколько мгновений он просто таращился в потолок, потрясенный собственной гениальностью. Но, согласно вычислениям, он скоро доберется до того места, где его ждет Бельягор. Это значит, что сейчас его приборы могут засечь корабль джалилеянина, а тот наверняка ругает его последними словами, наблюдая на собственных экранах окрашенную лучами Беты в голубой цвет точку. Уж он-то не уснул бы в подобных обстоятельствах!

— Куй железо, пока горячо, — сказал Фолкейн, доказывая тем самым, что оригинальность мышления все-таки имеет пределы. Он вскочил с койки и принялся лихорадочно делать расчеты.

— За дело, приятель, — скомандовал он себе, садясь в пилотское кресло.

Выключить двигатели и перейти на субсветовую скорость. Через минуту включить их снова. Через тридцать секунд выключить. Через минуту включить.

Код Торгово-технической Лиги. Стрелки всех приборов, следящих за его кораблем, должны прыгать туда-сюда. Тире-точка-тире-тире-точка. ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ ПОДТВЕРДИЛОСЬ. Ф. Теперь повторить, для уверенности, что Бельягор понял. И еще раз. Пусть-ка поломает голову над тем, может ли Ф. значить что-то еще, помимо инициала отправителя. Остальное он поймет, это главное. С Божьей помощью антораниты ничего не разберут: код Лиги держался в строгом секрете.

Двигатели начали возражать против такого издевательства. Фолкейн уловил запах горящей изоляции, из реакторного отделения донесся зловещий скрежет. Фолкейн резко изменил направление движения и продолжал полет.

Достаточно простой арифметики, чтобы вычислить: когда Номер Один догонит его, корабль Бельягора будет гораздо дальше от них, чем в одном световом годе. Так же как и от Номера Два: тот любезно повернул за Фолкейном. Дэвид включил автопилот, не спеша принял душ, тщательно оделся и приготовил себе роскошный завтрак.

Потом он уничтожил фотографии, записи приборов, показания курсографа и некоторые записи в судовом журнале; место последних заняли артистически выполненные подделки. Корабли Лиги имеют все необходимое для самых разнообразных операций.

Корабль анторанитов, космолет класса «Комета», вооруженный весьма впечатляюще, был уже близко. Его прожектор просигналил требование остановиться. Фолкейн подчинился. Преследователь тоже выключил гиперпространственный двигатель, уравнял скорость и затормозил на безопасном расстоянии. Прозвучал сигнал радиовызова. Фолкейн включил прием.

На него с экрана таращился офицер — человек с тяжелым подбородком и сплошь покрытой медалями грудью.

— Хелло, — приветствовал его Фолкейн. — Говорите ли вы на англике или на латыни?

— Да, — ответил тот, выбирая англик. — Себя идентифицируй.

— Скоростной космолет «Промасленная молния», следую из Трикорна в Хоупвелл, на борту агент Себастьян Тумс. А вы кто такие?

— Ньюхеймский крейсер «Граф Хельмут Карл Бернгард фон Мольтке». Командир Землевладелец Отто фон Лихтенберг. Говорит вахтенный офицер обер-лейтенант Вальтер Шмидт.

— Ньюхейм? Что еще, к дьяволу, за Ньюхейм? Никогда о таком не слышал.

— Цель ваша какова есть? Скрыться почему пытался?

— Моя цель — добраться с моего поста на Трикорне до станции Торгово-технической Лиги на Хоупвелле, чтобы запросить срочной помощи. У нас было наводнение, есть пострадавшие. Что же касается попытки скрыться, то что прикажете делать, когда за тобой гонится непонятно кто?

— Решил ты, что мы враги есть. — В голосе Шмидта звучал скорее гнев, чем сожаление. — Не есть ли ты враг нам, ха?

— Нет, ха. Если вы посмотрите навигационную карту, то убедитесь, что бета Центавра почти в точности посередине между Трикорном и Хоупвеллом. Я летел именно на Хоупвелл, а не куда-нибудь поближе, потому что только там наверняка есть то, что нам нужно. В районе беты Центавра я обнаружил неполадки с двигателем. — Слава Богу, так оно и есть, благодаря использованию двигателя в качестве передатчика. — Чтобы проверить исправность рулей, я несколько раз менял направление, как вы, возможно, заметили. Ну а потом, раз — и за мной гонится корабль, и все это в секторе, где никаких кораблей быть не должно. Может быть, вы и правда мирная научная экспедиция, членам которой захотелось поболтать. Только я не собирался рисковать. Пираты ведь еще не перевелись, знаете ли. Я газанул. Тут двигатель начал спонтанно включаться и выключаться. Я кое-как наладил его и попытался изменить курс в надежде, что вы отвяжетесь. Не повезло. Вот и вся история.

Фолкейн придал лицу оскорбленное выражение и стукнул кулаком по приборной панели.

— И мне кажется, что это вы должны объяснить свои действия, — прорычал он. — Что это еще за сказочка про Ньюхейм? С какой это стати военные корабли околачиваются около голубого гиганта? И почему вы гоняетесь за безобидным купцом? Я пожалуюсь в Торгово-техническую Лигу.

— Посмотрим, — ответил Шмидт. — К высадке отряда на твой корабль приготовь себя.

— Проклятье, вы не имеете права!..

— У нас есть несколько атомный пушка. Дает право?

— Дает, — вздохнул Фолкейн.

Он помог соединить шлюзы кораблей герметичной трубой. Шмидт явился в сопровождении солдат и потребовал корабельные документы.

Просмотрев их, офицер сказал:

— Карошо, херр Тумс. Может, ты есть честный. Решать не я буду. Приказ есть. Необходимо тебя на Ньюхейм интернировать.

— Что?! — завопил Фолкейн. Он задерживал дыхание до тех пор, пока его лицо не побагровело, а глаза не выпучились. — Да знаете ли вы, кто я такой? Я зарегистрированный член Торгово-технической Лиги!

— Тебе сочувствую, — пожал плечами Шмидт. — Пошли. — Он обхватил Фолкейна за талию.

Фолкейн высвободился и выпрямился во весь рост, благословляя своего отца за то, что тот научил его, как себя вести в подобных ситуациях.

— Сэр, — обратился он к офицеру, и жидкий гелий был бы не холоднее его голоса, — если меня захватили в плен, то я заявляю о незаконности такого акта, но вынужден подчиниться. Тем не менее позвольте напомнить вам, что существует такое понятие, как законы чести. Кроме того, я наследник баронского титула Драконшо в Объединенном королевстве Новой Азии и Рагадах. Потрудитесь обращаться со мной с должным почтением.

Шмидт побледнел. Он щелкнул каблуками, поклонился и отдал честь.

— Яволь, мейн херр, — выдохнул он. — Нижайше прошу прощения. Если бы вы соблаговолили сказать мне раньше… Землевладелец херр фон Лихтенберг почтет за честь пригласить вас на чай.

7

Замок Грауштейн был не самым плохим местом для пленника. Хотя и не особенно уютный и продуваемый сквозняками на своей высокой горе, он был окружен лесами, предоставлявшими возможность превосходной охоты. Кормили там не особенно изысканно, но сытно. Землевладелец Грауштейн делал все от него зависящее, чтобы его благородный гость (гостивший у него, правда, не по своей воле) чувствовал себя как дома. Долгие беседы и прогулки (в сопровождении стражи) дали Фолкейну возможность обнаружить заманчивые коммерческие перспективы — их можно будет реализовать, когда в регионе воцарится мир.

Если только… Впрочем, ему не хотелось задумываться об альтернативе. По истечении нескольких недель время стало давить на его терпение так же, как местная кровяная колбаса на желудок.

Поэтому Фолкейн искренне обрадовался, когда слуга, постучавшись к нему, объявил о прибытии посетителя. Но в дверь вошла Ютта. Фолкейн никак не мог бы предположить, что видеть ее окажется так мучительно.

— Ютта, — прошептал он.

Девушка закрыла за собой дверь и секунду молча смотрела на него. Темное дерево и гранит стен служили обрамлением ее яркой красоте в свете флюоресцентных ламп. Она сменила форму на изящный наряд, и если Фолкейн счел ее красивой в мундире, то теперь эту оценку нужно было увеличить в астрономическое число раз.

— Так это на самом деле вы, — проговорила она.

— Пожалуйста, садитесь, — выдавил из себя Фолкейн.

Она осталась стоять. Ее лицо казалось высеченным из камня, голос звучал бесстрастно.

— Эти идиоты поверили тому, что вы им наговорили, — будто вы просто случайно пролетавший мимо торговец, который увидел слишком многое. Они даже не допросили вас как следует и не уведомили командование флота. Я узнала о вас только вчера, когда, прибыв домой в отпуск, разговорилась с Землевладельцем фон Лихтенбергом. По его описанию… — ее голос затих.

Фолкейн взял себя в руки.

— Военная хитрость, моя милая, — сказал он мягко. — Ведь не мы начали войну.

— Что вы сделали?

Фолкейн велел своему сердцу биться помедленнее, вынул трубку, медленно набил ее и разжег.

— Вы могли бы накачать меня «наркотиком правды», так почему бы и не рассказать вам все? — улыбнулся он. — После нашей беседы я заподозрил правду и отправился удостовериться.

— А это маленькое забавное существо, которое отправилось с Ванессы примерно тогда же, что и вы… ему известно?

Фолкейн кивнул:

— Он уже давно сообщил обо всем Лиге. Если наше начальство хоть наполовину так проницательно, как я думаю, мощный военный Флот, с которым вам не справиться, уже приближается.

Она стиснула руки. Ее глаза наполнились слезами.

— Что же теперь?

— Они направятся прямо сюда; думаю, Флот Лиги может появиться здесь в любой момент. У вас в окрестностях Беты нет кораблей, кроме нескольких сторожевиков; основные ваши силы рассредоточены в дюжине звездных систем, не правда ли? Лига обычно избегает бомбить планеты, но в данном случае… — Ютта горестно вскрикнула. Фолкейн быстро подошел к девушке и взял обе ее руки в свои. — Нет, нет. Realpolitik[27], не забывайте. Цель войны — не уничтожить врага, а навязать ему свою волю. Зачем нам убивать людей, с которыми мы могли бы торговать? Мы просто возьмем систему Беты в заложники и договоримся о цене за ее освобождение.

Фолкейн продолжал:

— Не я принимаю политические решения, но могу предсказать, что случится. Лига потребует, чтобы вы разоружились до нормального уровня, нужного для обороны. И, естественно, мы захотим сохранить свои торговые концессии. Но и только. Теперь, когда у части краоков есть гиперпространственные корабли, они могут осуществить свою мечту и объединиться, при условии, что они сделают это мирным путем. Мы рассчитывали продавать им пассажирские и грузовые корабли и получать хороший доход, но ради этой цели не стоит воевать: ведь у вас достаточно сил, чтобы доставить Лиге большие неприятности. Ньюхейм сможет установить у себя любое общественное устройство по своему выбору. Почему бы и нет? Если вы сохраните свою автаркию, вы лишите себя столь многого, что не больше чем через десяток лет ваш собственный народ вышвырнет Землевладельцев и позовет нас.

Фолкейн взял Ютту за подбородок.

— Я понимаю, — сказал он мягко, — больно, когда умирает мечта. Но зачем вам всю жизнь нести на себе груз обид вашего отца?

Ютта расплакалась. Фолкейн утешал ее, как мог, и огонек надежды разгорался в нем все ярче и ярче.

Не то чтобы он собирался жениться. Господи! В его-то возрасте! Однако…

Через некоторое время они оказались на балконе. Наступила ночь, красные и зеленые полотнища полярною сияния трепетали в небе, заслоняя звезды, склон горы обрывался к равнине, покрытой лесом, сладкий аромат растений волнами поднимался к замку. В руках стоявших рядом Ютты и Дэвида были винные бокалы.

— Вы можете сообщить, кто я на самом деле. Мне, конечно, придется несладко, может быть, меня даже расстреляют. — С побледневшего лица девушки исчезло выражение счастья, она судорожно вздохнула. — Это ваш долг, согласно военным законам, — продолжал он. — Впрочем, это ничего не изменит, слишком поздно. Но Лига защищает своих людей, и моя жизнь может дорого обойтись Ньюхейму.

— Разве у меня есть выбор? — прошептала она.

Фолкейн улыбнулся той самой дерзкой улыбкой, в которой он так старательно тренировался.

— Конечно, есть. Нужно только держать ваш прелестный ротик на замке и сообщить, что вы ошиблись и Себастьян Тумс не имеет ничего общего с этим типом Фолкейном. Ну а когда будет заключен мир… Вы же ведь занимаете на своей планете достаточно высокое положение. Вы многое сможете сделать, чтобы помочь своему народу приспособиться к новым условиям.

— Сделаться торговцами? — ответила она с намеком на прежнее высокомерие.

— Я уже говорил вам однажды, — сказал Дэвид, — что это не такое уж неблагородное занятие. Да, мы стремимся к доходам. Но ведь и рыцарь должен есть, и наш хлеб не достается нам ценой страданий рабов, или серфов, или чьих-то еще. Посмотрите на всполохи полярного сияния: они прекрасны, спору нет, но как насчет звезд, которые за ними?

Ютта стиснула его руку. Фолкейн прошептал на своей лучшей латыни:

— «И твой корабль, купец, скользит по морю за светом утренней зари», — и, когда девушка обратила к нему вопросительный взгляд, тихо добавил:

«Их мачты в золоте рассвета, хоть паруса изодраны штормами,

И вслед за ветром обошли весь мир их корабли, чтобы домой вернуться

Нагруженными золотом, шелками, рассказами и сказками.

Цена их будет высока, конечно, но это значит лишь, что веемы —

Люди!»

— Ох-х… — услышал он тихий вздох Ютты.

Подумать только, а он еще ругал своих учителей, когда там, дома, на Гермесе, они заставляли его читать Флекера и Сандерса в оригинале…

— Я никому не скажу, — прошептала девушка. И еще: — Можно мне немножко здесь побыть?

Фолкейн искренне пожалел, когда всего через неделю ему на выручку прибыл Флот Лиги.

ИСАВ

(рассказ)

Получив от охранной системы разрешение, такси опустилось на крышу Крылатого Креста. Эмиль Долмеди расплатился и посмотрел вслед улетающей машине; неожиданно ему захотелось, чтобы хоть кто-нибудь оказался рядом. Окутанный теплыми, густо-синими летними сумерками сад благоухал, звуками далекого морского прибоя доносились приглушенные высотой городские шумы, опутанные паутиной переходов небоскребы Чикаго казались волшебным лесом, в зарослях которого обманными эльфийскими огоньками пробирались аэрокары, а далеко внизу, насколько хватал глаз, рассыпалась фантастически многоцветная Галактика вечерних огней. Но вот громоздившийся впереди пентхаус казался сейчас Эмилю холмом, в котором соорудил себе берлогу матерый медведь.

Заходи, ничего, не съест же он тебя. Чтобы немного взбодриться, Эмиль расправил плечи. И вообще — это кто еще кого съест. Наново ощутив поднимающуюся злость, бесстрашный охотник уверенно зашагал к логову зверя — плотная, мускулистая фигура в голубом комбинезоне, широкое скуластое лицо с коротким вздернутым носом, зеленые, чуть раскосые глаза, темные, с рыжеватым отливом, волосы.

Правду говоря, при всей своей мрачной решимости, Долмеди не слишком ожидал получить личную аудиенцию у одного из королей Торгово-технической Лиги. Поэтому, когда самый настоящий живой дворецкий открыл ему дверь, когда, миновав бесконечно длинную полосу толстого, с рельефным узором ковра, он оказался в роскошной, хотя и невероятно захламленной гостиной, и собственными глазами узрел Николаса ван Рийна, у него взмокли ладони и перехватило горло.

— Добрый вечер, — пророкотал хозяин, не делая попытки подняться. — Заходи.

Долмеди не обиделся — даже погруженная в кресло, огромная туша торговца подавляла.

— Садись, — махнул ван Рийн свободной рукой, другая была занята пивной кружкой. — Расслабься малость, а то весь дрожишь, словно студень, собирающийся прыгнуть с парашютом. Что ты пьешь, куришь, жуешь, нюхаешь и вообще употребляешь для увеселения?

Долмеди пристроился на краешке кресла. Широкая, горбоносая, украшенная бессчетными подбородками, длинными усами и козлиной бородкой, обрамленная свисающими на плечи завитушками черных волос, физиономия хозяина расплылась в ухмылке, маленькие, глубоко посаженные глаза весело поблескивали.

— Да ты расслабься, расслабься, — напомнил торговец. — Надо же креслу подогнаться по форме твоего тела. Совсем не то, конечно, что объятие хорошенькой девочки, но ведь и требований у него гораздо меньше, точно? А знаешь, прими-ка ты маленький стаканчик Дженевера с травками и сухим льдом, лучший транквилизатор. — Ван Рийн хлопнул в ладоши.

— Сэр. Голос Долмеди дрожал от напряжения. — Я очень благодарен вам за гостеприимство, но…

— Но ты примчался на Землю, извергая адское пламя, и прорвал шесть линий обороны, укомплектованных самыми неподатливыми чиновниками и секретаршами, какие только есть у компании «Пряности и Спиртные напитки». Словно взбесившийся бульдозер, ты расшвыривал этих людей, давно забывших слово «да», требуя встречи с идиотом, который вместо благодарности взял да и уволил тебя. И никто не имел возможности хоть что-нибудь тебе объяснить. Понимаешь, каждый из них считал многие вещи самоочевидными, думал, что ты все и сам знаешь. Ну а ты решал, что тебя попросту отфутболили, и бросался в следующий кабинет.

Ван Рийн протянул Долмеди золотой портсигар неизвестной тому, но явно инопланетной работы. Когда молодой человек отрицательно покачал головой, торговец выбрал сигару себе, откусил кончик, сплюнул его в пепельницу и глубоко — чтобы воспламенился табак — затянулся.

— Судя по всему, — продолжал он, — в конце концов кто-то что-то понял, после этого я узнал про тебя и назначил встречу.

Даже легендами воспетый гнев ван Рийна вряд ли произвел бы на Долмеди такое ошеломляющее впечатление, как эта приветливость. «А может быть, сейчас-mo он и громыхнет», — подумал Эмиль, стараясь не дать себе раскиснуть.

— Сэр, — возмущенно ответил он, — если ваша компания недовольна моей работой на Сулеймане, мне могли хотя бы объяснить почему, а не присылать куцое сообщение, что я смещен и обязан явиться в штаб-квартиру. Пока вы не укажете ясно и четко на допущенные мной ошибки, я не приму понижения в должности. Дело не столько даже в моем профессиональном статусе, сколько в личном достоинстве, а к таким вещам у меня на родине относятся очень серьезно. Я уволюсь и без малейшего труда найду себе место в какой-нибудь другой компании Лиги.

— Верно, совершенно верно, несмотря на все свечки, которые я ставлю святому Дисмасу, — вздохнул ван Рийн, окутав Дол меди облаком сигарного дыма. — Эти бандиты всегда стараются увести у меня работников, не успевших еще дать присягу на верность. Тем временем я, бедный, толстый, одинокий старик, пытаюсь в одиночку совладать с этим хозяйством, раскинувшимся по не знаю уж скольким мирам, и даже при всей современной компьютерной технике с ног валюсь от усталости. А помощнички мои — они же почти все тупые, как бильярдный шар, и совсем мало среди них ясных голов, да и те по большей части заняты переманиванием чужих приличных работников. — Он шумно отхлебнул из своей кружки. — Ну так что?

— По всей видимости, вы, сэр, читали мою докладную записку, — осторожно начал Долмеди.

— Как раз сегодня. Сюда приходит так много информации, что где уж удержать ее в этом старом, усталом набалдашнике, через минуту опять ничего не помнишь. Дай-ка я перескажу тебе твой доклад вкратце, для полной уверенности, что я понял все тессерактно[28]. Что обозначает — ха-ха — прямо и точно во всех четырех измерениях.

Ван Рийн забрался поглубже в кресло, сложил кончики пальцев и прикрыл глаза. Появился дворецкий с подносом, на котором стоял шипящий, окутанный облачком пара кубок. «И это у него считается стаканчиком!» — подумал Долмеди. Мрачно и неохотно, он заставил себя развалиться в кресле, а затем отхлебнул из кубка.

— Так вот. — Торговец начал помахивать сигарой, словно дирижируя собственной речью. — Эта самая звезда, получившая от первооткрывателей название «Осман», лежит за Антаресом, на самом краю зоны, охваченной к настоящему моменту деятельностью Лиги. Одна обитаемая планета, названная людьми «Сулейман». Гигант класса Юпитера, но поменьше, жизнь там базируется на водороде, аммиаке и метане, низкоразвитые, но вполне дружелюбные туземцы. Выяснилось, что на крупнейшем из материков растет кустарник, названный нами… м-м-м… голубец, листья которого идут там как тонизирующее средство и приправа. Анализ показал присутствие сложной смеси химических веществ типа гормонов, смесь эта обладает синэргическим действием. Для кислорододышащих без пользы, но возникла мысль перепродавать эту заразу каким-нибудь инопланетным водорододышащим.

Рынки мы нашли, но среди них было очень мало таких, где можно получить в обмен хоть что-нибудь подходящее. Слишком уж специфическую нужно иметь биохимию, чтобы голубец оказывал на тебя благоприятное воздействие. А при малом спросе стоимость синтеза — а к ней добавится еще и стоимость капиталовложений, а в будущем и стоимость провоза из химических центров — оказывалась слишком высокой, проще подрядить туземцев Сулеймана на уборку урожая и расплачиваться с ними товарами. При такой постановке дела можно получить хоть какую-то прибыль. Совсем крохотную — вся эта операция буквально висит на грани убыточности — однако, если все идет тихо и путем, зачем отказываться от возможности честно заработать кредит-другой?

А все так и было, тихо и путем, и продолжалось это много лет. Туземцы не причиняли никаких хлопот, исправно доставляли голубец на склады. Чтобы не омертвлять без дела капитал, мы не стали заводить для такого незначительного вывоза собственные корабли, а подрядили одну из транспортных линий, чтобы они регулярно заходили на Сулейман. Да, конечно, препятствия препятствовали, помехи мешали, а как же иначе? То плохая погода, то бандиты ограбят караван, то какой-нибудь королек чересчур пожадничает с налогами, но все это — обычная ерунда, с которой справится любой компетентный руководитель фактории, так что никто никогда даже и не совался ко мне с подобными сообщениями.

А потом — Ахмед, еще пива! — возникла настоящая неприятность. Лучший рынок для голубца — планета, называемая Бабур. Ее центральное светило, Могол, расположено примерно в тех же местах, в трех десятках световых лет от Османа. Главная тамошняя держава уже несколько десятилетий поддерживает кое-какие отношения с технической цивилизацией. Пытаясь модернизироваться, они почему-то заинтересовались в первую очередь роботикой, но через некоторое время подкопили денег и на то, чтобы заказать пару кораблей с гипердрайвом, а заодно обучить их экипажи. Поэтому теперь Солнечному Содружеству и прочим державам приходится относиться к ним с большим уважением — когда получаешь пучковое оружие и ядерные ракеты, манеры твоих собеседников резко улучшаются. Эти самые бабуриты — мелкая рыбешка, но с большими амбициями. И для них, при большом внутреннем спросе на голубец, эти листики — весьма серьезное дело.

Ты, верно, спрашиваешь себя, а на кой черт он рассказывает мне вещи, которые я и без него знаю? — Ван Рийн подался вперед, вышитый халат, облегавший его брюхо, собрался в складки. — Иногда появляется необходимость ознакомиться с обстановкой на планете, почти мне неизвестной, вроде того же твоего Сулеймана, но ведь невозможно просмотреть все доклады за многие десятилетия. Поэтому информационная машина готовит мне кратенький обзор. И вот теперь я проверяю на тебе — ведь ты долго там проторчал, — всю ли необходимую информацию выдала мне эта железяка. Так как, все пока что правильно?

— Да, — кивнул Долмеди. — Только…

— В чем дело, Эмиль? — Ивонна Вайланкур перевела взгляд с приборного пульта на начальника фактории, как раз проходившего мимо открытой двери компаративной лаборатории. — Ты так топочешь, что я услышала тебя еще из. того конца коридора.

Долмеди остановился и заглянул в лабораторию. В теплом внутреннем климате базы одевались по минимуму, и ему давно надоели полуобнаженные тела всех здешних обитателей, единственным исключением была стройная белокурая Ивонна. Возможно, думал он, это потому, что я родился и вырос на Алтае. Поселенцы этой стылой планеты по необходимости кутались с головы до ног, а стремление к выживанию прививало им суровые, аскетичные нравы; кроме того, обитая по большей части в диких, малоосвоенных местах, они имели очень слабое представление о стиле жизни ядра человеческой цивилизации. У полудюжины людей, живущих в полной изоляции на планете с ядовитым для них воздухом, у людей, которых даже изредка не навещает никто из сородичей, потому что регулярно прилетающий к ним корабль принадлежит цинтианам, у этих людей просто нет иного выхода, как жить легко и свободно. Долмеди узнал об этом во время подготовки, перед выездом на новое место работы, и он согласился с таким положением вещей и старался по возможности вписываться в обстановку, не переставая мучиться сомнениями — удастся ли ему когда-нибудь привыкнуть к непринужденности и простоте весьма непростых своих подчиненных.

— Даже и не знаю, — ответил он девушке. — Талассократ[29] просит меня явиться во дворец.

— Зачем? Он что, не мог ограничиться видеовстречей?

— Он-то мог, но там есть еще и кочевник, который принес с Нагорья известие о каких-то крупных неприятностях, а этот тип и близко подходить к установке не желает. Боится, наверное, что я украду его душу.

— М-м-м… пожалуй, нет. Мы еще только пытаемся схематично набросать психологию сулейманитов — информации крайне мало, да и та получена на каких-то трех или четырех культурах — но уже ясно вырисовывается, что они, в отличие от людей, лишены анимистических[30] тенденций. Ритуалы — сколько душе угодно, но ровно ничего, достойного называться магией или религией.

— Временами мне кажется, — нервно хохотнул Долмеди, — что все мои сотрудники считают коммерцию жутким занудством, которое попусту путается под ногами их драгоценной науки.

— И ты совершенно прав, — проворковала Ивонна. — Чего бы ради мы здесь торчали, если бы не возможность провести исследования?

— Ну и сколько времени вы бы тут происследовали, прикрой компания эту базу? — ощетинился Эмиль. — Что она и сделает, если вместо доходов пойдут убытки. Я обязан следить, чтобы такого не случилось, это моя работа. И мне очень пригодилась бы ваша помощь.

Легко поднявшись с табуретки, девушка подошла к Эмилю и чмокнула его в лоб. От ее волос шел почти забытый запах согретой оранжевым солнцем, колышащейся под кольцами Алтая степной травы.

— А разве мы тебе не помогаем? — промурлыкала она. — Прости, милый.

Эмиль закусил губу и посмотрел поверх обнаженного плеча на ярко расписанную стену. Страшно подумать, сколько времени угроблено на эти художества, и ведь так продолжается год за годом.

— Нет, это ты меня прости, — сказал он с характерной для уроженцев Алтая несколько напыщенной честностью. — Конечно же, все вы вполне лояльны, дело тут во мне самом. Я младше любого из вас, без пяти минут варвар, недавний пастух, и задача у меня самая пустая — поддерживать деятельность одной из самых простых, самых рутинных факторий всего этого сектора… и через какие-то пятнадцать месяцев…

«А провалюсь я тут, — думал он, — всегда можно вернуться домой, забыть о жертвах, на которые пошли родители, чтобы послать своего сыночка в инопланетную бизнесшколу, плюнуть на ту невероятную удачу, что совершенно неожиданно образовалась здешняя вакансия, а у «Специй и Спиртных напитков» как раз не было под рукой ни одного более опытного работника. Забыть про все свои мечты, как придет время, и я пройду по новым, совсем неизвестным мирам, которые потребуют полной отдачи всех сил и способностей, какие только у меня есть. Да, конечно, неудача не будет смертельной — разве что в некотором тонком, неуловимом смысле, для которого у меня и слов даже нет».

— Слишком уж ты дергаешься, — потрепала его по щеке Ивонна. — Скорее всего ничего тут особенного, очередная буря в стакане воды. Сунешь кому-нибудь взятку, или выкрутишь кому-нибудь руки, или еще что-нибудь сделаешь — и снова все будет как надо.

— Надеюсь. Но только во всем поведении Талассократа чувствовалось… ну, я ведь не связан вашей ксенологической точностью, так что скажу попросту — он тоже озабочен. — Долмеди хмуро помолчал, а затем на мгновение обнял девушку. — Ладно, я побегу. Спасибо, Ивонна.

Ивонна посмотрела ему вслед, а затем вернулась к работе. Официально она выполняла, обязанности секретаря-казначея, но в промежутках между редкими и краткими визитами транспортного корабля эти обязанности практически не возникали, так что все свое время девушка отдавала попыткам найти какую-то осмысленную структуру в тех обрывках информации, которые ее коллегам удавалось вытащить из окружающего мира, мира огромного и бесконечно разнообразного. И занималась она этим в надежде, что где-нибудь когда-нибудь несколько ученых бегло проглядят статью о Сулеймане (одной из многих тысяч планет) и заинтересуются.

Долмеди надел скафандр и вышел наружу через главный шлюз. Сегодня он направился во дворец пешком — хотелось по пути через город успеть собраться с мыслями.

Если только это дворец. И если только это город.

Этого он не знал. Книги, пленки, лекции и нейроиндукторы загрузили его информацией, касавшейся данной части данного материка; но вся эта информация состояла из повседневных фактов и навыков, необходимых для работы. Долгие беседы с подчиненными дали кое-какое понимание здешней жизни, но именно — кое-какое. Прямое общение с туземцами что-то иногда проясняло, но иногда оно же запутывало все вконец. Мало удивительного, что, заключив однажды довольно удовлетворительное соглашение с прибрежными и нагорными племенами (?), предшественники Эмиля бросили все попытки что-либо расширить или улучшить. Когда не понимаешь механизм и он вроде бы крутится более-менее гладко, не возникает особого желания лезть в него с отверткой.

Местная гравитация, навалившаяся на Эмиля за пределами поля базы, была на сорок процентов сильнее земной. Для удаления просачивающегося через любой материал водорода прибор очистки воздуха включал в себя дополнительный блок, что утяжеляло скафандр; несмотря на крепость своих мускулов, Эмиль вскоре вспотел. И все равно ему казалось, что царящий снаружи смертельный холод пролезает между витков термостатирующей обмотки, добирается до самых костей.

Высоко над головою белой искрой сверкал Осман. Из-за большого радиуса своей орбиты Сулейман получал от этой — в два раза более яркой, чем Солнце, — звезды всего одну шестнадцатую часть света, получаемого Землей. По мрачному небу, на котором смутно проглядывала одна из трех лун, неспешно плыли облака, розоватые от каких-то органических соединений. Здешняя атмосфера состояла из водорода и гелия с примесью аммиачных и метановых паров, а также еле заметными следами других газов; давление в три раза превосходило земное. Парниковый эффект здесь имелся, но далеко не такой сильный, чтобы превратить лед в воду.

Лед этот, перемешанный с камнями, пронизанный слоями бедных металлами пород, окутывал все ядро планеты; почва, по которой ступал Долмеди, скрипела под ногами и серо поблескивала. Местность плавно опускалась к темному, неспокойному морю из жидкого аммиака, но далекий — радиус Сулеймана составлял семнадцать тысяч километров — горизонт совершенно терялся в пропитанном розоватой дымкой воздухе.

Ледяными были и высившиеся со всех сторон дома; в местах, не нарушенных дверными проемами и резной вязью непонятных символов, поверхность их стен сверкала, как стекло. Улицы, в обычном смысле этого слова, отсутствовали, однако аэросъемка выявила в расстановке зданий некоторую замысловатую систему, о которой туземцы то ли не могли, то ли не хотели ничего рассказать. Между домов гулял ветер, медленный и какой-то тяжеловесный; водородно-гелиевая атмосфера превращала его шорох — как и все прочие звуки — в визг.

Город кипел движением, большей частью это были пешеходы, направлявшиеся по каким-то своим делам, переносившие куда-то странной формы орудия и контейнеры, созданные неземной, не знающей огня культурой примерно неолитического уровня развития. Прогромыхало несколько телег с привезенными из прибрежных областей товарами; упряжные животные напоминали миниатюрных динозавров, скопированных творцом, знакомым с этими существами сугубо понаслышке. Более стройные родственники сулейманских битюгов использовались для верховой езды. На морских волнах раскачивались лодки, их команды занимались чем-то вроде рыбной ловли, хотя настоящая рыба прожила бы здесь без скафандра не дольше человека.

В наушниках Долмеди не раздавалось никаких других звуков, кроме визга ветра, отдаленного бормотания волн, топота ног и скрипа телег. Сулейманиты относятся к разговору серьезно, они не разговаривают на улице, на ходу. И в то же время они общаются непрерывно — жестами, волнами, пробегающими по шерсти, запахами. Туземцы старались не приближаться к человеку, но только потому, что поверхность его скафандра была для них обжигающе-горячей. Со многими из встречных Эмиль обменивался приветственными жестами. За последние два года — двадцать пять, если по земному счету — как Побережье, так и Нагорье попали в сильную зависимость от пластика и металла, от устройств с батарейным электропитанием. Когда рядом с городом, на столовой горе, начали сооружать космопорт, местные жители не просто соглашались, а прямо рвались принять участие в строительстве, они же и по сию пору исполняли почти всю физическую работу, нужную базе. В результате удалось сэкономить на доставке и монтаже. автоматического оборудования, что тоже являлось одной из причин хотя умеренной, но все же доходности этой фактории.

Обреченно вздохнув, Долмеди начал преодолевать подъем; через десять минут он был во дворце.

Десять туземцев, выстроившихся у входа в массивное, увенчанное башенками здание, не имели ничего общего с охраной. На Сулеймане случались и войны, и грабежи, но убийство Короля было здесь совершенно немыслимой вещью. (Действие феромонов? В каждой общине, до которой успели добраться ксенологи, вождь получал специальное питание, ядовитое, по всеобщему мнению, для любого из его подданных. Не исключено, что мнение это было верным.) Барабаны, трости с плюмажами и прочие, менее понятные предметы экипировки имели чисто церемониальное назначение.

Предвидя неизбежную задержку, Долмеди вздохнул и предался созерцанию ритуалов — действительно очень интересных, — сопровождавших открывание дверей дворца и препровождение гостя пред ясные королевские очи. Существа грациозные и симпатичные, сулейманиты были плоскоступающими двуногими и сильно напоминали людей, хотя имели более широкое тело, а ростом достигали среднему человеку примерно до плеча. Кроме четырехпалых рук (оба крайних пальца каждой кисти — большие) они активно пользовались ловкими, цепкими хвостами. Круглая голова имела клюв, вроде как у попугая, две слуховые полости (без ушных раковин), один большой золотистый глаз посреди лба, а на висках — два меньших, слабее развитых, предназначенных для периферийного и бинокулярного зрения. Одежда туземцев ограничивалась чаще всего украшенным сложной символикой спорраном[31]; темная, цвета красного дерева, шерсть и внешние железы, использовавшиеся для «разговоров», оставались неприкрытыми. Значительная роль, играемая в сулейманитских языках невокальными составляющими, была не последней причиной неудач в достижении взаимопонимания с туземцами.

Талассократ встретил Долмеди в сверкающей голубым льдом комнате для аудиенций и обратился к нему посредством одного только голоса. Наушники переводили верхние частоты в область спектра, доступную для человеческого слуха, однако визг этот и смутное бормотание неизменно смазывали внушительное впечатление, производимое увитой цветами короной и резным посохом. Карлики, горбуны и калеки, рассевшиеся на коврах и покрытых шкурами скамейках, также не добавляли зрелищу величественности. Никто из людей не знал, почему домашние слуги набираются исключительно из таких вот Богом обиженных; сулейманиты пытались что-то объяснить, но смысл их ответов неизменно оставался непонятным.

— Удачи, мудрости и могущества тебе, о Фактор, — обитатели этого мира не пользовались именами и явно не понимали смысла идентификационной символики, не построенной на запахах.

— Да пребудут они с тобой, о Талассократ. — Установленный на спине скафандра вокалайзер преобразовывал «человеческий» вариант местного языка в звуки, недоступные голосовому аппарату Долмеди.

— К нам прибыл Предводитель караванщиков, — сообщил монарх, после чего Долмеди обменялся столь же церемонными приветствиями с горцем. Высокий и стройный для сулейманита, тот был вооружен каменным томагавком и купленной у людей специально сконструированной для местных условий винтовкой. Варварство караванщика выдавали только украшения из ярких самоцветов и браслеты. За все про все, эти горные кочевники были вполне приличными ребятами. Заключив договор, они следовали его условиям с буквальностью, немыслимой для рода человеческого.

— В чем состоит неприятность, из-за которой меня позвали, Предводитель? Может быть, ваш караван, следовавший к Побережью, ограбили бандиты? Пошли на их подавление отряд, я охотно предоставлю экипировку.

Непривычный к общению с людьми, вождь перешел на полный сулейманитский язык — в своем, к тому же, горском варианте — и понять его стало совершенно невозможно. Вперед вышел, неуклюже переставляя коротенькие ноги, один из карликов. Долмеди узнал его: в этом уродливом тельце обитал блестящий разум, жадно впитывавший все сообщаемые ему сведения о Вселенной и, в свою очередь, нередко помогавший людям советами и информацией.

— Позвольте мне с ним поговорить, о Фактор и Талассократ, — предложил он.

— Если ты того хочешь, Советник, — согласился король.

— Буду крайне обязан тебе, Переводчик, — сказал Долмеди, в меру своих способностей изобразив пританцовывающий жест благодарности.

Любезности любезностями, но Фактора никак не оставляли тревожные мысли; он поймал себя на том, что невольно затаил дыхание, ожидая окончания беседы Переводчика с караванщиком. Ну не может быть, чтобы новости и вправду оказались катастрофическими!

Долмеди вспоминал основные факты, словно надеясь найти в них незамеченный прежде путь к спасению. Имея малый наклон к плоскости, эклиптики, Сулейман не знал времен года. Голубец предпочитал холодный, сухой климат Нагорья и рос там круглый год. Первобытные туземцы, охотники и собиратели, кочевали с места на место, а по пути собирали урожай. Раз в несколько месяцев (земных) каждая такая группа встречалась с одним из более развитых скотоводческих племен и обменивала сушеные листья голубца и фрукты на какие-либо товары. Затем караван проделывал долгий путь в город, где люди расплачивались за связки листьев земными товарами. В месяц доставлялось примерно две партии, а четыре раза в земной год цинтианский корабль забирал все содержимое склада фактории и оставлял взамен безмерно более ценный груз писем, пленок, газет, книг и новостей со звезд, так редко проглядывавших на этом хмуром небе.

Не то чтобы самая эффективная из возможных систем, но самая дешевая, если прикинуть, во сколько обошлась бы — с учетом первоначальных капиталовложений и цивилизованной заработной платы — закладка плантаций. А расходы нужно было держать по возможности низкими, иначе фактория быстро превратится из малодоходной в убыточную и, как таковая, будет прикрыта.

Если разобраться, здешняя фактория была весьма типичной в своем роде: для ученых — место, где можно провести интереснейшие исследования, хороший шанс завоевать себе имя в научном мире; для Фактора — довольно легкая работа, первая ступенька длинной лестницы, на верху которой успешного восходителя ожидало крупное, престижное, великолепно оплачиваемое место в администрации.

Именно что была типичной. До последнего времени.

Переводчик повернулся к Долмеди.

— Предводитель сообщил следующее, — пропищал он. — Последнее время в Нагорье появились… нет, этого, пожалуй, не скажешь одними словами. Во всяком случае, мне ясно, что это — машины, передвигающиеся с места на место и собирающие голубец.

— Что?! — Долмеди не сразу сообразил, что закричал по-английски, в ушах его гулко, бешено застучало.

— Дикари испугались и бежали из тех мест, — продолжал Переводчик. — А машины забрали все, приготовленное ими к следующей встрече с кочевниками. Предводитель каравана, с которым я разговаривал, рассердился, собрал кочевников, и они поехали, чтобы посмотреть на эти машины и как-нибудь выразить свое возмущение. Еще издали они увидели корабль, похожий на тот, который прилетает сюда; рядом строилось какое-то сооружение. Наблюдавшие за строительством были… низкие, у них много ног и клешни… и длинные носы. Собирающая машина подъехала и выстрелила над головами кочевников молнией. Тогда они поняли, что надо убегать, пока вместо предупредительного выстрела не последовал настоящий, смертельный. Пользуясь одними словами, я не могу передать больше.

Долмеди тупо уставился в окружавшую его со всех сторон твердую синеву.

— Бабуриты. — Во рту у него пересохло, ноги сделались какие-то чужие, желудок болезненно сжался. — Ну конечно же, они. Только почему они так поступают?

Кусты, трава, листья нечастых деревьев — все было окрашено в различные оттенки черного цвета. Кое-где картину оживляли красные, коричневые или синие цветы, иногда — бурная аммиачная река, стекающая с холма. Вдали ослепительно сверкала цепь ледяных гор. Двенадцатичасовой сулейманский день подходил к концу, и лучи Османа пробивались сквозь разрыв мутно-красной облачной пелены почти горизонтально. На другом краю неба черной, исписанной огненными буквами молний стеной вздымалась грозовая туча, плотный воздух планеты превращал раскаты грома в звенящую барабанную дробь. Долмеди почти не обращал внимания на тучу — резкие шквалы, бросавшие машину из стороны в сторону, воздушные ямы, в которые она поминутно проваливалась, — все это не позволяло отвлекаться от пилотирования. Автоматическая машина — слишком большая роскошь для этой скупо оплачивающей все твои усилия планеты.

— Вон там! — воскликнул Предводитель; вместе с Переводчиком он занимал задний, снабженный наблюдательным куполом отсек, в котором сегодня остались местные атмосфера и температура. Из уважения к его суевериям — или как уж назовут это ксенологи — видеоблок интеркома был выключен.

— Да. — Переводчик говорил совершенно спокойно. — Теперь и я увидел. Немного направо от курса, Фактор — в этой долине, рядом с озером — видите?

— Одну секунду. — Долмеди заклинил управление высотой. Теперь начнется такая тряска, что только бы зубы не вылетели, но вот разбиться машина не разобьется, гравитационное поле не позволит. Натянув привязные ремни, он подался вперед и отрегулировал экран сканнера. Человеческая раса не видит в тех длинах волн, которые лучше всего проникают сквозь здешнюю атмосферу, а расстояние было порядочным — как оно почти всегда и случается на таких больших планетах.

Прибор преобразовал световые частоты, усилил изображение, увеличил его и вывел на экран. Рядом с бушующим аммиачным озером над кустами возвышался корабль, по всей видимости — транспортник Холберт-Х, именно эту модель чаще всего покупали водорододышащие. Несомненно, корабль имел определенные модификации, приспосабливавшие его к условиям планеты-покупательницы, но Долмеди их не заметил, зато он заметил орудийную башню и пару пусковых труб ракетных снарядов.

Неподалеку из готовых стальных и железобетонных панелей собиралось здание. Строительные роботы работали, судя по всему, быстро, без перекуров, так что кубическое сооружение было готово уже более чем наполовину. Словно голубые миниатюрные новые звезды, мелькали вспышки плазменных горелок; Долмеди не различал ни роботов, ни их хозяев, но не рисковал подлетать ближе.

Видишь? — спросил он у изображения Питера Торсона и передал картину, выдаваемую сканнером на базу.

Массивная голова инженера утвердительно кивнула; на заднем плане различались и четверо остальных членов земной колонии. Судя по лицам, все они были не менее озабочены, чем Долмеди, а Ивонна, пожалуй, даже больше.

— Да. И тут ничего не сделаешь, — сказал Торсон. — Их стволы калибром побольше наших. Видишь, к тому же эти выемки в углах ихнего сарая? Зуб даю, там будут стоять пучковые излучатели. Добавь к этому мощный стационарный генератор силового поля, обеспечивающий пассивную оборону, и в сумме получится орешек, который нам не по зубам.

— Но центральная контора…

— Ну да. Возможно, они решат возмутиться этим вторжением и пошлют сюда боевой корабль, а то и все три. Только что-то я в такое не верю. Овчинка ведь не стоит выделки. Кроме того, сделай они так — и сразу начнутся вопли; не забывай, что у ТТЛ нет никакой законной монополии на эту планету. — Инженер пожал плечами. — Думаю, Старый Ник[32] попросту прикроет Сулейман. Возможно, он договорится как-нибудь с бабуритами, чтобы поменьше потерять, ну а потом, при первом же удобном случае, хорошенько их нагреет. — Торсона, всю жизнь свою проработавшего в коммерции, давно не удивляли мелкие временные неудачи, равно как и окружавшие его чудеса и загадки.

— Нам нельзя уезжать! — тихо вскрикнула Ивонна, не обладавшая таким безразличием, — Мы же только начинаем понимать…

— Попробуем хотя бы поговорить с этими ублюдками, — ненавидяще бросил Долмеди. — Сейчас я их вызову. Вы пока не расходитесь, будьте наготове. — Последнее, что он увидел, переключая рацию на сканирование универсального диапазона, были испуганные глаза девушки.

— Тебе известно, Фактор, кто такие эти чужаки и что они задумали? — спросил из заднего отсека Переводчик.

— Я не сомневаюсь, что они с Бабура, — рассеянно ответил Долмеди. — Это такой мир — наиболее просвещенные из обитателей Побережья успели немного познакомиться с астрономией — вроде вашего. Побольше и потеплее, и воздух у них плотнее. Тамошние уроженцы не могут долго выдержать атмосферу Сулеймана, разве что в скафандрах. Именно туда и направляется по большей части ваш голубец. А теперь они, похоже, решили добраться до источника сами.

— Но почему, Фактор?

Скорее всего ради прибыли, Переводчик. Прибыли, рассчитываемой по их нечеловеческой бухгалтерии. Ведь бабуритам пришлось пойти ради этого фармацевтического сырья на огромные капиталовложения. Но у них там не капитализм, а строй, не похожий ни на что, известное человеческой истории, так, во всяком случае, говорят. И тогда они могут считать, что делают капиталовложения… в империю? Если мы уйдем отсюда, они смогут расширить свой плацдарм и…

Экран ожил.

Вертикально поднятый торс появившегося на нем существа был бы человеку примерно до пояса, остальное тело — нечто вроде гусеницы на восьми коротеньких толстых лапках — стелилось сзади. По гладкой, блестящей коже тянулся ряд жаберных крышек, защищавших трахеи, для условий плотной водородной атмосферы — достаточно эффективный дыхательный аппарат. Две руки заканчивались клешнями, вроде рачьих, с запястий свисали короткие крепкие щупальца, игравшие роль пальцев. Впереди голова сужалась к огромному рыхло-губчатому рылу. Бабурит не имеет рта. Он — вообще-то скорее «оно», ведь особи периодически меняют свой пол, но проще и привычнее говорить «он» — измельчает пищу клешнями, потом засовывает ее в пищеварительную сумку, а по растворении — высасывает этим самым рылом. Смотрит это существо четырьмя крохотными глазками, а разговаривает при помощи мембран, расположенных по обе стороны черепа; слух и обоняние обеспечиваются трахеями. Большую часть шкуры, раскрашенной яркими — оранжевыми, синими, белыми и черными — полосами, прикрывало нечто вроде полупрозрачного балахона.

На Земле такая тварь была бы чушью, бредом, биологической нелепицей, однако в условиях собственного своего корабля — при мощной гравитации, в густом холодном воздухе, в полумраке, заполненном какими-то смутными, ни секунды не стоящими на месте тенями, бабурит выглядел величественно, он прямо лучился властью и достоинством.

— Мы ожидали вас. — Вокалайзер превратил серию звонких, бренчащих звуков в довольно пристойную латынь Лиги. — Не подходите ближе.

Долмеди облизнул пересохшие губы.

— Зд-д-равствуйте. Я возглавляю факторию. Он чувствовал себя позорно молодым, несмышленым и беспомощным.

Бабурит молчал.

— Нам сообщили, что вы… — в полном отчаянии продолжил Долмеди, — …ну, что вы захватываете места сбора голубца. Я не мог поверить, что это так.

— Вы правы, это не так, — согласился бесстрастный механический голос. — В настоящее время туземцы могут пользоваться этими территориями точно так же, как и прежде. Правда, им не удастся собрать здесь ощутимое количество голубца — наши роботы очень эффективны. Посмотрите?

На экране вспыхнуло изображение приземистого цилиндрического механизма. Снабженный простейшим гравитационным приводом, робот плавал в нескольких сантиметрах от грунта. Восемь его рук оканчивались сенсорами, зажимами — для обрывания листьев — и садовыми секаторами — для подравнивания веточек; на спине виднелась большая корзина. А поверх корзины были смонтированы мазерный приемопередатчик и — турель с бластером.

— Работает на аккумуляторах, — сообщил невидимый теперь бабурит. — Перезарядка будет осуществляться от монтируемой нами термоядерной установки, раз в тридцать — тридцать пять часов, если только не появится добавочная потребность в энергии… например для самозащиты. Парящие на большой высоте релейные центры обеспечивают роботам постоянную связь как друг с другом, так и с главным компьютером, который сейчас стоит на корабле, а потом будет перенесен в блокгауз. Компьютер управляет всеми роботами одновременно, что заметно уменьшает стоимость каждого из них. Вы скоро поймете, — добавил он без малейшей тени сарказма, — что подобную систему связи не так-то легко нарушить помехами. Компьютер будет снабжен ракетами, пушками и защитным полем. И ответит ударом на любую попытку помешать его деятельности.

На экране снова появилось изображение бабурита.

— Но это же будет… — У Долмеди кружилась голова. — …это будет… это акт агрессии, это война!

— Ничего подобного. Это будет акт самообороны, находящийся в полном согласии с законами Торгово-технической Лиги. Можете поверить, мы начали действовать только после тщательного изучения ситуации, и не только материального, ее аспекта, но и социального; наша планета даже стала ассоциированным членом Лиги. В убытке будет одна только ваша компания, что вряд ли сильно огорчит ее конкурентов. Они уже заверили наших представителей, что сумеют собрать на Совете достаточное для предотвращения санкций количество голосов. Да и убытки компании будут крайне незначительны. А вам лично я порекомендовал бы подыскать себе другое место работы.

«У-гу, — промелькнуло в голове Долмеди, — потеряв планету, я, пожалуй, найду себе другую работу… ну, например, чистить нужники».

— А как же туземцы? — спросил он вслух. — Они-то уже попали в неприятное положение.

— После очистки территории здесь будут заложены плантации голубца, — все так же бесстрастно ответил бабурит. — Я уверен, что там найдется работа для переселенных дикарей, если они окажутся достаточно послушными. Не подлежит сомнению, что здесь имеются и другие пригодные к эксплуатации природные ресурсы, не заинтересовавшие вас, кислорододышащих. В конечном итоге мы сможем даже вывести породу собственного населения, способную жить в условиях Сулеймана, колонизовать эту планету. И все это абсолютно не затронет Лигу. Мы разобрались, как работает на практике соглашение ее членов о запрете на империализм. Когда нет никаких других заинтересованных сторон, договор с местным правительством считается вполне достаточным, а ведь совсем нетрудно установить на планете дружественное и готовое помочь тебе правительство. Именно так и будет в случае Сулеймана — ликвидированная фактория, и прежде-то работавшая на грани убытков, а к тому же расположенная на самом краю сферы деятельности Лиги, никого там у вас не обеспокоит.

— Но принцип…

— Верно. И мы не пойдем на риск войны или хотя бы бойкота нашей планеты и исключения ее из Лиги. Но обратите внимание, никто же не выгоняет вас отсюда. Просто вам попался более сильный конкурент, более сильный потому, что он живет гораздо ближе к этой планете, лучше приспособлен к жизни в ее условиях и, главное, гораздо больше, чем вы, заинтересован в успехе. У нас не меньше прав организовывать здесь предприятие, чем у вас.

— Что значит «мы»? — потерянно спросил Дол меди. — Кто такие «вы»? Чем вы являетесь, частной компанией или…

— Номинально — частной компанией, — объяснил бабу-рит, — хотя, подобно многим другим ассоциированным членам Лиги, мы не особенно скрываем, что это всего лишь pro forma[33]. Если разобраться, терминология, которой вынуждено пользоваться наше общество при контактах с техносодружеством, почти неприменима для описания его внутренней структуры. Учитывая различия — социологические, психологические и биологические, — имеющиеся между нами и вами, наше желание сохранить свободу от вашей цивилизации не представляет для нее ни малейшей угрозы и поэтому не вызовет никакой враждебной реакции. В то же время без использования современной технологии мы никогда не вырвемся на просторы космоса.

Чтобы максимально ускорить индустриализацию, нам необходимо — хотя бы сперва — покупать в технических мирах оборудование, а для этого нужна валюта этих миров. Может показаться, что мы тратим на операцию с голубцом неоправданно большие средства и усилия, однако в конечном итоге это сэкономит нам инопланетную валюту на более важные цели.

Сообщая вам все это, мы не хотим оставить никаких сомнений как в нашей безвредности для Лиги как целого, так и в решительности наших намерений. Надеюсь, вы записали нашу беседу, это может уберечь вашего нанимателя от напрасной траты усилий на Сулейман. Постарайтесь верно описать ему ситуацию.

Экран померк. Несколько минут Долмеди пытался возобновить связь, но не добился успеха.

Через тридцать местных, то есть пятнадцать земных, дней было организовано совещание. Население базы собралось вокруг стола в до слез прокуренной комнате; Талассократ и Переводчик присутствовали в виде изображений — таких реальных, что от стереоэкрана, казалось, веяло холодом их ледяного зала.

— Подведу итог, — устало сказал Долмеди, проведя ладонью по волосам. Шерсть Переводчика задвигалась, он начал издавать негромкие свистящие звуки. — Пару часов назад, вернувшись из последнего полета на место, я изучил записанное Ивонной сообщение туземных разведчиков; данные прекрасно совпадают.

Как все, наверное, помнят, мы надеялись, что после отлета бабуритского корабля компьютер не сможет нам противостоять.

— А почему они улетели? — поинтересовался Санчжуро Накамура.

— Очень просто, — вмешался Торсон. — Возможно, бабуриты управляют своей экономикой совершенно не так, как мы — нашей, но это еще не освобождает их от действия экономических законов. Планета вроде Бабура — а в действительности даже одна-единственная, хотя и самая сильная ее держава, или как уж там это у них называется — весьма ограниченна в своих возможностях. У них есть, конечно, преимущество близости к Сулейману, но зато мы имеем преимущество гораздо большей производительности и эффективности.

В настоящий момент им не по карману постройка и содержание постоянной базы с живым персоналом, на манер нашей. Здешние условия и для них не очень благоприятны, к тому же бабуриты не имеют даже того малого комплекса знаний и навыков, который есть у нас. Поэтому они решили ограничиться на первый случай автоматической станцией и только присылать время от времени корабль для проверки, ремонта и вывоза урожая.

— Кроме того, — заметила Элис Берген, — кочевники дали нам присягу на верность. Они не будут иметь дел ни с кем другим, не говоря уже о том, что бабуриты и не смогли бы их толком использовать. Мы обосновались в единственном подходящем для этого месте, среди сулейманитов, с культурой достаточно высокой, чтобы из них получились эффективные помощники. Бабуритам приходится действовать прямо там, где растет голубец, но кочевники возмущены прекращением караванной торговли и, без всякого сомнения, стали бы нападать на живых работников.

— Не стоило и объяснять, — не очень искренне ухмыльнулся Накамура. — Мой вопрос, уверяю вас, был чисто риторическим. Я просто хотел подчеркнуть, что противники не оставили бы все на попечение компьютера, не будь они полностью уверены, что система будет функционировать совершенно надежно, в частности — и близко нас к себе не подпустит. Становится понятным, почему планировщики их модернизации так увлеклись роботикой, скорее всего они задумали целый ряд таких вот подлых штук.

— Ты сумел выяснить, сколько у них там роботов? — поинтересовалась Изабель де Фонеска.

— По оценкам — около сотни, — повернулся к ней Долме-ди, — хотя точно мы и не подсчитали. Понимаешь, они двигаются очень быстро и на огромном пространстве — по всей территории, где голубец растет достаточно густо, чтобы стоило его собирать. Кроме того, все они совершенно одинаковые, различить их может разве что управляющий центр.

— Серьезный, наверное, компьютер, если управляет столькими механизмами одновременно, да еще в постоянно меняющихся условиях, — заметила Элис, не очень разбиравшаяся в кибернетике.

— Ничего такого особенного, — энергично встряхнула белокурыми локонами Ивонна. — Мы снимали процесс его установки. Самый обычный многоканальный прибор, только приспособленный к работе в здешних условиях. Самоосознание минимальное — большего просто не требуется, да и было бы неэкономно поручать такую простую задачу очень сложной машине.

— Нельзя ли тогда его перехитрить? — спросила Элис.

— А чем, ты думаешь, занимались я и мои местные помощники все последнее время? — слегка поморщился Долмеди. — Местность там открытая, парящие в небе релейные центры замечают тебя издалека, и компьютер сразу же высылает роботов. Причём много их и не нужно. Как только приближаешься к блокгаузу, следуют предупредительные выстрелы, на туземцев это нагоняет полный ужас. Они теперь и близко туда не подходят, более того, дикари начинают покидать территорию, в результате чего появляется проблема — что делать с целой ордой голодных беженцев? И я ничуть их не виню, низкотемпературный организм поджаривается гораздо скорее, чем твой или мой. Один раз я полез напролом и схлопотал не предупредительный, а самый настоящий заряд; пришлось спешно бежать, пока скафандр не продырявился.

— А может, устроить воздушную атаку? — предложила Изабель.

— На трех-то таратайках, вооружившись ручными бластерами? — презрительно фыркнул Торсон. — И не забывай, что роботы тоже летают. А у центра есть и силовое поле, и ракеты, и пучковые пушки; тут и военному кораблю забот бы хватило.

— Кроме того, — вмешался Талассократ, — я предупрежден, что в случае серьезного нападения на обсуждаемое нами место этот город будет уничтожен с воздуха. На такой риск нельзя идти. Уж скорее я прикажу вам удалиться и попробую прийти к какому-нибудь соглашению с вашими врагами.

«И ведь нам придется подчиниться, — подумал Долмеди. — Для этого ему достаточно попросту запретить туземцам работать на нас.

Да и этого даже не потребуется». Он вспомнил сегодняшнее заявление Предводителя кочевников.

— Мы выполняем свои обязательства по договору, — сказал тот, — а вы свои нет. — Все только что вернулись из последней разведывательной вылазки, сулейманиты — на своих животных, а Дол меди — на гравискуттере. — Твои предшественники поклялись, что защитят нас от любых пришельцев с неба. Если ты не можешь прогнать этих захватчиков — как можем мы верить тебе дальше?

Долмеди попросил дать ему еще немного времени и получил в конце концов неохотное согласие — все-таки караванщики ценили торговлю с людьми. Но если долго тянуть с решением этой проблемы, вряд ли удастся потом восстановить отлаженную систему.

— Мы не станем подвергать вас опасности, — заверил он Талассократа.

— А насколько реальна эта угроза? — спросил Накамура. — Вряд ли Лига оставит без внимания массовое убийство ни в чем не повинных туземцев.

— Да, — кивнул Торсон, — но это совсем еще не значит, что Лига пойдет на что-нибудь большее, чем выражение протеза. Особенно когда бабуриты начнут доказывать, что это мы вынудили их на такой шаг. Они делают ставку на безразличие Лиги и, как я сильно подозреваю, ничуть в этом не ошибаются.

— Верна или неверна бабуритская оценка психополитики, — сказала Элис, — в любом случае она определяет их собственные действия. А какова эта оценка? Известно ли нам хоть что-нибудь об их образе мыслей?

— Значительно больше, чем тебе кажется, — заговорила Ивонна. — Иначе и быть не может, ведь мы контактируем с ними на протяжении многих поколений, а кто же будет заключать торговые соглашения без предварительного скрупулезного исследования партнера? Последнее время вы очень мало меня видите — именно потому, что я зарылась в материалы по бабуритам. Прямо здесь, у нас, имеется уйма самой разнообразной о них информации.

Долмеди напряженно выпрямился, в ушах отдавались учащенные удары пульса. Эта незначительная, захолустная фактория имела обширную и разнообразную ксенологическую библиотеку, и удивительного здесь мало — микропленки стоят гроши, а никогда заранее неизвестно, что может случиться и кто из инопланетян может подвернуться под руку, так что принято снабжать базу полным набором справочного материала по всему сектору.

— Ну и что там? — хрипло спросил он.

— Боюсь, — криво улыбнулась Ивонна, — что ничего такого уж экстраординарного. Самые рутинные сведения — три или четыре главных языка, обзоры истории и основных современных культур, анализ технического уровня, разнообразная статистика по производству и народонаселению — это если не считать планетологии, биологии, психопрофилирования и тому подобного. Я изо всех сил старалась найти какое-нибудь слабое место, но — увы. Да, конечно же, я могу показать, что эта операция крайне обременительна для их ресурсов и будет оставлена, если не начнет окупаться в самое ближайшее время, но то же самое относится и к нам.

— Если бы мы сумели соорудить какую-нибудь такую штуку… — Торсон задумчиво затянулся своей трубкой и выпустил большой клуб дыма. — Ведь у нас здесь вполне приличная мастерская. Вот этим я последнее время и занимаюсь.

— А что ты там такое придумал? — без всякого энтузиазма в голосе поинтересовался Долмеди — скучный тон инженера не предвещал ничего особо интересного.

— Ну, сперва я подумал о роботе, который охотился бы на этих ихних сборщиков. И я могу построить такого робота, лучше защищенного и сильнее вооруженного, но, — рука Торсона упала на стол, ладонью вверх, — только одного. А у компьютера их сотня, и сам он на много порядков хитрее, чем любой мозг, который я состряпаю из запасных деталей. Кроме того, как уже сказал Талассократ, в качестве возмездия по нашему космопорту могут шарахнуть ракетой, а такой риск совершенно недопустим, ведь тогда и от города почти ничего не останется.

Затем я подумал насчет помех связи и о том, нельзя ли как-нибудь вывести из строя сам компьютер, но тут уж нет никакой надежды. Он ведь и близко нас к себе не подпустит.

— Так что, — обреченно вздохнул инженер, — давайте признаем, что нас хорошо вздрючили, и начнем думать, как бы свести потери к минимуму.

Талассократ сохранял невозмутимость, как и подобает монарху, но главный глаз Переводчика подернулся пленкой, крошечное тело словно стало еще меньше.

— Мы надеялись, — воскликнул он, — что не мы, но хотя бы наши потомки… научатся у вас, будут странствовать среди бессчетных миров… так неужели вместо этого будет нескончаемое правление чужаков?

Долмеди с Ивонной переглянулись, их руки встретились. Он знал, что и ее мучает та же самая мысль. «Мы, работники Лиги, не вправе притворяться, что вся наша деятельность — чистый альтруизм. Но ведь мы же и не чудовища. Какой-нибудь ко всему безразличный бухгалтер, сидящий на Земле, прикажет нам уезжать. Но сможем ли мы сами, мы, которые долго пробыли среди этого народа, кому этот народ доверял, сможем ли мы бросить их и жить дальше, словно ничего не случилось?»

И тут в его мозгу всплыла древняя, очень древняя легенда.

На минуту или две он перестал замечать вялый, вымученный разговор, продолжавшийся за столом; первой заметила его пустой, невидящий взгляд Ивонна.

— Эмиль, — негромко спросила она, — тебе плохо?

С громким, торжествующим воплем Долмеди вскочил на ноги.

— Что такое? — испуганно отшатнулся Накамура.

Фактор взял себя в руки; он дрожал от возбуждения, по его телу волнами пробегал нервный холодок, но голос звучал спокойно, уверенно:

— У меня есть идея.

Поверх раздувавшейся на ветру одежды Переводчик нес неприметную, миниатюрную телекамеру, соединенную с рацией. Долмеди посадил свою машину за одним из ближайших холмов, Машина Торсона, игравшая роль релейной станции, парила чуть Поодаль; и они, и оставшиеся на базе Ивонна, Элис, Изабель и Накамура, и Талассократ в своем ледяном дворце не сводили глаз с экранов, на которых прыгал, раскачивался из стороны в сторону вид местности. Сотрясаемые порывами ветра, мотались и с треском хлестали одна о другую ветки кустарника, их длинные черные листья рваными вымпелами вились в завывающих струях воздуха; между кустов сгорбились валуны и ледяные глыбы; грохотавший где-то справа аммиачный водопад застилал поле зрения искрящейся пеленой брызг. Корпуса аэрокаров содрогались от медленного, густого ветра, мощное притяжение планеты вжимало наблюдателей в сиденья.

— Я продолжаю считать, — сказал со второго экрана Торсон, — что нужно было дождаться помощи. Они же там такую систему сляпали — не подступишься.

— А я продолжаю утверждать, — возразил Долмеди, ;— что твоя профессия заставляет тебя излишне суетиться. И как бы там ни было, туземцы вряд ли согласятся долго ждать.

«К тому же, если мы прищучим бабуритов одними подручными средствами, это украсит мой послужной список. Лучше бы я не думал о таком, но что есть, то есть, нет смысла врать самому себе.

И решение принимает Фактор, то есть я.

Как это все-таки одиноко взваливать на себя огромную ответственность. Жаль, что здесь нет Ивонны».

— Тихо, — приказал он. — Сейчас что-то будет.

Переводчик перевалил через невысокую гряду и теперь спускался на гравискуттере вдоль противоположного склона. Помощи ему не требовалось — после нескольких дней обучения он управлялся с машиной довольно лихо, несмотря даже на сковывающую движения одежду. Здесь уже начиналась охраняемая роботами территория, и один из них косо пошел вниз, наперехват. На охристом фоне облаков огненно сверкнул кривой металлический бок.

Долмеди напряженно пригнулся. Он был в скафандре, если туземец попадет в беду, останется только опустить визор шлема, открыть кокпит и броситься на помощь. Его рука скользнула к громоздкой тяжести лежащего на коленях бластера; от мысли, что помощь может оказаться запоздалой, во рту появился кислый, тошнотворный привкус.

Робот завис в воздухе, ствол его оружия угрожающе следил за Переводчиком, но тот продолжал ровно, уверенно скользить вперед. За несколько секунд до столкновения из рации раздался голос:

— Отойди в сторону. Мы вводим изменение программы.

Слова прозвучали на основном языке Бабура.

Ивонна составила фразы, казавшиеся подходящими, и провела многие часы с вокалайзером, воспроизводя и записывая их снова и снова, пока результат не показался удовлетворительным. Маскировку создавали инженер Торсон, ксенологи Накамура и Элис Берген, да еще обладавшая кроме специальности биолога определенными художественными способностями Изабель де Фонеска, сам Долмеди и несколько туземных советников — недавние участники наблюдения за пришельцами. Бабуриты носят одежду, поэтому особой сложности не потребовалось — выбритый и кольцами покрашенный торс, роль гусеницеподобного тела исполняло примитивное устройство, управляемое скрытым под балахоном хвостом и переставлявшее шесть своих механических ног в такт с живыми ногами Переводчика, эластичная маска управлялась пьезоэлектрическими датчиками, наклеенными на мышцы лица, накладные клешни и щупальца скрывали кисти рук, а накладные ступни — ступни настоящие.

Ни человеку, ни обычному сулейманиту такой маскарадный костюм не подошел бы — слишком уж они рослые. Вся надежда возлагалась на то, что бабуриты не догадались принять во внимание карликов. Маскировка была более чем приблизительной, опять же в надежде, что компьютер не запрограммирован на особо тщательный контроль; кроме того, способный, прошедший много репетиций актер, разыгрывающий свою роль в соответствии с меняющейся обстановкой, создает общее впечатление, за которым незаметна ошибочность мелких деталей.

И главное. Естественно ожидать, что компьютер в соответствии со своей программой должен подпускать к себе бабуритов — для обслуживания, ремонта и вывоза запасаемого здесь же голубца.

Но все равно Долмеди судорожно, до боли, сжимал зубы.

Робот исчез из поля зрения, снова появились черные кусты, они летели навстречу, убегали под нижний край экрана.

Долмеди выключил звук на втором аппарате. Хотя восторженные крики сотрудников, наполнившие машину, никак не могли помешать Ивонне, сидевшей сейчас в отдельной комнате и связывавшейся с Переводчиком посредством прикрепленного к ключице, работающего на костной звукопроводности микрофона, крики эти казались весьма преждевременными.

Мелькали километр за километром, и наконец в поле зрения появился блокгауз — темный куб, ощетинившийся сенсорами и антеннами, окруженный ракетными колодцами, с угрожающими силуэтами огневых точек по углам. Защитное поле не включилось.

— Откройся, — произнесла Ивонна через рацию Переводчика, — и не закрывайся до дальнейших указаний. — И великолепно справляющийся с основными своими обязанностями, но до идиотизма глупый во всем остальном компьютер послушно распахнул массивные ворота.

Дальнейшая работа также досталась Ивонне. Она осмотрела внутренности блокгауза, припомнила все известное ей относительно бабуритской автоматики и начала руководить Переводчиком. Как она говорила впоследствии, единственной трудностью оказался царивший в помещении полумрак — конструкторы использовали стандартные схемные решения и общеизвестные программные языки. Но для Фактора эти шестьдесят минут тянулись бесконечно долго; он обливался потом, сыпал проклятиями, до боли в пальцах вцеплялся в подлокотники пилотского сиденья — и смотрел на загадочные блоки, громоздившиеся среди гладких, слепых стен, под синеватым — и резким и тусклым одновременно — светом.

Когда Переводчик появился в воротах, а затем эти ворота сомкнулись за его спиной, Долмеди обессиленно повис на привязных ремнях.

Но зато потом… короче говоря, на этот раз сотрудники фактории, и прежде известные умением отмечать праздники, превзошли сами себя.

— Да, — сказал Долмеди. — Но…

— Вот запряжешь, тогда и нокай, — прервал его ван Рийн. — От факта никуда не денешься: по твоему указанию этот весьма недешевый компьютер велел своим роботам отдохнуть. А почему им было не поработать нам на пользу?

— Это подорвало бы отношения с туземцами, сэр. Технологическая безработица вряд ли приведет дикарей в восторг, так что научным исследованиям придет конец, а чем тогда вы заманите на эту факторию работников?

— Какие еще нужны работники, если работать будут роботы?

— Нужно будет постоянно держать там нескольких человек, иначе бабуриты могут вернуться — им же совсем недалеко — и, к примеру, организовать, вооружить и направить против нас справедливо возмущенных сулейманитов. К тому же машины изнашиваются, и замена их стоит денег. А живые местные работники самовоспроизводятся задаром.

— Ну, тут ты все вроде правильно сообразил, — проворчал ван Рийн. — Но только зачем ты велел компьютеру и его роботам атаковать любую машину, пытающуюся приблизиться, и любое существо, хоть с хвостом, хоть без хвоста, требующее, чтобы его впустили? А вдруг ситуация изменится — ведь теперь и наши люди тоже не смогут с ним ничего поделать.

— Ничего с ними и не нужно делать, — отрезал Долмеди. — Зачем что-то менять в существующей организации? Она хорошо проверена, постоянно дает хоть небольшую, но прибыль. И пока мы сохраняем такое положение вещей, бабуритам не подступиться. Но если мы оставим для себя доступ к компьютеру, придется держать вокруг него дорогую охрану, иначе эти гусеницы полосатые попробуют сыграть с нами ту же шутку, что и мы с ними. А при существующем положении вещей компьютер и его роботы делают полностью невозможной любую модернизацию сбора голубца. Попросту говоря, система защищает нашу монополию, защищает бесплатно и будет делать это еще многие и многие годы.

Сэр, — с горечью сказал он, начиная подниматься, — экономические рассуждения, связанные с этой историей, кажутся мне до предела элементарными. Вполне возможно, у вас есть какие-либо тонкие соображения, но в таком случае…

— Эй, ты! — заорал ван Рийн. — Садись на место. Глотни-ка, мальчонка, еще из своего стакана и послушай теперь меня. Может, я и вправду старый и толстый, но язык мой и легкие пока что в полном порядке. И еще два органа работают у меня прилично, один, который ни с какого боку тебя не касается, а другой — мозг, и этот самый мой мозг хочет, чтобы я выжал из тебя всю информацию и переварил ее.

К своему полному изумлению, Долмеди подчинился.

— Нужно смотреть глубже узкой специализации, — продолжил ван Рийн. — Бывают люди, до идиотизма великолепно выполняющие одну-единственную работу. Такой прет всегда напролом, интересуясь лишь своим делом, и начхать ему на все возможные последствия в других областях. А в результате организация, которой он служит, получает одни неприятности. Ты задумывался, скажем, как отнесется к этой истории Бабур?

— Естественно. Госпожа Вайланкур… — когда же я снова буду с ней? — а в особенности доктор Берген и доктор Накамура проделали тщательный анализ всего доступного нам материала. По результатам этого анализа мы ввели в компьютер дополнительное указание: делать приближающимся механизмам предупреждение и только потом, при неподчинении, открывать огонь. Мой последующий разговор с капитаном корабля, или кто уж это такой был, подтвердил наши предположения.

(Подрагивающее рыло, тусклый блеск четырех крошечных глаз, но голос, пропущенный через машины, совершенно бесстрастен.

— В соответствии с изобретенными вашей цивилизацией правилами вы не дали нам повода для начала войны, а Лига никогда не проходит мимо неспровоцированного, как ей кажется, нападения. Поэтому мы воздерживаемся от бомбардировки.)

— Несомненно, — сказал Дол меди, — бабуриты были в ярости. Но что им было делать? Они реалисты и либо придумают какую-нибудь совершенно новую шутку, либо оставят Сулейман в покое и попробуют где-нибудь в другом месте.

— Они так и продолжают покупать голубец?

— Да.

— Стоит, пожалуй, поднять цену, чтобы неповадно было играть с нами в такие игры.

— Можно и так, только тогда они скорее всего решат, что лучше уж заняться синтезом этой отравы. Наш анализ не рекомендует такого решения.

На этот раз Долмеди действительно встал.

— Сэр. — Голос его дрожал от ярости. — Может, я и деревенщина и получил образование в занюханном провинциальном колледже, но все-таки я не врожденный идиот, про которых говорят: «дурак, и не лечится». И к достоинству своему я отношусь вполне серьезно. На Сулеймане я принял лучшее решение, какое мог. Вы просто взяли и сняли меня с работы, не сделав даже и попытки указать на какие-нибудь допущенные просчеты, а сегодня устроили длинное и занудное обсуждение вопросов, понятных любому, вышедшему из пеленок. Давайте не будем тратить времени зря. До свидания.

— Хо-хо! — прогрохотал ван Рийн, тоже поднимаясь на ноги. — У него еще и характерец! Нравится, мне это нравится.

Ничего не понимающий Долмеди разинул рот.

— Так послушай, мальчонка. — Торговец хлопнул его по плечу, чуть не сбив с ног. — Я совсем не собирался тыкать тебя носом ни во что, кроме самых приятных вещей. Мне нужно было выяснить, действительно ли ты способен мыслить оригинально или нарвался на это — действительно, прелестное — решение случайно. И дело тут в следующем: возможно, и вправду любой человек, расставшийся с пеленками, понимает то, что понимаешь ты, но только почему же тогда, скажи на милость, девяносто девять запятая девяносто девять процента любой разумной расы никак не может вылезти из пеленок, во всяком случае, что касается мозгов? И почему у них у всех слюни изо рта капают? Вот я и выяснил, что ты принадлежишь к той самой одной сотой процента, и ты мне нужен. Хо-хо, ты мне очень нужен!

Он сунул Долмеди в руку наполненный джином кубок и чокнулся своей пивной кружкой.

— Выпьем!

Долмеди сделал осторожный глоток.

— Ты приехал из провинциального, малоосвоенного мира и потому малость наивен. — Торговец начал расхаживать по комнате. — Но это не страшно, это пройдет, вроде как юношеские прыщи. Понимаешь, когда мои подручные из штаб-квартиры узнали, как здорово ты вывернулся на Сулеймане, они послали стандартную депешу. Им и в голову не шло, что алтаец вроде тебя не поймет, что это — нормальный курс действий. — Он взмахнул волосатой рукой, расплескав часть пива на пол. — Ну вот, например, как я уже говорил, нужно было выяснить, а вдруг это — просто удача? В таком случае мы повысили бы тебя, сделали управляющим в каком-нибудь месте получше и забыли бы, что есть там какой-то Долмеди. А вот нетипично сообразительного и крепкого парня мы совсем не хотим гноить в управляющих, таких мало, и они — большая ценность. Это бы вроде как делать бумажную лодочку из гравюры Хокусая.

Плохо слушающейся рукой Долмеди поднес кубок ко рту.

— А что же тогда? — спросил он запинаясь.

— Подрядчик! Официально ты сохранишь должность Фактора, чтобы не плодить завистников, но теперь это будет, как говорят, совсем другой коленкор. Слушай, — ван Рийн подобрал с края пепельницы недокуренную сигару, затянулся и начал красноречиво ею — а также зажатой в другой руке кружкой — жестикулировать. Его шаги бухали по полу, как удары молота. — Сулейман считался тихим, спокойным местечком, и вот ты рассказал мне, как мало мы о нем знали и как туда считай что сам черт зашел в гости. Ну а как бы ты отнесся к новым, по-настоящему заковыристым местам — к местам, где действительно можно сделать состояние? Ну как?

Там нечего делать управляющему, во всяком случае — пока дело не поставлено на ноги. Хороший управляющий — очень важная фигура, и нам они нужны в большом количестве. Но такой годится для рутинной работы, его главная цель — обеспечить, чтобы все катилось ровно и гладко. А человек, работающий в диких, необжитых местах, должен быть новатором, он должен любить риск или — если это не он, а она — новые, неортодоксальные подходы. Там нужен некто, способный подойти к новой задаче с новой стороны — тебе это понятно?

Но таких — ты уж мне поверь — очень мало. Они получают большие деньги — столько, сколько способны сами для себя заработать. Конечно же, я хочу, чтобы они и мне приносили доход. Поэтому я не кладу Факторам этой разновидности определенного жалованья и не соблазняю их возможностью продвижения по служебной лестнице. Нет, я просто беру с такого бойцового петушка десятилетнюю присягу на верность, а затем отпускаю его на все четыре стороны с начальным капиталом и обещанием постоянной поддержки, пусть делает что хочет, на комиссионных в девяносто процентов.

Жаль, никто не заметил тебя до поступления в бизнес-школу; теперь посидишь немного в школе подрядчиков — есть у меня такая, запрятанная так хорошо, что никому и не догадаться. Не бойся, скучно не будет — там, как я слышал, закатывают отличные оргии, но больше всего тебе должны понравиться занятия, если ты, конечно, не боишься работать и работать, пока мозги из ноздрей не полезут. Ну а потом ты станешь богатым, если выживешь, а если даже и нет — успеешь получить массу удовольствия. Хоккей?

Долмеди вспомнил Ивонну, но затем подумал: а кой, собственно, черт, если не подвернется ничего лучшего, через несколько лет я сам буду нанимать персонал — какой захочу и на каких захочу условиях.

— Хоккей! — воскликнул он и одним глотком прикончил содержимое кубка.

ВОЙНА КРЫЛАТЫХ

(роман)

Троим землянам, затерянным на враждебной планете Диомеда, нужно не только выжить, оказавшись вовлеченными в войну аборигенов, но и подать сигнал о помощи. Однако для Николаса ван Рейна никакая задача не кажется слишком трудной…

1

Верховный адмирал Сайранакс хир Урнан, наследственный главнокомандующий Флота Драк’хо, Рыбак Западного Океана, Возложитель Жертвы и Оракул Верховной Звезды, раскинул крылья, а затем оглушительно ими хлопнул. Снежными хлопьями запорхали под потолком взметнувшиеся со стола бумаги.

— Нет! — сказал он голосом, не терпящим возражений. — Невозможно! Тут какая-то ошибка.

— Как будет моему адмиралу угодно, — саркастически поклонился его первый заместитель, Дельп хир Орикан. — Значит, разведчики ничего не видели.

Капитан Т’хеонакс хир Урнан, сын и наследник Великого адмирала, побледнел от гнева; его верхняя губа приподнялась, ярко сверкнули белые, почти волчьи клыки.

— У нас нет лишнего времени, чтобы выслушивать ваши наглости, помощник Дельп, — произнес он ледяным голосом. — Я посоветую отцу отказаться от услуг офицера, утратившего уважение к вышестоящим.

Тело Дельпа, затянутое шитой перевязью (знак занимаемой должности), напряглось. Капитан Т’хеонакс шагнул вперед. Два хвоста инстинктивно взметнулись вверх, две пары крыльев широко распахнулись, в комнате сразу стало тесно от тел и ненависти. Словно случайно рука Т’хеонакса скользнула к висящему на поясе обсидиановому топорику; яростно сверкнув желтыми глазами, Дельп схватился за свой томагавк.

Со звуком, подобным взрыву гранаты, адмирал Сайранакс хлестнул хвостом по полу. Юные аристократы вздрогнули, вспомнили, очевидно, где они находятся, их мышцы под блестящим коричневым мехом постепенно расслабились.

— Довольно! — резко сказал Сайранакс. — С таким языком, Дельп, ты еще вляпаешься в неприятности. А твой, Т’хеонакс, характер мне давно уже надоел. У тебя будет достаточно возможностей сводить счеты со своими врагами, когда я отправлюсь рыбам на прокорм. А пока что, будь любезен, не трогай способных офицеров, у меня их совсем не так много.

В голосе адмирала звучала необычная для него в последнее время твердость, мгновенно напомнившая Т’хеонаксу и Дельпу, что это седое, близорукое, ревматическое существо было когда-то победителем Майонского флота — а ведь одно зрелище тысяч вражеских крыльев, взмывающих в небо с верхушек мачт, повергало в ужас — и он же возглавил войну против Стаи. Молодые офицеры встали на четвереньки, в позу уважения.

— Не принимай мои слова буквально, Дельп, — продолжил адмирал уже мягче. Он достал с полки длинную трубку, набил ее сухими листьями морской дриссы, снова затянул подвешенный к талии кисет и устроился поудобнее на старомодном, из дерева и кожи, насесте. — Я ничуть не сомневаюсь, что разведчики умеют смотреть в подзорную трубу, хотя, признаюсь, ты меня очень удивил. Расскажи все еще раз, поточнее и поподробнее.

— Выполнялось самое рутинное патрульное задание, примерно в тридцати обдисаях к северо-северо-западу отсюда, — снова начал Дельп. — Это примерно в районе острова… я не сумею, сэр, произнести дикарское название, в переводе оно означает «Развевающиеся стяги».

— Да, да, — нетерпеливо кивнул Сайранакс. — Я, знаете, тоже иногда поглядываю на карту.

Т’хеонакс ухмыльнулся. Отсутствие манер доставляло Дельпу уйму неприятностей. Его дед был самым заурядным Парусным Мастером, отец так и не поднялся выше командования одним-единственным плотом. Эта семья получила дворянство за героическую службу в битве под Ксарит’ха — иначе о капитанстве не могло бы быть и речи, — но они так и остались мелкой шушерой с мозолистыми, как у рядовых матросов, руками.

Флот достойно перенес дни голода и вынужденного переселения, но вышел из них сильно изменившимся; Сайранакс, воплощавший в себе эти изменения, подбирал офицеров исключительно на основе личных их способностей, отметая любые прочие соображения. Вот так и вышло, что Дельп хир Орикан — фактически простолюдин — за несколько лет взлетел до второго по значению поста в Драк’хо. Что, конечно же, не прибавило ему образованности и не научило его, как следует вести себя в обществе благороднорожденных.

Рядовые моряки Дельпа любили, но это только увеличивало неприязнь к нему аристократов — парвеню, неотесанный чурбан, набравшийся наглости жениться на са Аксоллон! Когда смерть сложит защищающие его крылья адмирала…

Т’хеонакс с удовольствием предвкушал дальнейшую судьбу Дельпа хир Орикана. Подобрать какое-нибудь формальное обвинение — за этим дело не станет.

Молодой офицер смущенно поперхнулся.

— Простите, сэр, — пробормотал он. — Я никак не хотел… и мы ведь совсем недавно познакомились с этим морем… ну, в общем, Дело было так. Разведчики повстречали некий плавучий объект, он не был похож ни на что, о чем они прежде слышали. Двое из них вернулись домой за дальнейшими инструкциями; выслушав доклад, я сразу полетел, чтобы убедиться во всем своими глазами. Сэр, они рассказывают правду!

— Плавающий объект длиной, как шесть самых больших каноэ, вроде как ледяной, но в то же время и не ледяной… Очень странно.

Покачав седой головой, адмирал неторопливо заложил в зажигалку сухой трут, а затем сильно, с совершенно излишней резкостью' протолкнул поршенек через маленький деревянный цилиндр. Вынув стержень, он поднес огонь к чашечке трубки и глубоко затянулся.

— Это вещество похоже на хорошо отполированный горный хрусталь, — объяснил Дельп. — Только хрусталь блестит все-таки слабее, и у него нет таких переливов.

— И по нему бегают какие-то животные.

— Три штуки, сэр. Ростом примерно как мы или чуть повыше, но только бескрылые и бесхвостые. И это не просто животные… как мне кажется. На них вроде бы есть одежда. К тому же я не думаю, чтобы блестящий предмет был настоящим кораблем. Он очень плохо держится на воде и, похоже, постепенно тонет.

— Если это не корабль и не бревно, смытое с какого-нибудь берега, — вмешался Т’хеонакс, — так откуда же, скажите на милость, могла взяться такая штука? Из глубины?

— Вряд ли, капитан, — раздраженно отмахнулся Дельп. — Будь это так, непонятные существа были бы приспособлены к водной жизни, ну, как рыбы или морские млекопитающие. А там типичные бескрылые обитатели суши, правда, всего с четырьмя конечностями.

— Ну и как же вы себе это представляете? — издевательски ухмыльнулся Т’хеонакс. — С неба они, что ли, свалились?

— Ничуть не удивлюсь, если так оно и окажется, — очень тихо сказал Дельп. — Больше ведь вроде неоткуда.

Стоявший все это время на четвереньках Т’хеонакс удивленно вскинулся и разинул рот.

— Очень хорошо, — кивнул Сайранакс. — Приятно видеть, что хоть у кого-то из моих офицеров есть-фантазия.

— Но откуда могли они прилететь? — взорвался Т’хеонакс.

— Хорошо бы спросить об этом наших врагов с Ланнаха, — сказал адмирал. — В течение одного года они видят больше, чем мы за много поколений. Кроме того, в тропиках они встречают другие варварские стаи и обмениваются с ними новостями.

— Ну а заодно уж и женщин спросим. — В голосе Т’хеонакса звучало чопорное неодобрение с заметной примесью плохо скрываемой зависти — обычное во Флоте отношение к обычаям перелетных сородичей.

— Помолчал бы лучше, — резко бросил Дельп.

— Да как смеешь ты, матросское отродье… — зло окрасился наследник адмирала.

— Заткнитесь! — рявкнул Сайранакс. — Я прикажу навести справки среди пленных, — продолжил он после длительной паузы. — А тем временем стоило бы послать каноэ и подобрать этих тварей, пока странный объект не затонул совсем.

— Они могут оказаться опасными, — предостерег Т’хеонакс.

— Совершенно верно, — согласился его отец. — Именно поэтому не стоит рисковать возможностью, что их найдут, скажем, ланнахи. Найдут и заключат с ними союз. Дельп, возьми «Немнис», посади надежную команду и поставь парус. И прихвати с собой этого типа с Ланнаха, которого мы поймали, — профессионального лингвиста, все забываю его имя.

— Толка? — Дельп с трудом выговорил непривычное слово.

— Вот-вот. Может, он сумеет с ними изъясниться. Потом пришли разведчиков ко мне с докладом, а сам, пока мы не убедимся в том, что эти существа не опасны, держи «Немнис» подальше от основных сил Флота. Кроме того, низшие классы очень боятся чудовищ из морских глубин, я попробую как-нибудь развеять эти суеверные страхи. Если получится — действуй мягко, при необходимости — со всей жестокостью. В случае чего, потом извинимся… или выкинем трупы за борт. А теперь — полный вперед.

И Дельп дал полный вперед.

2

Пустыня, в отчаяние приводящая пустыня.

Он стоял на раскачивающемся, опасно кренящемся фюзеляже погибшей машины, совсем невысоко над поверхностью воды, но даже отсюда огромность горизонта ошеломляла. Мелькнула мысль, что одних размеров этого кольца, где белесое небо смыкалось с серой массой облаков, штормовой пеной и высокими, друг за другом накатывающимися волнами, вполне достаточно, чтобы вселить ужас. Там, на Земле, многим предкам Эрика Уэйса приходилось смотреть смерти в лицо, но земной горизонт никогда не бывает столь устрашающе далеким, почти недостижимым.

И не в том дело, что до своего родного Солнца сотня с чем-то световых лет. Такие расстояния просто не воспринимаются чувствами, они превращаются в безликие, абстрактные числа и совсем не пугают человека, привычного к современным космическим кораблям.

Даже десять тысяч километров океанских просторов, отделявшие его от единственного в этом мире человеческого поселения, крохотной торговой фактории, представлялись сейчас просто числом. Потом, если удастся уцелеть, придут мучительные размышления — каким образом связаться через это — ощутимо огромное — пространство, но сейчас Уэйс думал только об одном — как бы выжить.

Но, даже не задумываясь об этом десятке тысяч пустынных километров, он видел огромность, просторность планеты. Все восемнадцать месяцев своего здесь пребывания Уэйс находился под надежной защитой техники и только сейчас, когда эта надежность оказалась не такой уж и надежной, начал эмоционально ощущать окружающий мир. Он стоял на медленно, но верно погружающейся в воду скорлупке и видел в два раза больше холодного, пустынного, пугающего простора, чем на Земле.

Утопающий гравилет сильно качнуло. Уэйс не сумел удержаться на ногах и заскользил по гладкому искривленному металлу обшивки, отчаянно пытаясь дотянуться до электрического кабеля, которым примотали к пилотской рубке ящики с провизией. Свалиться в воду означало верную смерть — одежда и тяжелая обувь сразу утащат на дно. Удержаться удалось в самую последнюю секунду; раздосадованная неудачей волна мокрой соленой ладонью хлестнула его по лицу.

Дрожа от холода, Уэйс пристроил на место последнюю коробку и кое-как просунулся внутрь гравилета. Приходилось пользоваться узким, неудобным аварийным люком — застекленная палуба, по которой во время полета прогуливались пассажиры корабля, ушла под воду, а вместе с ней и роскошная, с бронзовыми накладками главная дверь.

При падении вода сразу заполнила разрушенный двигательный отсек, дальше она медленно заливала остальные помещения, просачивалась мимо покосившихся переборок и в Щели разошедшейся обшивки. Гравилет был почти готов к последнему долгому и плавному снижению — снижению на морское дно.

Тонкие сильные пальцы ветра вцепились Уэйсу в волосы, попытались помешать ему прикрыть за собой люк. Он с большим трудом поборол ураган. Ураган? Кой черт, конечно же, нет! По своей скорости этот ветер — всего лишь что-то вроде свежего бриза, но при атмосферном давлении в шесть раз большем, чем на Земле, бриз лупил с силой земного шторма. Черт бы побрал ТТЛ К 2987165II! Черт бы побрал саму ТТЛ, черт бы побрал Николаса ван Рийна и — в первую очередь — все бы черти побрали Эрика Уэйса, связавшегося с этой компанией.

Борясь с люком, Уэйс взглянул через камингс, не увидел ничего обнадеживающего, только багровое солнце, серые грозовые тучи, надвигающиеся с севера, и несколько темных пятнышек, парящих в небе.

«Эти туземцы — дьявол бы их поджарил на медленном огне — почему они не хотят помочь? Или уж улетели бы куда-нибудь, а не болтались тут и не упивались зрелищем погибающих людей».

3

— Как, все в порядке?

Совладав в конце концов с люком, Уэйс запер его и спустился по трапу. Внизу пришлось придержаться за стенку — сильная качка сбивала с ног. Волны гулко ударяли в корпус, вой ветра, хоть и не такой пронзительный, как на палубе, мешал говорить.

— Да, миледи, — сказал он. — Насколько это возможно.

— А возможно, сколько я понимаю, очень немногое, верно? — Леди Сандра Тамарин осветила его фонариком. — Ну и видок же у вас, правду говоря. Настоящая мокрая курица. Переоденьтесь — слава Богу, хоть есть во что.

Уэйс кивнул, выбрался из насквозь промокшей куртки и стряхнул с ног хлюпающие сапоги. Без этой одежды он бы замерз на палубе до смерти — температура сейчас никак не выше пяти градусов, — но зато она, похоже, впитала в себя половину океана. Громко стуча зубами, он проследовал за женщиной по коридору.

Молодой высокий человек хорошей североамериканской породы, Уэйс имел рыжеватые волосы, голубые глаза, резкие угловатые черты лица и сильное, мускулистое тело. Начинал он на Земле двенадцатилетним учеником кладовщика, а к настоящему моменту успел стать главным представителем Галактической Компании специй и спиртных напитков на планете, получившей название Диомеда. Не фейерверочный, конечно же, взлет — а в компании ван Рийна бывали и такие, он продвигал сотрудников соответственно получаемым результатам, а значит, живая сообразительность, лихое обращение с оружием и умение не упустить подвернувшуюся возможность давали большие преимущества, — но все-таки хорошая, приличная карьера, вполне реальный шанс перевестись позднее в более приятный и менее удаленный мир, а в конце концов и домой, на какой-нибудь административный пост. Но чего думать об этом сейчас, если несколько часов — и тебя поглотят чужие, холодные воды?

Конец коридора, куда выходила прозрачная пилотская рубка, был освещен яростно-красным солнцем, низко, по-вечернему, стоявшим на юго-западе тусклого, затягивающегося облаками неба: Леди Сандра выключила фонарик и указала на стол с вынутым уже из шкафа комбинезоном. Рядом лежала и верхняя одежда — стеганая, снабженная капюшоном и перчатками; все это обязательно понадобится, когда придет время выходить наружу.

— Надевайте сразу все, — сказала она. — Потом будет не до того.

— А где мастер ван Рийн? — поинтересовался Уэйс.

— Что-то там делает со спасательным плотом. Вот уж кто умеет обращаться с инструментами, верно? Но ему, конечно, и карты в руки, как-никак, а бывший рядовой астронавт.

Уэйс пожал плечами, он явно ждал, пока женщина уйдет.

— Так переодевайтесь, — напомнила она.

— Но…

— О-о, — слегка улыбнулась леди Сандра. — Никак не думала, что у землян табу на обнаженное тело.

— Ну… не то чтобы, миледи… но вы ведь — благороднорожденная, а я простой торговец.

— Примечательно, — заметила она, — что снобизм наиболее распространен именно на республиканских планетах вроде Земли. Ведь мы — люди, не хуже и не лучше друг друга. А теперь — быстро. Если вы такой уж стеснительный, могу отвернуться.

Уэйс мгновенно натянул одежду. «Хорошая женщина, — думал он. — И веселая. Ну отчего этому старому козлу всегда так везет? Неправильно это!»

Люди, поселившиеся когда-то на Гермесе, были рослыми блондинами; их потомки не портили породу, особенно аристократы, Появившиеся в период Развала, когда Гермес объявил себя суверенным Великим Герцогством. Леди Сандра Тамарин была почти одного роста с Уэйсом; даже бесформенная зимняя одежда не могла скрыть ее гибкой женственности. Сильное, четко очерченное лицо гермесской аристократки нельзя было назвать красивым — высокий лоб, большой рот, чуть вздернутый нос, но ее огромные изумрудные глаза с длинными, пепельного цвета ресницами и тяжелыми темными бровями… Таких прекрасных глаз Уэйс не видел прежде нигде и никогда. Сейчас ее длинные прямые волосы цвета платины были собраны в узел, но Уэйс видел их и свободно развевающимися, украшенными короной, в свете свечей…

— У вас там все, мастер Уэйс?

— О… Извините меня, миледи, я немного задумался. Одну секунду. — Он натянул стеганую куртку, но молнию застегивать не стал, внутри корабля сохранялись еще какие-то остатки тепла. — Все. Еще раз извините.

— Ничего. — Леди Сандра повернулась, слегка задев его — в коридоре было довольно тесно. — А эти туземцы, они все там? — Ее взгляд скользнул вверх.

— Думаю, да, миледи. Слишком высоко, чтобы говорить с полной уверенностью, ведь они без малейшего труда поднимаются на несколько километров.

— Я вот задумывалась, Торговец, но все как-то не было случая спросить. Раньше мне казалось, что невозможно летающее существо размером с человека, а у этих диомедианцев шестиметровый размах крыльев. Как же так?

— И вы сейчас спрашиваете об этом?

— Так ведь мы просто стоим и ждем мастера ван Рийна. Дел у нас никаких нет, так почему бы не поговорить об интересных вещах?

— Мы… нам нужно помочь ему покончить поскорее с плотом, а то не успеем и утонем.

— Он сказал, что аккумуляторов все равно хватит только на один дуговой резак, так что пусть никто не путается под ногами. А вы говорите, говорите. У гермесских высокорожденных тоже есть свои обычаи и табу, в том числе — определяющие пристойный способ умирать. Но что вообще такое человек, если не набор обычаев и табу?

Богатый грудной голос звучал совершенно беззаботно, леди Сандра слегка улыбалась, вот только легко ли ей это давалось?

Мы посреди океана, хотел сказать он, на планете, чья органика для нас — яд. В нескольких десятках километров отсюда есть остров, но направление мы знаем весьма приблизительно. Мы можем успеть состряпать плот из пустых металлических бочек, а можем не успеть, можем успеть погрузить на него продовольствие, а можем не успеть. Шторм, надвигающийся с севера, может обойти нас стороной, а может и застигнуть. А эти туземцы, пролетевшие над самыми нашими головами несколько часов назад, — они нас игнорируют… а может, наблюдают за нами… одним словом, все что угодно, кроме намерения помочь.

И кто-то ненавидит то ли вас, то ли старика ван Рийна, хотел сказать он. Нет, не меня, я слишком незаметен для такой ненависти. Но ван Рийн — это Галактическая Компания специй и спиртных напитков, а эта компания — большая сила в Торгово-технической Лиге, которая, в свою очередь, является самой большой силой во всей изученной части Галактики. А вы — леди Сандра Тамарин, наследница трона — если останетесь жить. И вы отвергли предложения многих аристократов своей планеты, выродившихся в результате многих поколений родственных браков. Вы решили поискать отца будущих своих детей в других местах, чтобы следующий Великий Герцог Гермеса был настоящим мужчиной, а не дурацкой хихикающей куклой; так что многие придворные не могут без ужаса думать о вашей коронации.

Не сомневайтесь, хотел сказать он, есть уйма людей, только и мечтающих о смерти Николаса ван Рийна и Сандры Тамарин. Кстати, его галантное предложение подвезти вас с Антареса, где вы с ним познакомились, на Землю с заходами по дороге во все мало-мальски интересные места было весьма продуманным. Самое малое, на что он может рассчитывать, это торговые концессии в Герцогстве. А если удастся… нет, формальный союз такого, как он, вряд ли устроит, а даже вы, при всей своей чистоте и наивности, никак не позволите этому человеку взгромоздиться на трон своих предков.

Но я отклонился от главного, дорогая, хотел он сказать, а главное в том, что кого-то из команды космического корабля подкупили. План был отлично продуман, и этот кто-то только и ждал подходящего случая. Случай подвернулся, когда ван Рийн привез вас на Диомеду показать, что такое по-настоящему новая, неосвоенная планета, планета, не имеющая еще даже толковой карты — за пять прошедших с ее открытия лет крохотная горстка живущих здесь людей едва успела кое-как установить очертания континентов. Случай подвернулся, когда этот Мерзкий старик, мой босс, приказал мне отвезти его и вас чуть на противоположную сторону планеты — в горы, знаменитые, видите ли, своей живописностью. Ну а дальше все понятно. Бомба в энергоустановке, почти вся команда — и техники, и слуги — гибнет при взрыве, мой второй пилот расшибает себе череп при падении корабля в море, рация вдребезги… и к тому времени, как на Четверговой Посадке забеспокоятся и отправят спасательную команду, то немногое, что осталось от гравилета, давным-давно утонет… а если мы даже чудом каким-нибудь выживем, разве есть хоть малейший шанс, чтобы несколько гравиботов, посланных на осмотр не нанесенного на карту мира с диаметром в два раза большим, чем у Земли, углядели три почти незаметные точки, троих людей?

А раз так, хотел он сказать, раз все наши планы, замыслы и мечты о будущем не привели нас ни к чему, кроме такого вот положения, лучше бы вам выкинуть их из головы, бросить всякие разговоры, а вместо этого взять да и поцеловать меня.

Но у него перехватило в горле, и он не сказал ничего подобного.

— Так что? — В голосе Сандры мелькнуло нетерпение. — Какой-то очень уж вы молчаливый, мастер Уэйс.

— Извините, миледи, — пробормотал он. — Боюсь, я не очень-то способен поддерживать беседу в… э-э, в таких обстоятельствах.

— Крайне сожалею, что я не священник, — презрительно бросила леди Сандра, — и потому не могу утешить вас и принять вашу исповедь.

Длинный, покрытый серой пеной вал перекатился через палубу и накрыл даже пилотскую рубку, сталь и пластик задрожали, на какое-то — пока не схлынула вода — время их окутала густая ревущая тьма.

Чуть позднее, когда снова стало светло и Уэйс обратил внимание, как глубоко успел осесть их корабль, как раз в тот момент, когда он подумал, что вряд ли удастся протащить ван Рийновский плот через оказавшийся под водой грузовой люк, вдали мелькнуло что-то белое.

Сперва он не верил своим глазам, затем не позволял себе им верить, но в конце концов все сомнения исчезли.

— Леди Сандра.

Он говорил крайне спокойно и осторожно, нельзя же взять вот так и заорать, словно какой-нибудь низкорожденный землянин.

— Да.

Леди Сандра не повернулась; всей спиной своей выражая крайнее презрение, она продолжала смотреть на север, где не было ничего, кроме темных туч и молний.

— Вон там, миледи. Примерно на юго-востоке… там, как я понимаю, парусный корабль, лавирующий против ветра.

— Что?

А вот она — она заорала в самом буквальном смысле слова. Уэйс искренне расхохотался.

— Что-то вроде лодки, — указал он рукой. — Идет к нам.

— Я и не предполагала, что туземцы ходят в море, — сказала — на этот раз очень тихо — леди Сандра.

— Они и не ходят, миледи, те, которые живут по соседству с Четверговой Посадкой. Но ведь планета очень большая. Поверхность раза в четыре больше, чем у Земли, и мы ее почти не изучили, только малую часть одного из континентов.

— Так вы не знаете, на что похожи эти мореходы?

— Не имею ни малейшего представления, миледи.

На их крики из трюма вылез, отдуваясь, Николас ван Рийн.

— Сто чертей в печенку! — проревел он. — Лодка, говорите, ja! Ох, не завидую я вам двоим, если вы ошиблись.

Он поднялся в пилотскую рубку и начал всматриваться вдаль через покрытый кристалликами соли пластик. Свет быстро тускнел — солнце опускалось все ниже, и грозовые тучи все плотнее закрывали его багровый диск.

— Ну так что? Где она, эта ваша чертова лодка?

— Вон там, сэр, — показал Уэйс. — Эта шхуна…

— Шхуна! Шхуна-шмуна, башка дубовая. У этой штуки оснастка яла… нет, кой черт, у них на грот-мачте еще и свернутый квадратный парус… вы только посмотрите, они и утлегарь даже поставили. А по всему поведению этой посудины, у нее и руль есть, и настоящий киль. Ну и корыто же они, в Бога пуп, сварганили.

— А что бы вы хотели найти на планете, где нет металлов? — Нервозность обстановки заставила Уэйса забыть обо всякой почтительности.

— Хм-м… плетеные челноки, плоты, в крайнем случае — катамараны. Сухую одежду, быстро! Слишком холодно для купания!

Только сейчас Уэйс заметил, что ван Рийн стоит в луже и вся его одежда пропитана водой. Судя по всему, склад, в котором сооружался плот, залит, а торговец провел там несколько часов!

— Я знаю, где все лежит, Николас. — Коридор, по которому Сандра бросилась в глубь корабля, наклонялся все сильнее и сильнее; просачиваясь сквозь разбитую корму, вода продолжала заливать отсек за отсеком.

Уэйс помог своему боссу выбраться из хлюпающего комбинезона. В голом виде ван Рийн напоминал… как там называлась эта вымершая обезьяна?., гориллу. Волосатая, пузатая, двухметровая, с плечами, напоминающими кирпичную стену, горилла, громко выражающая возмущение холодом, сыростью и Медлительностью своего помощника. Правда, на толстых пальцах этой гориллы сверкали кольца, на запястьях — браслеты, а с шеи свешивалась медаль святого Дисмаса. В отличие от Коротко подстриженного и гладко выбритого Уэйса, ван Рийн предпочитал видеть свои длинные черные волосы завитыми и даже — на архаичный манер — надушенными; его тройной подбородок украшала острая козлиная бородка, под огромным крючковатым носом торчали устрашающих размеров усы.

Тяжело, с хрипом дыша, старый торговец обшарил пилотский шкафчик и выудил оттуда бутылку рома.

— Ну вот! Я же помню, что заначил куда-то эту проклятую штуку. — Приложив к широкому лягушачьему рту горлышко, он сделал несколько больших глотков. — Хорошо. Великолепно! Вот теперь, возможно, удастся снова почувствовать себя нормальным человеком, nie?

Величественный и шарообразный, как планета, он повернулся к возвратившейся Сандре. Изо всей имевшейся на борту одежды ван Рийну подходил только его собственный, павлиньей пестроты костюм — отделанная кружевами рубашка, жилет с роскошным шитьем, короткие штаны из переливчатого шелка, такие же чулки, золоченые туфли, шляпа с пером и — кобура с бластером.

— Благодарю вас. — Он слегка поклонился. — А вы, Уэйс, сходите, пока я одеваюсь, в буфет, там вы найдете коробку сигар и небольшую бутылку яблочного бренди. Захватите их, пожалуйста, а потом пойдем наверх, нужно встретить гостей.

— Святые угодники! — поразился Уэйс. — Да ведь буфет уже залило.

— Да? — грустно вздохнул ван Рийн. — Тогда возьмите только бренди. И быстренько. — Он щелкнул пальцами.

— Некогда, сэр, — торопливо сказал Уэйс. — Мне нужно еще собрать боеприпасы. Туземцы могут оказаться и враждебными.

— Вполне возможно, если они слышали что-нибудь о нас, — согласился ван Рийн, натягивая шелковую исподнюю рубашку. — Б-р-р-р! Я поставлю пять тысяч свечек, если удастся вернуться в свой кабинет, в Джакарту.

— И какому же это святому? — сощурилась леди Сандра.

— Своему, конечно, святому Николаю, покровителю странствующих и…

— Я бы на месте святого Николая попросила расписку.

Ван Рийн побагровел, но разве станешь препираться с наследницей престола, особенно если ее планета представляет интересные коммерческие возможности. Для разрядки он вылил поток ругательств вслед удалившемуся Уэйсу.

Выбраться из корабля удалось не сразу — ван Рийн застрял в аварийном люке, и пришлось его пропихивать. Некоторое время за непрерывно сыплющимися ругательствами не было слышно даже все приближающихся раскатов грома. Диомеда поворачивалась вокруг оси всего за двенадцать с половиной часов, находились они на тридцатом примерно градусе северной широты, стояла ранняя весна, так что солнце валилось в море с прямо-таки устрашающей скоростью. На палубе всем троим пришлось уцепиться за тросы, чтобы выдержать режущие порывы ветра и удары волн. Спрятаться было негде.

— Не самое подходящее местечко для бедного старика, — пожаловался ван Рийн. Очередной шквал вырвал слова из его рта, разодрал их в клочья и швырнул в бешеное море. Завитые локоны торговца плескались, как вымпелы. — Остаться бы мне дома, на Яве, где тепло и уютно, а не растрачивать последние свои годы невесть где…

Уэйс напряженно всматривался в сгущающийся мрак; лодка явно приближалась. Сноровка команды вызывала уважение даже у такой сухопутной крысы, как он, а уж ван Рийн прямо рассыпался в громких похвалах.

— Я запишу его в Зондский яхт-клуб, ей-Богу, запишу! А в следующем году выведу на регату и сделаю на него ставку!

Лодка оказалась довольно большой, свыше тридцати метров в длину, с резным форштевнем и непропорционально огромными голубыми парусами. Утлегарь там на ней или не утлегарь, Уэйсу все равно казалось, что она готова в любой момент перевернуться. Им-то, умеющим летать, это не так страшно, как…

— Диомедианцы. — Спокойный голос Сандры едва различался за воем ветра и пушечными ударами волн. — Вы ведь общались с ними уже полтора года, верно? Чего можно от них ожидать?

— А чего можно ожидать от наугад выбранного племени, живущего в каменном веке? — пожал плечами Уэйс. — Может, они поэты, а может — людоеды. Или и то и другое сразу. Я знаком только с Тырланианской стаей, так те — перелетные охотники. Они всегда твердо держатся буквы своих законов, именно буквы, к духу они относятся не столь скрупулезно. Но в целом — вполне приличные ребята.

— Вы говорите на их языке?

— Насколько позволяет мне моя техноземная культура и структура неба, миледи. Не могу похвастать, что полностью понимаю их концепции, но как-то разбираемся.

Тонущий корабль сильно качнуло, послышался зловещий треск рушащейся переборки, море залило очередной отсек. Скользкий металлический фюзеляж наклонился еще сильнее, и Сандре пришлось схватиться за Уэйса. Брызги морской воды, падавшие на ее волосы, быстро замерзали.

— Но это еще не значит, — закончил он, — что я пойму здешний язык. Сейчас мы дальше от Тырлана, чем Европа от Китая.

Каноэ совсем приблизилось, и очень вовремя — гравилет готов был утонуть с минуты на минуту. Голубые паруса опустились, в воду полетел плавучий якорь, крепкие руки взялись за весла. В тот же самый момент один из диомедианцев взмыл в воздух, за ним тянулась веревка. Следом взлетели еще двое, скорее всего охранники. Через несколько секунд первый опустился на корпус гравилета и молча воззрился на людей.

Тырлан располагался севернее этих широт, его перелетные обитатели не успели еще вернуться из тропиков, поэтому Сандра впервые встретила диомедианца лицом к лицу. Слишком промокшая, промерзшая и усталая, чтобы восхищаться сверхчеловеческой грацией его движений, она, однако, оглядела орнитоида весьма внимательно. Как знать, вполне возможно, что придется долго жить среди этих существ — если, конечно, они оставят людей в живых.

Ростом поменьше среднего человека, он имел метровый хвост с широкой мясистой лопастью на конце и огромные крылья — вроде тех, что у летучей мыши, — сложенные сейчас за спиной. Руки располагались над крыльями, примерно в середине туловища, и поразительно — вплоть до мускулистой пятипалой кисти — напоминали руки человека. Но на том близкое сходство и кончалось — сгибающиеся не вперед, а назад ноги опирались на лапы с четырьмя мощными когтями, словно позаимствованными у какой-нибудь хищной птицы. Круглая, с высоким лбом голова располагалась на длинной, раза в два длиннее человеческой шее; желтые глаза, полуприкрытые, как у птиц, пленкой, прятались под тяжелыми надбровными дугами. Под черным тупым носом короткие кошачьи усы и широкий рот с медвежьими зубами хищника, ставшего всеядным. Ушные раковины отсутствовали, зато на голове высился мускулистый гребешок, помогавший, видимо, управлять полетом. И все стоявшее перед Сандрой существо — = несомненно, млекопитающее, несомненно, мужского рода — было покрыто коротким мягким коричневатым мехом.

Всю его одежду составляли три ремня — на двух, перекинутых крест-накрест через «плечи», висели объемистые сумки, а третий стягивал талию. Далекое от совершенства оружие состояло из обсидианового ножа, кремневого топорика и болас[34].

Сгущавшаяся мгла мешала разглядеть, чем вооружены его дружки, так и продолжавшие кружить над палубой. Что-то длинное и тонкое, но уж точно не винтовки — на этой-то планете, где нет ни железа, ни меди.

Уэйс подался вперед и кое-как заставил свой язык воспроизвести хриплые звуки тырланского языка:

— Мы друзья. Вы меня понимаете?

И получил в ответ пулеметную очередь совершенно незнакомых слов. Оставалось только пожать плечами и развести руками. Диомедианец пересек палубу — он передвигался на двух ногах, заметно наклонившись вперед, чтобы сбалансировать вес крыльев и хвоста, — нашел выступ, к которому люди прикрепили страховочные тросы, и привязал туда же свою веревку.

— Булинь, — мечтательно вздохнул ван Рийн. — Видишь такое — и сразу сердце щемит.

Оставшиеся на каноэ матросы начали подтягиваться поближе. Диомедианец повернулся к Уэйсу и показал на свое суденышко. Уэйс кивнул, сообразил, что собеседник скорее всего не понимает этого жеста, и осторожно шагнул в указанном направлении. Диомедианец поймал еще одну веревку, брошенную ему с каноэ, указал на нее, потом на людей и начал жестикулировать.

— Понимаю, — сказал ван Рийн. — Ближе подходить рискованно, волна может разбить их посудину об нас. Мы обвяжемся линем, и эти ребята перетащат нас к себе. Святой Христофор, разве можно так обращаться с бедным ревматическим стариком!

— Там еще наша еда, — напомнил Уэйс.

Гравилет снова дернулся и осел еще глубже. Диомедианец нервно переминался.

— Нет, нет! — заорал ван Рийн. Похоже, ему казалось, что громкий крик легче преодолевает языковой барьер. — Nie! Ни в жизнь! — Руки торговца мелькали, как крылья ветряной мельницы. — Ты что, не понимаешь, дубина несчастная? Уж лучше самим пойти на корм здешним вонючим рыбам, чем есть эту вашу чертову пищу. Мы сдохнем! Живот заболит! Самоубийство! — Он указал на свой рот, хлопнул себя по животу, а затем махнул рукой в сторону привязанных к рубке ящиков.

«Слишком уж эволюция разнообразна, — мрачно думал Уэйс. — Вот тебе, пожалуйста, планета, где есть кислород, водород, азот, углерод, сера… протеиновая биохимия строит тут гены, хромосомы, клетки, ткани… вполне вроде бы нормальная протоплазма… а в то же время человек, попытавшийся съесть какое-нибудь здешнее яблочко или, скажем, кусок мяса, помрет в течение десяти минут, и даже не поймешь — от какой из пяти десятков равно смертельных аллергических реакций. Белки-то они белки, только вот не те белки. Более того, исключительно благодаря иммунизационным прививкам могли люди дышать здешним воздухом, пить здешнюю воду, не подвергаясь астме, сенной лихорадке и прочим аналогичным радостям бытия».

Сегодня он неизвестно сколько часов мерз и мок, вытаскивая и складывая все пищевые запасы гравилета, чтобы перенести их потом на плот. Роскошный атмосферный лайнер, который ван Рийн обычно возил с собой, был постоянно укомплектован различными деликатесами, чтобы по первому требованию вывезти сибарита-торговца на пикник. В ящиках, привязанных к пилотской рубке, лежало достаточно ржаного хлеба, сливочного масла, эдамского сыра, лососины, копченой индюшатины, солений, фруктовых консервов, шоколада, плумпудинга, пива, вина и одному Богу известно чего еще, чтобы прокормить троих людей в течение многих месяцев.

Стараясь удержать равновесие, диомедианец несколько раз взмахнул крыльями. В слабом, неверном свете уходящего дня острые когти, густо усеивавшие края этих крыльев, промелькнули около носатой физиономии ван Рийна, словно лезвия сенокосилки, управляемой какой-то свихнувшейся на механике Смертью. Торговец выдержал такое испытание мужественно, его палец продолжал указывать на штабель ящиков. Наконец диомедианец то ли что-то понял, то ли устал спорить. Времени уже не оставалось, он повернулся к каноэ и громко свистнул. Тучей поднявшиеся матросы быстро развязали трос и начали переносить ящики. Уэйс помог Сандре обвязаться линем.

— Боюсь, миледи, вас потащат прямо по воде, — попытался улыбнуться он.

— Так вот что такое… — она чихнула и продолжила: —…быть отважным межзвездным первопроходцем. Ну, скажу я пару ласковых слов своим придворным поэтам — если вернусь когда-нибудь домой.

Переправив к себе девушку, матросы снова бросили конец на гравилет; взмахом руки ван Рийн приказал Уэйсу привязываться. Сам он продолжал склочничать с первым диомедианцем. Как это можно, не имея ни одного общего слова, было выше понимания Уэйса, но спорившие перешли уже на крик. Как раз в тот момент, когда его подчиненный крепко сжал зубы и прыгнул в воду, ван Рийн демонстративно уселся на мокрый, холодный металл корпуса.

А в тот момент, когда молодого человека втаскивали, словно мокрого кутенка, на борт каноэ, торговец добился-таки своего. Один диомедианец может перенести на короткое расстояние около пятидесяти килограммов. Трое матросов быстро соорудили нечто вроде веревочных качелей и переправили ван Рийна по воздуху.

Не успели они покончить с этим, как гравилет ушел под воду.

4

Вся команда суденышка — около сотни туземцев — была при оружии, некоторые из них — в шлемах и нагрудниках из многослойной дубленой кожи. На носу находилась едва различимая в полумраке катапульта, а на корме громоздилась высокая, как на средневековых каравеллах, каюта, изготовленная из стволов древовидных водорослей. Двое расположившихся на ней рулевых с видимым трудом поворачивали длинный румпель.

— Ежу ясно, — буркнул ван Рийн, — что мы на военном корабле. Не очень это здорово. С торговцами я бы всегда договорился, тихо и спокойно. А когда перед тобой какой-нибудь хренов офицер, у которого в голове вместо мозгов одни золотые погоны да начищенные пуговицы, на него только и можно, что орать. — Он возвел свои маленькие, близко посаженные глазки к ночному небу, по которому с грохотом змеились молнии, и воскликнул: — Я — старый жалкий грешник, но такого отношения все-таки не заслужил! Ты меня слышишь?

Долго осматриваться не пришлось; гибкие, поразительно — голые, поросшие шерстью тела, перепончатые крылья — похожие на чертей туземцы начали подталкивать людей к рубке. Теперь суденышко мчалось по ветру на сильно зарифленном квадратном парусе и кливере. Уэйс как-то перестал замечать и качку, и грохот волн, и раскаты грома, и вой урагана. Ему хотелось одного — найти какой-нибудь сухой уголок, сбросить одежду, заползти под одеяло и спать, желательно — лет сто подряд.

Рубка оказалась тесной: трое людей и двое диомедианцев едва в ней помещались. Но здесь было тепло, а подвешенная к потолку каменная лампа давала хоть и тусклый, но свет.

Один из орнитоидов — тот, который встретил людей первым, — сидел, сторожко пригнувшись, ни на мгновение не выпуская из руки обнаженный обсидиановый клинок, но его внимание в основном занимал второй туземец, более худой и — судя по седым прядям шерсти — старый, привязанный ременным поводком к одному из угловых столбов рубки.

Глаза Сандры сузились; незаметным — как ей казалось — Движением она переложила бластер из кобуры себе на колени.

Это явно не прошло мимо внимания первого диомедианца, и ван Рийн выругался.

— Ну на хрена, спрашивается, дура ты малолетняя, показывать ему, какой из предметов нашего туалета — оружие?

Туземец с кинжалом сказал что-то второму, привязанному, тот ответил серией таких же рычащих звуков, а затем обратился к людям. Теперь его речь звучала совсем иначе.

— Ну вот! — иронически ухмыльнулся ван Рийн. — Толмач. Вы говорить английский, да? Ха, ха, ха!

— Нет, подождите, тут можно и попробовать. — Уэйс перешел на тырланский. — Вы меня понимаете? Других местных языков я не знаю.

Пленник резко поднял голову и заговорил. Его слова звучали почти знакомо.

— Помедленнее, пожалуйста, — прервал туземца Уэйс; всю его сонливость словно рукой сняло.

Смысл доходил с трудом, не сразу.

— Я никогда раньше не слышал этого диалекта (?) карнойского языка.

— Карнойский? Подождите, один из тырланцев упоминал о южной конфедерации племен с названием то ли Карнои, то ли еще что в этом роде.

— Я говорю на языке народа Тырлана.

— Я не знаю такого племени (?). Они не зимуют в наших местах. Карнои обычно тоже, но время от времени, когда все мы находимся в тропиках (?), попадается кто-нибудь из них, поэтому… — дальше смысл слов туземца терялся окончательно.

Диомедианец с кинжалом что-то нетерпеливо сказал и получил короткий ответ; переводчик снова повернулся к Уэйсу:

— Меня звать Толк, я — мохра Ланнаха…

— Что-чего? — переспросил Уэйс.

Даже двум людям не так-то легко изъясниться, пользуясь двумя различными диалектами языка, мало знакомого им обоим. В данном случае добавлялось различие речевых и слуховых аппаратов — диомедианцы хорошо воспринимают низкие частоты и слабо — высокие, так что процесс получался медленным и мучительным. За целый час Уэйс разобрал всего несколько мало-мальски информативных фраз.

Толк был лингвистом Великой Стаи Ланнаха; его обязанностью было изучить каждый из весьма многочисленных языков, с которым встречалось племя. Название должности Толка можно было, пожалуй, перевести как «Герольд» — кроме всего прочего он исполнял церемониальные возглашения и руководил отрядом гонцов. Стая воевала с дракхонами, и в одной из последних схваток Толк попал в плен. Второго туземца звали Дельп, он был высокопоставленным дракхонским офицером.

Уэйс не торопился рассказывать много о себе — и не столько из осторожности, сколько из понимания, какой трудной окажется эта задача. Он попросил Толка предупредить хозяев корабля, что пища с гравилета жизненно необходима людям, но в то же время смертельно опасна для туземцев.

— Ну и чего ради буду я их предупреждать? — нехорошо ухмыльнулся Толк.

— Если вы не предупредите Дельпа, — нахмурился Уэйс, — вам предстоят большие неприятности, когда он об этом узнает.

— Верно. — Толк сказал несколько слов Дельпу и получил быстрый, короткий ответ.

— Он говорит, — объяснил Толк, — что вам не будет причинено никакого вреда, разве что вы сами подадите повод. И просит вас изучить их язык, чтобы разговаривать без переводчика.

— Что там еще? — вмешался ван Рийн. Услышав ответ Уэйса, он взорвался. — Что? Что это он еще несет? Торчать здесь, пока… Доннер веттер! Я сейчас объясню этой склизкой жабе… — Он начал вставать.

Дельп оскалил зубы, его крылья звучно хлопнули — и тут же распахнулась дверь. На пороге стояли двое охранников, один из них — с томагавком, другой — с чем-то вроде острых кремневых вил.

Ван Рийн схватился за бластер, и тут же Дельп прохрипел несколько слов.

— Он говорит, чтобы вы успокоились, — перевел Толк.

Далее последовали длительные переговоры, в результате которых Уэйс — с большим трудом — понял приблизительно следующее:

— Он не желает вам зла, но обязан думать о своем народе. Вы — нечто новое, неизвестное. Возможно, вы можете им помочь, но как знать, вдруг вы настолько вредоносны, что вас нельзя отпускать. А чтобы разобраться, нужно много времени. Вы должны снять с себя все, что на вас есть, и оставить эти вещи на его попечение. Так как у вас, по всей видимости, нет меха, вам будет выдана другая одежда.

Ван Рийн выслушал все это — в переводе Уэйса — на удивление спокойно.

— Думаю, сейчас у нас просто нет выбора. Ja, мы можем перебить многих из них, возможно, даже захватить эту лодку. Но мы не сумеем доплыть на ней до дома. Не говоря уж обо всем прочем, мы раньше помрем с голоду. Будь я помоложе — да, святой Георгий свидетель, — я бы полез в драку, хотя бы из принципа. Один, без посторонней помощи, я разобрал бы его по косточке и сделал из костей ксилофон, а затем поприжал бы эту компанию, чтобы они связали нас с базой. Но я слишком старый и толстый, я слишком устал. Когда-нибудь и ты, мальчик, поймешь, как плохо быть старым.

Он наморщил лоб и умудренно кивнул.

— А с другой стороны, в таком месте, где одни ребята воюют с другими, честный торговец всегда может рассчитывать на небольшой, но приличный навар.

5

— Во-первых, — сказал Уэйс, — вам нужно понять, что мир круглый, как мяч.

— Наши ученые давно это знают, — равнодушно ответил Дельп. — Об, этом догадываются даже варвары, вроде ланнахов. Да и то сказать — они же каждый год мигрируют, перелетают на тысячи обдисаев. Мы не столь мобильны, но ведь без хорошо разработанной астрономии далеко не уплывешь.

Вряд ли, думал Уэйс, дракхоны умеют так уж точно определять координаты. Конечно, неолитическая технология туземцев вызывала почтительное изумление, они работали и с камнем, и с керамикой, и со стеклом, сумели даже создать несколько синтетических смол. Они знали подзорную трубу и нечто вроде астролябии, а также составили навигационные таблицы, основанные на движении солнца, звезд и двух лун. Однако ни компаса, ни хронометра без железа не сделаешь, а металлы на Диомеде почти отсутствовали.

Перспективный, отметил он про себя, рынок. Примитивные тырланцы прямо горели желанием получить простейшие металлические инструменты и оружие, платили за них невероятные цены — мехами, драгоценными камнями и фармацевтическим растительным сырьем. Иначе Торгово-техническая Лига просто не заинтересовалась бы этой планетой.

Дракхонам пригодились бы значительно более Сложные приспособления, от часов и логарифмических линеек до дизелей, и они смогли бы платить еще больше.

Уэйс напомнил себе, где он сейчас находится — на плоту «Джеранис», в штаб-квартире главнокомандующего Флота. А вот это дружелюбное существо, с которым он беседует, — тюремщик.

Это сколько же дней прошло после того крушения, пятнадцать? По-земному — чуть больше недели. И несколько процентов пищи уже съедено.

Он запрягся в изучение — с помощью Толка — дракхонского языка. К счастью, Лига давно уже разработала приемы, позволяющие предельно сократить срок такого изучения. Нужным образом сосредоточившись, тренированный мозг воспринимал все услышанное с первого раза. Толк пользовался почти такой же системой; может быть, Герольд и не видел никогда металла, но это нисколько не уменьшало его лингвистических способностей.

— Хорошо, — кивнул Уэйс. Он говорил запинаясь, с трудом подыскивая нужные слова, но объясниться уже мог. — А знаете ли вы, что этот шарообразный мир двигается вокруг солнца?

— Так считают многие ученые, — все так же невозмутимо ответил Дельп. — Лично я — практик (?) и никогда не интересовался подобными вопросами.

— Ваш мир двигается необычным образом. Вообще говоря, здесь у вас все как-то не так. Ваше солнце холоднее и краснее нашего, и поэтому у вас холоднее. Масса… ну, не знаю, как это объяснить… вашего солнца почти такая же, как и у нашего, и расстояние до него почти такое же, как от нашего мира до нашего Солнца. Поэтому и год на Диомеде — это так мы называем ваш мир — всего немногим длиннее земного года. Семьсот восемьдесят два дня, так ведь? Диаметр Диомеды — два с лишним диаметра Земли, но на ней отсутствуют тяжелые вещества, которые есть почти на всех планетах. Поэтому гравитация… вот черт!., поэтому вешу я здесь всего на одну десятую больше того, сколько вешу дома.

— Не понимаю, — сказал Дельп.

— Ладно, не бери в голову, — хмуро отмахнулся Уэйс.

Диомеда приводила планетологов в полное недоумение. Она не относилась ни к одному из стандартных типов, не была ни маленьким твердым шаром, вроде Земли или Марса, ни газовым гигантом с коллапсированным ядром, как Юпитер или планета 61 Лебедя С. Промежуточная по размерам, Диомеда превосходила Землю по массе в 4,75 раза, при в два раза меньшей плотности. Последнее объясняется почти полным отсутствием элементов тяжелее кальция.

Центральное светило, красный карлик класса G8 ни разменом, ни температурой не выделялось среди других аналогичных звезд. Была в системе и еще одна — необитаемая — планета, такая же придурочная, как Диомеда, остальные являлись более-менее обычными гигантами. Выдвигались гипотезы, что по причине некой невероятной турбулентности, а может быть, из-за какого-нибудь странного магнитного эффекта случайно образовалось что-то вроде космического масс-спектрографа, и в результате часть первичного газового облака потеряла все тяжелые элементы. Но почему не произошел хотя бы коллапс центрального ядра Диомеды? Уже одно давление вышележащих слоев должно было привести к вырождению молекулярной структуры. Судя по всему, минералы этой планеты были не совсем обычными — из-за полного отсутствия таких элементов, как хром, марганец, железо и никель. Их кристаллическая структура оказалась значительно более стабильной, чем, скажем, структура оливина, основного из тяжелых минералов Земли.

Черт с ним со всем!

— Не будем про вас, — сказал Дельп. — Но что такого необычного в движении Икт’ханис?

Местное название планеты обозначало не «земля», а скорее «океан» и было женского рода.

Уэйс задумался — описание механических подробностей превосходило возможности его словаря.

Дело в том, что ось Диомеды наклонена под углом почти в девяносто градусов, лежит практически в плоскости эклиптики. Этот факт, в сочетании с холодным, почти лишенным ультрафиолета солнечным светом, задает необычную картину жизни.

На каждом из полюсов почти половину года стоит полная ночь. Такой же продолжительности день ничего не компенсирует, существуют кое-какие полярные организмы, но все это мало. интересные виды, регулярно впадающие в полугодовую спячку. Даже на сорок пятом градусе широты четверть года стоит ночь, зима более суровая, чем любая земная. Ближе к полюсам разумные диомедианцы просто не могут жить — слишком много времени и энергии уходило бы на ежегодную миграцию, в результате постоянная отчаянная борьба за существование не позволила бы подняться выше палеолитического уровня.

Здесь, на тридцатом градусе северной широты, Абсолютная Зима длилась одну шестую часть года — чуть больше двух земных месяцев, — а до экваториальной зоны можно было долететь за какие-нибудь (!) несколько недель. Поэтому ланнахи были довольно культурным народом. Дракхоны жили — первоначально — еще южнее…

Но без металлов особенно не разбежишься. Конечно, на Диомеде с лихвой хватало магния, бериллия и алюминия, но какой от них толк, если нет электролитической технологии? А откуда возьмется эта технология без меди и серебра?

— Так вы хотите сказать, — поднял голову Дельп, — что на вашей Земле всегда равноденствие?

— Ну, не то чтобы совсем, но по сравнению с тем, что делается у вас, почти.

— Так вот почему у вас нет крыльев. Верховная Звезда не дала их вам просто потому, что вы в них не нуждаетесь.

— Хм-м… возможно. Да и вообще, они были бы нам без толку. Земной воздух слишком разреженный, в нем не смогло бы лететь существо размером с меня или вас.

— Не понимаю, как это — разреженный. Воздух, он и есть воздух.

— Не стоит сейчас в это вникать, вы уж поверьте мне на слово.

Ну как объяснить существу, чья математика едва достигла уровня Эвклида, что такое гравитационный потенциал? Ну можно, конечно, сказать — если подняться над поверхностью Земли на шесть тысяч триста километров, тяготение уменьшится в четыре раза, а здесь, у вас, для этого нужно подняться уже на тринадцать тысяч километров. Поэтому Диомеда способна удерживать значительно больше воздуха. Помогает, конечно же, и меньшее количество солнечной радиации, особенно в области ультрафиолета, но главное — гравитационный потенциал. Правду говоря, здешний воздух настолько плотен, что был бы для меня ядом, содержи он ту же, что на Земле, пропорцию кислорода или хотя бы азота. К счастью, диомедианская атмосфера на семьдесят девять процентов состоит из неона, парциальные давления кислорода и азота, а также углекислого газа и водяных паров здесь немногим больше, чем на Земле.

— Поговорим лучше о вас, — вздохнул Уэйс. — Вызнаете, что звезды — это тоже солнца вроде вашего, только они очень далеко, и что наша Земля — планета одной из этих звезд?

— Да. Я слышал, что так считают многие ученые, и верю вам.

— И вы понимаете, какая мощь в нашем распоряжении, если мы способны лететь от звезды к звезде? Вы понимаете, как Щедро можем мы вознаградить вас за помощь и какое наказание Можете вы понести, удерживая нас в плену?

Дельп широко раскинул крылья, шерсть на его хребте стала дыбом, глаза сверкнули жарким желтым огнем. Дракхоны — гордое племя.

Но все это продолжалось какую-то секунду. Лицо туземца ясно — ясно даже на человеческий взгляд — говорило, насколько он озабочен.

— Вы сами мне говорили, что пересекли весь Океан и на тысячах обдисаев пути не встретили ни одного острова. То же самое показывают и наши исследования. Мы не сможем пролететь такое расстояние ни с грузом, ни даже с запиской вашим друзьям, не имея места, где можно отдохнуть.

— Понимаю, — задумчиво кивнул Уэйс. — Ни одно каноэ не сумеет пересечь океан достаточно быстро — наша пища кончится раньше.

— Боюсь, что именно так. Даже при попутном ветре лодка значительно медленнее крыльев. Для такого похода нам потребовалось бы полгода.

— Но должен же быть хоть какой-нибудь способ.

— Возможно. Но не забывайте, что у нас сейчас война, тяжелая война. Мы не можем уделить вам много внимания, отвлечь на вас много работников.

— Да уж какое там внимание, Адмиралтейству вашему и в голову такое не придет.

6

Где-то на юге располагался Ланнах, остров размером с Британию, дальше, изгибаясь к северу, на многие сотни километров растянулась цепочка островов Хоменах. Острова эти служили одновременно и разграничительной линией, и щитом — определяли Аханское море и защищали его от холодных океанических течений.

Вот тут-то и располагалась Дракхония.

Стоя на верхней палубе «Джераниса», Николас ван Рийн смотрел на запад, на главные силы Флота. Груботканые, плохо подогнанные пиджак и брюки, работы парусных дел мастера, раздражали кожу, давно привыкшую к более нежным тканям. Ему до смерти осточертели сладкая ветчина и персики в коньяке — хотя, когда продукты эти подойдут к концу, речь пойдет уже не о фигуральной, а о буквальной смерти. А хуже всего сознание того, что ты вроде как вещь, пленник, чьими желаниями никто и никогда не интересуется. Почти такую же муку доставляли мрачные размышления, сколько денег теряет компания, лишившись личного его надзора.

— Чушь! — прогрохотал он. — Захотят они доставить нас домой, так сумеют как-нибудь.

— Ну а чем займутся ланнахи, если дракхоны все свои силы бросят на нас? — устало подняла глаза Сандра. — Ведь война идет с переменным успехом, дракхоны могут ее и проиграть.

— В зуб и в лоб! — Торговец экспансивно взмахнул тяжелым волосатым кулаком. — Пока они тут склочничают из-за каких-то клочков земли, «Пряности и спиртные напитки» каждый день теряют по миллиону!

— Эта «склока» — дело жизни и смерти для обоих племен— А заодно и для нас. Nie? — Ван Рийн полез в карман за трубкой, вспомнил, что все его курительные принадлежности покоятся на дне морском, и застонал. — Ну, найду я ту сволочь, которая подсунула нам бомбу… — Ему так ни разу и не пришло в голову попросить у Сандры прощения, что втравил ее в подобную историю. Но с другой стороны, возможно, именно наследница гермесского престола и была причиной — хоть и косвенной — всех неприятностей.

— Ну что ж, — уже спокойнее закончил торговец. — Думаю, нам нужно здесь немного разобраться. Покончить с этой ихней войной, чтобы ребята могли заняться более серьезными делами.

— То есть вы хотите помочь дракхонам? — Лицо Сандры потемнело. — Не нравится мне это, ведь они — агрессоры. Но с другой стороны, их жены и дети голодали… Трудно тут судить, — вздохнула Сандра. — Так что — действуйте.

— Нет, нет! — Ван Рийн подергал себя за бородку. — Мы поможем той стороне, ланнахам.

— Что?! — У Сандры отпала челюсть. — Но…но…

— Я, — объяснил ван Рийн, — кое-что понимаю в политике. Честному дельцу, желающему хоть немного заработать, без этого просто не обойтись, иначе заявится какой-нибудь вшивый политикан, и все уйдет на налоги, а в конечном итоге — на идиотские штуки, вроде школ и пенсий. Здешние политики не слишком отличаются от прочих представителей этого сучьего племени. Дракхонский Флот — культура могущественных аристократов, но центральная сила — Адмиралтейство, престол. Теперешний адмирал состарился, и его сынок, наследный принц, распоряжается большей властью, чем полагалось бы. Я прислушиваюсь ко всем сплетням — туземцы и не подозревают, насколько лучше мы слышим, чем они, — особенно в этой атмосфере, густой, как суп с клецками. Так что я знаю — этот парень, Т’хеонакс, тип еще тот.

— Ну, поможем мы дракхонам победить Стаю. Ну и что? Они же и так побеждают. Стая, собственно, перешла уже к партизанской войне в диких районах Ланнаха. Они все еще сильны, но Флот сильнее, ему только-то и нужно, что удержать некоторое время status quo, и тогда победа обеспечена. Да и вообще, каким образом можем мы, которым Бог крыльев не Зал, сделать что-нибудь с партизанами? Ну, покажем Т’хео-наксу, как стрелять из бластера, а кто ему покажет, куда стрелять?

Хм-м-м… да, — неохотно кивнула Сандра. — То есть нам нечего предложить дракхонам, кроме торговли и союза, но все это после того, как они доставят нас домой.

Вот именно. А они совсем не горят желанием поскорее Ознакомиться с Лигой. Они осторожны и подозрительны — ну совсем, как мы с вами. Они хотели бы сперва покончить с этим новым завоеванием, консолидироваться, а уж потом встретиться с могущественными чужаками. Я слышал буквально огрызки фраз, но общее настроение понятно. Т’хеонакс позволит нам самим подохнуть с голоду, а может, не станет дожидаться и перережет нам глотки. Возможно, он выкинет всю нашу хурду-мурду за борт и заявит потом, что ничего такого даже и не слышал. А может, он скажет, когда здесь появится корабль Лиги, — Да, мы выудили людей из моря, но никак не могли быстро доставить их домой.

— А могут ли они — даже при большом желании? Вот вы, мастер ван Рийн, каким образом добирались бы домой, получив от туземцев любую возможную помощь?

— Чушь! Все это — мелкие подробности, а я — не техник. Техников я нанимаю. Моя работа — не самому делать невозможное, а принуждать к этому других. Только каким образом могу я хоть что-нибудь организовать, оставаясь более чем наполовину пленником короля, совершенно не заинтересованного в знакомстве с моим народом?

— А ланнахи загнаны в угол и будут готовы буквально на все. Да, — искренне рассмеялась Сандра, — дело за малостью — как до них добраться? — Широким взмахом руки она обвела окружающую обстановку. Ничего утешительного не вырисовывалось.

«Джеранис» представлял собой самый типичный плот — громоздкая конструкция из крепких бревен какого-то похожего на бальзу дерева, связанных с достаточными промежутками и достаточно гибко, чтобы не ломаться на волне. Стена из вертикальных стоек огораживала вместительную кладовую и одновременно поддерживала главную палубу. Это какой же потребовался труд, чтобы обтесать пошедшие на изготовление этого настила брусья! На плоских палубах бака и юта стояли метательные машины, на последнем виднелся к тому же и огромный румпель. Между ними располагались изготовленные из жердей и проконопаченные водорослями жилые помещения, мастерские и кладовки. Общие размеры плота составляли «примерно шестьдесят метров на пятнадцать, спереди он сужался к накладному форштевню, что обеспечивало некоторую обтекаемость; на самом носу стояла еще одна катапульта. Фок- и гротмачты несли по три больших прямоугольных паруса, прямо перед ютом располагалась бизань с треугольной оснасткой. При благоприятном ветре — и с учетом силы местных ветров эта неуклюжая конструкция делала несколько узлов, а при полном штиле могла передвигаться на веслах.

Здесь помещалось около сотни диомедианцев, не считая женщин и детей. Десять семейных пар, аристократы, имели на юте отдельные помещения, двадцать семей наиболее квалифицированных моряков жили на главной палубе, в отдельных комнатах, остальные — рядовые матросы — теснились на полубаке, в кубрике.

Чуть подальше стояла основная часть этой эскадры. Здесь были плоты самых разнообразных типов: одни по преимуществу хилые, как «Джеранис», другие — трехпалубные — были грузовыми, на некоторых виднелись длинные сараи, там перерабатывали рыбу и водоросли. Кое-где на воде качались небольшие островки, образованные несколькими связанными между собой плотами. Одни каноэ были привязаны к плотам, другие — патрулировали между ними. Небо застилали многочисленные крылья — воздушные отряды, основная военная сила дракхонов, непрерывно высматривали врага.

А дальше, насколько видел глаз, морскую гладь покрывали остальные эскадры Флота. Большая часть их занималась рыбной ловлей, работой изнурительно трудной, если учесть, что сети вытаскивались из воды прямо руками, без каких бы то ни было приспособлений. Да и вообще, почти вся жизнь дракхонов состояла из тяжелых, изматывающих работ.

— Вкалывая, как они, недолго и ноги протянуть. — Ван Рийн похлопал по толстому брусу перил. — Вот это, скажем, дерево, оно ведь крепкое, как черт знает что, а его скребут камнями да стекляшками! С удовольствием взял бы на работу бригаду из здешних, если, конечно, удалось бы потом не подпускать к ним всяких там профсоюзников с длинными языками.

— Говорите по делу, мастер, или я пойду займусь чем-нибудь другим, — возмущенно топнула ногой Сандра. Она не жаловалась на постоянную угрозу смерти, на холод, неудобства и унылую тоскливость проводимых Уэйсом уроков языка. Но всему же есть предел. — Я спрашиваю вас, каким образом можем мы отсюда выбраться?

— Нас спасут ланнахи, разве это не понятно? — удивился ван Рийн. — Точнее, они попытаются нас украсть. Да, так будет даже лучше. Тогда, если у них ничего не получится, наш приятель Дельп не сможет сказать, что это мы виноваты.

— Не понимаю. Да откуда они узнают, что мы здесь, я уж не говорю — почему они нами заинтересуются?

Ну… возможно, им скажет Толк.

— Так ведь Толк еще больше пленник, чем мы сами!

— Да. Но с другой стороны… — ван Рийн потер руки. — с ним сообразили некий план. Хорошая у него голова, немногим хуже моей.

— А не будете ли вы добры объяснить мне, — возмущенно вспыхнула Сандра, — каким это образом удалось вам договориться с Трлком под постоянным присмотром тюремщиков и без знания дракхонского языка?

— Да нет, — отмахнулся ван Рийн, — на дракхонском я говорю вполне прилично. Вы что, забыли — я ведь минуту назад рассказывал, что подслушиваю их разговоры. Неужели вы думаете, будто я и вправду такой старый и тупой, что никак не могу ничего выучить, хотя и просиживаю с Толком часами? Самое тривиальное жульничество, половину этого времени он учит меня своему ланнахскому. На плоту никто по-ланнахски ни бум-бум — вот они и думают, слыша странные звуки, что Толк пытается произносить земные слова. Все считают, что он отчаялся научить пузатого старика чему-нибудь через Уэйса и пробует лично вбить мне в башку хотя бы азы дракхонского. Ну видели вы таких фраеров? Да я вчера рассказал Толку похабный анекдот, на собственном его ланнахамаел. Ну и морда же у него стала, словно гадость какую проглотил. Так что у старика ван Рийна осталось еще чего-то там между ушами. Об остальной анатомии скромно помолчим.

Сандра ничего не ответила, она пыталась понять, как это можно учить два неземных языка одновременно, причем один из них — втайне от окружающих.

— Не понимаю только, — размышлял вслух ван Рийн, — чего это Толк так взвился? Хороший же анекдот. Вот послушай: один коммивояжер попал как-то на незнакомую планету, и…

— А вот я понимаю, — торопливо оборвала его Сандра. — То есть… я понимаю, почему анекдот не показался Толку смешным. Дело в том, что… ну… мастер Уэйс все мне объяснил. Диомедианцы не обладают, м-м, постоянной сексуальностью. Они размножаются один раз в год в тропиках во время зимовки. И у них нет семей, в нашем смысле слова. Так что наш… — она густо покраснела, — наш круглогодичный интерес к подобным вопросам не кажется им ни слишком нормальным, ни слишком пристойным.

— Понятно, — кивнул ван Рийн, — но ведь Толк знаком и с Флотом, а на Флоте и семьи настоящие есть, да и рожают они в любое время года совсем как люди.

— Мне тоже так показалось, — задумчиво согласилась Сандра, — только не понимаю я этого. Мастер Уэйс говорит, что цикл размножения определяется наследственно, инстинктом, или внутренней секрецией, или чем там еще. Каким же тогда образом может Флот жить не так, как велят ему железы внутренней секреции?

— Может как-то, — пожал плечами ван Рийн, — и это главное. А как именно — пусть кто-нибудь из ученых сделает на этом диссертацию.

И тут Сандра схватила торговца за руку — так неожиданно и сильно, что тот сморщился от боли. Ее глаза сверкали зеленым кошачьим огнем.

— Но вы так и не сказали, как все это будет. Каким образом Толк сообщит о нас ланнахам? И что мы будем делать потом?

— А я и сам не знаю, — беспечно улыбнулся ван Рийн. — Я же все играю по слуху.

Он прищурил глаза на далекий, затянутый блекло-розовыми облаками горизонт. Там смутно вырисовывался похожий на замок, огромный даже на таком расстоянии флагман дракхонского Флота. От него к «Джеранису» неслась целая туча перепончатокрылых людей. Кто-то трубил в раковину.

— Вполне возможно, — закончил ван Рийн, — что скоро мы все узнаем. Ибо их ревматическое величество решило-таки пожаловать сюда и разобраться с нами лично.

7

Лейб-гвардия адмирала — сотня воинов, никогда не привлекавшихся ни к каким хозяйственным работам, — приземлилась с безукоризненной точностью и взяла оружие на изготовку. Ветер от двух сотен огромных крыльев с грохотом прокатился по палубе, тускло сверкали полированный камень и до блеска начищенная кожа. Развернулось пурпурное, с алой каймой знамя — команда «Джераниса», разместившаяся на мачтах, тросах такелажа и на полуюте, приветствовала его хриплым ритуальным криком.

Дельп хир Орикан сошел с бака и почтительно опустился перед своим повелителем на четвереньки. За капитаном следовали его жена, прекрасная Родонис са Аксоллон, и двое детей; прикрыв глаза крыльями, они ползли животами по палубе. На каждом из них было парадное одеяние — алая перевязь и украшенные драгоценными камнями наручи.

Трое людей встали рядом с Дельпом. Ван Рийн с порога отмел предложение тоже опуститься на четвереньки.

— Не к лицу члену Торгово-технической Лиги ползать по полу. Да и вообще — не то у меня телосложение.

Крылья Толка, стоявшего на четвереньках рядом с ван Рийном, стягивала сеть, конец его поводка держал крепкий, плечистый матрос. Тусклые глаза ланнаха следили за адмиралом со змеиной, гипнотизирующей пристальностью.

Дельпа окружал почетный караул из вооруженных воинов «Джераниса», в их манере поведения тоже чувствовалась неприязнь — не к самому Сайранаксу, а к Т’хеонаксу, его сыну и наследнику. Все оружие — копья, томагавки, духовые ружья с деревянными штыками — было уважительно взято «на караул», но ни на мгновение не выпускалось из рук.

Судя по всему, огромный нос ван Рийна обладал сверхъестественным нюхом на раздоры и несогласия. Уэйс только сейчас ощутил в собравшихся то напряжение, на которое заранее рассчитывал его босс.

Сайранакс прокашлялся, моргнул и повернулся к людям.

— Кто из вас капитан? — В его низком, глубоком голосе слышались неприятные, угрожающие нотки.

— Вот этот мужчина, сэр. — Такой ответ подсказал, не утруждая себя объяснениями, ван Рийн, и теперь вышедший вперед Уэйс говорил быстро, не задумываясь. — Но он не очень хорошо владеет дракхонским. У меня тоже есть трудности с вашим языком, поэтому придется использовать в качестве переводчика этого ланнахского пленного.

— А каким образом поймет этот ланнах то, что вы не сможете сказать на нашем языке? — нахмурился Т’хеонакс.

— Он обучал нас вашему языку, — объяснил Уэйс. — Как вы знаете, сэр, иностранные языки — главное его призвание. Врожденные способности, а также опыт общения с нами зачастую позволяют ему догадаться, что именно хотим мы сказать.

— Звучит вполне разумно, — кивнул седой адмирал. — Хорошо.

— Не нравится мне это! — Т’хеонакс с ненавистью посмотрел на Дельпа и был вознагражден таким же яростным взглядом.

— Кой черт! Дайте я сам все скажу, — выкатился вперед ван Рийн. — Мой дорогой друг… э-э… м-м-м… роkker, как там это слово?., мой адмирал, мы, э-э, мы говорить, как хороший братья… хороший братья — я правильно сказать, Толк?

Уэйс болезненно сморщился. Пока их вели сюда, на встречу с высокими гостями, Сандра успела в двух словах пересказать ему свой разговор с ван Рийном, но все равно — разве можно нарочно изобразить такой жуткий акцент, такую грамматику?

А главное — зачем?

— Может быть, мы побеседуем при посредстве вашего соплеменника, — нетерпеливо предложил Сайранакс.

— В кость и в масть! — возмущенно возопил ван Рийн. — Он? Нет, нет, я говорить, моя говорил — говорил сам. Прямо, то есть, э-э, м-м, как там бишь вас. Мы говорить братья, так?

Сайранакс обреченно вздохнул, однако ему и в голову не пришло остановить торговца. В глазах сугубо кастового общества дракхонов даже чужеземный аристократ — аристократ и как таковой имеет неотъемлемое право говорить сам за себя.

— Я хотел навестить вас раньше, — сказал адмирал, — но вы еще не умели разговаривать, а к тому же было много прочих дел. Чем труднее становится положение наших врагов, тем отчаяннее их налеты и засады. Не проходит и дня без схватки, хотя бы небольшой.

— Хм-м-м? — Ван Рийн начал сосредоточенно загибать пальцы. — Ксаммагапаи… дайте подумать… ксаммаган, ксам-магаи… а, понятно. Маленькая ссора! Я хочу вижу нет ссора, старый адмирал, то есть достопочтенный адмирал.

— Следите за своим языком, земхон! — ощетинился Т’хеонакс. Адмиральский сын посещал пленников, и довольно часто, к тому же именно он хранил все конфискованные у них вещи. Он испытывал к людям нечто вроде почтительности, однако, решил Уэйс, вряд ли этот тип способен признать, что какое бы то ни было существо может в чем-нибудь превосходить его, Т’хеонакса.

— А ты, сын, за своим, — негромко сказал Сайранакс и снова повернулся к ван Рийну: — Нет, я не думаю, чтобы они осмелились забраться сюда, но вот наши позиции на материке подвергаются постоянным налетам.

— Понятно, — безразлично кивнул землянин.

Сайранакс непринужденно разлегся на палубе; Т’хеонакс продолжал стоять — его явно сковывало присутствие Дельпа.

— Но я получал о вас доклады, — продолжал адмирал. — И там много удивительного, действительно удивительного. Сообщают, что вы прибыли со звезд.

— Звезды, да! — с идиотским энтузиазмом закивал ван Рийн. — Мы со звезд. Далеко-далеко отсюда.

— А верно ли, что ваш народ организовал базу на дальнем берегу Океана?

Ван Рийн обернулся к Толку, который изложил вопрос адмирала детской, простейшей лексикой. После нескольких дополнительных объяснений торговец счастливо улыбнулся:

— Да, да, мы из-за Океана. Далеко-далеко отсюда.

— Неужели ваши друзья не будут вас искать?

— Они смотреть, да, они смотреть очень сильно. Ей-Богу!

Смотреть все везде. Вы обращаться мы хорошо, а то наши друзья узнать, и… — ван Рийн осекся и начал несколько испуганно совещаться с Толком.

— Насколько я понял, — сухо объяснил Герольд, — земхон хочет извиниться за свою бестактность.

— За бестактность, в которой есть определенный смысл, — заметил Сайранакс. — Если соплеменники успеют найти его живым, многое будет зависеть от того, как мы будем с ним обращаться. Но остается вопрос — найдут ли его достаточно скоро? Что скажете вы, земхон? — Последний вопрос был похож на выпад копьем.

Ван Рийн отпрянул.

— Помогите! — взвизгнул он, вскинув руки. — Вы помогать мы, привезти мы домой, старый адмирал… уважаемый адмирал… мы ехать домой и платить много-много рыба.

— Истина выходит наружу, — прошептал Т’хеонакс на ухо отцу, — хотя я, собственно, и так догадывался. Земхон боится умереть с голоду и почти уверен, что друзья не найдут его вовремя. В противном случае мы услышали бы не просьбы о помощи, а требования.

— Лично я требовал бы в любом случае, — заметил адмирал. — Судя по всему, наш приятель не слишком-то искушен в таких делах. Ну что ж, нам совсем нелишне знать, насколько легко выдавить из него правду.

— Так что, — презрительно подытожил Т’хеонакс, даже не пытаясь понизить голос, — единственная наша проблема — как выжать из этих тварей побольше пользы, прежде чем они сдохнут.

У Сандры резко перехватило дыхание. Уэйс схватил ее за руку, открыл было рот, но тут же осекся, услышав торопливый шепот ван Рийна: «Заткнись! Ни звука, дубина несчастная!» Сам же торговец продолжал улыбаться, робко и несколько озадаченно.

— Это неправильно! — взорвался Дельп. — Верховная Звезда свидетельница, сэр, что они — гости, а не враги. Их нельзя просто так использовать.

— А что бы вы еще предложили? — пожал плечами Т’хеонакс.

Его отец моргнул и забормотал что-то себе под нос, словно взвешивал доводы обоих спорщиков. Казалось, сам воздух между Дельпом и Т’хеонаксом заряжен напряжением, это напряжение передалось и воинам. Матросы «Джераниса» и лейб-гвардейцы адмирала еле заметно зашевелились, их руки еще сильнее стиснули оружие.

Ван Рийн мгновенно сориентировался. Он отшатнулся, закрыл глаза ладонями и неожиданно бухнулся перед Дельпом на колени.

— Нет, нет! — отчаянно завопил он. — Вы везти мы домой! Вы помогать нас, мы помогать вас! Вы сказать помогать нас, если мы помогать вас!

— Это еще что такое? — дико прорычал Т’хеонакс, бросаясь вперед. — Ты что, заключил с ними сделку?

— Что ты хочешь сказать? — зубы офицера клацнули в каком-то сантиметре от носа Т’хеонакса, края его крыльев угрожающе ощетинились острыми, как кинжалы, когтями.

— Чем должны были помочь тебе эти твари?

— А как ты сам считаешь? — с вызовом бросил Дельп и замер в напряженном ожидании.

Т’хеонакс не то чтобы принял вызов, но и не отказался от него.

— Кто-нибудь может подумать, — негромко пророкотал он, — что у тебя появилось желание избавиться от некоторых своих соперников.

На плот навалилась гнетущая тишина, нарушаемая только участившимся дыханием облепивших такелаж воинов, поскрипыванием досок и тросов, плеском волн, тихим бормотанием ветра. Уэйсу казалось, что он различает даже зловещий шорох обсидиановых кинжалов, высвобождаемых из ножен.

Когда непопулярный правитель под благовидным предлогом устраняет человека, пользующегося доверием народа, всегда найдутся люди, готовые сражаться; всеобщее это правило, наверняка, применимо и к Диомеде.

— Тут явное недоразумение, — нарушил взрывчатую тишину Сайранакс. — Неужели кто-нибудь может обвинить кого-нибудь — ив чем-нибудь — на основании болтовни этого бескрылого существа? Да и вообще — из-за чего вся эта суматоха? Что полезного может он сделать для кого бы то ни было из нас?

— Это нужно еще выяснить, — прорычал Т’хеонакс. — Племя, способное пересечь океан за неполный день, должно быть весьма искусным. — Он повернулся к дрожащему, как студень, ван Рийну. — Может, мы и попытаемся доставить вас домой. — В рычащем голосе слышалось презрительное благодушие инквизитора, сломавшего наконец свою жертву. — Только мы не знаем, как это сделать. Тут, возможно, пригодилось бы что-нибудь из ваших вещей. Покажите нам, как пользоваться вашими вещами.

— Да, да! — воскликнул ван Рийн, умоляюще сложив руки и кивая головой. — Да, уважаемый сэр, я сделать все вы хотеть.

По команде Т’хеонакса несколько матросов вытащили на палубу большой ящик.

— Я сам сохраняю все эти вещи, — объяснил он. — И даже не пытался что-либо делать с ними — только опробовал ножи из этого сверкающего вещества… — В его глазах вспыхнул искренний восторг. — Ты, отец, никогда таких не видел! Они не рубят, не строгают, они режут! Они режут твердое сухое дерево!

Забыв обо всей своей гордости, высокопоставленные офицеры сгрудились вокруг открытого наследником ящика.

— Дайте этому толстому трепачу место для демонстрации, — нетерпеливо отмахнулся от них Т’хеонакс. — Держите его под прицелом луков и духовых ружей, при необходимости стреляйте без промедления.

Ван Рийн достал из ящика бластер.

— Вы что, — свистящим шепотом спросил Уэйс, — решили пробиться? Ничего не получится! — Он попытался заслонить собой Сандру, но оружие глядело на них со всех сторон. — Эти ребята изрешетят нас прежде, чем…

— Знаю, знаю, — негромко проворчал ван Рийн. — И когда только вы, молодые выскочки, поймете, что у вашего старого толстого босса не все еще мозги протухли? Держись от меня подальше, мальчик, а начнется драка — плюхайся на землю и рой окоп.

— Что? Да ведь…

Но ван Рийн уже от него отвернулся и теперь говорил, услужливо заглядывая в глаза, с Т’хеонаксом.

— Здесь вот это… как вы это называть?.. это вещь. Он делать огонь. Он прожигать дырки.

— Ручной огнемет — и такой маленький? — В голосе будущего Великого адмирала послышались нотки ужаса.

— Я же говорил, — вмешался Дельп, — что нам самим выгоднее обращаться с ними честно. Клянусь Звездой, мы могли бы, хорошенько постаравшись, доставить их домой!

— А вам, Дельп, еще рано распоряжаться делами Адмиралтейства. Подождите сперва, пока я умру.

Возможно, Сайранакс хотел пошутить, но только шутка эта разорвалась подобно бомбе. По ближайшим, слышавшим слова адмирала, рядам моряков прошел пораженный рокот, лейб-гвардейцы схватились за оружие. Красавица Родонис са Аксоллон прикрыла своих детей крыльями и угрожающе оскалилась. Матросские жены, теснившиеся на полуюте, испуганно, недоумевающе завизжали.

Обстановку разрядил сам Дельп.

— Тихо! — гаркнул он. — Стоять на месте! Успокойтесь! Какого черта, неужели мы совсем спятили из-за этих тварей?

— Видишь, — продолжал тараторить ван Рийн, — я брать бластер… мы называть он бластер… потом тянуть здесь…

Ионный пучок врезался прямо в грот-мачту; ван Рийн мгновенно дернул стволом, но в крепком дереве уже появилась выемка глубиной в несколько сантиметров. Прежде чем торговец отпустил курок, голубое пламя метнулось вдоль палубы, по дороге превратив в клуб густого дыма бухту троса и срезав большой кусок фальшборта.

Дракхоны взревели.

Прошло несколько минут, пока они снова расселись на такелаже и палубе; в небе мелькали крылья любопытных, слетевшихся с других кораблей. Однако туземцы имели определенную техническую подготовку, демонстрация не столько испугала их, сколько заинтересовала.

— Покажите это мне! — требовательно протянул руку Т’хеонакс.

— Ждать. Ждать, уважаемый сэр, ждать. — Быстрыми движениями толстых пальцев ван Рийн открыл магазин и вытащил боезапас, стараясь при этом, чтобы окружающие дракхоны рассмотрели как можно меньше. — Сделать сперва безопасный. Вот.

— Какое оружие, — восхищенно повторял Т’хеонакс, снова и снова поворачивая бластер в руках. — Какое оружие!

Зря они так восторгаются, думал Уэйс, в холодном поту ожидавший, когда же ван Рийн начнет задуманное им кошмарное представление и — что это будет за представление? Понять туземцев легко, но ведь такое оружие эффективно исключительно при наземном бое — да и вообще, вон что делает этот старый шулер. По-наглому разряжает все бластеры, так что необученным диомедианцам от них не будет ровно никакого толку…

— Вот, — бормотал себе под нос ван Рийн, — делаю безопасный. Один, два, три, четыре, пять сделаю безопасный… Четыре? Пять? Шесть? — Он начал суетливо переворачивать сложенные в ящики одеяла, одежду, нагреватели и прочее оборудование, приподнял даже переносную плиту. — А где еще три бластера?

— Какие еще три? — уставился на него Т’хеонакс.

— У нас было шесть. — Ван Рийн аккуратно загнул пять пальцев левой руки, а затем — указательный правой. — Ja, шесть. Я отдать все этому уважаемому сэру Дельпу.

— Что?!

Сотрясая воздух потоком ругательств, Дельп бросился на торговца.

— Это ложь! Было только три, и все они здесь!

— Помогите! — Ван Рийн спрятался за Т’хеонакса. Дельп врезался прямо в наследника престола, и они покатились огромным клубком хвостов и перепончатых крыльев.

— Он задумал мятеж! — выкрикнул Т’хеонакс.

Уэйс швырнул Сандру на палубу и прикрыл ее своим телом; в воздухе замелькали сотни стрел.

Ван Рийн тяжело развернулся, намереваясь заняться матросом, сторожившим Толка, но тот успел уже броситься на защиту своего капитана, так что торговцу только и осталось, что содрать с пленного туземца сеть.

— А ты, — бегло сказал он на ланнахском, — возвращайся с армией и забирай нас отсюда. Быстрее, пока никто не заметил.

Герольд кивнул, взмахнул крыльями и мгновенно исчез в небе, где уже разворачивалось самое настоящее сражение.

Ван Рийн наклонился к Уэйсу и Сандре.

— Сюда, — задыхаясь, выговорил он и тут же заорал: — Да весло ему в грызло! — Получил от какого-то матроса, дравшегося с двумя лейб-гвардейцами, случайный удар хвостом, а затем помог девушке подняться и бегом препроводил ее в относительную безопасность носовой надстройки.

— А жаль, что Дельпу кранты, — задумчиво сказал торговец. Стиснутые до смерти перепуганными женщинами и детьми, люди смотрели на все сильнее разгоравшуюся схватку. — Нет у него шансов, а ведь приличный был мужик, с таким можно было и договориться.

— Силы Небесные! — в ужасе воскликнул Уэйс. — Вы что, начали целую гражданскую войну — и всего лишь чтобы отправить гонца?

— А ты знал другой способ? — пожал плечами ван Рийн.

8

Командор Кракна пал в битве с захватчиками, и тогда Верховный Совет Стаи выдвинул на его место Тролвена. Совет состоял из старейшин, однако не нужно удивляться молодости их избранника. Вести Стаю через безмерные опасности и лишения ежегодной миграции — для этого нужно быть поистине двужильным, редкий командор доживал до преклонных лет. А юную порывистость всегда сдержит сам же Верховный Совет, группа вождей, слишком уже состарившихся, чтобы возглавлять свои кланы, но в то же время достаточно еще крепких, чтобы принимать участие в перелетах.

Мать Тролвена была из Тракканов, ее острая деловая хватка значительно преумножила и без того обширные богатства этой семьи. Про себя она считала, что отец нового командора — Торнак Уэндруйский, Тролвен был очень похож на этого яростного воителя. Хотя какая разница — клан выбирает себе вожака исключительно по личным его заслугам в бою и в мирной жизни, то же самое делает и Совет, выбирая руководителя всех кланов. Тролвен возглавлял отступающую армию всего еще десять дней, но уже можно было, пожалуй, сказать, что с ним она отступала немного медленнее, чем прежде.

А теперь он вел главные боевые силы Стаи в атаку на Флот.

Только-только прошло весеннее равноденствие, и дни росли гигантскими скачками; каждое утро солнце вставало чуть севернее, воздух теплел, снега таяли, по долинам Ланнаха бежали бурные, веселые ручьи. Через сто тридцать дней после равноденствия наступит Последний Восход, начнется Полное Лето с его незаходящим солнцем, когда невозможно скрытно подобраться к врагу — разве что поможет туман или дождь.

«А если, — мрачно думал Тролвен, — дракхоны не получат за это лето хорошей трепки, дальше можно будет и не стараться — Стае конец».

Его крылья ритмично взбивали воздух — свободные, экономные взмахи прирожденного странника. Внизу плыли белые пушистые облака, сквозь их разрывы осколками стекла поблескивало море; над головой изгибался темно-фиолетовый купол ночного, усеянного звездами неба. Уже взошли обе луны — непоседливая Флитчан, проходящая от горизонта до горизонта за полтора дня, и медлительная Нуа, успевающая на этом пути несколько раз изменить фазу.

Тролвен вбирал легкими холодную, стремительно несущуюся тьму, чувствовал напряжение мускулов и трепет шерсти, но не испытывал привычной радости полета.

Скоро ему придется убивать.

Вождь не имеет права на нерешительность, но он еще молод, и седой Герольд Толк поймет.

— А откуда нам знать, остались ли эти существа на том же самом плоту? — Он говорил медленно, в такт мерным взмахам крыльев.

— Мы не можем быть уверены ни в чем, Вождь Стаи. — Тихий голос Толка едва перекрывал неумолчное бормотание ветра. — Но Толстый подумал и об этом. Он сказал, что каждое утро, сразу после восхода, будет выходить на палубу, на самое видное место.

— А что, если дракхоны заподозрили его в помощи твоему побегу и никуда больше не выпускают?

— Скорее всего в этой суматохе никто ничего не заметил, — Успокоил вождя Толк.

— И кто знает, сумеет ли он нам помочь.

Тролвен неуютно поежился. Совет высказывался против этого Рейда, и высказывался довольно резко. Слишком рискованно, а Даже при наилучшем исходе — слишком много будет потерь.

Несогласные кланы ревом выражали свое неодобрение, потребовалась уйма усилий, чтобы всех уговорить.

А если из этой дури ничего не выйдет, если воины погибнут напрасно — и по его вине… Тролвен горел патриотизмом не меньше любого другого юноши, чей народ подвергся наглой агрессии, однако его беспокоило и собственное будущее. Командора, допустившего грубые, непоправимые ошибки, навсегда изгоняют из Стаи, словно заурядного вора или убийцу, такое уже случалось.

Он продолжал мерно взмахивать крыльями.

Край неба сочился бледным холодным светом. Прошло еще немного времени, и верхушки облаков окрасились багрянцем, засверкало полускрытое ими море. Единственный момент, когда это отчаянное предприятие имеет хоть какой-то шанс на успех. Света слишком мало, чтобы враги заметили атакующую Стаю издалека, но достаточно, чтобы можно было сориентироваться в обстановке.

Из полосы тумана показалась стройная мальчишеская фигурка, поддерживаемая огромными крыльями. Свистун. Резкие, пронзительные звуки, слетавшие с его губ, разносились далеко и отчетливо.

— Хорошо мы рассчитали, — кивнул, прислушавшись, Толк. Именно он, как Главный Герольд, руководил подготовкой разведчиков-гонцов. — До плотов осталось всего пять буасков.

— Я слышал. — Голос Тролвена дрожал от напряжения. — Ну…

Он не закончил фразу, появился еще один мальчик, затем — еще и еще, они летели против ветра, неслись со скоростью, на которую не способен ни один взрослый, их разноголосый свист сплетался в призывную музыку боя. Тролвен, понимавший код разведчиков не хуже, чем обычную речь, крепко сжал зубы и махнул рукой знаменосцу. А затем круто спикировал.

Прорвав пелену облаков, он увидел под собой громаду Флота, покрывавшую все пространство от цепочки островков, известных под названием «Щенята», до плодородного восточного побережья. Тускло-красная штилевая вода, а на ней — палубы, палубы и палубы с торчащими к небу клыками мачт; первые лучи показавшегося над горизонтом солнца залили флагманскую плавучую крепость, огнем зажгли развевающееся над ней знамя. По плотам и лодкам прокатился гром — дракхоны услышали крики своих часовых и бросились к оружию.

Тролвен сложил крылья и камнем пошел вниз; он слышал за своей спиной мощный рев, это клан за кланом неслись три тысячи воинов. Падая, командор ни на мгновение не переставал оглядывать палубы — да где же это дважды проклятое инопланетное чудовище — вот! Острое, как у любого летающего существа, зрение различило на шканцах одного из плотов три уродливые фигуры, они прыгали и призывно махали руками.

— Здесь! — крикнул Тролвен, крыльями задержав падение. Рядом появился знаменосец, он тоже перешел из пике в парящий полет и развернул красный стяг армии. Отряды перестроились из походного порядка в боевой и один за другим понеслись к плоту.

Дракхоны строились с потрясающим проворством и дисциплиной.

— Боги небесные! — простонал Тролвен. — Ну почему нельзя было лететь одним-единственным отрядом, это уже не рейд получается, а целое сражение.

— Один отряд не донесет землян живыми, — напомнил Толк. — Во всяком случае — отсюда, из самого центра вражеских сил. Нужно так уделать этих плавунов, чтобы у них и мысли не появилось о каком-то там преследовании, когда мы отойдем.

— Они прекрасно понимают, зачем мы здесь, — в голосе Тролвена звучала тревога. — Смотри, как они несутся сюда.

Пробив немногочисленное оцепление, передовой отряд Стаи окружил людей кольцом охраны и сразу бросился в бой, захватывать плот. Остальные отряды кружили в воздухе, их задачей было отражение контратаки.

Началась грубая, примитивная, как и любое наземное сражение, драка. Ни одна из сторон не превосходила другую вооружением — военная технология распространяется быстрее любой другой. Деревянные мечи, утыканные осколками кремня, копья с обожженными для крепости концами, дубины и томагавки били по маленьким плетеным щитам и кожаным панцирям. В ход шли и хвосты, и кулаки, и крылья, и когти, которые рвали противника, и зубы, которые впивались ему в глотку. Никто даже и не пытался сохранить хоть какое подобие строя — шла всеобщая свалка. То здесь, то там отдельные бойцы взмывали в воздух, чтобы тут же рухнуть на противника сверху. Тролвена не очень волновала эта фаза сражения; имея численное преимущество, его воины обязательно захватят плот, если, конечно, воздушное охранение сумеет задержать основные силы противника.

Но вот битва в воздухе, думал он, как она великолепна, как похожа на изощренный, ужасный — и в то же время прекрасный — танец (сравнение малооригинальное, его уже применяли сотни певцов и поэтов). А координировать действия тысяч крылатых воинов — это уже настоящее, высшей пробы искусство.

Становым хребтом армии считались лучники; когтями ног удерживая длинные, в свой рост, луки, они обеими руками натягивали тетиву, пускали стрелу, тут же — зубами! — выхватывали из нагрудного колчана следующую и держали ее наготове чуть ли не прежде, чем улетит предыдущая. Отряд таких с самого детства тренированных воинов устанавливал совершенно непреодолимую свистящую завесу, однако, когда стрелы кончались — а кончались они очень быстро, — им нужно было лететь к оруженосцам за пополнением запаса. Все остальные воины имели одну задачу — охранять лучников в этот — самый опасный — момент.

Одни из них метали болас, другие — массивные острые бумеранги, кое у кого были сетки с грузилами: запутавшись в такой сетке, крылатый противник падает и — почти наверняка — разбивается насмерть. Последнее время появились духовые ружья — новинка, позаимствованная у тропических племен. Здесь дракхоны шли впереди, ружье их конструкции имело магазин с перезаряжающим механизмом и деревянный штык. Еще одним преимуществом Флота была более четкая внутренняя организация отдельных боевых отрядов.

С другой стороны, дракхоны продолжали управлять армией при помощи допотопных трубных сигналов, которые и сравнить нельзя с системой гонцов, мгновенно связывающих одного командира с другим, объединяя всю Стаю в слаженный, смертельно опасный механизм.

Солнце встало, облака рассеялись, а тем временем битва становилась все яростнее, на поверхности моря одно за другим расцветали красные пятна. Тролвен бросал короткие приказы: «Хунлу, усилить правый верхний фланг!», «Торга, организовать мощную атаку на флагмана!», а тем временем Срайган…

«Но только ведь у Флота, — мрачно думал Тролвен, — под рукой все его арсеналы, неограниченное количество стрел и метательных снарядов — не говоря уж о численном превосходстве дракхонов. Если не кончить это сражение в самое ближайшее время…»

Плот был уже захвачен, и теперь к нему мчались каноэ дракхонов. На одном из них виднелось огненное оружие — ужасающие, непреодолимые огнеметы, выпускавшие через керамическое сопло струю горящего масла, катапульты, метавшие горшки с веществом, взрывавшимся при ударе. Тролвен непроизвольно выругался.

— Вот такое оружие и помогло Флоту уничтожить все боевые корабли Стаи, после чего прибрежные города остались без защиты.

Но землян на плоту уже не было, их унесли — в специально для этой цели сплетенных сетках — шестеро крепких воинов. Теперь остается только менять носильщиков почаще, и очень скоро иноземные существа окажутся в горах, в последней твердыне Стаи. Коробки с пищей представляли значительно меньшую трудность — каждую из них легко унесет один воин. Торжествующая трель Свистуна известила о полном успехе.

— Кончаем! — Получив от Тролвена целую серию приказов, гонцы метнулись к рассеянным в небе отрядам. — Хунлу и Срайган, прикрыть носильщиков слева и справа; Дварн, с половиной отряда прикрыть носильщиков сверху, вторая половина идет слева, в дальнем охранении; арьергардные отряды…

Однако окончательно выйти из схватки удалось далеко не сразу, и все это время Тролвена преследовал кошмар, а вдруг основные силы Флота бросятся в погоню. Такое долгое отступление с боем могло полностью погубить Стаю. Однако, как только дракхоны убедились, что враг бежит, они вернулись на свои палубы.

— Все, как ты и предсказывал, — сказал, задыхаясь, Тролвен.

— Дело в том, Вождь, — с обычной своей невозмутимостью объяснил Толк, — что дракхоны не больно-то рвутся в драку. Послав в погоню большую часть своих воинов, они оставили бы плоты практически без защиты. Откуда им знать — может быть, именно этого ты и добиваешься. Махнули рукой и решили, что земляне не стоят такого риска и беспокойства — мнение, которое сами же земляне изо всех сил им внушали.

— Будем надеяться, что это — ошибочное мнение. Однако, как бы там ни было, все же ты, Толк, предугадал этот исход. Стоило бы, пожалуй, назначить командором тебя.

— Нет, я тут ни при чем. Все предсказал этот толстый землянин.

— Тоща, — рассмеялся Тролвен, — командовать нужно ему.

— Как знать, — задумчиво ответил Толк, — возможно, он так и планирует.

9

Северное побережье Ланнаха широкими долинами спускалось к Аханскому морю; именно здесь, в богатых дичью лесах и на пологих травянистых холмах, строили свои поселки принадлежащие к Стае кланы. По берегам бухты Сагна несколько групп таких поселков срослись, образовав города Манненах, чьи обитатели специализировались на обработке кремня, плотничий Йо и Алвен.

Но сейчас все двери здесь были выломаны, крыши смотрели в небо обгорелыми дырами, а на песчаных пляжах бухты лежали вражеские каноэ. Отряды дракхонов расположились в покинутом жителями Алвене, патрулировали Анхский лес и отлавливали стада крупной дичи, как раз начинавшей выходить из зимней спячки.

Потеряв свои лодки и жилища, лишившись охотничьих и рыболовных угодий, Стая отступила в горы. На неспокойных, залитых потоками застывшей лавы склонах Оборха и в стылых ущельях Туманных гор ютились небольшие селения, в которых обитали самые бедные кланы, сюда кое-как втиснулись женщины, старики и дети, остальных пришлось поселить в пещерах и палатках. Но много ли возьмешь с бесплодных земель, лежащих между Кричащей Пустошью и Носом? Даже подчищая их буквально под метелку и сурово ограничивая себя в питании, Стая долго здесь не продержится.

Сердцем Ланнаха было северное побережье, занятое теперь дракхонами, без этой области Стая превращалась в ничто, в жалкое, помирающее с голоду дикарское племя, а затем наступит осень, Время Рождения, и ланнахи станут окончательно беспомощными.

— Нехорошо это, — весьма неадекватно охарактеризовал положение Тролвен.

Он шагал по узкой тропе, поднимавшейся к поселку, — как же он называется? Да, Салменброк, чьи неказистые строения тесно жались на рваном гребне хребта. А дальше — темный базальт с пятнами не успевшего еще растаять снега круто взмывает к кратеру, скрытому в облаке собственных испарений. Почва под ногами ван Рийна чуть-чуть вздрогнула, откуда-то из глубин планеты донесся негромкий, но устрашающий рокот.

Хлипкое изостатическое равновесие… да и чего еще можно ожидать при такой низкой плотности пород… вся геологическая история — сплошные пертурбации, землетрясения, извержения, новые материки поднимаются со дна морского за какие-то тысячелетия, а в результате, при всех этих массах воды, катастрофически неровный климат. Торговец поплотнее обернул поверх грубой дракхонской одежды нестерпимо вонючую ланнахскую меховую накидку, подул на онемевшие от холода пальцы, попытался найти хоть какой-нибудь просвет в тяжелых облаках, затянувших небо, и нехорошо выругался.

Ну что, скажите на милость, забыл здесь человек его возраста и телосложения? Такой человек должен сидеть у себя дома, в глубоком уютном кресле, с хорошей сигарой и стаканом, и чтобы вокруг пламенели тропические сады Джакарты. Ван Рийн даже разок шмыгнул носом — так остро вспомнилась Земля. Разве это дело быть погребенным в эту, с позволения сказать, — да здесь же сплошные булыжники! — почву, ведь всегда мечталось, что твое усталое тело покроет мягкая, как пух, родная земля. И чтобы травка выросла… Жестоко и несправедливо, а тем временем оставшаяся без надзора компания громоздит убытки на убытки… Последняя мысль вернула ван Рийна в реальный мир.

— Объясни еще раз, я что-то уже запутался. — Полная его беспомощность в дракхонской речи была напускной, но некоторые затруднения действительно имелись. С ланнахским дело обстояло значительно проще — по счастливому совпадению и грамматикой, и фонетическим строем этот язык не слишком отличался от голландского, а потому торговец давно говорил на нем бегло. — Так, значит, возвращаетесь вы из тропиков, а эти уже тут как тут, дожидаются?

— Да, — горько кивнул головой Тролвен. — Мы и до этого знали, что есть такое племя, но только они селились далеко от нас, на юго-западе. Ну, знали еще, что им приходится переселяться. Из-за того, что треч — это такая рыба, главное их питание — изменил вдруг своим привычкам и переместился из вод Драк’хо в Ахан. Но нам и в голову не приходило, что Флот направляется сюда.

— В нашей истории тоже бывало подобное, — ван Рийн энергично кивнул. В воздухе метнулись длинные черные пряди слипшихся, давно неухоженных волос. — В средние века, когда селедка по каким-то там дурацким своим селедкиным причинам меняла морские пастбища, вся история приморских государств летела к чертовой бабушке. Короли теряли престолы, да что там престолы — из-за рыболовных угодий разгорались самые настоящие войны.

— И ведь мы почти не интересовались рыбой, — вздохнул Тролвен. — Разве что несколько кланов из района Сагны, у которых есть… были небольшие лодки, да и то они ограничивались удочками. У нас никому и в голову не приходило ловить сетью, как дракхоны. Добыча у них, конечно же, больше, но только кто же это согласится так горбатиться? Одним словом, для нашего народа рыба почти не имела значения. Хотя, конечно же, мы обрадовались, когда несколько лет назад в Аханском море появилось много треча. Он крупный и вкусный, его жир и кости находят множество применений. Но это был совсем не такой повод для радости, как если бы… ну, например, количество дичи в лесу взяло вдруг и удвоилось.

Пальцы Тролвена непроизвольно сжали рукоятку томагавка. Ведь командор, как ни говори, был совсем еще юношей.

— Теперь я понимаю, что Боги прислали к нам треча в знак гнева своего и насмешки. Вслед за тречем пришел Флот.

Ван Рийн остановился и начал чихать, заглушая отдаленные подземные раскаты.

— Ох! Подожди немного, пожалуйста. И не ладо устраивать какой-то дурацкий бег с препятствиями… Ну вот, слава Богу. Так слушай, если вы почти не интересовались рыбой, почему бы не позволить Флоту ловить ее в аханских водах, и дело с концом?

Ван Рийн знал уже почему, так что вопрос был задан просто для продолжения разговора. Прежде чем ответить, Тролвен разразился длинной серией ругательств.

— Они атаковали нас сразу, как только мы вернулись с зимовки. К этому времени они захватили уже наше побережье! А и не сделай они этого — кто же это позволит орде чужаков… чужому народу с дикими и странными обычаями… ну вот ты — ты позволил бы им поселиться прямо у себя в прихожей? А если и позволить, как долго продлится такое мирное сосуществование?

Ван Рийн снова кивнул. Действительно, вот представить себе, что некая нация, управляемая диктатурой и всем известная непристойными своими привычками, попросила отдать ей Луну — на том основании, что Земле этот спутник без большой надобности, а им необходим ну прямо позарез…

Сам-то он, конечно, воспринимал ситуацию спокойнее. Во многих отношениях дракхоны были даже ближе к человеческим нормам, чем ланнахи. Их феодальная культура прямо вытекала из экономики — при полном отсутствии металлических инструментов плот, достаточно большой, чтобы на нем поместилось несколько семей, требует огромных капиталовложений. И не может быть никаких недовольных личностей, ведущих полностью самостоятельную жизнь, — все находятся в зависимости от государства. В подобных случаях власть всегда сосредоточивается в руках воинов-аристократов и жрецов-интеллектуалов; у дракхонов два эти класса слились воедино.

Ланнахи же — что более типично для Диомеды — были охотниками. У них почти отсутствовали квалифицированные ремесленники, каждый жил, пользуясь самостоятельно изготовленными орудиями. У охоты очень низкая производительность на единицу площади, это заставляло их селиться очень редко, каждая небольшая община оказывалась почти независимой от всех остальных. Иногда, например при погоне за дичью, они выматывали себя до полного изнеможения, но именно иногда. Ланнахам не приходилось день за днем, год за годом непрерывно гнуть хребет, как это делали гребцы и рыбаки Флота, поэтому у них отсутствовали экономические причины для появления класса начальников и надсмотрщиков.

В результате естественной их социальной ячейкой был маленький матрилинейный клан; эти полуформальные, связанные кровным родством и почти лишенные правительства группы объединялись — со значительной долей самостоятельности — в Великую Стаю. A raison d'etre[35] Стаи состоял, если не считать мелких клановых разборок, в том, чтобы обеспечить всем ее членам большую безопасность при вылетах на зимовку.

Или когда начинается война!

— Интересно, — пробормотал ван Рийн, мешая ланнахские слова с английскими. — Вот у нас, как и на большинстве планет, только сельскохозяйственные народы стали цивилизованными. А здесь ничего похожего на фермы, ну разве что эти стада полудикого скота. Вот вы охотитесь, собираете ягоды, жнете дикие злаки, малость рыбачите — и только, а в то же время многие из вас умеют писать, есть даже книги. Судя по всему, у вас есть и настоящие дома, и механизмы, и вы умеете ткать. Это что — вам помогают ежегодные встречи с чужаками во время зимовки?

— Что? — переспросил Тролвен.

— Ничего. Я просто задумался, почему — а ведь жизнь здесь достаточно легка, иначе у вас не было бы времени на создание цивилизации, — почему вы не расплодились до такой степени, чтобы перебить всю свою дичь и вырубить все свои леса. Мы, земляне, называем цивилизации вроде вашей удачными.

— Численность у нас растет медленно, — объяснил Тролвен. — Лет триста тому назад выделилась и переселилась куда-то дочерняя стая, а сейчас народа немногим больше, чем сразу после ее отлета. Очень большие потери во время миграции — ураганы, усталость, болезни, нападения варваров и Диких зверей, иногда голод и холод, — он сложил крылья горбом, диомедианский эквивалент пожатия плечами.

— Ясненько! Естественный отбор, который вполне естественен, если естество отбирает именно тебя, иначе начинаются вопли и жалобы на трагичность положения. — Ван Рийн погладил бородку; скрывавшиеся под ней многочисленные подбородки покрылись за последнее время щетиной — запас депиляторного фермента уже иссяк. — Понятно. Именно это заставило вашу породу обзавестись мозгами. Или впадать в спячку, Или мигрировать. А уж если мигрируешь, будь, пожалуйста, готов справиться со всеми сопутствующими этому занятию неудобствами.

Он снова зашагал по тропинке.

— Но нам нужно поразмыслить о ваших теперешних неприятностях, тем более что неприятности эти не только ваши, но и мои. Чего просто нельзя терпеть. — Ван Рийн негодующе фыркнул. — Так рассказывай дальше. Насколько я понял, Флот вымыл вами, вместо швабр, свои палубы, а затем вышиб вас в это вот веселое местечко. И вы хотите вернуться домой, в низины. Ну и, конечно же, избавиться от Флота.

— Мы дали им достойный отпор, — чопорно вскинул голову Тролвен. — Мы и сейчас на это способны, и мы будем с ними сражаться, клянусь духом своей бабушки! Они разбили нас по нескольким причинам. Во-первых, после десятидневного перелета Стая изголодалась и устала. Далее, наши укрепления были уже захвачены. Ну и огнеметы, которые сжигали все защитные сооружения, которые мы строили на скорую руку, а заодно не давали нам нанести удар по главной силе дракхонов, по кораблям.

Он громко клацнул зубами — типичный рефлекс плотоядного существа.

— Мы обязаны покончить с наглыми пришельцами, и в самое ближайшее время. Иначе нам конец, и они тоже это понимают.

— Вот тут я еще не совсем разобрался, — признался ван Рийн. — Эта спешка — она из-за того, что все ваши дети рождаются приблизительно одновременно, nie!

— Да. — Тролвен закончил подъем и стоял уже под стеной Салменброка, поджидая пыхтящего и задыхающегося торговца.

Подобно всем селениям ланнахов, Салменброк был укреплен и против врагов, и против хищных зверей. Частокола, естественно, не было — в мире, где все высшие животные виды умеют летать, такое устройство теряет всякий смысл. Формой и размерами здешние здания примерно соответствовали древнему земному блокгаузу, но роль окон у них выполняли узкие щели, дверей на уровне земли не было вовсе, а вход осуществлялся либо через второй этаж, либо через люк в соломенной крыше. Основными фортификационными сооружениями поселка являлись крытые переходы и подземные туннели, делавшие его единым целым.

Прибрежные селения состояли по большей части из бревенчатых домов, но здесь, в высокогорье, где леса уже не росли, основными строительными материалами являлись дикий камень и известковый раствор. Прочные, просторные здания поселка были весьма удобно и даже уютно оборудованы; по одному этому можно было догадываться, насколько обильны и плодородны низинные, захваченные теперь дракхонами земли.

Ван Рийн долго и с восхищением изучал такие приспособления, как деревянные замки, устроенные на манер китайских головоломок, деревянный токарный станок с резцом, кромку которого усеивали острые алмазные осколки, и деревянную пилу со сменными зубьями из обсидиана. Ветряная мельница не только молола зерно и орехи, но также приводила в движение целую уйму механизмов, в их числе насос, наполнявший водой большой каменный бассейн, выдолбленный в скале; при отсутствии ветра мельницу вращала эта же самая вода. Имелась тут даже крошечная парусная железная — а точнее, деревянная — дорога; плетеные из прутьев тележки с деревянными колесами бегали по деревянным же рельсам, они доставляли кремень и обсидиан из близлежащих карьеров, дерево из лесов, сушеную рыбу с побережья и различные ремесленные изделия чуть ли не со всего острова.

— Ну вот! — Ван Рийн был в полном восторге. — Коммерция! Да вы же — самые настоящие капиталисты! Кой черт, с вами, пожалуй, можно иметь дело!

— Что тут удивительного? — «пожал плечами» Тролвен. — Здесь почти все время дует ветер, так почему же не заставить его работать? Правду говоря, вся эта техника создавалась долго, многими поколениями — не будем же мы вкалывать без передышки, как дракхоны.

Все — многочисленное из-за беженцев — население Салменброка столпилось вокруг землянина. Туземцы что-то ему говорили, хлопали крыльями, дети шныряли у него под ногами, не обращая внимания на строгие окрики матерей.

— Сто зеленых чертей в печенку, — ошарашенно воскликнул ван Рийн. — Они что, приняли меня за политикана и думают, я буду целовать этих щенят?

— Идем сюда, — потянул его за руку Тролвен. — К Мужскому Храму. Женщинам и детям туда нельзя, у них есть свой, в другом месте.

Шагая по тропинке, он задержался перед идолом, установленным в нише, и отдал ему сложный церемониальный салют. Судя по грубости и примитивности, этой небольшой статуе была уже не одна сотня лет. Стая придерживалась некоего весьма Расплывчатого политеизма, к которому никто из ее членов, похоже, не относился с особой серьезностью, однако ритуалы свои и традиции это крылатое племя чтило свято, словно классический Британский полк.

Пробираясь вслед за Тролвеном, ван Рийн несколько раз Оглянулся. Здешние женщины очень напоминали дракхонок — невысокие и стройные, они имели большие, но без устрашающе-острых когтей по краю крылья. Скорее всего оба этих народа принадлежали к одной расе.

Хотя одно из двух: либо все, что говорили о диомедианцах агенты компании, чушь собачья, либо дракхоны — биологическая нелепица. Такого просто не может быть!

— Вот видите, — печально вздохнул Тролвен, проследив за взглядом торговца. — Половина наших зрелых женщин собирается рожать.

— Хм-м-м. Ja, тут у вас, конечно, проблема. Так, значит, если я верно понимаю, ваши дети рождаются прямо на осеннее равноденствие…

— Да, с разбросом в несколько дней, исключения крайне редки.

— Но ведь буквально через несколько десятидневок после равноденствия вы улетаете на зимовку. Так что, неужели новорожденные могут летать?

— Нет, конечно, нет. Но наши дети от рождения имеют сильные, цепкие руки, они путешествуют, держась за своих матерей. Кормящая женщина не может забеременеть, так что ни одной из них не приходится тащить двоих детей одновременно, а двухлетки способны лететь самостоятельно, если имеют возможность отдыхать время от времени на чьей-нибудь спине. Правда, именно эта возрастная группа несет наибольшие потери. С трехлетками вообще никаких проблем, эти долетят куда угодно, только и нужно, что направлять их и охранять.

— Но ведь матерям, наверное, очень трудно?

— Им помогают подростки и пожилые женщины, которые уже не рожают, но все еще способны летать на зимовку. Ну а охота, разведка, оборона — все это, конечно же, на мужчинах.

— Ну хорошо, вы прилетаете на юг. Сколько я слышал, там очень легкая жизнь — фрукты и орехи, а рыба — так просто бери из воды руками. Почему же вы возвращаетесь?

— Здесь наш дом, — просто, без всякой рисовки сказал Тролвен. — Ну и, — добавил он через секунду, — тропические острова не смогли бы прокормить те мириады, которые собираются там зимой — дважды в год, кстати, ведь есть и южные племена. Ко времени отлета мы подбираем все начисто.

— Ясно. Но ты рассказывай, рассказывай. Так, значит, вы спариваетесь на юге в период зимнего солнцестояния.

— Конечно, нас охватывает желание… да ты и сам, верно, это понимаешь.

— Понимаю, — кивнул ван Рийн.

— В это время у нас празднества, мы встречаемся с другими племенами, торгуем с ними, развлекаемся, иногда деремся… — ланнах вздохнул. — Ладно. Вскоре после солнцестояния мы отправляемся назад и прибываем сюда незадолго до равноденствия; к этому времени крупные животные — основное наше питание — уже проснулись и успели нагулять кое-какой жир. Так вот мы и существуем.

— А что — весело. Я бы и сам с радостью так пожил, если бы кто скинул с меня несколько десятков лет возраста да несколько десятков килограммов жира. — Ван Рийн печально высморкался. — Послушай моего совета, Тролвен, ни в коем случае не становись стариком. Старикам очень одиноко. Вам-то хорошо, ослабевая, вы гибнете во время миграции, вам не приходится страдать одышкой, превращаться в такое вот, вроде меня, беспомощное существо, у которого остались одни воспоминания.

— Судя по теперешней ситуации, старость мне не очень грозит, — невесело улыбнулся Тролвен.

— А осенью, когда рождаются дети, да к тому же все разом… ja, — размышлял вслух ван Рийн, — вполне понятно, что тут уж все ваши силы и внимание уходят на рожениц и новорожденных. А если у вас к тому же нет достаточно крова и пищи, большая часть этих новорожденных обречена…

— С этим бы можно и примириться. — Легкость, с которой сказал это Тролвен, лишний раз подчеркнула, что к туземцам нельзя подходить с человеческими мерками, считать, что они те же люди, только крылатые и хвостатые. — Но вот женщины, которые их рожают, они крайне существенны для поддержания нашей мощи. Недавней роженице нужно отдохнуть, ее нужно хорошо кормить, иначе она не долетит до зимовки. А в таком положении окажется чуть не половина наших женщин, тут уж встает вопрос о выживании Стаи! А эти паскудные дракхоны, они ведь размножаются круглый год, словно… словно рыбы… Хватит об этом!

— Конечно, хватит, — охотно кивнул ван Рийн. — Придумаем лучше что-нибудь, и поскорее, а то, глядишь, и мне придется голодать.

— Спасая вас, я погубил много жизней, — напомнил Тролвен. — Мы надеялись, что у вас будут какие-нибудь предложения.

— Главная проблема, — в который уже раз повторил торговец, — в том, чтобы связаться с нашими. Дальше все пойдет как по маслу — они мгновенно прилетят, и я велю им разобраться с этим Флотом.

— Нет, нет. — Сколько ни делать скидку на непривычную форму рта туземцев, улыбка Тролвена явно не была ни веселой, ни добродушной. — Все не так просто. Я никак не могу тратить время, силы, а возможно, и жизни своих соплеменников на какую-то там сумасшедшую попытку пересечь Океан. Тем более — сейчас, когда дракхоны держат нас за глотку. Кроме того, ты уж меня прости, откуда мне знать, что, получив возможность вернуться домой, ты захочешь нам помочь?

Командор Стаи отвел глаза к украшенному колоннами входу пещеры, где располагался Мужской Храм. Из пещеры валил пар, где-то в ее глубине свистел гейзер.

— Я бы, может, решил и иначе, — неожиданно добавил он, перейдя на шепот. — Но мои возможности крайне ограниченны, надо мной есть Совет, а Совет крайне подозрительно относится к бескрылым чудовищам. Они там считают… ведь мы совсем ничего про вас не знаем… им кажется, что единственная наша надежда — ваше отчаянное положение. До полного окончания войны Совет не разрешит никаких попыток связаться с вашим народом.

— Между нами девушками, Тролвен, — развел руками ван Рийн, — на их месте я думал бы точно так же.

10

Тьма отступила. Скоро наступят белые ночи, когда солнце прячется совсем ненадолго и край неба горит бледным, призрачным огнем. Сразу после заката появились две луны, обе в полной фазе. Когда Родонис вышла на палубу, Ск’хуанакс высоко поднялся над горизонтом и уже подбирался, расталкивая многочисленные звезды, к медленной, терпеливой Ликарис. Та, Которая Ждет, и Тот, Который Преследует, проложили по бескрайней водной глади трепещущую двойную дорожку.

Старая аристократия, из которой вышла Родонис, воспринимала лунопочитание со снисходительной улыбкой. Вполне сойдет для простых моряков, которые могли бы иначе вернуться к диким кровавым жертвам на алтарь Аэк’ха-из-Глубин, в то время как личность образованная прекрасно знает, что есть только Верховная Звезда… Но все равно Родонис вышла из каюты, прикрылась крыльями и шепотом рассказала о своих бедах ясной, спокойной матери Ликарис.

— Я обещаю тебе песнь, песнь, посвященную одной тебе, песнь, которую сложат лучшие-барды Флота и которую исполнят в твою честь, когда ты вновь сочетаешься с Тем, Который Преследует. Как говорят астрологи, до ближайшего такого события осталось больше года, так что хватит времени сложить песнь, которая будет жить, пока живет Флот. А ты, Ликарис, ты спаси моего Дельпа.

Родонис не обращалась к Воителю Ск’хуанаксу — ровно так же, как ни один дракхонский мужчина не мог и помыслить о том, чтобы обратиться с молитвой к Матери. Однако она попросила Ликарис напомнить своему небесному супругу, что Дельп — отважный воин и никогда не забывал делать приношения.

Луна становилась все ярче, снежными холмами громоздилась на западе гряда облаков. Далеко впереди едва угадывалась громада острова, а с севера слышался треск ломающихся льдин. Все странно, непривычно, совсем не так, как в родном Южном Море, откуда изгнали Флот жестокие плети голода. Позволят ли когда-нибудь боги Ахана, чтобы дракхоны назвали эти места своим домом?

Плеск волн, поскрипывание бревен, натягиваемых ночной росой тросов, бормотание ветра в такелаже, громкие хлопки паруса, отдаленный жалобный посвист флейты, житейские обыденные звуки, доносящиеся с полуюта — храп, детский плач, любовная возня какой-то пары… Все это успокаивало, примиряло с мерзлой огромностью, именуемой Аханским Морем. Мысль о собственных детях, об этих двух мохнатых комочках, мирно спящих на роскошном покрывале кровати, придала Родонис новые силы; она раскрыла крылья и взмыла в воздух.

При взгляде сверху ночной Флот казался скоплением громоздких, бесформенных теней, лишь изредка мелькали слабые огоньки — это какая-нибудь команда заработалась допоздна. Все остальные давно уже забылись усталым сном — легко ли целый день забрасывать и вытягивать сети, грести, ворочать кабестаны и лебедки, чистить и солить рыбу, разворачивать и сворачивать тяжелые паруса, выбирать из воды дриссу и фруктовые водоросли, валить деревья и обтесывать их каменными инструментами. Почти вся жизнь рядовых членов команды — как мужчин, так и женщин — состояла из грубой, тяжелой работы, немногие их развлечения были столь же грубы и примитивны — танцы, спортивные соревнования, разухабистые песни, Распеваемые во всю глотку над бочкой сваренного из морского зерна пива.

На мгновение ее остро кольнуло чувство гордости за свой народ. Обычно аристократы воспринимают простолюдинов как Неотесанных, грязных, неграмотных тварей. Нечто вроде скота, Которым нужно управлять с помощью хлыста и крюка, для собственной же его пользы. Однако сейчас, пролетая над огромном, похожим на спящего зверя Флотом, Родонис ощутила его туго, как пружина, сжатую отвагу — эти неказистые, измотанные существа были повелителями моря, и высокомерные стяги Драк’хо удерживались натруженными спинами матросов Драк’хо.

Причиной было скорее всего то, что предки собственного ее мужа поднялись с полубака. Родонис не раз и не два видела, как Дельп помогает своим матросам, работая бок о бок с ними во время шторма, или когда густо идет рыба, она и сама давно не гнушалась крутить мельничный жернов или работать на ткацком станке.

Если, как говорят священные книги, труд угоден Верховной Звезде, то почему же аристократы считают его унизительным занятием? В древних семействах было что-то немощное, бескровное, нечто не совсем здоровое. Они вымирали, замещаясь выходцами из простых матросов, и шло это много уже веков. Все прекрасно знали, что больше всего детей у матросов, у ремесленников и воинов заметно меньше, но меньше всего — у наследственных офицеров. Да вот, хотя бы адмирал Сайранакс. За всю свою долгую жизнь он зачал только одного сына и двух дочерей, в то время как у нее, у Родонис, уже сейчас, после четырех лет брака, двое детей.

Разве не указывает это, что Верховная Звезда благоволит честным работникам, не стесняющимся никакой работы?

Да нет… вот ведь эти ланнахи, они рожают раз в два года, словно заведенные, хотя, конечно, многие их щенки мрут во времена миграции. А ланнахи не работают, во всяком случае — не работают по-настоящему. Они охотятся, гоняют стада, рыбачат со своими бабьими удочками. Отваги им, конечно, не занимать, но они просто не способны работать час за часом, день за днем, как дракхонские матросы… ну а нравы у них совершенно непристойные и отвратительные. Скотские! Один раз в год, 5 полумраке экваториального солнцестояния, пара десятидневок грубого, свального разврата — и все. А затем, отец твоего ребенка просто один из окружающих тебя мужчин, да ты, собственно, и не знаешь, который из них этот самый отец. И ничего, даже отдаленно напоминающего скромность, мужчины и женщины совсем друг друга не стесняются — ведь весь остальной год у них нет никакого желания. Тьфу!

А с другой стороны, эти грязные ланнахи процветали, так что, возможно, такие проблемы не очень волнуют Верховную Звезду… Нет, от подобной мысли пробирала дрожь. Нельзя и сомневаться, что Верховная Звезда решила уничтожить ланнахских скотов, очистить землю, которую они оскверняли. И Флот — орудие этой верховной мести.

Родонис ускорила свой полет. Флагман был совсем уже дом, горными вершинами возносились к ночному небу его башни. Здесь горело много светильников — и на палубе, и в ролу прикрытых ставнями окнах. И вокруг плота, и над ним тучей роились воины. Адмиралтейский флаг все еще реял на мачте, так что Старик еще не умер, но толпа, ожидавшая этой смерти, становилась все гуще.

Словно стервятники, с дрожью подумала Родонис.

Один из охранников свистом велел ей задержаться и неторопливо подлетел ближе. Тускло сверкнул полированный наконечник копья.

— Остановись! Кто ты?

Родонис была готова к подобной встрече, однако на мгновение язык застыл у нее во рту. Ведь она — всего лишь женщина, а там, внизу, гнездится чудовище.

Тронутые порывом ветра, с треском ударились друг о друга подвешенные к нок-рее сушеные крылья — крылья какого-то провинившегося матроса, который привязан теперь к веслу либо к мельничному жернову. Перед глазами Родонис встала спина Дельпа с двумя красными культяпками, ее гнев разрядился криком:

— Ты смеешь так обращаться к са Аксоллон?

Воин не знал ее лично, но он видел шарф офицерской касты. Видел он и ее стройное, не обезображенное каждодневным трудом тело.

— На палубу, ничтожество! — продолжала кричать Родонис. — И прикрывай глаза, разговаривая со мной!

— Я, м… миледи, — в ужасе прозаикался стражник. — Я н-не…

Родонис резко спикировала, и он вынужден был метнуться в сторону.

— И это, — добивала она несчастного воина резкими, как Удары хлыста, выкриками, — если твой боцман сумеет получить предварительное разрешение на такой разговор.

— Но… но… но… — подлетели другие воины, они беспомощно кружили вокруг разъяренной женщины. Такие законы Действительно существовали. Правда, ими столетия уже не пользовались, однако…

Офицер, встретивший Родонис на палубе, взял ситуацию в свои руки.

— Миледи, — сказал он со всем подобающим уважением — даме не подобает летать одной, без сопровождения, а тем паче — посещать этот плот скорби.

— Крайняя необходимость, — резко бросила Родонис. — у меня неотложное сообщение для капитана Т’хеонакса.

Капитан у ложа своего уважаемого отца, миледи. Я не решусь…

— Ну что ж, это твои зубы он вырвет, узнав, что Родонис са Аксоллон могла предупредить новый мятеж!

Она пересекла палубу и оперлась о фальшборт, словно делясь своим гневом с морской гладью. У офицера перехватило дыхание, как от удара в живот.

— Миледи! Я сейчас… подождите, подождите, пожалуйста, здесь, одно, буквально одно мгновение. Часовой! Часовой, сюда! Охраняй миледи, следи, чтобы с ней все было в порядке. — Он исчез.

Родонис ждала. Вот теперь предстояла настоящая работа.

До этого момента все было просто. Флот взбудоражен, ни один офицер не смог бы отказать ей, услышав про возможное повторение мятежа.

Хватило и первого. Восстание против Оракула Верховной Звезды — такого не случалось уже более сотни лет, а чтобы еще и в военное время… Все попытались сделать вид, будто ничего серьезного не произошло. Так, недопонимание. Весьма, конечно, прискорбное, но не имеющее особого значения. Воины Дельпа отважно сражались в этой безнадежной битве из ложно понятой верности своему капитану… трудно, в конце концов, ожидать, чтобы рядовые моряки глубоко прочувствовали современный принцип, согласно которому Флот и его адмирал всегда и при любых обстоятельствах превыше интересов отдельного плота и его капитана.

Перед Родонис снова встал недавний разговор с адмиралом. Только сейчас в ее глазах не было слез.

— Мне очень жаль, миледи, — сказал Сайранакс. — Поверьте, мне очень жаль. Вашего мужа спровоцировали, а к тому же он был ближе к истине, чем Т’хеонакс. Я прекрасно знаю, что эта схватка не планировалась заранее, просто случайная искра воспламенила старую неприязнь, и главная вина лежит на моем сыне.

— Так пусть ваш сын и ответит, — воскликнула Родонис.

— Нет, — неумолимо покачал головой старик. — Будь у него сколько угодно недостатков, все равно он — мой сын. И наследник. Сам я долго не протяну, а война — не самое подходящее время, чтобы устраивать свары по вопросам престолонаследия. Ради сохранения Флота Т’хеонакс должен наследовать мне без каких-либо сомнений и возражений, а для этого репутация его должна быть незапятнанной. Хотя бы официально.

— Но почему нельзя освободить и Дельпа?

— Каким образом? Всех остальных я могу амнистировать, и я их амнистирую. Но должен же быть хоть один виновный, кто-то, на чей счет мы спишем горечь всех своих ран и потерь. Дельпа придется обвинить в подготовке мятежа, а затем и наказать, чтобы все остальные могли говорить: «Верно, мы сражались друг с другом, но только по его вине. Теперь мы можем снова быть одним целым».

— Звезда свидетельница, — печально вздохнул Сайранакс, — мне не хочется так делать. Мне бы хотелось… ведь вы, миледи, тоже мне нравитесь. Мне бы хотелось, чтобы мы стали друзьями.

— Мы можем стать друзьями, — прошептала Родонис. — Если вы отпустите Дельпа.

Какое-то время победитель Майона хмуро смотрел на гостью и молчал.

— Нет, — качнул он головой. — И больше нам говорить не о чем.

Затем последовали мучительно долгие дни ожидания, затем был кошмарный фарс суда, затем кошмар приговора, но приговор не привели в исполнение сразу, и снова потянулось ожидание. Налет ланнахов стал чем-то вроде пробуждения из горячечного сна, он был отчетливым и реальным, сосед по плоту перестал казаться искоса поглядывающим на тебя врагом и превратился в воина, который отогнал варваров от твоих детей.

Прошло еще три ночи, и вот адмирал Сайранакс умирает. Не заболей он так вовремя, Дельп лишился бы уже крыльев, стал бы рабом, но напряжение и неопределенность момента заставили повременить с этой ужасной процедурой — далеко не все офицеры воспринимали приговор как справедливый.

А как только Т’хеонакс станет адмиралом… Уж он-то тянуть не станет… Если только…

— Не будет ли миледи добра проследовать сюда?

Офицеры, проводившие Родонис по палубе, а затем — в огромное мрачное бревенчатое сооружение, были до тошноты раболепны. Слуги, носившиеся по освещенным лампами коридорам, смотрели на нее с почти нескрываемым ужасом. Непонятно как, но самые большие секреты сразу становятся известными обитателям полубака — нюх у них, что ли, такой?

Здесь было темно, душно и тихо. Угнетающе тихо. Море никогда не молчит; только сейчас Родонис осознала, что ни разу в жизни была отгорожена от плеска волн и пения такелажа. Ее крылья напряглись, хотелось закричать, взмыть и улететь безразлично куда.

Родонис продолжала идти.

Перед распахнулась дверь, она вошла, и дверь снова закрылась, начисто заглушив все внешние звуки. В маленькой, богато устланной мехами и коврами каюте горели бесчисленные лампы, воздух здесь оказался настолько спертым, что у Родонис закружилась голова. Т’хеонакс возлежал на койке, играл с одним из земных ножей и смотрел на неожиданную гостью. Больше в каюте не было никого.

— Садись, — сказал он.

Родонис присела на корточки, она смотрела Т’хеонаксу прямо в глаза, как равная — равному.

— Что ты хотела сказать? — равнодушно, без всякого выражения спросил наследник трона.

— Твой отец еще жив?

— Да, но боюсь, что ненадолго. Аэк’ха поглотит его не позже полудня. — В глазах Т’хеонакса появилось затравленное выражение. — Как долго тянется ночь!

Родонис молчала.

— Ну так что? — не выдержал в конце концов хозяин каюты. Голова его по-змеиному откинулась назад, голос звучал хрипло. — Ты что-то там говорила… говорила про новый мятеж?

Родонис сидела совершенно неподвижно, как каменная.

— Да, — холодно процедила она. — Команда мужа не забыла своего капитана.

— Возможно, и нет, — бросил Т’хеонакс. — Но за это время в них вбили достаточно лояльности к адмиралу.

— Лояльности к адмиралу Сайранаксу, — поправила Родонис. — А ее хватало и прежде. Ты не хуже моего знаешь, что не было никакого мятежа, просто возмутились ненавидящие тебя воины. Сайранаксом они всегда восхищались, хотя, может быть, и не очень его любили.

А вот против его убийцы поднимется самый настоящий мятеж.

— Ты про что это? — вскочил Т’хеонакс. — Кто его убийца?

— Ты, — презрительно выплюнула Родонис. — Ты отравил своего отца.

Дальше время потянулось нестерпимо долю, напряглось, как готовая порваться струна. Она не знала, убьет ее за такие слова этот известный своей бешеной вспыльчивостью мужчина или нет.

Т’хеонакс отпрянул от Родонис, когда блестящий стальной клинок уже царапнул ее горло. Громко клацнув зубами, он прыгнул на койку и встал на четвереньки, выгнув спину, задрав хвост и полураспахнув крылья.

— Ну что ж, давай! — лениво-безразличный голос превратился в злобное шипение. — Рассказывай свои бредни, сколько хочешь. Я знаю, как ты ненавидишь нашу семью — и все из-за своего драгоценного муженька. Да что там я, весь Флот это знает. И ты что, надеешься, кто-нибудь поверит твоим ничем не подтвержденным словам?

— У меня не было ненависти к твоему отцу. — Родонис говорила неровно, запинаясь — ведь всего мгновение назад она была готова умереть. — Да, он пожертвовал Дельпом, поступил, по моему мнению, несправедливо, но ведь это во имя Флота, а я и сама из семьи воинов. Можешь вспомнить, как на следующий же день после налета я пригласила твоего отца к себе отобедать — в знак того, что Флот должен сплотиться.

— Да уж помню, — зло ухмыльнулся Т’хеонакс. — Очаровательный жест. Еще потом все гости жаловались, что ты не умеешь готовить и явно перестаралась со специями. Да к тому же набралась наглости подарить отцу этот блестящий диск. Весьма трогательно! Можно подумать, ты имела на это право. Ведь все вещи этих существ и так принадлежат Адмиралтейству.

— Дело в том, — объяснила Родонис, — что я получила эту кругляшку от толстого земхона. — Чтобы успокоиться самой и успокоить Т’хеонакса, она намеренно отклонялась от главной темы разговора. — Он сказал, что вынул ее из своего багажа. Он называл эту вещь монета… их народ употребляет такие штуки при торговле… он хотел, чтобы я сохранила ее на память о нем. Это было сразу после… после мятежа… незадолго до того, как земхонов перевели с «Джераниса» на другой плот.

— Жалкий подарок, — презрительно бросил Т’хеонакс. — Весь истертый, исцарапанный. Ничего не стоящая дрянь. Ну так что? — мускулы его снова напряглись. — Давай, обвиняй меня, если посмеешь.

— Учти, что я совсем не дура, — сказала Родонис. — У моих друзей остались запечатанные письма, их вскроют, если я не вернусь. Попробуй оценить ситуацию трезво и беспристрастно. Ты очень честолюбив и давно приучил окружающих, что от наследника престола можно ожидать буквально чего угодно. Смерть отца сделает тебя адмиралом, почти единоличным повелителем Флота, и ты горишь нетерпением, ожидая своего часа. Теперь адмирал Сайранакс умирает от болезни, совершенно незнакомой медикам, она не похожа даже ни на одно из известных отравлений. Многие знают, что налетчики не сумели унести с собой всю земную пищу — три маленьких пакета остались. Для нас эта пища ядовита, все слышали многократные и настойчивые предупреждения земхонов. Ну а под чьим попечением наедятся сейчас все вещи этих чужаков?

Т’хеонакс задохнулся от ужаса и возмущения.

— Это ложь! Я не знаю… — заговорил он быстро и бессвязно. — Я не… да я никогда… неужели кто-нибудь поверит, что я… чтобы я мог отравить… и к тому же собственного отца?

— Про тебя поверят чему угодно, — саркастически улыбнулась Родонис.

— Клянусь Верховной Звездой…

— Верховная Звезда отвернется от Флота, возглавляемого отцеубийцей. Одно уже это — достаточная причина для мятежа.

— Что тебе нужно? — с ненавистью прохрипел Т’хеонакс.

— Я сожгу эти письма и буду молчать. — Глаза Родонис стали холодными как лед. — Я даже поддержу тебя, если подобные подозрения появятся у кого-либо другого. Но Дельп должен быть освобожден прямо сейчас и с полной амнистией.

Шерсть на спине Т’хеонакса встала дыбом, зубы оскалились.

— Я могу бороться, — прорычал он. — Могу арестовать тебя за предательские разговоры, а затем убить любого, кто осмелится…

— Возможно, — чуть улыбнулась Родонис. — Только стоит ли? Ты расколешь Флот и сделаешь нас легкой добычей ланнахов. А мне всего-то и нужно, что вернуть своего мужа.

— И ради этого ты грозишь разрушить Флот?

— Да, — кивнула Родонис. — Ты ничего не понимаешь, — добавила она через секунду. — Вы, мужчины, заняты нациями и войнами, создаете песни, и науку, и разные приспособления. Вы считаете себя сильным, практичным полом. А женщина — она раз за разом приближается к самому краю смертной тени, чтобы породить новую жизнь. Это мы — сильный пол. Нам приходится быть сильными.

Т’хеонакс сгорбился, его била дрожь.

— Да, — прохрипел он после бесконечно долгой паузы. — Да, и будь ты проклята, и чтобы крылья у тебя отсохли, да, ты его получишь. Я прикажу его отпустить, прикажу сейчас же. И чтобы к рассвету ноги его поганой на моем плоту не было. Но я не отравлял отца. — Он забил крыльями так, что его подбросило в воздух, ударился об потолок, застрял там, выкрикивая:

— Я невиновен!

Родонис ждала.

Получив через некоторое время письменный приказ, она направилась в корабельную тюрьму. Когда веревки, связывавшие Дельпа хир Орикана, были перерезаны, он бросился к ней на грудь.

— Я сохраню крылья, я сохраню крылья… — по лицу капитана струились слезы.

Родонис са Аксоллон погладила его по голове, она шептала мужу ласковые слова, она говорила, что все теперь будет хорошо, что сейчас они полетят домой, она даже слегка прослезилась — потому, что любила его.

И все это время Родонис не оставляло леденящее воспоминание, как старый ван Рийн подарил ей монету, предупредив о возможности… как он это назвал?.. отравления тяжелыми металлами.

— Вы никогда не встречались с железом, медью, оловом и всем прочим. Я, конечно, не химик — когда мне требуется чего-нибудь там похимичить, я нанимаю настоящих химиков, — но думаю, что безопаснее мне заглотить горсть мышьяка, чем кому-нибудь из ваших детишек попробовать эту денежку на зуб.

И еще, как она сидела в темноте, с камнем в руке, и терла, и терла эту монету, пока не набралось достаточно блестящего порошка для адмиральского обеда.

Потом, гораздо позднее, она сообразила, что земхон говорил на дракхонском вполне свободно, а ведь считалось, что он совсем не знает языка. А сейчас ее пробрала дрожь от мысли, не оставил ли он этот смертельно опасный предмет намеренно? Неужели он мог предвидеть такие события?

11

В двери появилась Гунтра из Энкланна. Эрик Уэйс устало поднял голову. По стенам мастерской метались огромные тени; в тусклом свете тростниковых свечей неясно проступали многочисленные фигуры усердно работающих туземцев.

— Да? — устало вздохнул он.

В руках Гунтры был широкий, двухметровой высоты щит, крепкая конструкция из прутьев, навитых на деревянный каркас. Уже много десятидневок она руководила сотнями женщин и детей, собиравших прутья и тростник, обрабатывавших дерево, собиравших рамы, оплетавших эти рамы. Никогда еще она не чувствовала себя такой усталой, однако в голосе женщины слышалось торжество.

— Это — четырехтысячный, Советник.

Официально земляне не имели никаких титулов, однако привычные к тому, что каждый член Стаи имеет четко определенный ранг, ланнахи выходили из положения, называя их Советниками.

— Хорошо. — Усталыми, мозолистыми руками он взвесил щит. — Крепкая, надежная работа. Четырех тысяч более чем достаточно. Ты выполнила свою задачу, Гунтра.

— Спасибо. — Она с любопытством оглядела мастерскую. Трудно представить, что совсем недавно здесь была всего лишь мельница.

— Советник. — Ангрек из Трекканса держал в руках деревянный брусок. — Я… — он осекся, заметив Гунтру — молодую и, по всеобщему мнению, привлекательную женщину.

Их глаза встретились и странно затуманились. Ангрек раскинул крылья и скованно, неуверенно шагнул вперед.

С громким, похожим на всхлип, вздохом Гунтра повернулась и выбежала из мастерской. Ангрек бросился следом, затем остановился, швырнул брусок на пол и громко выругался.

— Кой черт? — недоуменно спросил Уэйс.

— Духи. — Ангрек ударил кулаком по ладони. — Духи, не иначе… не находящие пристанища души злодеев… дракхоны давно одержимы этими духами, а теперь доходит дело и до нас.

В дверях, на фоне бледного ночного неба, появились еще две темные фигуры — Николас ван Рийн и Толк, Герольд.

— Ну, как делишки? — прогудел ван Рийн. Он жевал свежую, сохраненную в азотной упаковке, луковицу. В отличие от своего подчиненного — и даже Сандры — торговец не выказывал ни малейших признаков худобы и усталости. «Еще бы, — зло подумал Уэйс, — ведь это старое трепло совсем не работает. Только шляется по всему поселку, разговаривает со здешним начальством, да еще жалуется, что работа идет чересчур вяло».

— Не то чтобы очень быстро, сэр.

«А ты, — хотелось сказать ему, — пиявка раздувшаяся, взвалил на меня всю работу и хочешь, чтобы я спас тебя, а в награду ты подсунешь мне другую такую же факторию на еще какой-нибудь дьявольской планете».

— Ну так надо ускорить. Никто из нас не может ждать долго.

Толк пристально глядел на Ангрека, который дрожал всем телом и судорожно бормотал заклинания.

— Что с тобой?

— К… колдовство. — Ангрек прикрыл глаза ладонью. Герольд, — он говорил сбивчиво, неуверенно. — Тут была Гунтра из Энкланна… и на какой-то момент мы… мы с ней захотели друг друга.

Толк помрачнел, но в голосе его не слышалось осуждения.

— Такое случалось со многими. Держи себя в руках.

— Но что же это такое, Герольд? Болезнь? Воздаяние за грехи? В чем я провинился?

— Подобные противоестественные устремления — не такая уж редкость. — Сейчас Толк словно читал лекцию. — Время от времени они охватывают почти каждого из нас, только о них не говорят, их подавляют и стараются поскорее забыть о случившемся. Однако, — он помрачнел еще больше, — последнее время такое происходит все чаще и чаще. И я не знаю почему. Работай и старайся избегать женщин.

Ангрек судорожно перевел дыхание, подобрал свой брусок и тронул Уэйса за локоть:

— Я хотел посоветоваться. Мне кажется, эта форма — не самая удачная…

Толк огляделся по сторонам. Он только что вернулся из дальнего похода — нужно было облететь почти весь остров, переговорить с разбросанными по нему кланами.

— Много вы тут успели сделать.

— Ja, — благодушно кивнул ван Рийн. — Он — талантливый инженер, этот мой юный друг. Но еще руководителю заброшенной на необследованную планету фактории просто необходимо быть хорошим инженером. В интересах сохранения собственной задницы.

— Я не очень знаком с подробностями его разработок.

— Моих разработок, — оскорбленно поправил ван Рийн. — Я сказал ему изготовить для нас оружие. Он его делает — вот и все.

— Все? — сухо переспросил Толк. Он рассматривал сложную деревянную конструкцию. — Что это такое?

— Скоростной метатель стрел, я называю его пулеметом Видишь: этот балансир вращает маховик с уступами. На маховик подаются — вот этим ремнем — стрелы. Затем они выбрасываются быстро, штуки две-три за то время, пока мигнешь. Маховик установлен на поворотной опоре, чтобы можно было прицеливаться. Конструкция, собственно, не новая, ее придумал то ли Миллер, то ли де Камп, то ли кто еще. Все это не имеет значения, она эффективна, и это самое главное.

— Великолепно, — кивнул Толк. — А это что?

— Баллиста. Это вроде дракхонских катапульт, только мощнее. Она метает большие камни, способные пробить стену или потопить корабль. А вот — ja. — Ван Рийн поднял принесенный Гунтрой щит. — Не такой, конечно, интересный демонстрационный образец, как те, однако, как мне кажется, он имеет гораздо большее значение, чем все эти хитрые механизмы. Это Щит, прикрывающий спину воина в наземном бою.

— Мм-м-м… да, вижу. Вот тут будут пристежные ремни… Так, значит, он задержит снаряды, летящие сверху? Хорошо, только ведь с такой штукой на спине войн не сможет взлететь!

— Вот именно! — радостно рявкнул ван Рийн. — Вот так, твою в клеш и в дрожь, именно! Вы, диомедские, ни хрена не понимаете. Ну как можно выиграть настоящую войну, если у тебя одни только воздушные силы, и ничего кроме? Там, в Салменброке, я день за днем вдалбливаю вашим офицерам, что захватывает и удерживает местность пехота, и только она. А офицеры вдалбливают это рядовым, а потом нужны еще тренировки. А времени совсем нету. За какие-то несколько десятков дней мне приходится делать то, на что нужны годы и годы!

Толк кивнул без всякого, похоже, удивления. Даже Тролвену потребовалось некоторое время — и уйма доводов, — чтобы переварить совершенно новую для диомедианцев идею армии, главные силы которой заняты наземными операциями, намеренно прикованы к земле. Но Герольд только кивнул:

— Да, я вас понимаю. Именно укрепления решат судьбу войны. Захватив города, мы вернем себе контроль за районами, откуда поступает пища. А чтобы их захватить — придется поползать на брюхе.

— Здорово ты соображаешь, — чуть не с завистью заметил ван Рийн. — Некоторые личности из нашей земной истории так до самой смерти и не поняли, что одной воздушной мощью не победишь.

— Но остается еще огненное оружие дракхонов, — напомнил Толк. — С ним вы что будете делать? Все эти десятидневки я только тем, считай, и занимался, что убеждал дальние кланы присоединиться к нам. Я передавал им твои заверения, что против огня можно выстоять, что у нас будут собственные огнеметы и бомбы. Нехорошо, если все это окажется обманом.

Он еще раз осмотрелся. В недавней мельнице усердно трудились многие десятки крылатых рабочих. Примитивный токарный станок, несколько рационализированный Уэйсом, изготавливал древки копий и рукоятки томагавков. Почти все остальные механизмы казались незнакомыми. Вращающийся точильный камень придавал форму лезвиям топоров и другим аналогичным предметам: получалось не так хорошо, как при ручной обработке, зато продукция шла потоком. Механический молот отщеплял обсидиановые и кремневые клинья для изготовления лезвий. Циркульная пила резала дерево, крутильная машина с головокружительной скоростью свивала веревки. Вся эта техника — ее вращали протянутые от мельничных колес приводные ремни — выглядела хлипко и нелепо, однако она выплевывала оружие в совершенно бешеном, на взгляд туземцев, темпе.

— Замечательно, — сказал Толк. — Мне даже страшно становится.

— Я изменил ваш образ жизни, — гордо заявил ван Рийн. — И дело тут совсем не в той или этой конкретной машине, дело в главной, привнесенной мной идее — идее массового производства.

— Но огненные…

— Уэйс позаботился и об этом. Со склонов вулкана собирают серу, кроме того, на вашем острове есть выходы нефти, из которой мы делаем такие жидкости — просто мечта поджигателя. Занялись перегонкой, дракхонам эта операция известна, но для вас — в новинку. Теперь у Стаи тоже будет молотовский коктейль.

— Есть, правда, одно обстоятельство, — слегка помрачнел ван Рийн. — Вашим воинам такое оружие незнакомо, их еще учить и учить, а времени на это нет. Очень скоро я умру с голоду. Да и вам нужно запасти пищу как можно скорее — до того, как у всех этих женщин оттопырятся животы. Хотя, — тяжело вздохнул он, — я-то умру гораздо раньше, чем у вас пойдут неприятности.

— Ошибаешься, — мрачно заметил Толк. — Верно, до Времени Рождения еще целых полгода, но мы уже слабеем от голода, холода и отчаяния. Мы пропустили много ритуалов…

— Черти бы драли эти ваши ритуалы, — взорвался ван Рийн. — Я тыщу раз повторял, что в первую очередь нужно брать Улвен — этот город господствует над Холмистым Склоном, где бродят все эти ваши коровы, или как там их еще. Захватив Улвен, вы получите и пищу, и удобное для обороны укрепление, так нет же, и Тролвен, и Совет уперлись на своем — ударим прямо по Манненаху, оставив Улвен и сидящих там дракхонов в тылу, а потом займемся побережьем бухты Сагна, где как раз и стоят все ихние плоты. И чего, спрашивается, ради? Да чтобы провести там какой-то ваш хренов ритуал!

— Ты не понимаешь, — спокойно, без какого-либо возмущения объяснил Толк. — Мы с вами слишком разные. Даже меня, всю жизнь общавшегося с чужими народами, иногда удивляют ваши воззрения. Наша жизнь организуется по годичным циклам. И не то чтобы мы так уж серьезно воспринимали древних богов, но посвященные им ритуалы, чувство долга, ощущение единства и причастности… — он поднял глаза к теряющейся во мраке крыше, откуда доносились завывание ветра и деловитое поскрипывание мельничных колес. — Нет, я не верю, что ночью там летают души предков. Но я верю, что большое манненахское богослужение, посвященное возврату Полного Лета — а наши предки не пропустили его ни разу с того самого времени, как возникла Стая, — что этот ритуал необходим для сохранения моего народа.

— Чушь! — Покрытая толстой коркой грязи рука ван Рийна поскребла густую, спутанную бороду, покрывавшую половину его лица. Торговец давно не брился и не мылся — даже после антиаллергических уколов человеческая кожа не могла выдержать здешнего мыла. — Хочешь, я объясню тебе, зачем вам сдались все эти ритуалы? Во-первых, вы находитесь в рабской зависимости от смены времен года — вроде как древние земные фермеры, но только еще сильнее. Во-вторых, вам приходится улетать отсюда, оставляя свои дома пустыми на всю зиму, вот ритуал и становится самым дорогим вашим достоянием. Это — единственное, что вы можете брать с собой, как далеко ни приходилось бы лететь.

— Возможно, и так, — пожал плечами Толк, — но это ровно ничего не меняет. Если есть хоть какой шанс приветствовать Долгий День с манненахских Стоячих Камней, мы должны им воспользоваться. Возможно, это и не наилучшая стратегия. Возможно, будут потеряны лишние жизни, но жизни эти станут добровольной, с радостью принесенной жертвой.

— Если только мы не проиграем в результате всю вашу чертову войну, — фыркнул ван Рийн. — В хвост и в пасть! Вот мой собственный капеллан, при всей его кислой морде; совсем не так щепетилен насчет того, что благопристойно, а что нет. Вы тут, ребята, вообще; вот этот, например, молодой парень — он же прямо повеситься был готов, а все из-за того лишь, что засмотрелся на смазливую бабенку не в то, видишь ли, время года, когда положено.

— Этого не должно случаться, — чопорно поджал губы Толк и вышел из мастерской. Секунду ван Рийн задумчиво скреб бороду, а затем двинулся следом за Герольдом.

Уэйс разобрался с Ангреком, проверил, как работают наиболее ответственные механизмы, обругал молодого носильщика, из самых лучших побуждений складывавшего сырье для зажигательных бомб рядом с печью, и тоже покинул бывшую мельницу. Отяжелевшие ноги гудели, с трудом отрывались от земли. Слишком много работы для одного человека — организация, конструирование, надсмотр за рабочими, ликвидация неполадок и неизбежно возникающих конфликтов… ван Рийну, похоже, кажется, что это очень просто — за несколько недель привить неолитическому охотнику навыки машинной цивилизации. Вот взял бы сам и попробовал! Старому борову совсем не повредило бы согнать с себя хоть часть жира.

«Неужели когда-то я бывал спокойным и отдохнувшим… а к тому же чистым и сытым? И жил один, в тепле и уюте…»

Утро зажгло вершины северного хребта, с минуты на минуту среди черных клубов дыма, гневно извергаемых вулканами, проглянет солнце. Две луны, два медных диска, каждый из них раза в два больше земной Луны, готовились ускользнуть за горизонт. Пик Оборх задрожал, а затем выплюнул в бледное небо несколько огромных валунов. Дул сильный ветер. Уэйсу казалось, словно к его спине прижалась леденяще-холодная железная рука. Перед этим неумолимым напором домишки Салментброка казались жалкими и беззащитными.

Уэйс уже подошел к лестнице — ее сделали специально, чтобы он мог забираться в свою крошечную чердачную комнатку, — когда из-за соседнего дома показалась Сандра Тамарин. Она приостановилась, поднесла ко рту сложенные рупором ладони, крикнула что-то, неразличимое за воем ветра.

Уэйс подошел к ней. Под неуклюжими сапогами, изделием местного ремесленника, скрипела щебенка.

— Извините, миледи?

— О… ничего такого, мастер Уэйс. — Зеленые глаза смотрели гордо и независимо, но он заметил, как вспыхнули щеки гермесской аристократки. — Я только… я только сказала «доброе утро».

— Доброе утро. — Он устало потер тяжелые, словно свинцом налившиеся глаза. — Я давно вас не видел. Как вы живете, миледи?

— Плохо, — печально улыбнулась Сандра. — Места себе не нахожу. Вы бы не могли немного со мной поговорить?

Они выйти из поселка и направились по едва заметной тропинке в горы. На низкорослом колючем кустарнике, покрывавшем склоны, распускались ярко-красные бутоны. Высоко в небе плавно кружила группа крошечных пятнышек — дозор, охранявший поселок. Сердце Уэйса лихорадочно билось.

— Чем вы занимались? — спросил он.

— Ничем. А что я, собственно, могу? — Сандра посмотрела на свои руки. — Пробую, конечно, но ведь я ничего не умею — не то что вы или мастер ван Рийн.

— Он? — Уэйс пожал плечами. Ну ясно. Старый козел успел невесть чего нахвастать, благо времени у него хватает. — Достаточно… — Он осекся, подыскивая слова. — Достаточно и того, что вы здесь, рядом.

— Мастер, мастер. — Она рассмеялась искренне, без всякого смущения. — Никогда бы не заподозрила вас в такой галантности.

— Прежде у меня не было случая, миледи, — пробормотал Уэйс, слишком усталый и опустошенный, чтобы следить за своими словами.

— Не было? — искоса взглянула на него Сандра. Пальцы ветра вытащили из ее туго увязанных волос несколько платиновых прядей. Гордое лицо не выглядело в буквальном смысле изголодавшимся, но черты его заострились, на левой щеке появилось какое-то пятно. Изящное тело совершенно терялось в неуклюжем балахоне, кое-как сляпанном портным, который никогда прежде не шил ничего подобного. Странное, однако, дело — лишившись своей королевской величественности, эта девушка казалась Уэйсу даже прекраснее, чем прежде, может быть, потому, что стала ближе? Потому, что все это убожество лишний раз подчеркивало, что она такой же человек из плоти и крови, как и он сам?

— Нет, — с трудом выдавил он.

— Я не понимаю, — развела руками Сандра.

— Извините, миледи, я просто думал вслух. Плохая привычка, но в таких вот необжитых мирах ею страдают многие. Видишь все время одних и тех же людей, видишь так часто, что перестаешь воспринимать их как компаньонов, начинаешь избегать — ну и, конечно же, персонала всегда не хватает, приходится ездить по делам одному, зачастую такие поездки длятся неделями. Что-то не понимаю, зачем я все это? Не помню. Господи, до чего же я устал.

Они остановились на краю почти отвесного обрыва. С высоты нескольких сотен метров пенящаяся внизу река казалась узенькой белой змейкой. Дальше, на другой стороне каньона, одна за другой громоздились снежные, окрашенные кровью рассветного солнца вершины. Из глубины долетали резкие, обжигающие лицо порывы ветра.

— Понимаю. — Сандра смотрела на Уэйса спокойными, очень серьезными глазами. — Теперь я понимаю. Вся ваша жизнь состояла из работы, сплошной работы. На развлечения, приобретение хороших манер, на культуру просто не оставалось времени, верно?

— Ни на что не оставалось, миледи, — кивнул Уэйс. — Родился я на Тритоне, в трущобах, рядом со старыми доками. Только самая беднота селится так близко к космопорту — там ведь жуткое дорожное движение, вонь, грохот кораблей… но ко всему этому привыкаешь, все это становится твоей частью, проникает, кажется, до мозга костей. Половина моих товарищей уже на том свете или в тюрьме, а другая половина кое-как перебивается, занимаясь грязными, тяжелыми работами, на которые не так-то легко найти охотников. Только не надо меня жалеть, мне-то самому очень повезло. В двенадцать лет я стал подмастерьем оптового торговца мехами. Через два года у меня было уже достаточно знакомств, чтобы и самому получить тяжелую грязную работу. Но эта работа была не из самых обычных — на космическом корабле, в составе экспедиции, направлявшейся на Рианнон за мехами. Между вахтами я учился; набравшись кое-каких познаний — а больше при помощи наглого блефа, — я устроился на работу чуть получше. Так и пошло, пока я не получил в конце концов руководство. этой факторией… предприятие тут, в сущности, мелкое, оно начнет когда-нибудь приносить доход, но серьезным не станет никогда. Но это необходимый этап. Ну и что же? Торчу я тут, в диомедианских горах, а что дальше?

Уэйс сильно потряс головой, в полном недоумении — почему это вдруг отказала постоянная его сдержанность. Усталость, наверное, страшная усталость, от которой словно пьянеешь. Но и не только это… Нет, он не плакался в жилетку… но где-то в глубине разве не хотелось ему увидеть, поймет ли она? Способна ли она понять?

— Вы вернетесь, — негромко сказала Сандра. — Вы из той породы, которая умеет выжить.

— Хотелось бы надеяться!

— То, что вы сделали, — это подвиг. — Девушка смотрела в сторону, на облака, плывущие по склонам пика Оборх. — Даже и не знаю, что может вас остановить. Разве что вы сами.

— Я? — Уэйс смущенно подергал свою жесткую рыжую бородку. Ему уже хотелось сменить тему разговора.

— Да. А кто же еще? Пока что вы поднимались очень быстро. Но почему нужно идти дальше, а не остановиться? Ведь очень скоро — может быть, даже здесь, на этой самой горе — вы зададитесь вопросом, а есть ли смысл идти дальше? А если есть, то насколько дальше?

— Не знаю. Наверное, так далеко, как возможно.

— Зачем? Разве необходимо становиться великим? Разве недостаточно быть просто свободным? Со своими способностями и опытом вы заработаете вполне приличные деньги на любой из старых планет, где жить несравненно лучше, чем здесь. На планете вроде Гермеса. Вы стремитесь стать богатым и влиятельным, но ведь это — просто желание накормить и обогреть маленького мальчика, засыпавшего когда-то под грохот стартующих кораблей, в слезах и на голодный желудок. Но ведь этому мальчику, друг мой, ничем уже не поможешь. Он давным-давно умер.

— Ну… не знаю… когда-нибудь у меня будет семья. Обеспечить жене пропитание — это просто, но я хочу оставить своим детям и внукам достаточные ресурсы. Достаточные, чтобы они могли идти дальше, чтобы они могли, если вдруг придется, выстоять хоть против всего мира.

— Да. Понятно. Мне кажется, — Сандра резко отвернулась, но Уэйс успел заметить, как вспыхнули ее щеки, — что именно такими были прежние Герцоги Гермесские. Жаль, что теперь герцогская кровь стала жидковата…

Она резко смолкла и направилась вниз, к поселку.

— Хватит. Пора бы и вернуться.

Следуя за девушкой, Уэйс почти не чувствовал земли под ногами.

12

Когда вся подготовка к войне была закончена, свистуны Толка собрали всех ланнахов в Салменброк; небо потемнело от крыльев. С трудом растолкав кишащую толпу воинов, Тролвен подошел к ван Рийну.

— Боги от нас отвернулись, — горько сказал командор. — В такое время года почти всегда дует сильный южный ветер. А может, — он указал на мертвенно-спокойное небо, — ты знаешь заклинания, вызывающие устойчивый бриз?

Торговец раздраженно оглянулся. Сидя за столом рядом со своей мазанкой, построенной на краю поселка — о том, чтобы лазать по лестнице, либо спать в сырой пещере, не могло быть и речи, — он играл с армейским капитаном Срайганом в кости; ставкой служили похожие на берилл драгоценные камни, местное средство обмена. Трудно даже представить, сколько рассеянных по Галактике племен совершенно самостоятельно изобрели эту древнюю как мир игру.

— Хорошо, — бросил торговец, снова повернувшись к столу. — А хвост-то ты чего распушил? А, семь! Нет, хрен уж, я помню, что на этой планете семерка — несчастливое число. Попробуем снова. — Ван Рийн потряс три кубика в руке и выкатил их на стол. — Хм-м-м, и ведь снова семь. — Он сгреб со стола ставки. — Ну что, удваиваем?

— А чтоб тебя пожиратели духов! — Срайган даже привстал от возмущения. — На мой взгляд, ты выигрываешь слишком, мать твою в крыло, часто.

Ван Рийн поднялся на ноги, напомнив при этом кита, всплывающего из пучин морских.

— Кой хрен, или ты возьмешь свои слова обратно, или…

— Я не сказал ничего, оправдывающего вызов, — холодно парировал Срайган.

— Не сказал, но подразумевал ведь! Ты меня оскорбил!

— Заткнитесь вы, оба, — прорычал Тролвен. — Что вам тут, пивной праздник? Слушай, землянин, все боевые силы Ланнаха собрались здесь, в горах. Долго мы их не прокормим — просто нечем. Новое оружие погружено в рельсовые тележки, но мы не можем сдвинуться с места, пока не подует южный ветер. Так что же делать?

Ван Рийн по-прежнему пытался испепелить Срайгана взглядом.

— Я чувствую себя оскорбленным. А в таком состоянии я могу наделать уйму неприятных вещей.

— Я уверен, что капитан извинится за слова, которыми он — совершенно непреднамеренно — вас оскорбил. — Яростные, кровью налитые глаза Тролвена переходили с одного игрока на другого.

— Разумеется, — сказал Срайган. У него было выражение лица человека, которому рвут зуб без наркоза.

— Прекрасно. — Ван Рийн пригладил свою клочкастую бороду. — В таком случае мы окончательно убедимся, что моя честность не вызывает у тебя ни малейших сомнений. И с этой целью кинем кости еще раз. Удвоив ставку.

Срайган схватил кости и швырнул их на стол.

— А, — опечалился ван Рийн, — у тебя шесть. Не так-то легко набрать больше. Боюсь, я уже проиграл. Как все-таки плохо быть бедным, усталым, голодным стариком, оторванным от своего дома и от своих сиамских кошек, а ведь только эти кошки его и любят, всем остальным нужны его деньги и не нужен он сам.

— Тум-ти-тум-ти-тум… Восемь! Двойка, тройка и еще тройка! Прекрасно, прекрасно!

— Транспорт, — напомнил Тролвен. Он был буквально на волосок от срыва. — Новое оружие слишком тяжелое, носильщикам не справиться. А без ветра — как спустить тележки к бухте Сагна?

— Как, как, — бросил ван Рийн, тщательно пересчитывая свой выигрыш. — Кверху каком. Не будет ветра, так привяжи к тележкам веревки, и пусть их тащат эти здоровенные оболтусы.

— Что? — взорвался Срайган. — Свободные члены клана потащат тележки, словно какие-нибудь… какие-нибудь дракхоны? Так не делается, — сухо закончил он, сумев наконец взять себя в руки.

— Иногда не делается, а иногда делается. — Пересчитав камешки, ван Рийн сгреб их со стола, кинул в сумку, встал и Подошел к колодцу. — Мне казалось, в Стае есть какое-то подобие дисциплины.

— О… да… пожалуй, что… — Тролвен посмотрел вниз на кричащее, бурлящее крылатое море, затопившее поселок. Лицо его стало окончательно несчастным. — Но подобный принудительный труд всегда… всегда, даже задолго до появления дракхонов, считался в некотором роде извращенным. Не то чтобы его запрещали, но старались не обращаться к нему без крайней необходимости. Трудиться у всех на глазах? Нет!

— А что тут такого? — Ван Рийн начал крутить ворот колодца. — Вот дракхоны — они читают всякие занудные проповеди относительно достоинства трудящегося, трудового героизма. Ну, так уж им нужно, при их образе жизни без тяжелого труда не обойтись. Но вы-то что? Почему ланнах не должен упорно трудиться?

— Так не делается, — тошнотворно-благостным голосом объяснил проигравшийся в кости капитан. — Это уравняло бы нас с животными.

Наконец над краем колодца показалось ведро, ван Рийн извлек из него бутылку пива.

— Хорошо, холодненькое… хм-м-м, даже слишком, и как это вы только живете без термостатированных охладителей? — Он открыл бутылку и сделал глоток. — Ничего, сойдет. Так вот, я много поездил по свету и пришел к выводу, что все нравы и обычаи обязательно имеют в своей основе некую вполне разумную причину. Раса может даже и не помнить, зачем установлено то или иное правило, но, если это правило не имеет очень и очень серьезных оснований, оно просто не сохранится в веках. Отсюда следует, что ваше неприятие долгой тяжелой работы — за исключением, конечно, миграции — имеет какое-то очень серьезное основание. И что у дракхонов такого основания нет. Парадокс!

— Духи злодеев побрали бы тебя со всеми парадоксами вместе, — прорычал Тролвен. — Это ты ведь придумал, чтобы мы мастерили все эти механизмы. Ну и как же нам спустить их теперь на равнину, не деморализовав при этом армию? Нужно было нам сражаться попросту, без всяких затей.

— А, ты снова об этом! — равнодушно пожал плечами ван Рийн. — Так ведь у вас бывают спортивные соревнования, nie?

— Конечно.

— В таком случае объявите, что армия должна взять эти тележки в поход. И что, хотя нет никакой необходимости выступать сию же секунду…

— Так ведь необходимость есть! Иначе все умрут с голоду!

— Мой уважаемый юный друг, — снисходительно улыбнулся ван Рийн. — Совершенно ясно, что политике тебе еще учиться и учиться. Вы, ланнахи, не понимаете, что такое ложь. Потому, возможно, что у вас нет жен. Так, значит, ты скажешь, что можно бы и подождать южного ветра, но только все воины рвутся в бой, и удержать их почти невозможно. Поэтому придумана следующая игра: каждый клан спускает на равнину положенное ему количество тележек, мы засекаем время, и самым быстрым таскальщикам будут выданы небольшие призы.

— Ну чтоб меня разорвало! — восхитился Срайган.

— Такое вполне согласуется с обычаями, — радостно закивал Тролвен.

— У себя на Земле, — объяснил ван Рийн, — мы называем это семантикой. Старый и одышечный, я могу смотреть на все эти футболы-бейсболы и прочие гонянья картофелины носом по полу без всякого предубеждения. И понимаю, что игра — это тяжелая работа, которая выполняется совершенно добровольно.

Слегка рыгнув, он откупорил следующую бутылку и вытащил из сумки полуобгрызенную палку колбасы. Припасы сокращались с катастрофической скоростью.

13

Поднявшийся наконец ветер застал армию на середине спуска с Туманных Гор. Каждую тележку тянула сотня воинов, теперь они побросали свою упряжь и расслабились в ожидании — какую из команд объявят победившей. Время засекалось при помощи песочных часов.

— Не такие уж тут живут простофили, — заметила Сандра.

— Ни в коем случае, — согласился Уэйс. — Большинству из них хватило ума и на то, чтобы раскусить хитрый план Старого Ника[36], и на то, чтобы не рыпаться — ведь иного выхода просто не было.

Съежившись под колючим ветром, он с интересом наблюдал за работой ланнахских техников. Три десятка маленьких тележек приводились в движение двумя «локомотивами», расположенными один — в голове, а другой — посередине состава. Локомотивы были и побольше, и покрепче тележек — каждый из них нес по две высокие мачты с прямоугольной оснасткой. Крепкое, как железо, дерево колес и рельсов, масло, постоянно капавшее на оси (шариковые подшипники не были еще здесь изобретены), и ураганная мощь даже небольшого диомедианского ветра — все эти факторы делали конструкцию вполне практичной. Сильно, конечно, не разгонишься, к тому же приходится ждать попутного ветра, но ланнахи и не стремились, собственно, делать все по минутам и секундам.

— Еще не поздно вернуться, миледи, — сказал Уэйс. — Я могу дать вам сопровождающих.

— Нет. — Сандра положила руку на специально для нее изготовленный лук. Примерно с таким же мощным, двадцатипятикилограммовым орудием смерти охотилась она в родных гермесских лесах. — Мы победим или умрем. Рожденная для трона не имеет права оставаться дома.

— Ну до чего дурной народ, эти аристократы. — Ван Рийн откашлялся и сплюнул. — Отбор шел по мускулатуре и смазливости, а надо бы —: по мозгам. Вот я бы лично побежал домой на полусогнутых, но никуда не денешься, а то эти ребята решат еще, что у меня появились какие-нибудь страхи и сомнения.

— А у вас нет сомнений? скептически спросил Уэйс.

— Я что, похож на дурака? — возмущенно фыркнул ван Рийн. — Есть, и еще какие. — Он развернулся и направился к поезду. Каждому из землян предоставили по отдельному вагону, а в вагоне все-таки лучше, там есть стены, крыша и койка. В узком каньоне дуло, как в аэродинамической трубе, приходилось наваливаться на ветер всей грудью. А в вышине парили и кружились боевые отряды ланнахов.

Сандра пригласила Уэйса в свой вагон.

— Вы уж простите, Эрик, излишнюю драматичность, но нас могут убить, а это так одиноко — умирать, когда никто не держит тебя за руку, — она смущенно рассмеялась. — И во всяком случае, мы можем поболтать.

— Боюсь… — Уэйс почувствовал в горле комок. — …Боюсь, миледи, что я далеко не так разговорчив, как… как мастер ван Рийн.

— О, — улыбнулась девушка, — именно потому я к вам и обратилась. Я же сказала, мы можем поболтать, а с ним мне оставалось бы только слушать.

Несмотря на такое вступление, в вагоне Сандра — так же, как и Уэйс — по большей части молчала.

В Ланнахе почти наступило Полное Лето, каждые двенадцать с половиной часов солнце чуть-чуть царапало горизонт, однако ночи как таковой не было — в результате без часов, оставшихся на попечении Т’хеонакса, было очень трудно судить, сколько продолжалась поездка.

Время тянулось очень медленно, Уэйс ел, спал, перебрасывался парой слов с Сандрой и Ангреком, исполнявшим обязанности ее сопровождающего, и наблюдал, как горы за окном сменяются холмистой равниной, как мимо проплывают леса, состоящие из низкорослых деревьев с перистыми листьями. Затем показалось и море..

Иногда поезд останавливался — чаще всего из-за встречного ветра либо из-за перегрева подшипника. Воины проявляли беспокойство — обычно они долетали с гор до побережья за один день, а тут приходилось кружить и кружить над этой еле ползущей по рельсам гусеницей. Как и ожидалось, дракхонские часовые заметили противника еще издалека. К бухте Сагна начали подтягиваться плоты с подкреплениями, небольшие отряды пробовали прочность ланнахских флангов, а поезд все полз и полз.

Отправление из Салменброка и манненахскую битву разделяли восемь диомедианских дней, коротких, но казавшихся невыносимо долгими.

Манненах лежал на берегу бухты Сагна в окружении лесистых холмов. Над мрачноватым комплексом каменных башен, соединенных непременными туннелями и крытыми мостками, стоял резкий, неумолчный скрип полудюжины ветряных мельниц. Пристань этого портового города была на удивление маленькой, и дракхоны активно ее расширяли. Дальше, за пристанью, на неспокойной коричневой воде покачивалось с полсотни вражеских судов.

Не дожидаясь полной остановки поезда, Уэйс выпрыгнул из вагона. Пока что стрелять было некуда — из-за невысокого, поросшего травой хребта виднелись только верхушки самых высоких башен. В городе раздался мощный, даже против ветра различимый грохот крыльев — это живым черным смерчем взмыла армия дракхонов. Однако сразу атаки не последовало — в небе над поездом было темно от ланнахских воинов.

Сердце Уэйса гулко колотилось, рот пересох. Словно в тумане, он увидел рядом с собой Сандру; руководимые Ангреком телохранители окружили людей колючим частоколом копий.

— Вот теперь как-то легче себя чувствуешь, — улыбнулась девушка. — Не нужно сидеть и беспокоиться, что там и как, просто делай все, на что способен, и больше от тебя ничего не требуется, разве нет?

— Конечно, нет! — задыхаясь, выдавил из себя только что подошедший ван Рийн. Всем землянам изготовили довольно-таки плохо сидевшие на них панцири и шлемы из крепкой многослойной кожи, однако торговец надел сразу две таких брони, одну на другую. Пояс его был увешан бессчетными каменными кинжалами, правая рука сжимала томагавк, а левая — щит; еще один щит держали над ним два специально назначенных воина.

— Конечно, нет, если только я сумею выбраться из этого бардака. Вы идите сражайтесь, а я посижу где-нибудь сзади — настолько сзади, насколько поможет мне милость Божья.

— Я часто размышлял, — презрительно улыбнулся Уэйс, кое-как ворочая пересохшим языком, — насколько реже воевали бы цивилизованные племена, вернись они к дикарскому обычаю, когда вождь сражается в первых рядах.

— Чушь! Просто смешно слушать! Войн было бы ровно столько же, только командовали бы войсками офицеры, у которых смелости больше, чем мозгов. Готов поспорить, что самые лучшие стратеги получаются из самых трусливых генералов. Ладно, я буду в своем вагоне. — Ван Рийн пошел прочь, пошатываясь и бормоча что-то под нос.

Баллисты и прочие крупные механизмы пришлось везти по частям, и теперь малоопытные ланнахские артиллеристы пытались собрать неуклюжие эти орудия, а тем временем над их головами вспыхивала схватка за схваткой. Уэйс выругался — вот, наконец нашлось какое-то дело! — и бросился к ближайшей из неловко суетившихся групп.

— Эй, ты! Отодвинься! Что это ты собрался делать? А теперь ты, ты и ты — забирайтесь в вагон и вытаскивайте главную платформу… да что вы там тащите? Вот эту штуку, дуболомы несчастные. — Через некоторое время он даже перестал замечать битву, все сильнее разгоравшуюся вокруг.

Стоявший в Манненахе гарнизон и прибывшие морем подкрепления начали с осторожного прощупывания сил — небольшой отряд завязывал скоротечную схватку и тут же отходил. Ланнахи имели значительное численное преимущество — как правильно рассудил Тролвен, ни один адмирал не решился бы оставить Флот без серьезного прикрытия. Кроме того, моряков озадачивал и даже немного пугал совершенно беспрецедентный боевой строй противника.

Ровно половина ланнахов осталась на земле, прикрываясь огромными — такими огромными, что с ними не поднимешься в воздух, — щитами. Такого прежде никто и никогда не видел.

Прошел час, и боевые действия начали разгораться. Имевшие преимущество в воздухе дракхоны раз за разом прорывались сквозь летучую армаду Тролвена, однако ланнахи быстро смыкали ряды — в значительной степени благодаря действиям отряда свистунов. А стоявшую на земле пехоту просто не было смысла обстреливать — в этих неуклюжих плетеных щитах застревали все стрелы и дротики, а камни так просто от них отскакивали. Одним словом, бомбежка не достигала цели.

К тому времени как было собрано последнее орудие, вокруг уже густо падали стрелы. Уэйс кивнул свистуну, и тот унесся с сообщением об этом успехе к Тролвену. И сразу от командора, парившего в восходящем воздушном потоке, во все стороны брызнули гонцы, затем на земле развернулись знамена, прогремел боевой клич — пехота получила сигнал к наступлению.

Несмотря на кольцо телохранителей, Уэйс остро ощущал, что находится в авангарде армии. Плотно, до белизны, сжав губы, рядом шла Сандра. А слева и справа колыхались неровные, ощетинившиеся копьями цепи драконоподобных воинов. Путь к гребню хребта казался невыносимо долгим.

Тем временем дракхонские офицеры начали понимать суть происходящего, с неба раздались потрясенные, обескураженные крики.

Ведь эти мощные наземные силы, неуязвимые с воздуха и не встречающие сопротивления на земле, двигались, таща за собой осадные орудия, к стенам Манненаха. А достигнув стен города, они возьмутся за работу.

В воздухе закипела пурга из непрестанно мелькающих крыльев, томагавков и копий. Дракхоны пикировали, рубили и кололи ланнахскую пехоту — и сами, в свою очередь, подвергались атаке сверху — рассеявшиеся на время воздушные силы Тролвена вновь построились в боевой порядок. А тем временем — хрясть, хрясть, хрясть — тараны вгрызались в стену. Часть пеших отрядов обогнула город и двинулась к пристани.

— Дай ему! Дай ему еще! — Уэйс с недоумением обнаружил, что это кричит он сам.

В хаосе, кружившем над головой, что-то произошло, оттуда грузно рухнуло утыканное стрелами тело, а сразу же следом к земле прорвался дракхонский воин. Воин летел низко и быстро; один из парней Ангрека попытался ударить его мечом, промахнулся и тут же упал с пополам раскроенным черепом.

Не успев еще осознать происходящее, Уэйс увидел перед собой противника, взмахнул каменным топором, почувствовал сильный удар в лицо и покатился по земле. Отплевываясь кровью и благодаря Бога за то, что удар был нанесен крылом, а не томагавком, он вскочил на ноги, выронив в суматохе топор. Успевший развернуться дракхон снова шел в атаку, но вдруг хрипло закричал, схватился за пробитое стрелой горло, упал, беспорядочно взмахивая крыльями, на землю и затих.

— Я же говорила, что не останусь сегодня без дела.

— Я… — Уэйс резко развернулся. Стоявшая неподалеку Сандра вытаскивала из колчана новую стрелу.

— Не отвлекайся, — сказала девушка. — Помоги им прорваться, я тут посторожу. — Ее лицо казалось еще бледнее обычного, а глаза сверкали зеленым огнем.

В помощи нуждались саперы. Надежда на тараны оказалась напрасной, с крепкими каменными стенами города можно было проковыряться до второго пришествия. Теперь команды этих машин присоединились к рытью подкопа — при достаточном количестве деревянных лопат достичь какого-нибудь из городских туннелей дело не очень долгое.

Где-то неподалеку раздался шум, заглушивший звуки кипевшей вокруг работы. Уэйс вскочил на станину тарана и огляделся.

Среди боевых порядков пехоты на землю спустился большой отряд противника. Дракхоны не обучались тактике подобного боя, но ведь и ланнахи получили самую минимальную подготовку. Чистая ярость неожиданной атаки позволила «десанту» добиться некоторого успеха. «С тролвенской небесной точки зрения, — думал Уэйс, — это выглядит как зловещий прорыв ланнахских линий».

И куда, к черту, подевались пулеметы?

Вот наконец катится один на своей тележке. Двое воинов закрутили маховик, третий управлял подачей и прицеливался. Не выдержав сплошного дождя стрел, дракхоны дрогнули и снова взвились в небо; Уэйс обхватил Сандру и изобразил какой-то дикий танец.

Тем временем сражение докатилось уже до городских крыш. Саперы нашли в конце концов один из подземных переходов, и в него хлынула толпа воинов. Оттесняя врагов все выше и выше, с этажа на этаж, а затем — в небо, они захватили одну из башен.

— Ангрек! — крикнул, задыхаясь, Уэйс. — Мне нужно подняться!

Схватившись за сброшенную кем-то веревку, он взлетел наверх, через какие-то секунды рядом оказалась и Сандра.

Стоя на коньке крыши, Уэйс смотрел на расстилающийся за каменными парапетами и ветряными мельницами залив. Захват пристани не вызвал особых трудностей, но здесь войска Тролвена застряли, попав под сплошной дождь огнеметных струй, зажигательных бомб и метаемых катапультами камней. По дальности действия дракхонское оружие, установленное на плотах, заметно превосходило аналогичную технику ланнахов.

— Эрик. — Сандра сильно сощурилась, защищая глаза от резкого ветра, всмотрелась вдаль, отвернулась, чтобы проморгаться, и указала куда-то рукой. — Ты узнаешь этот флаг — на самом большом корабле?

— Хм-м-м… дай подумать… да, узнаю. Не личное ли это знамя старого нашего приятеля Дельпа?

— Вот именно. И я совсем не жалею, что он избежал наказания за спровоцированный нами мятеж. Хотя и предпочла бы сражаться с кем-нибудь другим, так было бы спокойнее.

— Возможно, — согласился Уэйс. — Но сейчас нам предстоит большая работа — выламывать дверь за дверью, освобождать от врагов комнату за комнатой, это здание — только первая зацепка. А вы останетесь здесь.

— Нет!

Взмахом руки Уэйс подозвал Ангрека.

— Выдели миледи сопровождающих, пусть отведут ее к поезду.

— Нет! — закричала Сандра.

— Поздно, — ухмыльнулся Уэйс. — Я договорился об этом еще до отъезда из Салменброка.

Сандра разразилась ругательствами, но тут же смолкла, подалась вперед и тихо, едва слышно за воем ветра и криками воинов прошептала:

— Только вернись живым и невредимым.

Уэйс повел своих воинов в бой.

Все дальнейшее смешалось в памяти. Работа по очистке города оказалась тяжелой и кровавой, в дело шли топор и нож, зубы и кулаки, крылья и хвосты, дрались в узких туннелях и в похожих на пещеры комнатах. Он бил и получал удары, однажды он на несколько секунд потерял сознание, а в какой-то момент он возглавлял триумфальный прорыв через широкий, просторный зал для собраний. Не имея ни крыльев, ни клыков, ни хвоста, Уэйс был в то же время тяжелее любого диомедианца, удары его редко нуждались в повторении.

Ланнахи захватили Манненах благодаря своей тренировке — слишком малой, чтобы превратить их в хороших наземных бойцов, но вполне достаточной, чтобы дать им общее представление о бое в таких условиях. Сама мысль о подобной бескрылой драке противоречила всем инстинктам диомедианцев, была для них дикой — как человеку показалась бы дикой мысль драться одними зубами, без помощи рук. Не имевшие, в отличие от ланнахов, никакой подготовки, дракхонские воины не выдерживали и бросались в бегство, стремясь вырваться на открытое место, где можно взлететь.

Через несколько долгих часов валящийся от усталости Уэйс кое-как забрался на плоскую крышу очередного здания — уже на противоположном конце города. Там сидел Толк.

— Кажется… — пробормотал, задыхаясь, землянин, — …мы захватили… уже все.

— И все же этого недостаточно, — с какой-то мрачной отрешенностью сказал Толк. — Взгляни на бухту.

Чтобы не упасть, Уэйсу пришлось схватиться за парапет.

Ни пристани, ни цепочки сараев, тянувшейся прежде по берегу, больше не было, на их месте стояло облако густого черного дыма. Но это не помешало высадке врага — дракхонские плоты выбросились на мель и образовали мост, по которому матросы тащили снятые с опор катапульты и огнеметы.

— Слишком уж хороший у них командир, — горько заметил Толк. — Ведь как он быстро сообразил, что и у нашей новой тактики есть слабые места.

— И что же он… Дельп… хочет сделать? — прошептал Уэйс.

— Посиди здесь и посмотри, — предложил Герольд. — Все равно помочь мы ничем не можем.

Уэйс оторвал взгляд от серо-стальной неспокойной воды залива и посмотрел в хмурое, тяжело нависшее небо. Дракхоны, так и сохранившие свое преимущество в воздухе, явно собирались окружить Тролвена.

— Вражеские летуны не способны толком бороться с нашей пехотой, — объяснил Толк, — но их командир быстро сообразил, что верно и обратное.

Трудно было ожидать, чтобы Тролвен попал в такую ловушку, его отряд отступал — яростно боролся за каждый сантиметр, но все-таки отступал. Вскоре в небе не осталось ничего, кроме серых рваных облаков.

А тем временем высадившиеся на берег моряки разворачивали, под прикрытием непрерывной бомбардировки с плотов, свою артиллерию. Артиллерии этой у них было больше, чем у ланнахов, да и стреляли они лучше. Все попытки пехоты перейти в наступление кончались одинаково — большими потерями и откатом.

— Пулеметов у них, конечно, нет, — заметил Толк, — но и у нас их не так уж много.

— Не стой здесь как пень, — яростно закричал Уэйс только что подошедшему Ангреку. — Пошли вниз, ты соберешь своих, захватим эти штуки — ведь можно же, можно это сделать!

— Да, — устало кивнул Толк. — Теоретически. Я вполне могу себе представить, как воины подползают, пользуясь для укрытия малейшими неровностями местности, к катапультам и огнеметам, а затем попросту рубят стрелков томагавками. Но это, повторяю, теория. А на практике — нам не хватит умения.

— Так что же ты собираешься делать? — не то прорычал, не то простонал Уэйс.

— Рассмотрим сперва то, что случится обязательно, — сказал Толк. — Поездов мы лишились — их либо захватят, либо сожгут. Вместе с поездами пропали и все наши припасы. Армия расколота пополам — воздушный отряд отступил, а мы остались здесь. У дракхонов большое преимущество в воздухе, так что Тролвену к нам не пробиться. Пехота, захватившая Манненах, значительно превосходит по численности сухопутный отряд противника, но и от этого мало радости — мы ничего не можем сделать с их артиллерией.

Если мы хотим сражаться и дальше, придется отбросить эти большие щиты и прочие новые штучки, вернуться к обычной воздушной тактике. Но и тут ничего не получится — для ведения обычного боя нужно обычное оружие, а где его взять в достаточном количестве? Да и лучников у нас мало. Войскам Дельпа только и остается, что сидеть на своих плотах, под прикрытием огненного оружия, и ждать, а мы здесь полностью отрезаны, лишены снабжения оружием и продовольствием. Все военные припасы, изготовленные твоей мастерской, остались в Салменброке, лежат без всякой пользы. А эта эскадра наверняка получит подкрепление от остального Флота.

— Ну и черт с ним, — крикнул Уэйс. — Город-то мы захватили, верно? И можем продержаться в нем, пока они не сдохнут.

— А что мы будем есть, пока они подыхают? — поинтересовался Толк. — Ты, землянин, хороший ремесленник, но в войне ты ничего не понимаешь. Нужно смотреть фактам в глаза, Дельп сумел расколоть наши силы и тем самым победил. Для уменьшения потерь нужно отступить — и как можно скорее, пока мы способны хотя бы на это.

И тут в Толке словно что-то сломалось, он сгорбился и прикрыл глаза крыльями. А ведь Герольд — почти уже старик, с удивлением подумал Уэйс.

14

Ликующие песни оглашали бухту, раскатывались по ее берегам, корабли кипели весельем. Танцующие взлетали и снова опускались, шагали вперед и отступали; жалобно скрипела палуба, сотрясаемая десятками ног и хвостов. Засевший на вершине мачты волынщик выводил мелодию, огромный барабан надсмотрщика задавал сегодня ритм не работе веслами, а танцу. В кругу крылатых тел, лоснящегося потом меха и сверкающих глаз матрос крутил свою партнершу; десятки глоток дружно ревели песню:

…В мере счастливое, в море пивное

Я сегодня ухожу, кто еще со мною?

— Через шестьдесят десятидневок Флот получит большое пополнение, — засмеялся стоявший на юте Дельп.

— Мне хотелось бы… — Родонис крепко сжала его руку и смолкла.

— Да?

— Иногда… ладно, пустяки это все… — Танцевавшие взмыли над палубой и улетели, их место сразу же заняла другая пара; толстые брусья задрожали и прогнулись под тяжестью очередной бочки пива — команда праздновала победу. — Иногда мне хочется, чтобы и мы были такими, как они.

— И жили на полубаке? — иронически поинтересовался Дельп.

— Ну… конечно же, нет.

— Квартира и слуги, яркая одежда и свободное время — ничто из этого не дается бесплатно. Вот сегодня, — глаза Дельпа потускнели, — мне придется снова платить.

Он слегка потрепал ее хвостом по спине, а затем взмахнул крыльями и поднялся в воздух, сопровождаемый десятком вооруженных моряков и взглядом Родонис.

На сгрудившихся под стенами Манненаха плотах царил полный развал; желание поскорее отметить с таким трудом одержанную победу не дало времени прибрать следы недавнего сражения. На страже остались одни профессиональные воины — если противник осмелится на атаку, все остальные матросы также не заставят себя долго ждать. На полубаке ходила хвастливая шутка, что самый занюханный из моряков Флота, даже в пьяном виде и с бабой на коленях, уложит троих трезвых чужаков одной левой.

Спору нет, для поднятия боевого духа воинов подобное бахвальство весьма полезно, думал Дельп, мерно взмахивая крыльями над спокойным сегодня морем, в котором отражалось такое же спокойное, безоблачное небо. Только как соотнести его с тем крайне неприятным обстоятельством, что в действительности ланнахи дрались, как настоящие черти? На этот раз Флот победил…

Навстречу двигалась флотилия; с украшенной цветами мачты одного из каноэ свисал адмиральский штандарт. Т’хеонакс внял настоятельной просьбе Дельпа, иначе молодому капитану пришлось бы лететь с докладом на флагман. Как знать, может быть, новоиспеченный адмирал и вправду готов забыть о прежней ненависти. (Родонис не рассказала мужу, что конкретно произошло в ночь, когда умирал Сайранакс, — добровольно наследник амнистию не подписал бы, тут уж никаких сомнений.) Так что скорее уж Т’хеонакс хочет лично присмотреть за не вызывающим доверия капитаном, который неожиданно все спутал, превратив презрительно порученную ему мелкую операцию по сдерживанию в триумфальную победу. История знала случаи, когда такие вот удачливые и популярные командиры поднимали знамя мятежа и пытались захватить адмиральский престол.

Не испытывая ни малейшего уважения к самому Т’хеонаксу, монархические традиции Дельп воспринимал с крайним благоговением, а потому подозрения такие вызывали у него едкую горечь.

Как и положено по протоколу, он опустился на бушприт и начал ждать, когда же рожок протрубит «добро пожаловать». С подачей сигнала тянули дольше обычного; проглотив свою ярость, Дельп перелетел на палубу и распростерся перед адмиралом.

— Встань, — безразлично бросил Т’хеонакс. — Поздравляю с успехом. Так что, ты хотел-со мной посоветоваться? — он прикрыл рот ладонью и широко зевнул. — Пожалуйста, советуйся.

— Если адмирал не возражает, я хотел бы поговорить конфиденциально, в присутствии наиболее доверенных советников адмирала. — Дельп оглянулся на толпившихся вокруг офицеров, воинов и моряков.

— О? Так ты считаешь свое сообщение настолько важным? — Т’хеонакс толкнул локтем стоявшего рядом с ним молодого аристократа и подмигнул.

Дельп раскинул крылья, затем вспомнил, где находится, и коротко кивнул; закаменевшая шея болью отозвалась на движение.

_ — Да, сэр, я так считаю.

— Прекрасно. — Т’хеонакс неторопливо направился в свою каюту.

Кроме них двоих в просторное, достаточное для четверых, помещение вошел только молодой придворный, который сразу же лег и скучающе закрыл глаза.

— Разве адмиралу не нужны советники? — спросил Дельп.

— А я уж было подумал, — улыбнулся Т’хеонакс, — что это ты, капитан, намерен что-то мне посоветовать.

Дельп досчитал про себя до двадцати, с трудом разжал зубы и сказал:

— Как пожелает адмирал. Я много размышлял над основами нашей стратегии, недавняя битва очень меня тревожит…

— Вот уж никак не ожидал, что ты испугаешься.

— Адмирал! Я… ладно. Послушайте, сэр, ведь враг чуть нас нс разгромил. Город они захватили. Мы отбили у них оружие, не уступающее нашему и даже его превосходящее, включая несколько устройств, о которых я прежде даже не слыхал. И количество его просто невероятно, если учитывать, как мало времени было у них на подготовку. А главное — эта проклятая новая тактика, ведь они сражались на поверхности не случайно, не так, как мы, когда берем чужой корабль на абордаж. Наземный бой как раз и составлял основную часть их плана.

Совершенно очевидно, что проиграли они исключительно из-за слабого взаимодействия между воздушными и наземными силами, да еще из-за недостаточной гибкости. Им нужно было быть готовыми в любой момент отбросить свои щиты и полностью экипированными отрядами подняться в воздух.

И ланнахи наверняка исправят свои ошибки, если мы дадим им такую возможность.

— Не люблю паникеров, — Т’хеонакс, полировавший все это время свои ногти, начал критически их изучать.

— Я просто боюсь их недооценить. Совершенно ясно, что все новые идеи пришли от земхонов. А что еще знают и умеют земхоны?

— Хм-м-м. Да. — Т’хеонакс поднял голову, в его сонно-безразличных глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу. — Верно. И что же ты предлагаешь?

— Сейчас враги дрогнули, — быстро, с воодушевлением заговорил Дельп. — Неудача лишила их боевого духа. Кроме того, они потеряли почти все тяжелое вооружение. Вполне возможно, что для завершения войны будет достаточно одного хорошего удара. Нужно нанести решительное поражение всей их армии сразу. Тогда ланнахам придется капитулировать и оставить эту страну нам — либо придет их Время Рождения, и все они вымрут, как насекомые.

— Да. — По лицу Т’хеонакса расплылась довольная улыбка. — Как грязные, вонючие жуки. Знаешь, капитан, а мы не позволим им эмигрировать.

— Но они заслужили такую возможность, — горячо возразил Дельп.

— Это — важный политический вопрос, и один я вправе его решать, капитан.

— И-и… извините, сэр. Но в таком случае, — добавил Дельп после секундного молчания, — не отправит ли адмирал основную массу наших сил — под командованием какого-либо надежного офицера — на поиски ланнахов?

— А ты не знаешь, где они сейчас?

— Они могут находиться буквально в любом районе высокогорья. У нас, конечно, есть пленные, из них можно выжать какую-то информацию, их можно даже сделать проводниками. Согласно разведданным, штаб-квартира врага расположена в месте, именуемом Псалменброкс. Но они могли укрыться где угодно. — Дельпа слегка передернуло. Крутые суровые склоны гор наводили на него, привыкшего к ровной линии морского горизонта, к маленьким уютным островкам, невыразимый ужас. — Здесь же буквально бесконечное количество укрытий. Операция не обещает быть легкой.

— Ну и каким же, по твоему мнению, образом должна она проводиться? — раздраженно поинтересовался Т’хеонакс. — Не так-то это приятно, когда после победных торжеств и хорошего обеда тебе напоминают, что впереди еще много крови и пота.

— Главное, сэр, это вынудить их к решительному лобовому сражению. Я хочу взять большую часть нашей армии и при помощи местных проводников — уж как-нибудь мы их заставим — двигаться от города к городу, систематически уничтожая все по пути. Мы будем выжигать все леса, убивать всю дичь — и тогда ланнахи не смогут охотиться, не смогут прокормить своих женщин и детей. Рано или поздно — а скорее всего именно рано — они соберут свои силы и попытаются дать нам отпор. И вот тогда я их уничтожу.

— Понятно, — кивнул Т’хеонакс. — А что, — добавил он, ухмыльнувшись, — если это они уничтожат тебя?

— Они не смогут.

— В Писании сказано: «Верховная Звезда сверкает для всех народов».

— Как известно адмиралу, не бывает войны без риска. Но я уверен, что топтаться на месте и ждать, когда земхоны замыслят еще какую-нибудь чертовщину, — риск несравненно больший, чем тот, который сопряжен с моим планом.

— А-га! — Т’хеонакс больно ткнул Дельпа пальцем в грудь. — Ты, похоже, забыл, что у этих чудовищ скоро кончится пища. Поэтому их можно не принимать в расчет.

— А я вот не знаю…

— Молчать! — взвизгнул Т’хеонакс.

В каюте воцарилась зловещая тишина.

— И еще одна вещь, о которой не следует забывать, — с прежним спокойствием продолжал Т’хеонакс. — Непомерные размеры задуманного тобой экспедиционного корпуса оставят Флот почти без защиты. А без Флота, без плотов и каноэ, нам конец.

— Сэр, — горячо начал Дельп, — вам совсем не нужно бояться их нападения…

— Бояться?! — от возмущения вся шерсть на теле Т’хеонакса встала дыбом. — А известно ли тебе, капитан, что малейший намек на то, что адмирал не вполне компетентен, является государственным преступлением?

— Я ни в коем случае не хотел…

— Я не стану выдвигать обвинений, — снисходительно прервал его Т’хеонакс. — Однако ты либо совершишь ритуал полного унижения, либо незамедлительно избавишь меня от своего присутствия.

Дельп медленно поднялся, его губы мелко задрожали и раздвинулись, обнажив мощные белые клыки. Кровь хищных пращуров приказывала ему разорвать этому наглецу глотку. Т’хеонакс съежился, готовый завопить: «На помощь!»

Но затем капитан совладел с собой и начал поворачиваться к двери. И застыл — с крыльями, налившимися кровью, с до боли сжатыми кулаками.

— Ну так что? — улыбнулся Т’хеонакс.

Неловко, толчками, словно испорченная механическая игрушка, Дельп опустился на четвереньки, а затем распластался у ног адмирала.

— Я унижаюсь, — пробормотал он. — Я готов есть ваши экскременты. Я провозглашаю, что мои предки были рабами ваших предков. Я задыхаюсь, как рыба, сетью вытащенная из воды, и молю о прощении.

Т’хеонакс наслаждался. Особенно приятно было сознание, как ловко удалось поймать этого выскочку в ловушку, заставить его разрываться между гордостью и желанием служить Флоту.

— Прекрасно, капитан, — благосклонно кивнул он по завершении ритуала. — Скажи еще спасибо, что не было зрителей. А теперь послушаем твои доводы. Насколько я понимаю, ты говорил о защите наших плотов.

— Да… да, сэр. Я говорил… говорил, что плотам не нужно бояться врага.

— Ты так думаешь? Да, они стоят довольно далеко от берега, но что такое несколько часов полета? Что помешает Стае собрать свою армию в горах, втайне от тебя, и атаковать их? Ведь ты не успеешь прийти на помощь.

— Об этом можно только мечтать, сэр. — К Дельпу возвращался энтузиазм. — Жаль, что их командиры совсем не так глупы. С каких это пор… то есть я хотел сказать… В морской истории, сэр, еще не было случая, чтобы воздушная армия, лишенная какой-либо поддержки с воды, победила Флот. В самом крайнем случае — и ценой тяжелых потерь — они сумеют захватить один-два плота, да и то временно, как при том налете, когда были похищены земхоны. А затем подойдут другие корабли, и противнику придется бежать. Дело в том, сэр, что воздушные силы не могут использовать тяжелое оружие — катапульты, огнеметы и все такое, а без этой техники с Флотом не справиться. Корабельные команды будут стоять себе в укрытиях и стрелять вверх, сшибая летунов одного за другим.

— Само собой, — кивнул Т’хеонакс. — Все это настолько очевидно, что мне даже жаль тратить время на выслушивание подобных банальностей. Так, значит, твоя идея, насколько я ее понял, состоит в том, что для отражения любого нападения ланнахов вполне достаточно небольшой охраны.

— И не только для отражения. При благоприятных обстоятельствах враг увязнет в такой операции надолго, а тем временем подтянутся основные наши силы. Однако, сэр, как я уже говорил, у ланнахских командиров достаточно мозгов, чтобы не лезть на верную смерть.

— Тебе, капитан, очень многое кажется само собой разумеющимся, — покачал головой Т’хеонакс. — Ты уверен не только в том, что я соглашусь на операцию в горах, но и в том, что я позволю тебе ее возглавить.

— Извините, сэр. — Дельп опустил голову и бессильно свесил крылья.

— А вот я думаю… да, я думаю, что лучше тебе остаться здесь, под Манненахом, при своей флотилии.

— Как будет угодно адмиралу. Но вы подумаете о моем плане?

— Аэк’ха бы тебя драл! — рявкнул Т’хеонакс. — Ты, Дельп, не вызываешь у меня особой любви и сам прекрасно это знаешь. Но с другой стороны, план твой хорош, и лучше тебя никто с ним не справится. Так что принимай руководство этой операцией.

Дельп стоял как громом пораженный.

— Убирайся отсюда, — сказал Т’хеонакс. — Рабочее совещание проведем позднее.

— Я благодарен моему повелителю адмиралу…

— Я сказал — убирайся! И не надо так хмуриться, — повернулся Т’хеонакс к своему фавориту, когда за Дельпом закрылась дверь. — Знаю я, о чем ты думаешь. Этот малый выиграет войну, станет еще популярнее, а там глядишь — и появится у него мысль захватить правление.

— Я только подумал: а каким образом намерен мой повелитель предотвратить такое развитие событий, — опустил глаза придворный.

— Проще простого, — ухмыльнулся Т’хеонакс. — Знаю я эту породу. Пока продолжается война, мятежа не будет. Так что пускай он разделает ланнахов по собственному разумению. Затем, чтобы закрепить победу, он займется преследованием остатков разбитой армии. Ну а во время этого преследования — случайная стрела, прилетевшая невесть откуда, крайне прискорбный инцидент, все плачут. Такие штуки организуются очень легко.

15

Атмосфера Диомеды заносит частицы пыли, являющиеся центрами конденсации, в более высокие и, следовательно, более холодные слои воздуха, чем атмосфера земная. Поэтому и облаков, и осадков любого рода здесь тоже больше. Звезды — наиболее яркие из них — видны только в ясные ночи, то есть почти никогда.

Поднявшийся из предгорий туман заполнил ущелье, превратил недавно наступившее Полное Лето во влажную стылую мглу. Вот и солнце от нас отвернулось, роптали подавленные голодом и безнадежностью воины.

В окрестностях Салменброка не дымил ни один костер — все, что могло гореть, давно уже сгорело. Здесь не осталось ни дичи, ни зерна, ни гусениц и насекомых — армия подобрала все подчистую. Стих даже ветер; и только звон стекающих по камням ручьев и низкое, мрачное бормотание, доносившееся из чрева горы Оборх, оживляли зловещий, промозглый мрак.

Покинув собрание охваченных отчаянием вождей, Тролвен и Толк направились к старой мельнице, где работали земляне.

Мастерская была, похоже, последним местом, где продолжалась жизнь: костры горели, запасенная вода вращала мельничные колеса, в неверном свете свечей двигались фигуры рабочих, деловито скрипели станки, бухали молоты. Проявив невероятную настойчивость, Николас ван Рийн сумел в одиночку перекричать все возражения бригады Ангрека, и мастерская возобновила работу.

Ну и зачем они стараются? Мысли Тролвена были такими же серыми и мрачными, как туман, окутавший поселок.

Ван Рийн встретил гостей сам.

— Как там у вас? — спросил он, скрестив руки на волосатой груди. — У нас тут все на мази, скоро наделаем артиллерии больше прежнего.

— А какой толк? — горько спросил Тролвен. — Конечно же, мы можем сделать Салменброк практически неприступным. Иными словами, мы можем здесь засесть, после чего враги возьмут нас в кольцо и заморят голодом.

— Не говори при мне о голоде. — Покопавшись в сумке, ван Рийн выудил сухой огрызок сыра и скорбно его оглядел. Подумать только, что совсем недавно это был прекрасный швейцарский. А теперь что? Крыса, и та бы побрезговала. — Он засунул остаток прежней роскоши в рот и начал перемалывать его челюстями. — Набивание брюха — проблема серьезная, и у меня она стоит острее, чем у вас. Imprimus, высокая точка кипения воды не позволяет здесь ничего толком приготовить — ведь как уследишь за температурой? Secundus, для чего, спрашивается, ваши носильщики притащили меня сюда из Манненаха? Чтобы я подох здесь с голоду?

— Я уже начинаю жалеть, что мы тебя не оставили! — вспыхнул Тролвен.

— Не надо так, — вмешался Толк. — Он и его друзья много работают.

— Извините, — сокрушенно опустил голову Тролвен. — Это просто… я только что узнал… дракхоны уничтожили Эльсдрай.

— Покинутый город, nie!

— Священный город. А затем они подожгли окружающие его леса. Так больше нельзя! — Тролвен выгнул спину. — Еще немного, и эта земля не сможет нас прокормить, если даже мы каким-нибудь чудом победим.

— А мне кажется, — заметил ван Рийн, — что вы переживаете потерю еще одного-другого леса. Не такой уж ваш остров и перенаселенный.

— Послушай, — резко сказал Тролвен, — все это время я тебя поддерживал. В основном ты прав:,бросать все наши силы в решительную битву — значит подвергаться риску полного уничтожения. Но сидеть, ограничиваясь мелкими налетами на их охранение, и смотреть, как наш народ стирают в порошок, — это еще более верный путь в пропасть.

— Нам необходимо время, — терпеливо объяснил ван Рийн. — Время, чтобы модифицировать метательные машины и чтобы восполнить потерянное в Манненахе.

— Зачем? Без поезда эти штуки с места не сдвинешь. А для полной нашей радости проклятый Дельп приказал уничтожить все рельсы!

— Вот тут-то ты и ошибаешься. Теперь артиллерия другая, ее можно переносить. Мой юный друг Уэйс кое-что в ней переделал. При необходимости, если собрать на помощь женщин и подростков, чтобы каждый нес одну-две небольшие детали, мы Можем перетащить весьма солидную батарею.

— Это я знаю, ты мне уже объяснял. Но я снова тебя спрашиваю, в кого будем мы стрелять из этого оружия? Ну хорошо, Установлена батарея на новой позиции, так дракхонам только и Иужно будет, что ее обходить. А мы нигде не сможем задержаться Задолго — такое количество ртов за несколько дней начисто обглодает любую местность. — Тролвен перевел дыхание.

Но я пришел с заседания Совета Старейшин Ланнаха, чтобы сообщить тебе, что пища подошла к концу — как и терпение армии. Мы должны сражаться.

— Должны — значит, будем, — невозмутимо ответствовал ван Рийн. — Пошли, я поговорю с этими вашими нетерпеливыми советниками.

Он сунул голову в дверь мастерской:

— Уэйс, голуба, начинай-ка ты паковать, что уже наготовили. Скоро мы все это потащим.

— Слышал, — отозвался голос изнутри.

— Отлично. Ты тут работай, а я пойду заниматься политикой, вот все и будет путем, nie! — Ван Рийн потер волосатые руки, широко улыбнулся и поковылял следом за ланнахскими вождями.

— Вот-вот, — Уэйс смотрел вслед растворившемуся в тумане торговцу. — Так оно всегда и делается. Мы работаем, а он болтает. Равенство и братство.

— Что ты хочешь сказать? — подняла голову Сандра. Она сидела за столом и маркировала краской части метательных машин. Рядом с ней сидело еще десятка два женщин, занятых той же работой.

— То, что сказал. Зря только я не сказал ему это прямо в глаза. Я не боюсь этого жирного паразита, и деньги его дерьмовые мне больше не нужны, пусть засунет их… куда хочет. Только и знает, что командует: сделай то, да сделай се, а сам делает ручкой, и только его и видели. И жрет в три горла пищу, которая могла бы сохранить твою жизнь…

— Ты что, ничего не понимаешь? — Несколько мгновений Сандра молча изучала лицо Уэйса. — Нет. За всеми этими делами у тебя, видимо, просто не было времени, чтобы посидеть и подумать. А прежде ты всегда был мелким служащим, никогда не соприкасался с искусством правления.

— Что ты хочешь сказать? — ненамеренно собезьянничал Уэйс. На Сандру смотрели глаза, поблекшие от неимоверной усталости.

— Когда-нибудь потом, сейчас нет времени. Мы же скоро отсюда двинемся, нужно все подготовить.

Через десять — пятнадцать дней после Манненаха нашлась наконец работа и для Сандры. Ван Рийн потребовал, чтобы все оружие, которое — как теперь оказалось, к счастью — в прошлый раз не удалось захватить с собой, было приспособлено к транспортировке по воздуху. Уэйс сумел заменить каждую крупную деталь несколькими меньшими, однако теперь без удобной системы маркировки сборка машин превратилась бы в полный хаос. Сандра придумала такую маркировку и сама же теперь ее наносила.

И у нее, и у Уэйса почти не оставалось времени даже на сон, тем более чтобы задуматься, для чего, собственно, вся эта работа.

— Старый Ник что-то там плел насчет атаки на Флот, — пробормотал Уэйс. — У него что, крыша едет? Опустимся мы, значит, прямо на воду и начнем собирать свои катапульты?

— Возможно. — Голос Сандры звучал совершенно серьезно. — Я, собственно, ни о чем уже не беспокоюсь. Скоро все решится, ведь еды у нас осталось хорошо, если на четыре земных недели.

— Еще месяца два можно продержаться совсем без еды, — напомнил Уэйс.

— Да, но мы совсем ослабеем. Эрик… — Сандра опустила глаза.

— Да? — Уэйс остановил циркульную пилу и подошел к девушке. На ее голове алмазами вспыхивали капли росы.

— Скоро… я не буду иметь значения… будет тяжелая работа, требующая сил и умения, которых у меня нет… возможно, сражения, в которых я — всего лишь стрелок из лука, да и то не слишком сильный. — Кбнцы пальцев, сжимавшие кисточку, заметно побелели. — Когда дойдет до этого, я перестану есть. Я отдаю свою долю тебе и Николасу.

— Не будь дурой. — Голос Уэйса срывался.

Вздрогнув, как от удара, Сандра выпрямилась и повернулась, к мертвенно-бледным щекам прилила кровь.

— Это вы, Эрик Уэйс, не будьте дураком, — яростно бросила она, глядя ему прямо в глаза. — Давая вам и ему хотя бы еще одну лишнюю неделю, в течение которой вы сохраните силы и способность ясно мыслить, я, вполне возможно, спасу и свою жизнь. Ну а если нет — что я теряю? Одну или две безрадостные недели. Иди работай.

Несколько секунд Уэйс смотрел на нее не двигаясь, а затем кивнул, вернулся на свое место и снова запустил пилу.

А тем временем ван Рийн монотонно ругался, пробираясь по узкой тропинке к месту, выбранному Советом для своих заеданий — открытой площадке на самом краю обрыва.

Заседанием это можно было назвать только в переносном смысле, старейшины Ланнаха поджидали его, лежа на жесткой траве; их фигуры, вырисовывавшиеся на сером, унылом фоне неба, удивительно напоминали сфинксов. Тролвен занял свое место, Толк остался рядом с торговцем.

— Во имя Мирового Разума, наша встреча начинается, — Ритуально начал командор. — Да будут наши мысли озарены солнцем и лунами. Да направляют нас духи наших праматерей.

И да не опозорю я ни тех, кто летел прежде меня, ни тех, кто будет лететь позже. — Покончив с обязательной формулой Тролвен вздохнул с облегчением. — Так что же, вожди, продолжил он, — значит, мы решили, что не можем больше здесь оставаться. Я привел землянина, в надежде получить совет. Вы бы не могли рассказать ему, между чем и чем приходится выбирать?

— Во-первых, Вожак, почему он вообще оказался здесь? — буквально выплюнул старый, с худым лицом и горящими злобой глазами ланнах.

— По приглашению командора, — невозмутимо объяснил Толк.

— Я хотел спросить… И не нужно, Герольд, передергивать, ты прекрасно понимаешь, что я имел в виду. Это он подбил нас на манненахский поход. А какой результат? Самое страшное поражение во всей нашей истории. Далее, он настоял, чтобы наши главные силы сидели здесь и безучастно наблюдали, как враг опустошает оставшуюся без защиты страну. Так что я не понимаю, почему мы должны снова выслушивать его советы. — В глазах Тролвена мелькнула тревога. — Есть ли еще желающие бросить вызов? — негромко спросил он.

— Да, да, — послышалось со всех сторон, — пусть ответит, если может.

Ван Рийн покраснел (как рак) и начал раздуваться (как лягушка).

— На собрании Совета землянину брошен вызов, — сказал Тролвен. — Хочет ли землянин отвечать?

Все ждали.

И тут ван Рийн взорвался:

— Сорок тысяч драных кошек в глотку! Ну откуда на мою голову взялись все эти неблагодарные придурки? Всемилостивейший Боже, ну на кой хрен развел ты в этом мире дуболомов в погонах и политиканов? — Он яростно потряс над головой кулаками, набрал побольше воздуха и заорал еще громче: — В традесканцию моей бабушки! Это же просто возмутительно! Если всех здесь присутствующих обуяла мания самоубийства, ну чего ради должен старый и больной ван Рийн их удерживать? Perbacco, или вы прекратите меня оскорблять, или я забью вас в ваши же собственные глотки! — Рычащей горой он двинулся на Совет; лежавшие в первом ряду старейшины испуганно подались назад.

— Землянин… сэр… вождь… пожалуйста! — прошептал Тролвен.

Решив, что довел уже эту публику до нужной кондиции, ван Рийн резко сбавил тон.

— Ну лады, — сказал он холодно. — Я вам отвечу, отвечу все как есть. Я даю вам отличные советы, вы умудряетесь все своей глупостью испоганить, а потом я же и виноват. А я — несчастный терпеливый старик, совсем не похожий на того здоровенного молодого хулигана, каким был когда-то, у меня явный избыток христианского смирения, вот я и продолжаю — несмотря ни на что — давать вам советы.

Ну предупреждал же я вас оставить Манненах в покое, тысячу раз предупреждал. Говорил, что плоты — главная сила Флота — могут подойти прямо к его стенам. Несчастный больной старик прямо на коленях перед вами ползал, умолял захватить сперва ключевые города в глубине равнины — так нет, вы его не слушали. И все-таки мы взяли Манненах, но упустили победу по чистой глупости. Вот имей я крылья, как у ангела, чтобы лично вести вас в бой! Да я бы сейчас кукарекал на клотике адмиральской грот-мачты, клянусь кузнечиками святого Антония! Поэтому теперь вы будете слушаться моих советов — нет, кой хрен, вы будете подчиняться моим приказам! И чтобы никакого отбрехивания, иначе я умываю руки и отправляюсь домой. С этого самого момента — если, конечно, вы не намерены сдохнуть, — когда ван Рийн говорит «встань» — встань, а когда говорит «ляжь» — ляжь. Понятно?

Ван Рийн замолчал. Теперь он слышал только астматические хрипы в собственных легких, недовольный ропот, доносящийся со стороны лагеря, да холодный звон чужих ручьев, сбегающих по чужим камням.

— Если… — неуверенно начал Тролвен, — …если бросавшие вызов считают ответ удовлетворительным, можно вернуться к делу.

Никто не произнес ни слова.

— Может быть, скажет землянин? — нарушил Толк затянувшееся молчание. К Герольду — единственному из собравшихся — полностью вернулось самообладание, и теперь он напоминал завзятого театрала, наслаждающегося отличной актерской игрой.

— Ja, скажу, еще как скажу. Я отлично понимаю, что больше оставаться здесь нельзя. Вот вы спрашиваете, почему я держал армию на поводке и позволял капитану Дельпу делать все, что ему заблагорассудится. Imprimus, — ван Рийн начал загибать пальцы, — потому, что он только и мечтает о крупном сражении, в котором нас скорее всего разнесут в капусту — Дракхонов больше, к тому же они воодушевлены недавней победой, да и просто хорошо питаются. Secundus, сюда он пока не Долезет, его воины непривычны к горам и боятся попасть в засаду. Поэтому, сидя спокойно и не высовываясь, мы получим возможность изготовить метательные машины. Tertius, у меня есть надежда, что за время этой задержки, пока я занимался мастерской, появилось средство одержать победу.

— Что? — совершенно забыв о формальностях, рявкнул один из старейшин.

— А! — Ван Рийн приложил палец к своему внушительному носу и заговорщицки подмигнул. — Об этом мы поговорим позднее. Вполне возможно, вы считаете меня жалким обессиленным стариком, которого нужно уложить в кроватку со стаканом горячего грога и хорошей сигарой, но я покажу вам, что такое коммерсант из Торгово-технической. Так вот, я предлагаю сняться отсюда и двинуть на север.

Он замолк, терпеливо ожидая, когда затихнет поднявшийся гвалт.

— Порядок! — во весь голос крикнул Тролвен. — Порядок! — он громко хлопнул по земле хвостом. — Успокойся, вождь!.. Послушай, землянин. Действительно, кое-кто предлагает полностью оставить Ланнах, и день ото дня такие разговоры звучат все чаще и чаще — ведь наш народ теряет последние остатки надежды. Подходит Время Рождения, но мы еще можем поспеть в Трясины Килну и спасти таким образом большую часть женщин вместе с их потомством. Но это значило бы бросить наши города, наши леса и луга — все, что у нас есть. Бросить все, что трудом своим создавали десятки поколений наших предков, и превратиться в дикарей, прозябающих в мрачных, грозящих болезнями джунглях, превратиться в ничто. Лично я гораздо охотнее погибну в битве.

— Но в Килну, — продолжил он, переведя дыхание, — хотя бы тепло. А на севере Ахана сейчас еще лед не стаял.

— Вот именно, — невозмутимо согласился ван Рийн.

— Ты что, хочешь, чтобы мы погибли от голода и холода в ледниках Дорнаха? Южнее Дорнаха нам места нет — в любой точке Холменаха нас сразу обнаружат разведчики Флота. Хотя, может быть, ты решил дать последнюю битву на этих островах, тогда…

— Нет, — мотнул головой ван Рийн. — Мы проскользнем в этот самый Дорнах. Ведь кроме оружия мы же можем прихватить и еду — провиант на… ну, скажем, десять дней, nie?

— Ну… ну да… но даже и в таком случае… Ты что, предлагаешь атаковать главные силы Флота с севера? Направление неожиданное, но надежды это нам не прибавит.

— Для моего плана очень существенна неожиданность, объяснил ван Рийн. — Ja. Воинам мы ничего не скажем, а то вдруг один из них попадет в плен, и дракхоны все из него вытрясут. А лучше, пожалуй, ничего и вам не говорить.

— Хватит шуточек, — оборвал его Тролвен. — Выкладывай свой план.

— Ничего не получится, — сказал он через некоторое время. — Технически — да, вполне допускаю, но политически…

— Опять политика, — простонал ван Рийн. — Что еще там такое?

— Воины… да и женщины, и даже дети — раз в Дорнах отправляется весь народ целиком. Необходимо все им объяснить — а ведь ты сам говоришь, что твой план может провалиться, если хотя бы один воин попадет в плен и проговорится под пыткой.

— А зачем им знать? — удивился ван Рийн. — Мы скажем только, что нужно подсобрать пищи и дров. А потом собираемся и летим, и никто ничего заранее не знает.

— Мы не дракхоны, — возмутился Тролвен. — Мы — свободный народ. Я не могу решать такой важный вопрос без голосования.

— Хм-м-м… а может, уговоришь их как-нибудь, — подергал себя за усы ван Рийн. — Произнеси речь. Убеди их отказаться на этот — единственный — раз от своего права знать и решать. Попроси их следовать за тобой, не задавая вопросов.

— Нет — решительно отрезал Толк. — Я хорошо знаком с искусством убеждения и знаю его пределы. У нас сейчас уже не Стая, а скорее толпа — голодная, продрогшая от холода, утратившая надежду, переставшая верить вождям, готовая оставить все врагу или слепо броситься в заранее проигранную битву. У них просто не хватит духа и выдержки, чтобы пойти за кем бы то ни было в совершенно непонятное им предприятие.

— Боевой дух можно и поднять, — сказал ван Рийн. — Займусь-ка я этим сам.

— Ты?

— А что, я ведь не такой уж и плохой оратор, особенно когда припечет. Устрой мне выступление перед народом.

— Да они… да они… — Толк замолчал и ошарашенно уставился на торговца. А затем саркастически расхохотался. — Соглашайся, Вождь Стаи. И мы тоже послушаем, какие такие слова найдет этот землянин, что они окажутся убедительнее наших.

Часом спустя он сидел на обрыве, глядел на неясную массу собравшейся внизу толпы и слушал громом раскатывавшийся бас.

— …и я скажу одно — подумайте, чем вы здесь обладаете, что хотят у вас отнять.

Подумать лишь, что царственный сей остров

Страна величия, обитель Марса,

Трон королевский, сей второй Эдем,

Противу зол и ужасов войны,

Самой природой сложённая крепость,

Счастливейшего племени отчизна…

— Я не понимаю этих слов, — прошептал Толк.

— Тише! — отмахнулся Тролвен. — Не мешай слушать, — В глазах командора стояли слезы, он чувствовал, как по спине бегут мурашки.

Блаженная земля, священный Паннах..[37]

Армия начала громко хлопать крыльями, раздались крики.

Далее ван Рийн пересказал надгробную речь Перикла, «Вы, кого водили в бой»[38] и геттисбергскую речь[39]. К тому времени как красноречивый торговец закончил обсуждение дня Святого Криспена, армия готова была избрать его вождем.

16

Дорнах находился далеко за архипелагом, на несколько сот километров севернее Ланнаха. Как ни торопилась Стая, только изредка и недолго отдыхавшая в заполненных птичьим гамом шхерах, путь к этому острову занял несколько земных дней и был чистым кошмаром для болтавшихся в сетках людей. Во всяком случае, память Уэйса сохранила исключительно ощущение непрерывно испытываемых физических неудобств.

Берег, на который они в конце концов высадились и который Уэйс рассматривал, стоя на непослушных, ежесекундно подламывающихся ногах, также вызывал мало энтузиазма.

Остров располагался не так уж далеко к северу, однако, несмотря на Полное Лето, воздух здесь оставался морозным; по словам Толка, никто и никогда не пытался жить в этих местах. Холменахский архипелаг отклонял холодное океанское течение в сторону Моря Ледяных Гор, и эти мерзлые воды огибали Дорнах.

Измотанная многодневным полетом, стая опустилась на черный песок, намытый темными тяжелыми волнами прилива; за узкой прибрежной полосой сразу же начинались вечные ледники, круто уходившие вверх, к огненной глотке вулканического кратера. По нижним склонам горы кое-где пробивались тонкие прямые деревца, торчали пучки какой-то жесткой травы; над плавающими вблизи берега льдинами метались немногочисленные морские птицы — вот и все признаки жизни в этом бесплодном, освещенном тусклыми, цвета запекшейся крови, лучами почти не выглядывающего из-за облаков солнца.

Сандру передернуло. Уэйс с ужасом заметил, как она успела исхудать. А теперь, когда наступала последняя стадия их отчаянных усилий — и жизни скорее всего тоже, — она вообще перестанет питаться.

Девушка поплотнее закуталась в грубую, дурно пахнущую куртку; выбившаяся прядь светло-золотистых, как у сказочной принцессы, волос потерянно трепетала на фоне черного базальтового обрыва. А вокруг сидели, расхаживали, хлопали крыльями десять тысяч разъяренных драконов; за свистом, гортанными звуками нечеловеческой речи, пушечными ударами перепончатых крыльев не было слышно даже неустанного воя ветра. Трогательным, почти детским движением Сандра потерла слипающиеся глаза, и Уэйс увидел, что эти совсем недавно прекрасные руки сочатся кровью после многодневного цепляния за сетку, что она валится с ног от усталости.

Сердце его болезненно сжалось, он сделал шаг вперед, но первым рядом с Сандрой оказался Николас ван Рийн, пузатый и сальный.

— Ну вот мы и здесь, — ободряюще пророкотал он. — Ей-же-ей, скоро я доставлю вас домой, а там сразу — в горячую ванну. Всеблагой святой Дисмас, я же чую тебя, чую за три километра против ветра.

И леди Сандра Тамарин, наследница Великого Герцогства Гермесского, отблагодарила его слабым подобием улыбки.

— Если бы мне только чуть-чуть отдохнуть, — прошептала она.

— Ja, ja, понятно. — Ван Рийн сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. — Ты, там, — крикнул он удивленно оглянувшемуся Тролвену. — Найди пещеру или еще что, куда можно бы ее запихнуть.

— Я? — встал на дыбы командор. — У меня на руках вся Стая!

— Делай, что сказано, болван пустоголовый. — Словно забыв о возмущенном вожде, ван Рийн поковылял к Уэйсу. — Так вот, приступай к работе. Собери сколько там тебе надо народа и начинайте.

— Я… — попятился Уэйс. — Послушайте, последний раз мы отдыхали уже и не помню сколько часов назад, поэтому…

— А сколько недель назад я последний раз покурил? — Ван Рийн яростно сплюнул. — Или хотя бы выпил стакан «Дженевера». Ты никогда не интересуешься, что происходит с окружающими. Неужели я должен делать все сам, без всякой помощи? — возопил он, воздев горе внушительный свой шнобель. — Ну зачем, спрашивается, Ты, иже Еси на Небесах, заселил Галактику одними погаными лентяями? Ведь это просто нестерпимо!

— Ну… ну… — Краем глаза Уэйс увидел, как Тролвен уводит Сандру прочь искать какое-нибудь место, где она сможет поспать, позабыв на несколько жалких часов холод, боль и одиночество. — Хорошо! — он злобно рубанул кулаком по ладони. — Ну а чем займетесь вы?

— Кой черт, мне же нужно все организовать. Первым делом договорюсь с Тролвеном насчет бригады, которая будет валить деревья, обтесывать мачты, реи и весла. Нужно нарезать и сшить паруса, а еще такелаж, а еще питание и укрытие — нельзя же так вот и жить под открытым небом. Тьфу! Не мое это, собственно, дело — заниматься подобными мелочами, для этого есть такие, как ты.

— А что такое жизнь, если не совокупность мелочей? — голос Уэйса дрожал от ненависти.

Маленькие серые глазки ван Рийна на мгновение застыли.

— Так, значит, — громыхнул он, — теперь и ты решил отбрёхиваться? Видя, что я старый и слабый, что теперь я переношу трудности совсем не так легко, как когда-то, ты решил, наверное, что я паразитирую на твоей работе, nie? Сейчас просто нет времени вбивать в твою тупую башку какой-то здравый смысл. Возможно, ты и сам сумеешь что-нибудь понять. А теперь, — короткие волосатые пальцы звонко щелкнули, — на полусогнутых!

Уэйс отошел, уныло ругая себя за то, что не саданул хорошенько в это жабье брюхо. Ну ничего, не последняя возможность. Сейчас не тот момент… странным образом ван Рийн всегда умел организовать ситуацию, при которой ланнахи восхищались именно им… а не Уэйсом, который выполнял всю настоящую работу. А может, это нечто вроде мании преследования? Нет!

Ну вот, скажем, эти корабли. Ван Рийн отметил, что на острове вроде Дорнаха, окруженном паковыми льдами и обломками сползающих с гор ледников, имеется уйма строительного материала. С помощью каменных инструментов можно за несколько часов вырубить корабль, не уступающий по размеру крупнейшим плотам Флота, а самый примитивный аналог паяльной лампы — масляная лампа с мехами — легко подровняет поверхность. Мачту и руль можно укрепить в специально для этого вырубленных отверстиях; замерзая, вода прихватит их не хуже любого цемента. Имея столько рабочей силы — всю Стаю, включая и мужчин, и женщин, и детей, будет не очень трудно за какую-нибудь неделю изготовить эскадру, сравнимую по численности со всем Флотом.

Но это — если вся технология проработана хорошим инженером. Как далеко нужно заглублять мачты? Нужен ли балласт? Да и попросту — как сделать в неправильной формы ледяном обломке ровный, аккуратный разрез длиной в добрую сотню метров? Ну а каким образом выгладить нижнюю поверхность льдины, чтобы уменьшить сопротивление? Лед — материал весьма хрупкий, но его можно укрепить, окатывая подготовленный корпус смесью опилок и морской воды, затем смесь эта замерзнет и образует нечто вроде брони. И снова — в каких пропорциях делать смесь?

А времени на пробы и испытания нет. И вот от Эрика Уэйса ожидается, что Божьей помощью и своей интуицией он преодолеет все трудности, справится со всеми стихиями.

Ну а ван Рийн, он-то что внес? Так, основную идею, небрежно брошенную в неявном предположении, что Уэйс всемогущ, вроде как джинн из волшебной лампы Аладдина. Блестящий, конечно, всплеск фантазии — кто бы спорил. Но фантазия — вещь несерьезная и недорого стоит.

Ведь так кто угодно может поковырять в носу и заявить: «Нам нужно такое-то и такое новое оружие, которое можно сделать из таких-то и таких-то беспрецедентных, еще не существующих материалов». Только все это останется праздной игрой ума, пока не появится кто-нибудь другой, способный допетрить, каким образом можно изготовить требуемое оружие.

Надев ярмо на инженера, ван Рийн занялся Стаей: кого-то развлекал шутками, кого-то уговаривал, на кого-то кричал, а когда все ланнахи впряглись в работу, он завернулся в одеяло и преспокойно уснул.

17

Стоя на палубе «Рийштаффеля», Уэйс ожидал, когда же на горизонте появится враг.

Медленно опустившись в висящую на поясе сумку, его рука нащупала заплесневелую горбушку хлеба и кусок колбасы. Последние остатки пищи, четыре уже земных дня он держался на уменьшенном рационе, чтобы осталось хоть что-нибудь на день сражения.

Но есть в общем-то даже и не хотелось.

Как ни странно, холода, идущего снизу, не чувствовалось — его сразу уносил теплый ветер. То, что за неделю пути на юг корабли почти не подтаяли, удивляло Уэйса значительно меньше — он знал термические свойства воды.

Северный ветер туго надувал на мачте примитивные прямоугольные паруса, привязанные к изготовленным из свежесрубленного дерева реям. Ледяные корабли были неуклюжими, но далеко не в такой степени, как дракхонские плоты; работая в обжигающе-холодной воде, ланнахи не только выровняли днище, но и придали им некое подобие обтекаемой формы. Делать этого не хотел, естественно, никто, но ван Рийн проявил прямо-таки невероятные диктаторские способности. В результате военный флот ланнахов, подгоняемый диомедианским бризом, резал волны Ахана со скоростью в добрых пять узлов.

Однако, вспоминал Уэйс, время строительства, время непосильной, с ног валящей работы оказалось далеко не самым трудным. Критический момент наступил позднее, когда корабли были почти готовы к отплытию и вдруг поднялся встречный ветер. Несколько земных дней вконец отчаявшиеся ланнахи мокли под ледяным непрекращающимся дождем, грабили птичьи гнездовья и пытались ловить рыбу, чтобы хоть чем-то накормить плачущих от голода детей. Советники и вожди кланов говорили уже, что с судьбой не поспоришь, что не остается иного выхода, как бросить все и искать пристанища в Трясинах Килну. Каким-то невероятным образом — где просьбами, а где посулами, где криком, а где скулежом, порою даже подкупом (за счет выигранных в кости «денег») — ван Рийн удержал Стаю в Дорнахе.

Ладно, все это позади.

Торговец выбрался из тесной каменной каютки на усыпанную щебенкой палубу и прошел — мимо угрожающе присевших метательных машин и сложенных в кучи снарядов — на нос, где стоял Уэйс.

— Чего смотришь, — сказал он, — ешь. Последняя возможность.

— Я не голодный, — Уэйс продолжал изучать горизонт.

— Правда? А вот я, — ван Рийн выхватил хлеб и колбасу у него из руки и сунул себе в рот, — голодный.

Торговец снова обрядился в два панциря сразу, но из оружия на этот раз у него был только один внушительных размеров каменный топор с метровой рукоятью. Уэйс экипировался щитом и томагавком; вся палуба кишела разномастно вооруженными ланнахами.

— Приготовили нам торжественную встречу, уж это будьте уверены, — заметил Уэйс, следя за стройными силуэтами лавирующих против ветра боевых каноэ.

— А ты чего ожидал, что эти ребята, как говорят в Америке, расстелят ковер на гектар? Зуб даю, они уже много часов как нас заметили. Теперь ихние гонцы гонят изо всех сил в Ланнах, за армией. — Ван Рийн оглядел последний огрызок колбасы, благоговейно поцеловал его и отправил в рот.

Уэйс посмотрел назад. Их ледяной корабль был флагманом — при испытаниях он показал наибольшую скорость — и, как таковой, находился на самом острие длинного клина, состоявшего из нескольких десятков грязно-белых судов, чьи кое-как сшитые паруса, кривые мачты и безобразная оснастка способны были вызвать отвращение у любого мало-мальски опытного моряка. Дракхонский Флот имел преимущество и по численности, и по вооружению, оставалось только молить Бога, чтобы это преимущество не оказалось слишком уж подавляющим. Малая высота борта ледяных судов не имела для крылатых воинов серьезного значения, совсем другое дело — опыт дракхонских моряков, точнее, отсутствие этого опыта у Стаи…

Вот за бойцовские качества ланнахов беспокоиться не приходилось. Настоящие крылатые тигры, думал Уэйс. За время плавания они отдохнули, отогрелись, подкормились и теперь прямо рвались в бой. Кроме того, при меньшем количестве кораблей, Стая имела, пожалуй, больше воинов, даже если учитывать отсутствующую пока армию Дельпа.

И еще один важный фактор: ланнахи могли позволить себе безрассудную смелость. Их женщины и дети остались на Дорнахе — так же как и ставшая очень бледной и тихой Сандра, — и у них не было никаких ценностей, о которых стоило бы тревожиться. Ледяная эскадра не несла иного груза, кроме оружия и ненависти. От густым облаком летевшей воздушной армии отделился Толк; он спикировал, затормозил, широко раскинув крылья, опустился на палубу флагмана и нашел глазами людей.

— Ну как тут у вас, все в порядке?

— В полном, — бодро мотнул головой ван Рийн. — Мы что, так и прем прямо на этих паразитов?

— Да, до Флота всего несколько буасков. Чуть-чуть за горизонтом, если смотреть с вашей высоты, скоро покажется. Они двигаются сразу и под парусами, и на веслах, пытаются уйти, но ничего из этого не получится, если, конечно, ветер не подведет. А каноэ нам не помеха.

— И никаких признаков оставшейся в Ланнахе армии?

— Пока никаких. Думаю, этот… как его там… ну, новый адмирал, о котором говорили пленные, — он отправил в горы гонцов. Только остров большой, так сразу эту армию и не найдешь.

— Вот я бы на его месте, — с чувством превосходства фыркнул Герольд, — установил постоянную связь через непрерывную двухстороннюю цепочку свистунов.

— Как бы там ни было, — заметил ван Рийн, — нужно ожидать, что они появятся довольно скоро, вот тут-то все и начнется.

— Ты уверен, что нам удастся…

— Ни в чем я не уверен. А теперь возвращайся к Тролвену и следи там.

Толк кивнул и снова взмыл в воздух.

Ватные горы плывущих в неоглядно-высоком небе облаков чуть розовели в лучах солнца, гребни темно-пурпурных волн белели клочьями кружевной пены. Чуть в стороне от курса эскадры из моря поднимался крутой, почти отвесный берег маленького островка; в подзорную трубу можно было при желании сосчитать желтые головки цветов, кивающие в тени каких-то высоких, голубоватых, по всей видимости — хвойных деревьев. С неба свалились два юных свистуна; они зависли над Уэйсом, танцуя в воздухе, как полощущиеся по ветру знамена. Было очень трудно убедить себя, что вот эти изящные резные лодочки, подходящие все ближе и ближе, нагружены огнем и заостренными камнями.

Ну что ж, — сказал ван Рийн. — Начинается потеха, святой Дисмас, не покинь меня в такую минуту.

— А не кажется ли вам, что сейчас больше подошел бы святой Георгий? — спросил Уэйс.

— Это с твоей точки зрения, а вот я — человек слишком старый, толстый и трусливый, чтобы взывать к Михаилу или Георгию, или Олафу, или к кому еще из этих воинственных ребят. Мне как-то уютнее со святыми не столь размашистыми и энергичными — с тем же святым Дисмасом или с Николаем, который выручает из беды путешествующих.

— Вот и разбойники с большой дороги, они тоже считают его своим патроном, — заметил Уэйс и удивился, как плохо ворочается пересохший язык. В глазах у него немного поплыло… «Нет, конечно же, я не боюсь… но вот ноги стали какие-то ватные».

— Ура! — заорал ван Рийн. — Здорово врезал!

Носовая баллиста «Рийштаффеля» зазвенела, глухо ухнула и швырнула пятисоткилограммовый булыжник прямо на палубу ближайшего каноэ. Лодка переломилась, как щепка, ее команда, естественно, взлетела, но тут же была уничтожена одним из взводов армии Тролвена.

Ван Рийн ухватил растерявшегося наводчика баллисты за руки и протанцевал с ним по палубе. Крик, сопровождавший эти действия, должен был, видимо, считаться пением.

Du bist mein Sonnenschein, mein einzig Sonnenschein, du machst mirfrolich…

Подвалило еще одно каноэ, круто против ветра. Заметив разворачивающееся сопло огнемета, Уэйс бросился плашмя, под защиту низенького — ледяного же — фальшборта.

Струя пламени ударила в фальшборт, отразилась от него и огненными плевками упала в море. Она не могла ни поджечь лед, ни даже сколько-нибудь заметно его растопить. Сотня стоявших в укрытии ланнахских лучников ответила градом стрел, которые взметнулись к небу и обрушились на каноэ сверху.

Уэйс осторожно выглянул. Дракхон, стоявший прежде при насосе огнемета, лежал без движения, наводчик занимался собственным поврежденным крылом. Рулевого тоже не видно, нос каноэ описывает бессмысленную дугу, оставшиеся в живых члены команды забились кто куда.

— Полный вперед! — крикнул он во все горло. — Тарань их!

Громада ланнахского корабля легко, словно мимоходом, раздавила лодку.

Пользуясь превосходством в скорости и маневренности, каноэ крутились вокруг ледяного флота, как волки вокруг стада бизонов. Некоторые из них проскальзывали между кораблями, пытаясь атаковать их сзади, другие — с той. же целью — обогнули края клина. Это нельзя было назвать игрой в одни ворота: стрелы, бросаемые катапультами дротики и камни — все это время от времени достигало цели; на ледяных палубах взрывались бомбы, то здесь, то там ярко вспыхивал подожженный огненной струей парус.

Однако затушить горящую тряпку — пустое дело для крылатых существ, имеющих пару ведер и неограниченное количество воды. На протяжении всей этой стадии сражения лишь один ланнахский корабль полностью лишился мачт, после чего команда попросту его бросила и распределилась по другим судам. Кроме мачт и парусов гореть было попросту нечему, не считая, конечно, живого тела, но оно на войне ценится меньше всего.

Несколько лодок попытались взять один из кораблей на абордаж; оказавшись, несмотря на объединенные усилия, в меньшинстве, дракхонские воины дорого заплатили за свою безрассудную смелость. А тем временем армия Тролвена, имевшая в воздухе абсолютное господство, пикировала, стреляла, рубила.

Отчаянная атака почти не задержала ланнахов, каноэ были потоплены, разбиты, подожжены, а немногие, оставшиеся целыми — рассеяны непотопляемым противником.

Находясь во главе эскадры, «Рийштаффелъ» пробил строй дракхонов почти беспрепятственно; немногое оказанное ему сопротивление было отражено дальнобойным оружием — катапультами и баллистами, стрелами и зажигательными бомбами. Море за кормой горело и дымилось, где-то впереди находился основной противник — огромные плоты.

Завидев на горизонте вымпелы и паруса, драконоподобная команда Уэйса дружно затянула победную песню Стаи.

— А не рано ли? — крикнул он, пытаясь перекрыть хриплый вой ланнахов.

— Пусть повеселятся, пока могут, — негромко сказал стоявший рядом ван Рийн. — Ведь очень многие из них вскоре отправятся к рыбам, nie?

— Думаю… — перед глазами Уэйса встали картины недавней битвы, и он торопливо, почти испуганно сменил тему. — Мне нравится мелодия, а вам? Похоже на старые американские народные песни. Ну, скажем, на Джона Генри.

— Народные песни — самое то, если сидишь в столице и корчишь из себя народ, — презрительно фыркнул ван Рийн. — Я уж как-нибудь ограничусь Моцартом.

Некоторое время торговец смотрел на бегущую за бортом воду, а когда заговорил снова, в его голосе появились совершенно неожиданные тоскливые нотки.

— Я всегда надеялся, что сумею когда-нибудь понять Баха, старину Иоганна Себастьяна, который говорил с Богом на языке математики. Только этой старой тупой башке не хватает мозгов. Так что теперь я прошу только о возможности хоть еще один раз послушать Eine Kleine Nachtmusik.

Со стороны плотов, взбивавших воду паучьими лапками весел, донесся грозный рев. Оставив попытку уклониться, Флот медленно и тяжеловесно перестраивался в боевой порядок.

Нетерпеливым взмахом руки ван Рийн подозвал свистуна.

— Быстро! Сбегай наверх и скажи этому чокнутому Тролвену, чтобы отстал от лодок и занялся плотами. Чтоб никакого им продыху, а главное — не давайте гонцам шнырять между капитанами, пусть-ка попробуют скоординироваться без связи!

Глядя вслед умчавшемуся мальчишке, торговец подергал свою бородку, почти затерявшуюся уже в колючей, слипшейся от грязи щетине.

— Пуп Господень! — взревел он. — Ну почему я должен думать за всех? Святой Никола Угодник, ниспошли мне офицера с хотя бы одной извилиной в башке, и я выстрою тебе собор на Марсе! Ты меня слышишь?

— У Тролвена самый разгар схватки, — заступился за командора Уэйс. — Он не может думать обо всем сразу.

— Может, и не может, — уже тише проворчал ван Рийн. — Может, я вообще единственный в Галактике, кто никогда не ошибается.

Долго убеждать Тролвена не пришлось, прошло несколько минут, и плоты противника — подошедшие уже до ужаса близко — захлестнул серый смерч. Словно выпущенные из ада дьяволы, ланнахи убивали дракхонов, чтобы тут же самим пасть под ударами противника; небо и море слились в один кровавый хаос. Уэйс подумал, что в этом водовороте смерти приближение его кораблей может пройти почти незамеченным.

— Не сумели! — крикнул он, колотя кулаком ледяной борт. — Как Бог свят, они не сумели организоваться!

На боку приземлившегося рядом свистуна виднелась ужасная ссадина.

— Вон там… Герольд Толк говорит… — с каждым словом из его рта вылетал сгусток крови. — Пустое место… разрезать Флот… — Тоненькое тело судорожно изогнулось назад, а затем мягко опустилось на палубу и замерло. Подняв мальчика на руки, Уэйс услышал, как в пробитых сломанными ребрами легких булькает кровь.

— Мама, мама, — прошептал, задыхаясь, свистун. — Это он топором. Мамочка, сделай, чтобы не больно.

Через несколько секунд он умер.

Залпом цветистых ругательств ван Рийн заставил рулевого развернуть корабль — всего на несколько градусов, на большее неуклюжее сооружение просто не было способно, однако хватило и этого. В совсем уже приблизившейся цепи вражеских плотов зиял разрыв; яростная атака Тролвена мешала его сомкнуть. Покрытая красными, на глазах расплывающимися пятнами, усеянная выпущенными из ослабевших рук луками и Копьями, широкая полоса воды прямо, как стрела, указывала На адмиральскую плавучую крепость.

— Сюда! — заорал ван Рийн. — Глуши их! Ешь их с потрохами!

Выпущенный из катапульты дротик с визгом перелетел через фальшборт, вспорол рукав торговца и выбил из палубы сноп ледяных осколков. На «Рийштаффель» обрушились три потока жидкого пламени.

Огненные пальцы зашарили по палубе; ярко вспыхнул и упал не успевший увернуться воин, затем настала очередь парусов. На этот раз тушить не было смысла — вслед за парусами огромным факелом вспыхнула обильно политая маслом мачта.

Оставив в покое рулевого, ван Рийн бросился вдоль оплавленной огнем палубы, поскользнулся, проехал на широком своем заду до самого фальшборта и кое-как поднялся на ноги, громко проклиная все сущее. Прихрамывая, он доковылял до штирборта и несколько раз ударил топором по неподатливым вантам.

— Сюда! — громкий крик торговца перекрыл шум битвы. — Быстро! Да помогите же мне, что вы, как неживые! Быстрее, у вас что, мозги протухли? Быстрее, пока мы не проплыли мимо!

Уэйс, командовавший расчетом баллисты, закидывавшей камнями соседний плот, плохо понимал происходящее. Ланнахи оказались сообразительнее, они столпились вокруг ван Рийна и начали яростно рубить толстые канаты. Сам же торговец бросился к штабелю зажигательных бомб, схватил одну из них и с размаху расшиб об основание горящей мачты.

Когда лед подтаял, мачта покачнулась; еще несколько ударов каменными топорами, ванты лопнули, и она упала налево, прямо на соседний плот. Взметнулся фонтан искр, вспыхнул такелаж, быстро распространявшееся пламя не давало дракхонам сбросить страшный предмет за борт; вскоре занялись и толстые брусья палубы. Когда «Рийштаффель» миновал вражеский корабль, тот превратился уже в огромный костер.

Инерция и случайные течения заносили почти неуправляемую теперь ледяную глыбу все дальше и дальше в глубь окончательно растерявшегося Флота. В прорыв, героически расширенный ван Рийном, двинулась и остальная эскадра ланнахов. Плавучие чудовища поливали друг друга струями огня, однако лед, в отличие от дерева, не горит.

По палубе, окутанной дымом, осыпанной стрелами и дротиками, усеянной телами убитых и раненых крылатых людей — но все еще полной мстительного порыва, — Уэйс подошел к ближайшей катапульте. Ее команда готовила бомбы, чтобы поджечь очередной плот, когда тот окажется в пределах досягаемости.

— Не надо, — сказал он.

— Что? — Лицо офицера было измазано сажей, гребень на его голове бессильно обвис. — Но ведь они будут поливать нас огнем!

— Как-нибудь потерпим, — покачал головой Уэйс. — Наши стены — довольно приличная защита. Я не хочу поджигать этот плот, его нужно захватить.

Ланнах присвистнул, затем его крылья широко распахнулись.

— Вы позволите мне высадиться туда первым? — спросил он, сверкнув глазами.

Проходивший мимо ван Рийн никак не мог слышать этого разговора, однако его бас пророкотал:

— Ja, я как раз хотел приказать то же самое. Транспорт, которым можно управлять, был бы нам очень кстати.

Новость мгновенно облетела корабль. Его скользкая палуба потемнела от вооруженных, застывших в ожидании фигур. Ледяная глыба неумолимо приближалась к более массивному, чем она, и выше выступавшему из воды плоту. На ланнахов лился огонь, смертельным дождем сыпались камни и стрелы, но они молча все сносили. Уэйс послал к Тролвену свистуна; появившийся через несколько минут летучий отряд стрелами подавил дракхонскую артиллерию.

Тролвен все еще имел подавляющее превосходство в воздухе. Он смог застлать все небо своими воинами, которые прижали дракхонов к палубе, расчищая путь абордажной команде. Пока что, думал Уэйс, диомедианские боги к нему благосклонны; долго такое не продлится.

Он последовал сразу за первой волной ланнахов, опустившейся прямо на вражеский мостик, подпрыгнул, когда льдина врезалась в плот, ухватился за толстое бревно и вскарабкался по борту. Достигнув палубы, молодой торговец отстегнул привязанные к поясу щит и томагавк и тут же оказался в цепи воинов. Приносимый ветром дым ел глаза, он едва различал дракхонов, организовавших оборону впереди и на верхних палубах.

А это что такое? Крики и шум наверху зазвучали с удвоенной силой.

Почувствовав болезненный толчок в спину, Уэйс развернулся, чтобы увидеть свинячьи глазки ван Рийна и его же короткий, волосом поросший палец.

— О-хо-хо! Ну и подъемник! Лучше бы уж мне остаться, nie? Ну что же, вьюнош, мы получаем полную самостоятельность! Минуту назад Толк прислал весточку — на горизонте показался весь, мать его, экспедиционный корпус Дельпа. И чешет он прямо сюда.

18

К горлу Уэйса подступил тошнотворный комок. Так, значит, все эти усилия только для того, чтобы получить кремневым топором по черепу после того, как Дельп разобьет ланнахов?

Затем он вспомнил черный, холодный берег Дорнаха перед самым отплытием, Сандру и свои размышления вслух — встретятся ли они когда-нибудь еще.

— Мне легче, — сказал он. — Для меня при поражении все кончится очень быстро. А вот вы…

— А что заставляет вас думать о поражении? — спросила она, царственно вскинув голову.

Уэйс поднял томагавк. Слева и справа от него гибкие крылатые фигуры яростно шипели, осторожно скользили вперед.

По большей части это были ветераны Манненаха, каждый из ледяных кораблей нес внушительную группу воинов, обученных основам наземной тактики.

— Не ввязывайтесь в воздушные схватки, — раз за разом повторяли им ван Рийн и ланнахские офицеры, повторяли все время, от отплытия до самого сегодняшнею дня. — Пойдем на абордаж — оставайтесь на палубах. Весь наш успех зависит от того, как много плотов удастся захватить или уничтожить. У Тролвена и его армии одна-единственная задача — помочь вам.

Мысль эта проникала в диомедианские мозги медленно, с большим трудом. И Уэйс совсем не был уверен — прочно ли она там закрепилась, не ввяжутся ли крылатые товарищи по оружию в бесцельную воздушную схватку, бросив его и ван Рийна на этой чужой палубе одних, в окружении врагов. Оставалось только верить и надеяться.

Он бросился вперед, в уши ударил рвущий барабанные перепонки крик следующих по пятам ланнахов.

Раздалось громкое хлопанье крыльев, вековой инстинкт приказал необученным дракхонам сделать единственную, как казалось, разумную вещь — взлететь выше нападающего. Уэйс и его воины мгновенно заняли оставленное врагами место.

Поднявшись в воздух — сразу со всех палуб корабля, — дракхоны начали пикировать на своих странных нелетающих противников. Один из ланнахов забылся, взмахнул крыльями и был мгновенно атакован с трех сторон сразу. Несколько ударов — и тело его сломанной куклой закувыркалось вниз. Это словно послужило сигналом — матросы дружно упали на абордажную команду.

И встретили частокол копий. Многие из бывших пехотинцев сохранили при отступлении свои плетеные щиты и теперь снова превратились в подобие черепах.

Остальные вооружились луками и достойно встретили воздушную атаку — послышался резкий, зловещий посвист, и в море рухнуло несколько десятков пронзенных стрелами тел.

А Затем перед Уэйсом появились острые, как ножи, зубья каменных вил и оскаленная ревущая пасть. Уэйс закрылся щитом и почти утратил способность управлять левой, онемевшей от удара рукой. Не целясь, он пнул обутой в тяжелый сапог ногой, попал в жесткий, мехом поросший живот, услышал свистящий хрип выбитого из легких противника воздуха и взмахнул томагавком. Тупой тошнотворный хруст, дракхон схватился руками за сломанное крыло и куда-то исчез.

Нужно было спешить дальше. Ошеломленные необычным поведением абордажной команды, дракхоны растерянно кружили в небе, держась подальше от смертоносных стрел. Изо всех дверей носовой надстройки скалились и огрызались женщины, пытавшиеся раскинутыми крыльями прикрыть своих плачущих детей. На них не обращали внимания — главной целью была корабельная артиллерия.

Поняв, очевидно, происходящее, один из недавних хозяев плота с ястребиным клекотом рванулся вниз; ланнахская стрела превратила его бросок в падение, но тут же от тучей нависших дракхонов отделилась организованная группа воинов; опустившись на полубак, они заняли оборону вокруг огнеметов и баллист.

— Вот так, значит, — прогромыхал ван Рийн. — В игрушки поиграть захотелось. Ничего, сейчас мы с ними разберемся.

Вращая над головой похожий на кувалду топор, он забухал по палубе. Пущенный из пращи камень бессильно отскочил от прикрытого сыромятной кожей брюха, поросшую клочкастой щетиной щеку царапнул дротик, духовые ружья превратили двойной панцирь в нечто, похожее на подушечку для иголок. С помощью двоих крылатых телохранителей торговец буквально взлетел по отвесной переборке и оказался в самой гуще врагов.

— Je maintiendrai! — рявкнул он, расшибая ближайшему из дракхонов голову. — С нами Бог! — крикнул он, с хрустом переломив сапогом чьи-то боевые вилы. — Fram, fram, Kristmenn, Krossmenn, Kongsmenn! — проорал ван Рийн, пройдясь топором по ребрам троих опрометчиво приблизившихся к нему воинов. — Heinekerc s Bierl — трубно возгласил он, отдирая от своей спины вцепившегося в нее крылатого матроса и сворачивая ему шею.

Все это продолжалось какие-то секунды — тут же рядом появились предводительствуемые Уэйсом ланнахи; некоторое время на палубе стоял треск от страшных ударов тяжелого топора и томагавков, крыльев, хвостов и кулаков, а затем драк-хоны дрогнули. Ван Рийн подскочил к огнемету и начал работать насосом.

— К шлангу, кто-нибудь, — прохрипел он, задыхаясь. — Чего чешетесь, придурки, смывайте их к чертовой матери! — Злорадно ухмыльнувшись, один из ланнахов схватил керамический патрубок, резко вдавил поджигающий поршень и пустил горящую струю вверх.

Что-то происходило и на нижних палубах — там начали ухать баллисты, запели катапульты, метнулись жадные. языки пламени. Группа ланнахов собрала наконец свой деревянный пулемет и осыпала остатки контратакующей группы дождем стрел.

Из дверей полубака вырвалась одна из матросских жен.

— Они убивают наших мужей, — взвизгнула она. — Смерть им!

Раздался дикий грохот, это спрыгнул с трехметровой высоты ван Рийн. Тяжело отдуваясь и размахивая руками, он преградил разъяренной фурии путь.

— Стой, — крикнул он по-дракхонски. — Назад! Тпрр-ру! Брысь! Ты что, хочешь оставить своих щенков без защиты? Я ем дракхонят! С горчицей!

Жалобно заскулив, женщина рванулась назад в кубрик. Уэйс облегченно вздохнул, за эти секунды он весь покрылся потом. Казалось бы, никакой особой опасности не возникало… теоретически ничего не стоило перебить толпу женщин на глазах у их детей… но вот кто смог бы такое сделать? Только не Эрик Уэйс, лучше уж сдаться и позволить пропороть себя копьем.

И тут он понял, что стал хозяином плота.

Дым, все еще застилавший глаза, мешал рассмотреть, что происходит в других местах. Время от времени сквозь появлявшиеся в густых черных клубах разрывы проглядывал то ярко пылающий, явно брошенный командой плот, то ледяной корабль, растрескавшийся, потерявший мачты и большую часть экипажа, но все еще вяло отстреливающийся. Еще один ланнахский корабль, плотно привалившийся к плоту. Это, конечно, абордаж. На некоторых чужих мачтах победно развевались флаги кланов Стаи. Однако Уэйс не имел представления, как прошло морское сражение в целом — ведь наверняка многие ледяные суда подверглись полному опустошению и были покинуты уцелевшими остатками команд, другие попали в руки драк-хонов, а некоторые бесполезно дрейфуют, так и не сумев войти в контакт с противником.

Ясно было одно, ван Рийн говорил это Совету прямо и откровенно — меньшая по численности, хуже вооруженная и почти лишенная мореходного опыта, ланнахская эскадра не имела ни малейшего шанса на решительную победу. Судьба этой операции будет решаться без применения камней и огня.

Уэйс поднял глаза к простирающемуся за путаницей рангоута и такелажа холодному, безразличному небу. Отсюда сражающиеся на огромной высоте армии выглядели невинными и безвредными, как стаи ласточек.

Неопытному наблюдателю потребовалось несколько минут, чтобы оценить происходящее.

С появлением армии Дельпа дракхоны получили колоссальное преимущество над оставившим большую часть своих сил на кораблях Тролвсном. С другой стороны, в схватке один на один их воины, измотанные многочасовым полетом, значительно уступали хорошо отдохнувшим ланнахам. Прекрасно понимая ситуацию, каждый из командиров пытался использовать свое преимущество — Дельп предпринимал массированные атаки, в то время как Тролвен разбил воинов на небольшие группы, которые наносили по-волчьему быстрые удары и тут же отходили. Ланнахи непрерывно отступали — кроме тех моментов, когда Дельп пытался послать на помощь плотам большой отряд. Великолепно организованная армия ланнахов набрасывалась на такой отряд в полном составе — мгновенно рассеиваясь при подходе подкреплений Дельпа, но неизменно выполняя главную свою задачу — разбить строй противника, не подпустить его к сражающимся внизу кораблям.

Словно завороженный, Уэйс не мог отвести глаз от ужасающей красоты этого танца крылатой смерти, ему начинало казаться, что само время остановило свой бег под озаренным лучами незаходящего солнца небом.

— Очнись! — голос ван Рийна грубо вернул его в тусклый мир неспособных к полету людей. — Ты чего это рот раззявил, совсем, что ли, уснул? Если мы, кляп нам в гроб, намерены удержать этот плот, нужно что-то с ним делать. Ты командуй батареей, а я пойду к рулевому, понял? — И он удалился — громоздкий и тяжеловесный, шумный и весь покрытый сажей, как старинный паровоз.

Они отбивали одну контратаку дракхонов за другой, пока те не потеряли всякую надежду вернуть себе плот и не улетели на соединение с армией Дельпа. После этого команда ван Рийна — то неумело управляя парусами, то неохотно берясь за весла — привела трофейное судно в движение. Они неуверенно пробирались по взмутненной, застланной дымом воде, пока прямо по носу нс вырос силуэт дракхонского плота. И сразу же посыпался град стрел, заработали катапульты и баллисты, а в воздухе, разделявшем две неуклюжие громады, завязалась схватка.

Стоя на баке, Уэйс управлял артиллерией. Противники осыпали друг друга камнями, дротиками и бомбами, поливали горящим маслом, дерево вспыхивало и обугливалось, разлеталось в щепки. В какой-то момент пришлось тушить занявшийся на борту пожар, и он организовал цепочку, передававшую ведра из рук в руки. В другой раз прямо у него на глазах двухтонная глыба уничтожила одну из катапульт и большую часть ее команды; он заставил уцелевших скинуть камень за борт и вернуться в бой. Он видел, как рвутся в клочья паруса, как ломаются и перекашиваются реи, как на обоих судах растут груды тел. И какая-то часть его мозга непрерывно спрашивала, ну почему ни в одном из уголков Вселенной жизнь не может избавиться от странной привычки — мучить и убивать самое себя?

В отличие от неолитического Нельсона, ван Рийн не мог одержать победу одной меткой стрельбой, не тот у него был экипаж. Очередной абордаж также не входил в его планы — этой маленькой кучки полных новичков в морском деле едва хватало, чтобы управиться с одним кораблем. Однако он упрямо шел на таран, даже лично спускался вниз, когда еле живые от усталости ланнахи начинали медленнее ворочать тяжелыми веслами. Плот прорывался сквозь огненный дождь, сквозь град камней и стрел, и, когда до противника остались какие-то метры, затрубили рога, дракхоны вспенили воду веслами и спешно покинули свое место в боевом порядке Флота.

Ван Рийн не стал преследовать беглецов, и вскоре те затерялись среди десятков мачт, то здесь, то там проступавших сквозь на многие километры раскинувшуюся пелену дыма. Он подошел к ближайшему люку, спустился с полуюта на главную палубу и удовлетворенно потер руки.

— А-га! Нагнали мы на них страху, как считаешь? Они теперь шарахаться будут от любого нашего корабля!

— Я не понимаю, Советник, — в голосе Ангрека звучало что-то, близкое к благоговению. — У нас меньше народа и гораздо меньше опыта. Им нужно было остаться на месте или даже двинуться к нам навстречу. Ведь они стерли бы нас в порошок или как минимум заставили бросить корабль.

— Вот-вот! Только ты, мой юный и неопытный друг, не понимаешь одной вещи. — Ван Рийн поучительно покачал похожим на сосиску пальцем. — У них на борту женщины, дети и уйма всякого ценного барахла. На этом плоту — вся их жизнь. Они не хотят рисковать — ведь даже не имея сил захватить плот, мы вполне можем устроить на нем такой пожар, что ни один черт его не потушит. Лопухи они все, чтобы тягаться с Николасом ван Рийном!

— Женщины… — глаза Ангрека метнулись к полубаку, в них появился странный блеск. — А что, — пробормотал он, — ведь это совсем не то, что наши женщины…

Странным образом к тому же полубаку двигалось десятка два — три ланнахов; они шли с деланной непринужденностью, которой резко противоречили напряженные крылья и конвульсивно подрагивающие хвосты. По не совсем ясной причине по большей части эта группа состояла из недавних гребцов.

Но в этот самый момент появился Уэйс. Он выбежал на край верхней палубы, сложил руки рупором и крикнул:

— Мастер ван Рийн! Посмотрите вверх!

— Ясно. — Торговец устремил свои маленькие, глубоко запавшие глазки к небу, чихнул, а затем прочистил здоровенный шишковатый нос. Через несколько секунд над кораблем нависло тяжелое молчание — ланнахи, отдыхавшие на залитых кровью палубах, не отрываясь смотрели на воздушную битву.

Битва подходила к концу.

Собрав наконец свои силы в единую, почти неуязвимую для наскоков малочисленного противника массу, Дельп повел их на помощь экипажам осажденных плотов, не всем сразу, а по очереди. Бессильные противостоять колоссальному численному преимуществу, ланнахские абордажные команды бросали даже собственные ледяные суда и спасались бегством, уходили к Тролвену.

Дракхоны сделали только одну-единственную попытку вернуть себе плот, полностью захваченный противником, и эта попытка обошлась им очень дорого. Работало все то же давнее правило, что хорошо обороняемый корабль практически неуязвим для атак с воздуха.

Достигнув четкой определенности, кому какой плот принадлежит, Дельп перестроился и снова повел большую часть своих сил вверх, в бой с получившей значительные подкрепления армией Тролвена. Разгромить ее — и тогда оставшиеся в руках дракхонов плоты плюс полное господство в воздухе позволят им быстро вернуть себе все утраченное.

Только вот разгромить Тролвена оказалось не так-то просто, в результате внизу продолжалось морское сражение, а в облаках все яростнее разгоралось воздушное; и то и другое шли с переменными успехами.

Такую примерно картину и обрисовал людям прилетевший к ним часом позднее Толк. Отсюда, снизу, было видно, что воздушные армии разошлись. В головокружительной высоте, на фоне розоватой облачной гряды, парили и кружились две плотные массы темных пятнышек. Вероятно, они обменивались угрозами, проклятиями, похвальбой — но не стрелами.

— В чем дело? — пораженно выдохнул Ангрек. — Что там происходит?

— Что, что, — пробурчал ван Рийн. — Ясное дело — перемирие. — Он поковырялся пальцем в зубах, отхаркнулся и удовлетворенно похлопал себя по животу. — У них там никто не мог ни с кем справиться, вот Толк и послал весточку Дельпу и сказал, давай-ка побеседуем, и Дельп согласился.

— Но… мы не можем… нельзя вести переговоры с дракхонами. Ведь он же не… он же не наш, он все равно как животное!

От брезгливого, ненавидящего рева, которым поддержали Ангрека все окружающие ланнахи, по спине Уэйса побежали мурашки.

— С подобными дикими, грязными тварями не может быть никаких разумных разговоров, — продолжил Ангрек. — Тут выбор один — или мы убьем их, или они убьют нас.

Ван Рийн повернулся к стоявшему на полубаке Уэйсу.

— Нужно, пожалуй, сообщить им, — сказал он по-английски, — что достигнутое перемирие — главная, и даже единственная, цель всей этой драки. Только, может, не сейчас, а чуть попозже, nie?

— Не знаю, — покачал головой Уэйс. — Я бы лично не рискнул.

— Никуда не денешься, придется признаться, и прямо сегодня, а потом молить Бога, чтобы нас не нафаршировали красным перцем. Уговорили же мы, в конце концов, и Тролвена, и даже весь Совет. Но с другой стороны, все они — очень трезвые ребята. А вот теперь-то, — вздохнул ван Рийн, — и начнется настоящий разговор. Раньше были цветочки. «И бремя времени мучительней всего» — так, кажется, кто-то сказал. Хватит у тебя нервов выдержать это от начала до конца?

19

Захваченные ланнахами плоты — чуть больше десятой части всего Флота — выбрались из общей неразберихи и отошли вместе с немногими уцелевшими ледяными кораблями чуть в сторону. На их палубах царило тяжелое, напряженное ожидание.

Примерно такое же количество плотов было уничтожено — одни из них выгорели начисто, другие так пострадали от каменного града, что ломались на самой малой волне. Среди этих мертвых морских чудовищ, брошенных обоими племенами, бессмысленно тыкались из стороны в сторону многочисленные каноэ — переломленные пополам, разбитые в щепки, до черноты обгоревшие, иногда более-менее целые, но с экипажем из одних крылатых трупов.

Остальной Флот собрался вокруг флагмана, но эта группа представляла собой довольно жалкое зрелище — ни один плот, ни одно каноэ не избежали потерь и повреждений, некоторые из них были измочалены чуть не до полной непригодности. Флот сохранил никак не больше половины обычной своей боевой мощи.

Но даже при таких потерях он имел за все про все почти в три раза больше боевых единиц, чем эскадра ланнахов. А больше плотов — значит, больше боеприпасов, так что равенство в живой силе мало что давало Стае. К тому же ледяные корабли заметно уступали противнику конструктивно, а ланнахские экипажи захваченных плотов не могли равняться с опытными моряками Флота.

Короче говоря, Флот сохранил преимущество.

— Не снимал бы ты панцирь, — поморщился Толк, подсаживая ван Рийна в трофейное каноэ. — После окончания перемирия осталось бы только затянуть быстренько ремни, и порядок.

— Ну а что, если перемирие сохранится? — Торговец с хрустом потянулся, выпятил исстрадавшееся от многочасового стеснения брюхо и плюхнулся на банку. — За какую тогда провинность буду я таскать на себе этот ваш идиотский корсет?

— Я смотрю, и Тролвен тоже без панциря, — заметил Уэйс.

— Это — чтобы не уронить достоинство Стаи. — Рука командора, пригладившая блестящий коричневый мех, нервно подрагивала. — А то эти мокрозадые еще вообразят, что я их боюсь.

Команда каноэ налегла на весла, и нос суденышка взрезал темную, покрытую рябью воду. В воздухе то плавно парили, то резко падали вниз и снова взмывали к небу воины — ланнахская охрана демонстрировала противнику высший класс парадного, церемониального полета. Парламентеры договорились, что общая численность посольства не превысит сотни, в самую гущу разъяренного Флота направлялась жалкая, неспособная ни на какое реальное сопротивление горстка; по спине Уэйса пробежал холодок.

— Вряд ли что-нибудь получится, — сказал Тролвен. — Они думают совсем не так, как мы.

— Да ничем они от вас не отличаются, — буркнул ван Рийн. — Братское отношение, вот чего вам не хватает. Ну, порасшибали вы друг другу головы — только зачем же примешивать к этому еще и расовые предрассудки?

— Ничем не отличаются от нас! — ощерился Тролвен. В его глазах появился опасный блеск. — Послушай-ка, землянин…

— Ладно, не будем, — отмахнулся ван Рийн. — Понимаю, у них нет течки. И вы думаете, что это жутко важное обстоятельство. А я вот тут тоже кое о чем подумал, так что заткнись.

Ветер перебирал гребни волн, гудел в туго натянутых тросах; прожекторными лучами шарили по морю косые, пробивающиеся сквозь разрывы мчащихся по небу облаков снопы закатного света. В прохладном воздухе стоял влажный запах соли и какой-то морской живности. «В такой момент нелегко умирать, — думал Уэйс. — А труднее всего оставить Сандру, лежащую сейчас там, под ледяными кручами Дорнаха. Молись за меня, любимая, жди меня и молись за меня».

— Оставив в стороне все личное, — заметил Толк, — командор во многом прав. Народ, настолько отличающийся от нас по образу жизни, как дракхоны, очевидным образом и думает совсем иначе, чем мы. Я не хочу притворяться, что понимаю ваш, землянин, ход мыслей; я считаю вас друзьями, однако между нами очень мало общего. Не признавать этого было бы просто глупо. И я доверяю вам только потому, что мне ясен главный ваш побудительный мотив — стремление выжить. Поэтому, даже не совсем понимая ход ваших рассуждений, я могу смело положиться на доброту ваших намерений.

А дракхоны — ну с какой такой радости должен я им верить? Хорошо, заключим мы мирный договор. Только откуда мне знать, что они его выполнят? Может быть, эти существа вообще не имеют представления, что такое честность, так же как они не знают, что такое пристойность. А даже и намеревайся они выполнить свои клятвы — разве можем мы быть уверены, что слова, записанные в договоре, означают для них то же самое, что и для нас? За долгую свою службу на посту Герольда я повидал уйму лингвистических казусов во взаимоотношениях племен, говорящих на разных языках. Что же тогда говорить про племена с разными инстинктами?

Кроме того… не знаю, можем ли мы верить даже самим себе, верить, что мы не нарушим клятву? Мы вполне способны уважать военного противника, но вот бесчестье, извращенность, нечистоплотность — все это вызывает у нас ненависть. Ну как мы будем смотреть сами на себя, если заключим полюбовное соглашение с тварями, от которых брезгливо отвернулись боги?

Он тяжело вздохнул и смолк, глядя на неумолимо приближающиеся плоты.

— А тебе не приходило в голову, — возразил Уэйс, — что и они думают о вас примерно то же самое?

— Конечно, — пожал плечами Толк. — И это тоже совсем не облегчит переговоры.

«Лично я, — подумал Уэйс, — вполне удовлетворился бы временным соглашением. Пусть утрясут свои разногласия хотя бы на то время, пока мы будем устанавливать связь с Четверговой Посадкой. (Каким только образом?) А потом пусть хоть глотки друг другу перегрызут, мое-то какое дело?»

Но в памяти сейчас же всплыло все пережитое вместе с этими гибкими крылатыми существами — труд и сражения, муки и упоение успехом, песни… Он подумал о великодушном, никогда не унывающем Тролвене, философичном Толке, порывистом Ангреке, он подумал о добром и отважном Дельпе, о Родонис, гораздо больше похожей на настоящую леди, чем чуть ли не любая из знакомых ему женщин. О крошечных пушистых детенышах, то кувыркавшихся в пыли, то карабкавшихся ему на колени… «Нет, — сказал он себе, — тут я себя обманываю. Все-таки я очень хочу, чтобы эта война закончилась раз и навсегда».

Теперь и слева и справа небо закрывали высокие борта, к которым собралось чуть не все население плотов. Лица дракхонов словно закаменели, никто из них не произносил ни слова, только иногда в воду шлепался плевок.

Флагман — громоздкий и неуклюжий, как плохо уложенная поленница дров, — был уже совсем рядом. На мачтах его трепетали знамена, главную палубу опоясывало сверкающее оружием и экипировкой кольцо стражи. Адмирал Т’хеонакс и его советники поджидали ланнахское посольство, развалившись на расстеленных перед деревянной крепостью мехах и подушках. Чуть в стороне стоял грязный и пропотевший, так и не успевший сменить боевую экипировку капитан Дельп в компании нескольких столь же непрезентабельных телохранителей.

С приближением каноэ все разговоры на плоту стихли. Тролвен, Толк и большая часть воинов взлетели и опустились на палубу, но людей пришлось втаскивать и подсаживать, прежде чем они перевалили через высокий борт; несколько минут слышались тяжелое дыхание и громкие проклятия.

— Такое вот, значит, у вас гостеприимство, — негодующе прохрипел ван Рийн по-дракхонски. — Даже веревку не спустили — и это для меня, который из кожи вон лезет, в гроб себя загоняет — и все для вашей же пользы. Это возмутительно! Господь свидетель, это просто возмутительно! Иногда мне прямо хочется бросить все и уйти в сторону. Ну и что же тогда будет с вами? Горькими слезами обольетесь, только ведь поздно будет.

— В прошлый раз ты, земхон, показал себя далеко не лучшим гостем Флота, — сардонически оскалился Т’хеонакс. — Мне еще предстоит с тобой посчитаться. Не думай, я ничего не забыл.

Тяжело, с присвистом дыша, ван Рийн подошел к Дельпу и протянул руку.

— Так, значит, наши сведения были верны, и это вы всем заправляли, — прогрохотал он. — Да я, собственно, и не сомневался — ведь во всем вашем Флоте нет больше ни одной головы с хотя бы чайной ложкой мозгов. Я, Николас ван Рийн, должен выразить вам глубочайшее свое восхищение.

Т’хеонакс застыл; на лицах придворных отразился полный ужас — пренебрежение, выказанное адмиралу, граничило с оскорблением. Дельп мгновение помедлил, а затем взял протянутую ему руку и пожал ее совсем на земной манер.

— Клянусь Звездой, приятно все-таки снова увидеть твою толстую бандитскую рожу, — сказал он. — А знаешь ли ты, что по твоей милости я чуть не распрощался со… со всем вообще? Если бы не жена…

— Дружба дружбой, а дело делом, — с великолепной непринужденностью отмахнулся ван Рийн. — Да, конечно, милейшая фру Родонис. Ну и как там она и твои малыши? Не забыли еще старого дядю Николаса и сказки, которые он рассказывал им на ночь, вроде той, про…

— Если вы не очень возражаете, — с издевательской вежливостью прервал его Т’хеонакс, — то мы, с вашего позволения, вернемся к делу. Только кто же будет переводить? Да, теперь я вспомнил вас, Герольд. — По его лицу скользнула нехорошая улыбка. — Так вот, слушайте внимательно. Передайте своему вожаку, что эти переговоры — идея моего офицера, Дельпа хир Орикана, который даже не удосужился прислать сюда гонца и посоветоваться со мной. Знай я заранее, вашей ноги бы здесь не было. Подобные встречи не кажутся мне ни необходимыми, ни благоразумными. Теперь мне придется приказать начисто отдраить эту палубу, по которой ходили варвары. Однако, поскольку для Флота понятие чести свято — у вас в языке, кажется, тоже есть слово, обозначающее честь, — я выслушаю, что там хочет сказать ваш вожак.

Коротко кивнув, Толк заговорил на ланнахамаел. Лежавший перед этим Тролвен резко сел, его глаза вспыхнули. Ланнахскис охранники зарычали, их руки стиснули оружие. Дельп неловко переступил с ноги на ногу, некоторые из офицеров Т’хеонакса смущенно отводили глаза.

— Сообщи ему, — Тролвен выговаривал слова с ядовитой четкостью, — что мы позволим Флоту незамедлительно убраться из Ахана. Само собой, нам потребуются заложники.

Услышав перевод, Т’хеонакс расхохотался.

— Они сидят на этой жалкой горстке плотов и говорят такое — нам?

Услужливым эхом прозвучало и смолкло хихиканье придворных.

Однако советники — командиры флотилий — мрачно молчали. В конце концов заговорил вышедший вперед Дельп:

— Адмиралу известно, что я тоже участвовал в этой войне. Вот этими руками и крыльями, вот этим хвостом я убивал врагов. Вот эти мои зубы омылись вражеской кровью. И все равно я говорю — нужно их хотя бы выслушать.

— Что? — деланно округлил глаза Т’хеонакс. — Надеюсь, вы шутите.

— У меня нет времени заниматься подобной белибердой, — прогудел, выкатываясь вперед, ван Рийн. — Слушайте меня получше, а я уж постараюсь изложить все простейшими словами, сами не поймете — так любой двухлетний сопляк вам объяснит. Вот, смотрите сюда. — Его рука обвела значительную часть горизонта. — У нас есть плоты. Не слишком, правда, много, но на первый раз хватит. Либо вы с нами договариваетесь, либо драка продолжается. Ну а тогда пройдет немного времени, и это у вас обнаружится нехватка плотов. Вот так. Так что вбейте это себе в башку и немного задумайтесь.

Хорошо, удовлетворенно кивнул Уэйс. В самую точку. Почему тот дракхонский корабль смылся от верной, казалось бы, победы, от противника, не умеющего толком управляться со своим плотом? Они ведь были готовы перестреливаться, готовы были завязать воздушную схватку. А вот рисковать, что безрассудные ланнахские черти подожгут их или возьмут на абордаж, — этого им не очень хотелось.

Потому, что плот был для них и крепостью, и домом, и вообще, всей жизнью — другого способа выжить эта культура просто не знает. Если будет уничтожена заметная часть плотов, сразу не станет хватать средств для рыбной ловли, места, где хранить рыбу, станет нечем кормить племя. Все просто, как дважды два.

— Мы вас утопим! — взвизгнул Т’хеонакс, вскакивая на ноги. Его гребень налился кровью, поднятый хвост стоял колом, крылья яростно взмахивали. — Мы перетопим вас всех, до последнего вашего малолетнего ублюдка!

— Может, и так, — согласился ван Рийн. — И это что, должно нас очень испугать? Если мы сейчас сдадимся, нам все равно конец. А раз уж нам так и так в ад, мы прихватим заодно и вас — будете чистить нам сапоги и подносить прохладительные напитки, nie?

— Мы пришли в Ахан не из любви к разрушению, — осторожно вмешался Дельп. — Нас пригнал голод. Это вы не позволили нам ловить рыбу, которая самим вам даже и не нужна. Да, конечно же, мы прихватили и часть вашей земли, об этом можно и поговорить, но вода необходима нам абсолютно. Ее мы не можем отдать.

— Это — не единственное море в мире, — равнодушно пожал плечами ван Рийн. — Хотя вполне возможно, что мы позволим вам закинуть сети еще раз-другой.

— Милорд Дельп изложил самую суть проблемы, — медленно заговорил один из офицеров. — И тут намечается разумное решение. Ведь если разобраться, для вас, ланнахов, Аханское море не представляет почти или даже совсем никакой ценности. Естественно, мы хотели бы иметь гарнизоны на вашем побережье и занять некоторые из островов, откуда можно брать лес, кремень и все подобное. Ну и, конечно же, мы хотим выстроить в бухте Сагна собственный порт для ремонта и чрезвычайных обстоятельств. Но все это — вопросы обороны и самообеспечения, в то время как от воды зависит наша жизнь. Так что, возможно…

— Нет! — крикнул Т’хеонакс.

Этот отчаянный вопль заставил всех смолкнуть. Адмирал встал на четвереньки и несколько секунд тяжело дышал.

— Скажи своему вожаку… — прорычал он наконец Толку, — что я, обладатель высшей власти… что я категорически против. Мы раздавим ваши смехотворные морские силы с минимальными для себя потерями. У нас нет причин идти на какие бы то ни было уступки. Возможно, мы позволим вам жить в высокогорье, но это — самое большее, на что вы можете рассчитывать.

— Совершенно неприемлемо! — презрительно бросил Толк. Прослушав его перевод, Тролвен выгнул спину и разрядился яростной тирадой. — Горы не могут обеспечить нас пропитанием. — Теперь Толк снова говорил спокойно. — Ни для кого не секрет, что мы подмели там все подчистую. Нам совершенно необходимы низовья. О передаче вам какой бы то ни было земли нет смысла и говорить — вы там закрепитесь, а через год снова на нас нападете.

— Ну а если вам кажется, — добавил Уэйс, — что разгромить нас можно без особых трудностей и потерь — валяйте, попробуйте.

— Я сказал, что мы можем! — крикнул Т’хеонакс. — И не только можем, но так и сделаем!

— Милорд… — нерешительно начал Дельп. Он смолк, на секунду закрыл глаза, а затем продолжил, холодно и бесстрастно. — Милорд адмирал, решительное сражение, по всей видимости, станет концом для нашего народа. Немногие уцелевшие плоты окажутся легкой добычей первых подвернувшихся островных варваров.

— А возвращение в океан обрекает нас наверняка. Если только ты, — палец Т’хеонакса ткнул в сторону Дельпа, — не знаешь каких-нибудь заклинаний, способных переманить треча и фруктовые водоросли из Ахана на прежние места.

— Это не подлежит сомнению, милорд, — согласился Дельп.

Он повернулся и посмотрел Тролвену в глаза. Некоторое время два командира пристально и с уважением изучали друг друга.

— Герольд, — сказал Дельп. — Передай своему вождю следующее. Мы не уйдем из Аханского моря. Мы не можем. Если вы будете настаивать — мы начнем сражаться, в надежде уничтожить вас без смертельных для себя потерь. У нас просто нет иного выхода.

Но я думаю, мы можем отказаться от мысли оккупировать какую-либо часть Ланнаха или Холменаха. Вы сохраните всю свою сушу. Мы будем обменивать рыбу, соль, водоросли, ремесленные изделия на ваши мясо, камень, ткани и жидкое масло. Со временем такой обмен станет выгодным и для вас, и для нас.

— Кстати, — вмешался ван Рийн, — подумайте вот еще о чем. Если Драк’хо останется без земли, а Ланнах — без кораблей, вам будет малость затруднительно начинать войну, nie? А через несколько лет торговли и взаимного обогащения вы станете так зависеть друг от друга, что война окажется попросту невозможной. Так что, если вы сейчас договоритесь, вскоре бедам вашим придет конец, а затем появится Николас ван Рийн со своими для всех доступными земными товарами. Ну прямо как Дед Мороз — у меня же весьма умеренные цены. Ну так как?

— Замолчи! — взвизгнул Т’хеонакс.

Он схватил командира своих стражников за крыло и указал на Дельпа:

— Арестуй этого предателя!

— Милорд… — Дельп отступил на шаг. Стражник замер в нерешительности, воины Дельпа угрожающе оскалились и взяли своего капитана в кольцо. С нижних палуб, переполненных наблюдателями, послышался ропот недовольства.

— Верховная Звезда мне в свидетели, — начал, запинаясь, Дельп. — Я ведь только предложил… я же знаю, что конечное решение принадлежит милорду адмиралу…

— И мое конечное решение — «нет», — провозгласил Т’хеонакс, словно забыв о так и не выполненном приказе арестовать капитана. — Я запрещаю как адмирал и как Оракул. Не может быть никакого соглашения между Флотом и этими… этими мерзкими… этими низкими, грязными, скотскими…

На губах адмирала запузырилась пена, его судорожно скрюченные, похожие на когтистые лапы руки взлетели над головой.

По строю дракхонских воинов прошли шорох и бормотание. Возлежавшие подобно крылатым леопардам офицеры сохраняли свое достоинство, но их глаза наполнились ужасом. Ланна-хи, не понимавшие слов, но угадавшие интонацию, сбились в кучу и крепче сжали оружие.

Толк быстро и негромко перевел.

— Очень не хочется такое говорить, — вздохнул Тролвен, — но ведь этот марева сказал правду, если его же слова применить к его же народу. Неужели вы серьезно думали, что две столь различные расы могут существовать бок о бок? Слишком велик был бы соблазн нарушить все клятвы и обещания. Мы улетим на зимовку, а они снова опустошат наши земли, снова захватят наши города… или мы сами возвратимся с зимовки, прихватив в союзники каких-нибудь варваров, соблазненных возможностью поживиться на ограблении Флота. Не пройдет и пяти лет, как мы снова вцепимся друг другу в глотки, кто бы ни сделал это первым. Так что лучше уж покончить с проблемой раз и навсегда. Пусть боги решают, кто тут прав, а кто не заслуживает права жить.

Он устало и как-то неохотно напряг мышцы, готовясь принять бой, если Т’хеонакс решит нарушить перемирие.

Но тут ван Рийн воздел руки к небу и заговорил. Подобно рокоту басового барабана, звуки его голоса раскатились по всей громаде флагманского плота. И приложенные было к лукам стрелы медленно вернулись в колчаны.

— Остановитесь и стихните. Какого хрена, подождите одну, мать ее в крыло, минуту. Я еще не кончил, я буду говорить. Вот у тебя есть какие-то зачатки ума, — кивнул он Дельпу. — Может, тут найдется еще одна-другая голова с мозгами, непохожими на протухший чай, который втюхивают покупателям мои конкуренты. Мне нужно сказать вам пару слов. Говорить я буду по-дракхонски, а ты, Толк, займись синхронным переводом. Я хочу объяснить вам, что дракхоны и ланнахи совсем не чужды друг другу. Все вы — одна и та же до предела тупая раса!

Уэйс судорожно вздохнул.

— Что? — прошептал он по-английски. — Но ведь циклы воспроизводства…

— Убейте этого жирного слизняка, — завопил Т’хеонакс.

— Стихни ты, — раздраженно отмахнулся ван Рийн. — Сейчас говорю я. Так вот! Садитесь все вы, оба народа, и послушайте, что сообщит вам Николас ван Рийн!

20

Эволюция диомедианской разумной жизни в значительной степени относится к области догадок — никто еще не удосужился заняться здесь раскопками. Однако, основываясь на общих принципах и местной биологии, можно со вполне разумной точностью описать ход событий.

Давным-давно в тропиках этой планеты имелся то ли небольшой материк, то ли большой остров, заросший густым лесом. Экваториальные области не знают долгих дней и ночей, обычных для высоких широт. В равноденствие солнце за шесть часов пересекает небосвод и затем скрывается ровно на те же шесть часов, в солнцестояние все объято полумраком — солнце ползет по самому горизонту, то чуть выше его, то чуть ниже. Идеальные — по диомедианским стандартам — условия для поддержания обильной, цветущей жизни. И вот в эту давным-давно прошедшую эпоху небольшой остроглазый хищный зверек, лазавший по деревьям, подобно земной белке-летяге постепенно обзавелся перепонками, помогавшими перелетать с ветки на ветку.

Но низкая плотность этой планеты делала ее неустойчивой. Континенты поднимались и опускались с прямо-таки непристойной торопливостью, за какие-нибудь сотни тысяч лет. Изменялось направление воздушных и морских течений; причем, по причине большого наклона оси, а также больших масс воздуха и воды, диомедианские течения переносят значительно больше тепла и холода, чем земные. Поэтому происходившие изменения климата затрагивали даже экваториальную зону.

Засушливый период превратил мощный древний лес в россыпь небольших рощиц, разделенных просторами почти безводной степи. Чтобы перемещаться между этими рощицами, наши псевдолетяги превратили свои перепонки в настоящие крылья. Будучи существами высокоадаптивными, они начали заодно охотиться на травоядных обитателей степи, а чтобы справляться с крупными копытными, им пришлось и подрасти. В свою очередь, более крупное тело потребовало больше пищи, поиски которой приводили этих летучих хищников в самые разные места — и на морское побережье, и в болота, и в горы. В то же самое время врожденная мобильность обеспечивала непрерывное внутреннее скрещивание, не давала им распасться на несколько различных видов. Любой из них мог за свою жизнь перебрать несколько типов окружающей обстановки, что заметно усиливало зависимость выживания от сообразительности, повышало ценность разума.

По какой-то неизвестной причине именно на этом этапе весь вид — или какая-то его часть, которой было суждено великое будущее — вынужденно покинул свою родину. Возможно, подвижки планетной коры разорвали континент на острова, неспособные прокормить большое количество животных. Или пересыхание этого континента зашло чересчур далеко. А может быть, краб или вобла насытились пальцами Поббла. Как бы там ни было, стаи постепенно смещались на север и на юг; процесс этот шел медленно, на протяжении сотен поколений.

Они нашли новые территории, изобиловавшие дичью, но зима в этих местах оказалась совершенно невыносимой. С приближением долгой тьмы приходилось возвращаться в тропики и пережидать там до весны. Но в отличие от земных перелетных птиц, отдаленные предки диомедианцев делали это не по зову врожденного инстинкта, они были уже достаточно сообразительны, чтобы научиться необходимому для выживания поведению. Жестокий естественный отбор, происходивший во время миграции, еще больше стимулировал развитие разума.

Но за разум всегда приходится расплачиваться — в общей продолжительности жизни растет доля, приходящаяся на детство. Мыслящее существо не имеет врожденной картины поведения, каждое поколение должно учиться всему наново, с нуля, а на это нужно много времени. Поэтому вид может стать разумным только при условии, если он сам либо среда его обитания создадут некий механизм, удерживающий родителей вместе, чтобы они могли защитить ребенка в период беспомощного младенчества и невежественного детства. Материнской любви мало, мать имеет более чем достаточно развлечений, опекая самоубийственно-любопытных детенышей, у нее просто не остается времени на добывание пищи и защиту от врагов. Необходима помощь отца, но что удержит этого самого отца, когда он удовлетворил уже свои сексуальные потребности?

Можно, конечно, вспомнить об инстинкте. Действительно, у некоторых птиц родители заботятся о своем потомстве вместе. Однако сложные структуры инстинктивного поведения несовместимы с разумом. Если у папаши хватает мозгов, чтобы быть эгоистичным, ему необходимы серьезные — и вполне эгоистичные — причины оставаться в семье.

С человеком все понятно, здесь работает механизм постоянной сексуальности. Человек не насыщается ни в какое время года. Именно из этого факта проистекает существование семьи, а далее — возможность долгого детства и, соответственно, сложной организации мозга.

У диомедианцев была миграция. Каждый год каждая стая дважды совершала долгое и опасное путешествие, требовавшее хотя бы минимальной организованности. В тропиках наступало самозабвенное безрассудство периода течки, но впереди уже маячило неизбежное возвращение домой — с учетом многочисленности мигрантов, пищи на экваториальных островах хватало ненадолго.

Из примитивного периодического сбивания в стаи постепенно выросло нечто вроде не очень четких, но постоянных ассоциаций — ведь тут работал не инстинкт, а благоприобретенный опыт очень одаренных животных. К коллективной обороне добавилась взаимопомощь. Со временем трудности, испытываемые в пути, развили половой диморфизм — мужской тип тела, приспособленный к схваткам и охоте, и женский, более подходящий для переноски тяжестей. Круглогодичное поддержание полового партнерства стало выгодным и даже необходимым.

Животное с постоянной семьей — на Диомеде такой семьей являлся, как правило, матрилинейный клан, группа довольно обширная — с долгим периодом беременности, долгим детством, живущее в условиях постоянно меняющейся, нередко враждебной среды, вынужденное ежегодно бороться за сексуальных партнеров с чуждыми стаями, имеющими чуждые обычаи, такое животное почти неизбежно начинает думать — эволюция не оставляет ему другого выхода. Ну а дальнейший путь хорошо известен — речь, орудия, огонь, организованные нации и, наконец, нечто крайне неопределенное, называемое обычно словом «культура».

Хотя диомедианцы не имеют жесткой врожденной структуры поведения, они повсеместно придерживаются вполне определенных обычаев. Так проще. Аналогично никакой инстинкт не заставляет людей формализовывать свое спаривание, создавая институт брака, однако так поступают практически все человеческие общины. Так проще и удобнее. Ну а диомедианцы — они спариваются в тропиках, на зимовках.

Но ведь ничто их к этому не принуждает!

Там, где имеется цикл воспроизводства, он обязательно управляется неким простым, стопроцентно надежным механизмом. У многих земных птиц это — весеннее удлинение дня; оптический стимул включает гормональные процессы, ведущие к реактивации репродуктивных органов. На Диомеде такое невозможно — слишком уж сильно зависит световой цикл от широты. Диомедианцы сами себе установили обычай мигрировать — в результате чего они должны спариваться в строго определенное время года, иначе потомство не выживет, — и эволюция пошла по вполне очевидному пути, избрав на роль управляющего механизма саму эту миграцию.

Хотя диомедианец и питается время от времени орехами, фруктами и диким зерном, в основном он — охотник, а физические нагрузки охотника кратковременны, хотя и интенсивны. Миграция же требует длительных усилий; уже на одно то, чтобы развить летательные мускулы, ушли, вероятно, сотни и тысячи поколений — время вполне достаточное для появления и иных адаптационных изменений. Именно эти усилия стимулируют определенные железы, которые посредством сложной гормональной системы пробуждают репродуктивные органы (исключением являются кормящие женщины, их молочные железы выделяют ингибирующее вещество). Чем дольше диомедианцы летят, тем выше становится у них концентрация гормонов — в пути нет ни времени, ни сил на спаривание. Ну а в тропиках, подкормившись и отдохнув, они наверстывают упущенное и делают это настолько самозабвенно, что обратный путь не оказывает на утомленные железы практически никакого влияния.

Время от времени — после какой-нибудь необычно длительной и тяжелой работы — влечение к противоположному полу возникает и дома.

Каждый сдерживает в себе такие порывы, сдерживает не менее жестко и даже с более серьезными основаниями, чем человек — порывы к инцесту: ребенок, рожденный не вовремя, не только сам обречен на смерть, но и обрекает на смерть свою мать. Конечно же, в большинстве своем диомедианцы этого не осознают — они просто принимают табу как данность, находят ему религиозные и этические основания, а заодно мужественно борются с проистекающими из него неврозами. Хотя нет никаких сомнений, что смутное влечение к противоположному полу было одной из первоначальных причин возникновения постоянных стай.

Ну а когда перелетный диомедианец встречает племя, не соблюдающее основной его моральный закон, он испытывает искренний ужас.

К настоящему времени торговцы обнаружили еще несколько таких, аналогичных дракхонскому Флоту, племен. Вполне возможно, что все они возникли из групп, осевших в экваториальной области и, соответственно, расставшихся с необходимостью дальних перелетов, но это — лишь догадка. Четко установлено одно — каждое из них живет не столько за счет суши, сколько за счет моря. Столетиями совершенствуя свои корабли и их оснастку, они в конечном итоге сосредоточили на этих кораблях всю свою жизнь.

Это было надежнее, чем жить охотой. Это давало возможность постоянно жить у себя дома. Это давало возможность конструировать и использовать довольно сложные устройства, накапливать обширные библиотеки, сидеть и думать и обсуждать различные проблемы — короче говоря, это давало возможность взвалить на свой горб цивилизацию, возможность, доступную перелетным собратьям только в весьма ограниченной степени. Расплатой были адски тяжелый труд и правление аристократии.

Каждодневный труд являлся стимулятором, но теперь теплое жилье и запасы морской пищи позволяли рожать вне зависимости от времени года. В результате у морских народов образовалась примерно такая же система брака и взращивания потомства, какой испокон века придерживаются люди; возникло даже понятие о романтической любви.

Миграторы обвиняли моряков в развращенности, а те их — в скотском поведении. Ни те ни другие представить себе не могли, что находятся с другой в ближайшем родстве.

А как можно верить существу, полностью тебе чуждому?

21

— Обычно такая вот идеологическая чушь и приводит к самым жутким войнам, — подытожил ван Рийн. — А теперь, когда я отбросил идеологию, мы можем спокойно и разумно заняться добропорядочным взаимным надувательством, nie?

Конечно же, он не особо вдавался в подробности. Ланнахские ученые имеют некоторое смутное представление об эволюции, однако почти не знают астрономии, дракхонская наука представляет собой практически обратную картину. Ван Рийн удовлетворился тем, что самыми простыми, много раз повторенными словами[40] набросал единственное разумное объяснение того, почему две группы его слушателей настолько отличаются своими репродуктивными циклами.

— Вот так! — он потер руки и нарушил натянутую, как струна, тишину коротким смешком. — Нельзя, конечно, надеяться, что с этой самой минуты между вами будет тишь да гладь да Божья благодать — даже я не способен сделать такое за один день. Многие еще годы каждому из ваших племен будет казаться, что другое занимается этим делом в самом непристойном и разнузданном стиле. Будете придумывать друг про друга похабные анекдоты… могу, кстати, сам рассказать один-другой, вполне пригодный для переделки на местные условия. Но теперь вы хотя бы знаете, что принадлежите к одной и той же расе. И любой из вас мог бы стать вполне добропорядочным членом чуждого племени. Возможно, времена поменяются и вы действительно начнете менять один образ жизни на другой и наоборот. Почему бы действительно и не поэкспериментировать? Нет, нет, я вижу, что идея моя никому здесь не нравится, так что молчу.

Он сложил руки и замер в ожидании — неуклюжий, громоздкий, оборванный, покрытый многонедельной коркой грязи. Десятки крылатых солдат и офицеров, сидевших на поскрипывающих досках под косыми лучами багрового солнца, содрогнулись от мысли о немыслимом.

— Да. В этом есть смысл. Я этому верю. — Медленные, с трудом выговариваемые фразы Дельпа словно даже и не нарушили звенящую тишину.

Прошла еще одна минута, и он поклонился надменно молчавшему Т’хеонаксу.

— Ситуация изменилась, милорд! Я думаю… это будет хуже того, на что я надеялся, но лучше того, чего я боялся… Мы можем договориться, они сохранят всю землю, а мы получим Аханское море. Теперь, когда я знаю, что они не… не черти, не животные… ну, теперь обычные гарантии, клятвы, обмен заложниками и так далее… все это сделает договор достаточно надежным.

Толк что-то шептал Тролвену на ухо.

— Да, — кивнул вождь ланнахов, — я тоже так думаю.

— А сумеем мы убедить Совет и кланы? — негромко спросил Толк.

— Если мы, Герольд, привезем почетный мир, Совет проголосует за возведение наших посмертных духов в божественный сан.

Толк взглянул на Т’хеонакса, недвижно лежавшего в окружении своих придворных. И седая шерсть Герольда встала дыбом.

— Нам бы сперва вернуться домой живыми, Вождь Стаи, — сказал он одними губами.

Т’хеонакс встал. Звук крыльев, взбивших воздух, был похож на треск раскалываемых топором костей. Его лицо превратилось в подобие львиной маски, длинные клыки влажно блестели.

— Нет! — прорычал адмирал. — Хватит, наслушался! Пора кончать этот фарс!

На этот раз ни Тролвену, ни его охране переводчик не потребовался. Они схватились за оружие и сбились в круг, спиной к спине. Их челюсти громко клацнули.

— Милорд! — выпрямился во весь рост Дельп.

— Молчи! — заорал Т’хеонакс. — Ты и так наговорил слишком много. Капитаны Флота! — он повел головой, оглядывая своих офицеров. — Все вы слышали, как Дельп хир Орикан призывал к заключению мира с этими существами, более низкими, чем любой скот. Запомните это!

— Но, милорд… — встал, протестующе подняв руки один из пожилых офицеров. — Милорд адмирал, нам только что объяснили, что они совсем не животные… у них просто другое…

Даже если предположить, что земхон говорит правду — а ведь в этом тоже нет никакой уверенности, — что из того? — Т’хеонакс обжег ван Рийна презрительной усмешкой. — Это только усугубляет положение. Скоты живут так, как могут, иначе они просто не умеют, а эти вот ланнахи — они ведут себя по-скотски сознательно, по собственной воле. И ты позволишь им остаться в живых? Ты согласен… согласен торговать с ними… посещать их города… допускаешь, чтобы наших детей склоняли к их… Нет!

Капитаны переглянулись молча, но казалось, что по ним прошел стон. И только Дельп нашел в себе смелость заговорить.

— Я нижайше прошу адмирала вспомнить, что у нас фактически нет выбора. Реши мы сражаться до конца, этот конец может стать и нашим концом.

— Чушь! — презрительно фыркнул Т’хеонакс. — Не знаю уж, струсил ты или тебя подкупили.

Все это время Толк негромко переводил Тролвену. Уэйс расслышал мрачное замечание командора:

— При таком его отношении переговоры теряют всякий смысл. Даже если мы заключим этот мир, он легко пожертвует своими заложниками — о наших я уже и не говорю, — чтобы при первой же возможности возобновить войну. Вернемся лучше, а то скоро я не выдержу и сам нарушу перемирие.

«И это, — подумал Уэйс, — конец всему, Я умру под градом камней, а Сандра умрет в Стране Ледников. Ну что ж… мы сделали все, что могли».

Он внутренне напрягся — адмирал может и не позволить посольству спокойно удалиться.

Дельп растерянно переводил взгляд с одного лица на другое.

— Капитаны Флота! — В его голосе звучало отчаяние. — Скажите свое мнение… Прошу вас, убедите милорда адмирала, что…

— Сказавший хоть одно еще предательское слово поплатится крыльями, — крикнул Т’хеонакс. — Или кто-нибудь здесь сомневается в моей власти?

Смелый шаг, промелькнуло в ошеломленной, раскалывающейся голове Уэйса. Ведь этим вызовом Т’хеонакс поставил на кон абсолютно все. А с другой стороны, не очень-то он и рискует, кто же в этом жестком, кастовом обществе оспорит его власть? На такое не способен даже отважный Дельп. Охотно или неохотно, но капитаны подчинятся.

Тишина становилась нестерпимой.

И тут ее нарушил Николас ван Рийн, нарушил в лучшем нью-йоркском стиле, издав губами долгий сочный звук, производимый обычно совсем другим отверстием человеческого организма.

Все присутствующие вздрогнули от удивления; прыжком попятившийся Т’хеонакс был сейчас похож на большого кота с крыльями.

— Что это такое? — негодующе вскрикнул он.

— А ты что, оглох? — удивился ван Рийн. — Я же сказал… — На этот раз звук получился даже артистичнее.

— Что это значит?

— Это, — объяснил ван Рийн, — такой земной термин. Перевести его довольно затруднительно, но я попробую. Это… дайте подумать… это значит, что ты… — Более изобретательного набора непристойностей Уэйс не слыхал ни до, ни после.

У капитанов отвалились челюсти, кое-кто из них обнажил оружие. Стоявшие кольцом стражники схватились за луки и копья.

— Убейте его! — пролаял Т’хеонакс.

— Нет! — ударил по барабанным перепонкам бас ван Рийна. Одна уже громкость этого звука заставила всех застыть. — Кой черт, я же посол! Только троньте посла, и Верховная Звезда перетопит всех вас в адских кипящих морях!

Малоприятная перспектива немного образумила дракхонов. Т’хеонакс забыл о своем приказе, охранники снова вытянулись по стойке смирно, а кипевшие возмущением офицеры остались на своих местах.

— Мне нужно сказать вам пару слов. — Ван Рийн говорил уже спокойнее, его голос звучал всего раза в два громче обыкновенной сирены. — Я обращаюсь ко всему Флоту. Вы задались бы вопросом — с какой бы такой стати этот писклявый сморчок ведет себя полным идиотом? Он заставляет вас продолжать войну, убийственную для обеих сторон. Он заставляет вас рисковать своими жизнями, жизнями ваших жен и детей, возможно — даже самим существованием Флота — и почему? Да потому, что он перепуган. Он понимает, что несколько лет житья бок о бок с ланнахами, а тем более — торговли с моей компанией, у которой такие смехотворно низкие цены, — и все начнет изменяться. Вы почувствуете вкус свободы. Из его ручонок ускользает власть, а такой трус, как ваш драгоценный адмирал, не может жить сам по себе. Nie, ему нужны стражники и рабы, и все вы остальные, чтобы было кем помыкать, раз за разом доказывая самому себе, что он не маломерный дрожащий слизняк, а самый взаправдашний Вождь. Да он скорее угробит весь Флот, даже сдохнет сам, чем откажется от этих подпорок!

— Убирайся с моего плота, пока я не забыл о перемирии, — прошипел дрожавший от ненависти Т’хебнакс.

— Уйду, не беспокойся, — сказал ван Рийн и направился прямо к адмиралу. Толстые брусья палубы жалобно застонали. — Я уйду и снова займусь войной, если ты так настаиваешь. Только хочется задать тебе один совсем маленький вопрос. — Он остановился перед его королевским величеством и ткнул в королевский нос грязным волосатым пальцем. — Чего это тебя так волнует личная жизнь ланнахов? Самому небось хочется попробовать?

И он отвесил адмиралу низкий поклон, повернувшись предварительно к нему спиной.

Отделенный от главных участников сцены стеной капитанов и стражников, Уэйс не разобрал в точности, что же там произошло. Он только услышал взвизг, потом громогласный вопль ван Рийна, а дальше все застлал ураган бешено плещущих крыльев.

Нужно что-то… Уэйс бросился в гущу тел и тут же получил хвостом по ребрам. Почти не почувствовав удара, он отмахнулся кулаком, просто чтобы убрать стражника с пути, посмотреть…

Николас ван Рийн стоял, скорбно воздев руки и, похоже, почти не обращая внимания на несколько десятков угрожающе нацеленных ему в живот копий.

— Адмирал меня укусил, — жалобно завывал он. — Я пришел сюда как посол, а эта скотина меня укусила. Это что же будут за дипломатические отношения, если главы государств начнут кусать иностранных послов? Разве президент Земли кусает когда-нибудь послов? Это же варварство какое-то.

Т’хеонакс пятился от торговца, отплевываясь и стирая с подбородка кровь.

— Убирайся, — сдавленно выговорил он. — Сейчас же убирайся.

— Пошли, ребята, — кивнул ван Рийн. — Ну как можно ходить в гости, если у хозяев такие манеры?

— Мастер… мастер, куда он вас… — Уэйс сумел наконец подобраться поближе.

— Неважно куда, — недовольно проворчал ван Рийн.

К ним присоединились Тролвен и Толк, сзади выстроился эскорт. Ланнахское посольство неторопливо, четким шагом пересекло палубу, удаляясь от смятенно толпившейся вокруг своего адмирала группы дракхонов.

— Понимать нужно было. — Уэйс чувствовал себя опустошенным, в нем не осталось ничего, кроме вялой злости на непостижимо глупый поступок босса. — Это же хищники. Вы что, не видели, как они щелкают зубами, когда ярятся? У них рефлекс такой… Все заранее ясно было.

— Но все равно он не должен был кусаться, — добродетельнейшим голосом заявил ван Рийн, обеими руками держась за травмированное место. — И я, я лично не несу ни малейшей ответственности ни за его несдержанность, ни за любые ее последствия.

— Но эта суматоха — нас же могли всех здесь прикончить!

До спора на эту тему ван Рийн вообще не снизошел.

У борта их встретил Дельп. Гребень капитана уныло обвис.

— Очень жаль, что все так кончается, — вздохнул он. — А могли бы стать друзьями.

— Возможно, это совсем еще не конец, — бодро пообещал ван Рийн.

— Как это? — В усталых глазах, глядевших на торговца, не светилось ни искорки надежды.

— Возможно, ты сам все скоро увидишь. Знаешь, Дельп, — рука ван Рийна по-отечески опустилась на плечо капитана, — а ведь ты вполне порядочный парень. Мне очень пригодился бы кто-нибудь вроде тебя на должность торгового представителя в этих краях, можно — по совместительству. Комиссионные я отстегиваю очень и очень приличные. Но пока что запомни главное: ты — единственный, кого все они любят и уважают. Если с адмиралом что-нибудь случится, сразу начнется паника и неразбериха — и тоща прибегут советоваться с тобой. И если в этот момент действовать быстро, ты вполне можешь стать адмиралом. Ну а потом — потом поговорим и о бизнесе, точно?

Не дожидаясь, пока Дельп захлопнет недоуменно раскрывшийся рот, ван Рийн с обезьяньей ловкостью соскользнул в лодку.

— Ну, ребята, — выдохнул он, — теперь гоните, как черти.

Они почти уже достигли своей эскадры, когда над флагманским плотом взвихрился плотный комок тел и крыльев.

— Что это? — поперхнулся Уэйс. — Неужели атака… неужели все уже началось? — Он последними словами обругал себя за дрожащий и сбивчивый голос.

— Ну, — удовлетворенно кивнул ван Рийн, — я в общем-то рад, что мы убрались оттуда подальше. — С того самого момента когда лодка отчалила от дракхонского плота, он так и стоял во весь рост. — Только не думаю, чтобы это война. Скорее они просто очень встревожены. Ну ничего, вот возьмет Дельп власть в свои руки — все сразу и успокоится.

— Дельп?

— Ведь если здешние белки ядовиты для нас, — пожал плечами ван Рийн, — так и земные для них тоже, наверное, не сахар. А наш покойный друг Т’хеонакс отхватил от меня вполне приличный шмат. Я всегда говорил — плохой характер обязательно доведет до беды, Так что следуй лучше моему примеру. Когда меня атакуют — я тут же подставляю другую щеку.

22

С медициной на Четверговой Посадке слабовато — только автодиагност, несколько хирургических и терапевтических роботов, стандартный набор лекарств и штатный ксенобиолог, выполняющий по совместительству обязанности врача. Но шестинедельное голодание не приводит к каким-нибудь особенно серьезным последствиям, особенно если ты изначально здоров, и о тебе денно и нощно, не покладая ни рук ни ног, ни крыльев ни хвостов, заботятся два обеспокоенных народа, и дело происходит на планете, где нет способных напасть на тебя микробов.

Лечение шло быстро. С помощью биоакселерйна внутривенная глюкоза за самое кратчайшее время сменилась толстыми бифштексами с кровью. К шестому диомедианскому дню Уэйс заметно прибавил в весе. Слабость оставалась, однако он уже ходил — пошатываясь, хватаясь руками за мебель и стенки, но ходил! — по комнате.

— Не желаете, сэр? — почтительно поклонился Бенегал, один из молодых работников фактории. Он только сегодня вернулся из длительной поездки по туземным поселкам и все еще не знал подробностей благополучного спасения пропавших.

Уэйс остановился, протянул ему руку, замер в нерешительности, а затем ухмыльнулся:

— За столько времени без курева я, пожалуй, избавился от этого порока. Появляется вопрос — а стоит ли тратить силы и деньги, культивируя его наново?

— Вероятно, нет, сэр…

— Эй, ты куда! Дай-ка мне эту штуку! — Уэйс сел на край кровати и осторожно затянулся. — Я обязательно вернусь ко всем своим вредным привычкам, а пожалуй, и добавлю к ним новые.

— Вы, м-м, вы, сэр, хотели рассказать мне, каким образом удалось вам связаться с нашей станцией?

— А, да. Конечно. Все оказалось просто до дури. Когда появилась возможность свободно вздохнуть, проблема решилась за десять минут. Мы послали приличных размеров группу туземцев с запиской и, конечно же, с одним из толковых профессиональных переводчиков — чтобы выспрашивать дорогу на этой стороне океана. Сообразили для них большой спасательный плот — решетку из легких брусьев, соединившихся друг с другом в шип. Каждый диомедианец тащил по одной палке, при необходимости они собирали его прямо в воздухе, опускали на воду и отдыхали. А заодно и ловили рыбу — этим вопросом занимались лучшие специалисты Флота. Пили они дождевую воду, собирали ее в маленькие ведерки — я знал, что воды хватит, ведь дракхоны остаются в море неограниченно долго, да и вообще тут сплошные дожди.

Кстати сказать, по причинам, уже для тебя понятным, в отряде было и несколько ланнахских женщин. Из чего следует, что гонцам из обоих этих народов пришлось расстаться с некоторыми из своих обветшавших предрассудков. По большому счету, это изменит их историю значительно сильнее, чем знакомство с земными фокусами, вроде обратного перелета через океан за один день. Хочешь не хочешь, а теперь наши посланники становятся в своих культурах подрывными элементами. От них пойдут первые ростки диомедианского интернационализма. Но это пусть уж Лига ликует, мое тут дело телячье.

Проводили мы их и заползли в постели. — Уэйс пожал плечами. — Оставалось только ждать. Через несколько дней становится легче, аппетит вообще пропадает… А где же остальные? — Он поморщился и раздавил окурок. От табака подташнивало и кружилась голова. — Я уже достаточно окреп, чтобы испытывать скуку. Кой черт, мне нужна компания!

— Если вы уж заговорили об этом, сэр, — начал Бенегал, — насколько я помню, мастер ван Рийн говорил что-то насчет того…

— В пуп и в гроб! — громогласно раскатилось за стенкой.

— …что он навестит вас сегодня.

— Мотай тогда отсюда, — ухмыльнулся Уэйс. — Молод ты еще такое слушать. Сейчас предстоит встреча братьев по крови, товарищей, присягнувших друг другу на верность, и тэ-дэ и тэ-пэ после долгой разлуки.

Он поднялся, чтобы встретить вкатывающегося в комнату ван Рийна, а юноша тихо выскользнул в боковую дверь.

Утративший всю свою юпитерианскую корпулентность, торговец опирался на трость с золотым набалдашником, у него остался всего один подбородок. Однако черные волосы снова завивались маслянистыми локонами, вызывающе торчали игольно-острые кончики нафабренных усов и козлиной бородки, кружевную рубашку и парчовый жилет испещряли уже белые пятна некоего употребляемого через ноздри веселительного порошка, из-под батикового саронга волосатыми тумбами высовывались босые ноги, каждую пятерню украшала, пожалуй, вся годовая продукция алмазной шахты, а на исхудавшей шее болталась серебряная цепь толщиной с якорную.

— Ходишь уже, значит, — прогрохотал торговец, жестикулируя для понятности толстой тируччираппалльской сигарой. Другая рука его надежно сжимала еще более толстый — четырехпалубный — сандвич. — Молоток! Единственный способ поправиться — в рот не брать этот ихний помойный супчик и не слушать всяких разговоров насчет «не перенапрягаться», вроде как этот крюкорукий ветеринар набрался наглости посоветовать мне. — От возмущения его лицо стало похожим на вареную свеклу. — Неужели через его протухшие и заплесневевшие синапсы не может пробраться одна-единственная и совсем простая мысль — во сколь обходится мне каждый час моего здесь торчания? Какие пенки могу я снять, вернувшись домой, до того, как все эти конкурирующие шавки пронюхают, что Николас ван Рийн и на этот раз все-таки не сдох? Вот только сейчас лупил станционного техника по здоровенному мухомору, который заменяет этому типу голову, вколачивал в него, что, если к завтрашнему полудню мой корабль не будет готов к старту, я запрягу в эту таратайку его самого и скомандую, как дохлому мерину — «Но-о!» Так ты тоже возвращаешься с нами на Землю, собственной своей персоной, nie?

Уэйс не ответил. Вслед за ван Рийном в комнате появилась Сандра.

Она передвигалась в кресле-каталке и выглядела такой худенькой и бледной, что сердце Уэйса готово было разорваться. Светлые волосы, морозным облаком рассыпавшиеся по подушке, казались мертвыми, холодными на ощупь. Но в ее глазах жила безмерная зеленая глубина самых теплых, ласковых морей Земли. И она улыбнулась.

— Миледи, — прошептал Уэйс.

— Да, она ведь тоже летит. — Детально изучив вазочку с фруктами, ван Рийн взял яблоко. — Продолжим наше прерванное путешествие. На борту, конечно, будет совсем не так много игр и развлечений… — Он окинул девушку далеко не отеческим взглядом. — Все это мы отложим до возвращения на Землю, в нормальную обстановку, nie?

— Если миледи достаточно окрепла, чтобы перенести полет… — запинаясь, начал Уэйс и сел, ноги его стали как ватные.

— Я поправляюсь. — Голос Сандры оказался таким же бледным, как лицо. — Тут нужно просто следовать предписанной диете и побольше отдыхать.

— Слушай врачей больше, они тебя вообще в гроб вгонят, — пробормотал ван Рийн, выкидывая огрызок яблока и выбирая себе апельсин.

— Но как же так, — попытался возразить Уэйс. — Мы ведь потеряли при крушении почти всех слуг. У нее будет только…

— Одна-единственная горничная? — Это был не смех, а скорее тень смеха, но звучал он совершенно искренне. — Теперь, значит, я должна забыть все, через что мы прошли, снова относиться к тебе сухо и корректно, так что ли, Эрик? Но ведь это было бы до крайности глупо — после того как мы ходили с тобой на этот хребет, над Салменброком. Или нет?

Сердце Уэйса бешено застучало.

— А ведь Господь Бог умеет, когда захочет, любую непруху превратить в хорошие деньги, — заметил ван Рийн, роняя на пол куски апельсиновой кожуры. — Мне неоткуда знать каждого работника компании, так что иногда многообещающие молодые ребята вроде тебя попадают в такие вот захолустные дыры. Теперь я заберу тебя на Землю и подыщу тебе приличное место.

«Если уж она помнит то единственное холодное утро у подножия Оборха, — подумал Уэйс, — то уж я, ради самого себя, должен припомнить значительно менее приятные вещи — и сказать их вслух, прямо и откровенно. Время пришло».

Слишком слабый, чтобы подняться на ноги, он поймал взгляд ван Рийна и со сдержанной яростью в голосе произнес:

— Конечно, самый легкий способ вернуть себе самоуважение — купить его. Подкупить меня синекурой, чтобы я позабыл, как Сандра сидела со своей кисточкой в этом темном и промозглом сарае, сидела, пока не начинала валиться на пол от изнеможения, как она отдала нам последнюю свою еду… как сам я прямо из кожи вон лез, выматывал и тело свое, и голову, и все, чтобы вытащить нас из этой ловушки, а заодно еще и выиграть войну… Нет, вы меня не перебивайте. Я понимаю, что вы тоже принимали какое-то участие. Вы дрались во время морского сражения, потому что не было выбора, вам некуда было спрятаться. Вы придумали отличный подленький способ избавиться от главного препятствия к заключению мира. У вас вообще большие способности по этой части. Ну и вносили кое-какие предложения.

Но что это были за предложения? Все сводилось к тому, чтобы сказать мне: «Сделай вот это!», «Построй вон то!». И я делал и строил — с инопланетными помощниками, работая каменными инструментами. И мне приходилось вдобавок все это конструировать! Да ведь любой дурак мог сказать: «Отвезите меня на Луну». А вот для того, чтобы сообразить, как это сделать, нужны были мозги.

Вся ваша роль, все ваше «лидерство» сводилось к тому, что вы разгуливали, чесали языком, играли в кости и в мелкое политиканство, да жрали, как бегемот, — а ведь Сандра тем временем умирала от голода на Дорнахе, — и вы еще приписываете все заслуги себе. А я теперь, значит, отправлюсь на Землю, воссяду в какой-нибудь из ваших контор, вроде как в золоченом свинарнике, буду ковырять в носу и помалкивать, слушая ваше бахвальство. Ведь именно так оно и задумано, верно? Так вот, возьмите вы эту свою синекуру и засуньте ее…

Уэйс заметил взгляд Сандры — серьезный и почему-то сочувственный — и резко встал.

— Все, хватит, — подытожил он.

Пока Уэйс произносил свою филиппику, ван Рийн успел покончить с апельсином и даже с остатками сандвича. Теперь он слегка рыгнул, облизал пальцы, затянулся сигарой и пророкотал — мягко и на удивление дружелюбно.

— Если ты думаешь, что я раздаю синекуры, то ты — большой оптимист. Я предлагаю тебе вполне серьезную работу и по одной-единственной причине — мне кажется, что ты справишься с ней лучше, чем многие земные ребята, у которых голова хрящом проросла. А платить я тебе буду ровно столько, сколько эта работа стоит. И ты у меня на этой работе ноги до задницы сносишь.

Уэйс судорожно хватил глоток воздуха.

— И не стесняйся, оскорбляй меня сколько душе угодно, хочешь — один на один, хочешь — на людях, — продолжил ван Рийн. — Но только не в рабочее время. А теперь я пойду, найду того типа, который подложил нам бомбу, и серьезно им займусь. Ну и попрошу повара сообразить мне небольшую такую субмарину[41]. Пахать и сеять! Они тут, кажется, решили заморить меня голодом!

Он помахал на прощание своей неопрятной лапой и удалился, громыхая ногами.

Сандра подъехала ближе и тронула руку Уэйса. Прикосновение прохладной, легкой; как осенний лист, ладони обожгло его.

— Я давно этого ждала, Эрик. — Голос доносился словно откуда-то издалека. — Тебе нужно все понять, и чем скорее, тем лучше. Я рождена для того, чтобы править… вся моя жизнь была одним долгим правлением, ведь так?.. Я знаю, о чем говорю. Есть липовые вожди, пустые и легковесные, как надутые пузыри, которые только и умеют, что мешать людям, занятым настоящей работой. Да, таких сколько угодно, но ван Рийн не из них. Без него и ты, и я лежали бы сейчас на дне Ахана.

— Но…

— Ты жалуешься, что он заставлял тебя решать трудные задачи, которые самому ему были не под силу. Ну а как же иначе? Лидер совсем не должен делать все самостоятельно. Его работа — приказывать, уговаривать, заставлять, подкупать — идти буквально на все, лишь бы людц делали то, что должно быть сделано, вне зависимости от того, считают они сами задачу выполнимой или нет.

Вот ты говоришь, он непрерывно прохлаждался, чесал языком, рассказывал туземцам анекдоты, напускал на себя важность. А как же иначе?! Как же без этого? Ведь мы были там чужаками, чудовищами, а заодно еще и попрошайками. Вот ты или я, могли бы мы начать в роли уродливого попрошайки, а кончить фактически королем?

Ты говоришь, он давал взятки из денег, полученных жульнической игрой в кости, а кроме того, врал, бахвалился, мошенничал, интриговал, убивал — и прямо и втихую. Да. И я не говорю, что это хорошо. И не скажу, что он не получал при этом удовольствия. Но вот ты — мог бы ты придумать другой способ спасти наши жизни? Или хотя бы помирить этих несчастных передравшихся дураков?

— Ну… ну… — Уэйс отвернулся к окну, за которым расстилалась голая необозримая равнина. Все-таки насколько уютнее будет в окружении привычно-узкого земного горизонта.

— Ну, может быть… — он с трудом выдавливал из себя слова. — Я… наверное, я слишком поспешен в суждениях. Но все равно он нас использовал. Без нас он…

— Думаю, без нас он нашел бы какой-нибудь другой способ вернуться, — прервала его Сандра. — А вот мы без него — не нашли бы.

Уэйс отвернулся от окна. Лицо девушки покраснело — оно было даже краснее, чем освещавшие его лучи янтарного солнца.

«Ведь Сандра — женщина, — подумал он, чувствуя внезапно навалившуюся усталость, — а женщины всегда живут для будущего, мужчины так не могут. Особенно она — ведь от ее ребенка будет зависеть жизнь целой планеты, и она — аристократка в самом буквальном смысле этого слова. Отец будущего Герцога Гермесского может быть старым, толстым, неопрятным, черствым и бесчувственным, он может даже расценивать свои с ней отношения как мимолетную интрижку, и не более. Какая разница, если женщина и аристократка считает его настоящим мужчиной?

Ну что ж, всяческого счастья — и я благодарен им обоим».

— Думаю… — Сандра выглядела растерянно и нерешительно, в ее голосе звучало что-то близкое к мольбе. — Думаю, мне лучше уйти, а ты отдохни. А ведь он совсем не такой сильный, каким хочет казаться, — добавила она после секундной паузы. — Возможно, я ему нужна.

— Нет. — На Уэйса нахлынула огромная, всепоглощающая нежность. — Это он вам нужен. Прощайте, миледи.

САТАНИНСКИЕ ИГРЫ

(роман)

Срочное задание отрывает от отдыха Дэвида Фолкейна, доверенное лицо самого могущественного торговца Галактики Николоса ван Рейна. На карту поставлено больше, чем состояние — судьбы целых планет. Но для того, чтобы завладеть миром Сатаны, нужно выиграть войну, — или предотвратить.

Сюжет разворачивается вокруг космического уникума, бродячей планеты, известной как мир Сатаны, идеального места для трансмутационных фабрик. На этот мир претендуют не только торговцы Лиги, но и загадочная раса минотавроподобных шенов, готовых ради нее развязать межзвездную войну…

Часть I

Глава 1

Официально Волшебная Страна считалась новым кварталом Лунограда. Во всяком случае, именно такие сведения хранились в памяти компьютеров административного центра. Однако у местных жителей было на этот счет собственное мнение. Они полагали, что это совершенно другой, прекрасный, волшебный мир, где можно обрести и радость и печаль.

Но власти больше доверяли компьютерам, ни на мгновение не прекращавшим свою работу под землей в старом городе.

Дэвид Фолкейн остановился у столба, что отмечал границу между этими двумя мирами.

— Что ж, милая, — сказал он, — здесь мы, пожалуй, и расстанемся.

Девушка, к которой были обращены его слова, прижала к губам ладонь.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она сдавленным голосом.

Фолкейн даже немного растерялся. Он не ожидал подобной реакции от этой девушки, которая представилась ему как Вероника. Горечь, прозвучавшая в ее голосе, никак не вязалась с густыми черными волосами, в которых звездочками сверкали искусственные бриллианты, с ее точеной фигуркой, едва прикрытой несколькими разноцветными лоскутами.

— О нет, не навсегда; по крайней мере, я на это надеюсь, — улыбнулся он. — Просто мне пора приниматься за работу. Давай встретимся в вечернюю вахту.

Девушка благодарно улыбнулась:

— Ты меня так напугал! Я даже не знала, что и думать: мы с тобой мирно гуляли, и вдруг ни с того, ни с сего ты предлагаешь расстаться.

— Я вовсе не собираюсь от тебя убегать. Мы ведь знакомы, кажется, всего три стандартных дня. Ну да, мы встретились на вечеринке у Териолта.

Вероника покраснела и отвела глаза:

— Я просто подумала, что тебе, наверно, мало одной меня… ты ведь столько времени не видел женщин, — сказала она едва слышно. — Понимаешь, тебе вряд ли кто откажет. Ты герой космоса, настоящий космопроходец. Мы, местные девушки, знаем самые свежие сплетни и одеваемся по последней моде, но никто из нас не бывал за Юпитером. И вряд ли кто из наших парней может похвастаться этим. В сравнении с тобой они — ничто. Поэтому я была так рада, что ты обратил на меня внимание. Подруги мне отчаянно завидовали, а я беспрестанно боялась, что все вот-вот кончится так же внезапно, как и началось.

Фолкейн самодовольно улыбнулся. Да, мало кто в его лета смог получить удостоверение космического торговца. Да, только ему одному выпала честь стать доверенным лицом одного из некоронованных королей космоса — Николаса ван Рийна. Да, не раз в его руках находились судьбы целых планет. И внешность у него что надо: чуть вздернутый нос, широкие скулы, твердая линия подбородка, голубые глаза на смуглом от загара лице, курчавые светлые волосы, опаленные огнем далеких солнц. При росте сто девяносто он сложен как атлет. И одежда: пускай он прибыл с самой границы освоенной человечеством Вселенной, но на нем сшитая лучшим портным Луны жемчужно-серая туника и отделанные золотом кюлоты.

Эй, приятель, одернул он себя. В нем жила обретенная во вселенских далях настороженность дикого зверя. Не забывай: эта девица с тобой не просто так. К тому же причина, по которой ты не сказал ей сразу, что твой отпуск скоро закончится, по-прежнему остается в силе.

— Весьма польщен твоими словами, — сказал он, — а особенно тем, что ты составила мне компанию. — Он ухмыльнулся. — Продолжим наши развлечения. Сначала пообедаем, потом, быть может, сходим на балет. В последнем я, правда, не уверен, но вот пообедаем мы непременно. Проведя столько времени за пределами Солнечной системы в исследованиях диких планет, я горю желанием исследовать здешние дикие рестораны, да еще, — он поклонился, — со столь восхитительным гидом.

Вероника ответила в том же тоне:

— Маленькая дикарка готова услужить знаменитому капитану Галасоциотехнической Лиги!

— Я найду тебя, как только вырвусь, — через тысячу восемьсот часов.

— Да уж, пожалуйста, — она взяла его под руку. — А нам обязательно расставаться? Я могу взять выходной, и мы вместе пойдем, куда тебе нужно.

Так, зверек показывает зубки. Ладно, не будем подавать вида.

— Извини, но это невозможно. Секрет.

— Что? — она недоуменно подняла брови. — Ты все еще играешь в эти игрушки? — В голосе ее слышалась откровенная насмешка. — Мне говорили, что ты занимаешь высокий пост в Галактической компании по доставке пряностей и вин, что компания эта — одна из основных в Лиге, что Лига не признает законов планет и Содружества. Чего же ты боишься?

Если она пытается заставить меня проболтаться, — подумал Фолкейн, — то стоит проделать то же самое с ней.

— Лига не является унитарной, — сказал он наставительно, — это ассоциация галактических торговцев. Если она и могущественнее любого из правительств, так только потому, что размах ее деятельности неизмеримо больше. И правительством ее тоже назвать нельзя. Она лишь организует взаимовыгодное сотрудничество и посредничает в конфликтах. Не то что там убивают агентов конкурирующих компаний, но всяких махинаций хватает.

— Ну и что?

Переигрываешь, девочка, подумал Фолкейн. Вовсе ты не так сильно обижена, как стараешься показать. Он пожал плечами:

— Скажу без лишней скромности: за мной могут охотиться. Как же, правая рука Старого Ника! Всего лишь намек на мои дальнейшие планы может обернуться для любого из конкурентов миллионными прибылями. Поэтому мне приходится опасаться, скажем так, сборщиков коммерческой информации.

Вероника отступила на шаг. Руки ее сжались в кулаки:

— Ты хочешь сказать, что я шпионка?! — воскликнула она.

Откровенно говоря — да, подумал Фолкейн.

Радости ему это признание не доставило. Он несколько секунд молча глядел на девушку, стараясь обрести внутренний покой. Вероника была очень привлекательна, прямо-таки вызывающе красива.

Конечно, Волшебная Страна была не первой из станций, построенных на лунной поверхности. Но при ее проектировании был использован весь накопленный ранее опыт. Основная идея была простой. На космических кораблях, чтобы предотвратить излучение частиц, применялись электромагнитные экраны. Кроме того, на этих кораблях использовались искусственно создаваемые положительные и отрицательные силовые поля — для движения, для поддержания внутри корпуса постоянной силы тяжести при любых ускорениях, для уничтожения кораблей противника, наконец. А что, если использовать эти системы для создания на поверхности Луны гигантского воздушного пузыря?

На практике задача оказалась неимоверно сложной. Пришлось столкнуться с проблемами утечки воздуха, поддержания определенной температуры, контроля за озоновым слоем. Но в конце концов все трудности были преодолены, и Солнечная система получила шикарный курорт.

В одном из уголков этого курорта раскинулся парк, где находились сейчас Фолкейн и Вероника: травяные лужайки, увитые зеленью беседки, фонтаны с повисшими над ними дугами радуг. При лунной силе тяжести деревья достигали фантастической высоты и изгибались самым причудливым образом, как и струи фонтанов, а походка людей была почти танцующей. Над парком вздымались башни и колоннады самых разных цветов и оттенков, соединенные друг с другом бегущими улицами. Над головами порхали птицы. Теплый воздух был насыщен ароматами духов, смехом, обрывками мелодий и настойчивым бормотанием двигателей, обеспечивающих жизнеспособность станции.

Но за пределами купола раскинулась голая лунная поверхность. Часы внутри были установлены по Гринвичу, тысячи маленьких солнц, свисавших с бронзовых стержней, создавали иллюзию утра. Но на самом деле на планете была ночь. Грозная и величественная тьма окружала купол. На черном небе едва можно было различить звезды. На юге маячила туманно-голубая Земля. Пристально вглядевшись, на ее неосвещенной стороне можно было заметить мегаполисы, казавшиеся на таком расстоянии крошечными искорками. А у края купола, на Авеню Сфинксов, виднелось покрытое пеплом дно кратера, где находилась станция. Вдалеке проступал зловещий силуэт Плутона.

Мысли Фолкейна вернулись к стоявшей перед ним девушке.

— Извини, — попросил он, — я вовсе не имел в виду ничего такого.

Естественно, имел, подумал он. Да, я шляюсь по окрестностям галактик, но это отнюдь не значит, что я доверяю кому попало. Совсем наоборот. Когда через несколько часов после посадки на планету ко мне в друзья набивается столь привлекательная и утонченная женщина… и всячески меня обхаживает, ничего не рассказывая о себе, и потом небольшая проверочка по методу Чи Лан показывает, что женщина эта, мягко говоря, не совсем искренна… Что же тогда я должен предположить?

— Надеюсь, что ничего, — отрезала Вероника.

— Я принес присягу мастеру ван Рийну, — сказал Фолкейн. — А его приказ — держать язык за зубами. Ему не хочется, чтобы конкуренты его обставили. — Он сжал в ладонях руки девушки. — Да и тебе так будет спокойнее, милая, — добавил он мягко.

Девушка перестала сердиться. На глазах ее появились слезы (как вовремя, подумал Фолкейн).

— Я просто хотела… разделить с тобой не только развлечения, Дэвид, — прошептала она. — А ты говоришь, что я шпионка или в лучшем случае, — она судорожно сглотнула, — болтушка. Больно, понимаешь?

— Ничего я такого не говорил. Да и чем меньше знаешь, тем спокойнее жить. А мне бы очень не хотелось, чтобы ты из-за меня попала в беду.

— Но ты же только что сказал, что агентов не убивают…

— Конечно, нет. Убийства, похищения, промывка мозгов — все это не для членов Лиги. Ни они, ни их наемники этим не занимаются. Существует много других способов добиться желаемого. И самый простой из них — подкуп.

Точно так, подумал Фолкейн. Интересно, сколько ей заплатили и сколько обещали потом за достоверную информацию обо мне?

— Есть способы и посложнее, но, скажем так, погрязнее. На них смотрят косо, но это вовсе не означает, что ими не пользуются. Например, подглядывание — разве есть такой человек, которому нечего было бы скрывать от других? Существуют сотни способов давления на человека, впрямую и исподволь, аккуратно и грубо. Новичков, так тех частенько шантажируют. Кто-нибудь начинает оказывать тебе внимание, ты идешь ему навстречу, и глядишь — вот и на крючке, и этот кто-нибудь уже натягивает леску.

Скорей всего именно так ты и намерена поступить со мной, добавил он мысленно. А может, сделать вид, что я тебе верю? Ты ведь бес, которого я не знаю. Ты отгонишь от меня незнакомых бесов и доставишь мне массу удовольствия. Какой кошмар: бессовестный деревенщина соблазнил наивную городскую девушку! Однако, как мне кажется, в утешителях у тебя недостатка не будет. А когда буду улетать, то подарю тебе на прощанье браслет из огненного камня с какой-нибудь проникновенной надписью или что-то там в том же духе…

Девушка вырвалась. Тон ее снова стал суровым:

— Я вовсе не требовала, чтобы ты нарушил присягу, — сказала она. — Только ведь я не игрушка!

Так-так. Наш голосок снова заледенел. Заиндевел, если быть точным. Что ж, пререкаться можно до бесконечности. Пожалуй, пора уходить, приятель. Фолкейн весь подобрался и щелкнул каблуками.

— Прошу прощения, сударыня, что так долго надоедал своим присутствием. Впредь такое не повторится. Честь имею. — Он поклонился и пошел прочь.

Он уж было подумал, что его затея провалилась, как вдруг девушка тоненько вскрикнула и бросилась за ним. Она припала к нему и, захлебываясь слезами, принялась объяснять, что не поняла его, что больше не будет так себя вести, если только он…

Быть может, подумал Фолкейн, в чем-то она и искренна.

Да, годы учения для него, наследника баронского титула в Великом Герцогстве Гермесском, не прошли даром. Пускай он младший сын, пускай он рано покинул дом, разочаровавшись во всех занятиях, что приличествует аристократу, пускай он с тех самых пор не бывал на родной планете, но когда следует проявить характер, Фолкейн знал превосходно. А еще он знал, что нужно заниматься делом, хотя с удовольствием отдохнул бы подольше. Поэтому Дэвид избавился от Вероники, как только закончилась сцена примирения, и отправился своей дорогой.

Глава 2

Сначала он заглянул в большой пункт проката спортивного инвентаря на другой стороне парка, рассудив, что среди множества предлагаемых предметов ему легко будет оторваться от «хвоста», если таковой имеется. Фолкейн отметил, что вакуумные костюмы и вездеходы куда менее неуклюжи, чем он предполагал. Но вылазка в лунные горы, когда стоит только позвать в микрофон и через пару минут появятся спасательные флиттеры, отнюдь не то же самое, что путешествие по совершенно незнакомой планете, когда можно загнуться только от одной мысли, что ты — единственное человеческое существо на расстоянии в несколько световых лет. В таких случаях больше пользы от этих вот разборных лодок с яркими парусами. Интересно, насколько они тут популярны? Лешачье озеро очень маленькое; да и для того, чтобы управлять таким суденышком в условиях слабого притяжения, нужно, как он не раз мог убедиться, немалое искусство.

Выйдя через заднюю дверь, Фолкейн увидел беседку колодца межуровневого сообщения и вошел в нее. В этих колодцах свободное падение замедлялось с помощью специальных устройств, создававших своего рода невесомость. Вместе с ним по колодцу опускались еще несколько человек, на вид — обычные горожане.

Наверно, я излишне подозрителен, подумал он. В конце концов какая разница, узнают ли конкуренты о моем визите в «Сириндипити инкорпорейтед» или нет? Ведь мы же находимся не в логове каких-нибудь там варваров-нелюдей, а на спутнике нашей матушки-Земли. В самом центре Содружества! Чего опасаться торговым агентам? Они играют в свои игры ради денег, и проигравший теряет только кредитки, но никак не жизнь. Так что, расслабься, Дэвид, и отдыхай.

Но привычка была сильнее, и к тому же он вспомнил, при каких обстоятельствах он слышал этот совет.

Он вышел из колодца на восьмом подуровне и очутился на перекрестке туннелей. По широким мостовым сплошным потоком двигались грузоходы и машины-роботы, по тротуарам спешили куда-то пешеходы в рабочих комбинезонах. Стены туннелей были выкрашены в серый цвет; их покрывала неизбежная тонкая пленка копоти. По обеим сторонам в них имелись двери, которые вели на заводы, склады, в гаражи или офисы. Рокотали моторы; пахло человеческим потом, какими-то химикатами, озоном. Из обнесенных ограждениями решеток то и дело вырывались дуги электрических разрядов. Пол под ногами подрагивал: уровнем ниже располагались гигантские двигатели, от которых зависела жизнь колонии. Да, Волшебная Страна была всего лишь прелестной маской. А здесь, в промышленной части старого Лунограда, располагался, если можно так сказать, желудок станции.

Туннель Гагарина, как и многие другие, заканчивался на площади Титова. Фолкейн много слышал об этой площади и ожидал увидеть нечто грандиозное, но сквозной колодец с прозрачным куполом, сквозь который мерцали Земля и звезды, не произвел на него особого впечатления. Не будем слишком строги, сказал он себе, это ведь одна из первых площадей Лунограда. На балконах, расположенных на каждом уровне по окружности колодца, было полно народа. Фолкейну пришлось пробираться через толпу. По большей части это были местные жители: рабочие, бизнесмены, наставники, техники, домохозяйки. О том, что они живут здесь очень давно, свидетельствовали их походка и манеры. Но попадались и чужаки: торговцы, астролетчики, студенты, туристы — причем не только с Земли, но и с других планет.

Фолкейн заметил, что склады наиболее известных компаний, таких например как «Самоцветы Иварсена», прямо-таки бросаются в глаза, тогда как хранилища менее знаменитых фирм почти незаметны. Из дверей «Марсианской харчевни» донесся шум. А не завернуть ли мне туда, подумал Фолкейн. Об эле, который варили в этом заведении, слагали легенды даже на Бетельгейзе. Нет, не теперь… «Дело зовет визгливым голосом», как любит повторять ван Рийн. Фолкейн двинулся дальше.

Наконец он подошел к массивной бронзовой двери, украшенной сложным барельефом. В нескольких сантиметрах перед ней — этот эффект достигался с помощью стереопроекции — горели буквы «Сириндипити Инк.». Выглядело это довольно убого. Так могла зазывать клиентов какая-нибудь фирма лет этак двести назад. И тем не менее: «Сириндипити Инк.» за последние пятнадцать лет стала одной из самых преуспевающих компаний Лиги.

Что ж, подумал Фолкейн, таковы законы свободного рынка: если в чем-то ощущается нехватка и если ты можешь заполнить лакуну, то разбогатеть можно в два счета. Старый Ник, когда создавал свои летучие торговые команды, явно ориентировался на смоделированные компьютерами «Сириндипити» ситуации.

Есть в этом своя ирония. Мы с Эдзелом и Чи Лан должны отбирать среди сообщений от наших автоматических зондов с неизвестных планет самые интересные и передавать их по спецсвязи ван Рийну. Если он сочтет эту информацию заслуживающей внимания, то, прежде чем другие члены Лиги узнают о существовании подобных планет, на них уже побывают наши разведывательные партии. Казалось бы, нам все карты в руки. Но вот я, профессионал, иду на поклон к «Сириндипити» как какой-нибудь желторотый бизнесмен с Земли.

Фолкейн пожал плечами. В последний раз они опоздали с возвращением в Солнечную систему. Задержись они еще немного, и вместо отпуска получили бы приказ отправляться куда-нибудь к черту на куличики. Им повезло, что ван Рийн был в хорошем расположении духа: он не очень шумел и даже согласился выплатить гонорар.

Дверь открылась. Фолкейн очутился в маленькой комнатке, стены которой были увешаны дорогими тканями. Он увидел перед собой еще несколько дверей. Из вокаляра раздался приятный женский голос:

— Добрый день, сэр. Номер четыре, пожалуйста.

За указанной дверью оказался узкий коридорчик, в конце его — еще одна дверь, а за нею — офис. В отличие от многих других помещений Лунограда здесь, как заметил Фолкейн, не пытались компенсировать отсутствие окон каким-нибудь пейзажем на экране. Несмотря на толстый темно-голубой ковер на полу, лазурные стены, перламутровый потолок, удобную мебель и аромат цветов комната казалась холодной. В дальнем конце за большим столом сидела женщина.

— Добро пожаловать, — сказала она.

— Спасибо, — вежливо улыбаясь, отозвался Фолкейн. — У меня такое чувство, будто я очутился в крепости.

— В чем-то вы правы, сэр. — Голос ее можно было бы, пожалуй, назвать приятным, не будь он таким бесцветным. По-английски женщина говорила с гортанным акцентом; причем даже тренированный слух не помог Фолкейну определить, откуда она родом. Улыбка как будто была приклеена к ее лицу. — Защита прав личности является одной из основных забот нашей фирмы. Те, кто обращаются к нам, чаще всего не хотят, чтобы об этом стало известно. Руководители фирмы — и я в том числе — лично принимают клиентов. Мы очень редко прибегаем к помощи персонала.

Ну да, подумал Фолкейн, потому вы и дерете втридорога даже за предварительную консультацию.

Женщина, не вставая, протянула ему руку.

— Я Тея Белдэниэл. — Рукопожатие было небрежным с обеих сторон. — Садитесь, пожалуйста, мастер Кубичек.

Фолкейн опустился в кресло. Ручка кресла выдвинулась: в ней оказался ларчик с первоклассными сигарами. Он взял одну.

— Спасибо. Раз уж я здесь, то, пожалуй, можно забыть про этот псевдоним. Наверное, многие клиенты так поступают?

— Да нет. До тех пор, пока они не остаются один на один с машинами, в этом нет надобности. Естественно, многих мы узнаем, поскольку к нам обращаются известные люди. — Тея Белдэниэл помолчала; пауза эта показалась Фолкейну хорошо прорепетированной. — Известные, я хочу сказать, в ближайших галактиках. Вы понимаете, как бы знамениты они ни были у себя на родине, никакое живое существо не может запомнить их всех, — ведь наша цивилизация распространилась на много сотен световых лет. Вот вы, сэр, наверняка с колонизированной планеты. Глядя на вас, можно сказать, что на вашей планете сословное общество и что вы из благородной семьи. Содружество не признает подобных различий, поэтому ваш мир вряд ли входит в него. А такие планеты можно пересчитать по пальцам. И на них обычно полно проблем.

Поскольку Фолкейна уже давно интересовала эта фирма, он попытался завязать откровенный разговор:

— Правильно, сударыня. Хотя я тут скорее по торговым, а не по политическим делам. Я работаю на базирующуюся на Земле Компанию по доставке пряностей и вин. Мое настоящее имя Дэвид Фолкейн, а родом я с Гермеса.

— Все знают Николаса ван Рийна, — кивнула она в ответ. — Я неоднократно встречалась с ним.

Надо признать откровенно, со мной так носятся только из-за того, что я человек ван Рийна, подумал Фолкейн. Сколько я уже получил за эти дни приглашений от промышленных королей, их жен, дочерей и приспешников! Как будто с цепи сорвались: так им хочется увидеть храброго космического рейнджера и его товарищей! Но нужны-то им не просто храбрые космические рейнджеры, а храбрые космические рейнджеры Старого Ника.

Но вот сестры Белдэниэл и их компаньоны Ким Юн Кун, Анастасия Геррера, муж и жена Латимеры — другое дело. Основатели и владельцы «Сириндипити Инк.», компьютеры которой хранят в своей памяти всю информацию об известной Вселенной, как будто ничего о нас не слышали. Сидят себе в своих конторах-крепостях, куда нет доступа посторонним… Интересно, эта мадам способна рассердиться?

Тею Белдэниэл нельзя было назвать дурнушкой. Она была довольно привлекательна: высокая, гибкая, хорошего сложения — этого не мог скрыть и белый свободного покроя костюм. Коротко постриженные волосы подчеркивали правильную форму головы; черты лица можно было бы назвать классическими, только, пожалуй, даже в глазах Афины было больше тепла. Возраст ее было определить затруднительно. По крайней мере, за сорок. Однако она следила за собой и явно прибегала к лучшим косметическим средствам. Поэтому и лет через десять в каштановых волосах ее будет все та же одна — единственная седая прядка, светлая чистая кожа станет лишь чуть суше да в уголках глаз появятся морщинки. Фолкейн решил, что самое привлекательное в ней — это глаза, большие, широко расставленные, лучисто-зеленые.

Он закурил и выпустил кольцо дыма.

— Мне кажется, нам есть о чем поговорить, — сказал он. — Вы ведь покупаете информацию за наличные, не так ли? Или обмениваете ее на другую?

— Да, и чем больше, тем лучше. Но должна вас предупредить: цену мы назначаем сами, а порой даже отказываемся выплачивать оговоренные суммы, пусть информация и была передана нам. Ценность информации зависит от ее уникальности. Быть может, в наших банках данных уже имеются аналогичные сведения, которые мы не можем разглашать, поскольку тут существует опасность выдачи доверенных нам тайн. Поэтому, мастер Фолкейн, если вы хотите продать информацию, вам придется положиться на репутацию нашей фирмы.

— Ну что ж. Я посетил много планет, видел много народов и культур…

— Информацию подобного рода, так сказать, легендарную, мы принимаем, но плати за нее не очень дорого. Более всего мы заинтересованы в достоверных документальных фактах. Причем совершенно не обязательно они должны касаться новых открытий во Вселенной. В центре цивилизации тоже ведь происходит много любопытных вещей.

— А не могли бы вы ответить мне на такой вопрос. Я работаю на мастера ван Рийна и пользуюсь его доверием. Положим, я предложу вам такие подробности о его торговых операциях, которые он сам предпочел бы скрыть. Вы их приобретете?

— Возможно. Но мы не сможем открыть этих подробностей другим. Наше положение в Лиге целиком зависит от доверия наших клиентов. Это, кстати, одна из причин, почему у нас такой маленький штат. Мы держим минимальное количество экспертов и техников; причем заметьте: все они не люди. Остальным занимаются машины. Кроме того, нам в какой-то мере выгодно, чтобы считали, что мы сторонимся общества. Если мастер ван Рийн знает, что мы не встречались за обеденным столом с мастером Харлеманом из Венецианской чайно-кофейной компании, то у него будет меньше оснований подозревать нас в сотрудничестве с последним.

— Последним из Венецианской? — невинно переспросил Фолкейн.

Тея Белдэниэл выпрямилась, сложив руки на коленях.

— Вполне, возможно, мастер, что вы слишком долго не бывали на цивилизованных мирах и потому не совсем точно представляете себе принципы, на которых зиждется деятельность «Сириндипити», — сказала она. — Я постараюсь объяснить их вам, упростив до предела.

Проблема поиска информации была разрешена давным-давно с помощью электронных запоминающих устройств, а также систем считывания, кодирования и копирования. Но проблема использования информации стоит очень остро. Дело в том, что границы освоенной Вселенной раздвигаются гораздо быстрее, чем того хотелось бы людям и их товарищам по космическим перелетам. Вообразите себя ученым или человеком искусства. У вас есть идея, которую вы сами считаете новой. Но до каких пределов эту вашу идею дублируют мысли биллионов других существ, живущих на тысячах известных планет? Чем можете вы подтвердить, что идея ваша в самом деле нова? Да, конечно, можно обшарить библиотеки и информационные центры и получить по интересующему вас вопросу куда больше сведений, чем требуется обычно. Гораздо больше! Но мало того, что никакой жизни не хватит на изучение всей этой информации, — вы даже не сможете отобрать из нее то, что вам действительно нужно. А в еще худшем положении находится компания, планирующая торговую экспедицию. С какими конкурентами она может столкнуться в космосе? Кто может свести на нет все их усилия? Каких противников они не приняли в расчет лишь из-за того, что не имели представления об их существовании?

— Я уже слышал эти вопросы, — сказал Фолкейн сухо. Он был скорее озадачен, нежели обижен прочитанной ему лекцией. Неужели эта женщина настолько лишена простого здравого смысла, что считает своей обязанностью излагать клиенту все эти сведения, словно он какой-нибудь дикарь из каменного века?

— Естественно, — тон ее оставался прежним. — И ответ вроде бы тоже напрашивается сам собой. Компьютеры могут не только считывать, но и анализировать информацию. Они определяют возможные связи и проверяют их, причем делают это очень быстро и могут выполнять сразу несколько процессов. Можно сказать даже, что они способны давать советы. Но это теория, а что касается практики, то здесь дело обстоит гораздо сложнее. Во-первых, нужен совершенно иной уровень развития кибернетики. Потом… Члены Лиги ревностно оберегают свои тяжким потом добытые секреты. Чего ради, спрашивается, выдавать их конкуренту? Или общественному информационному центру, где их сможет узнать все тот же конкурент? Или кому-то еще, кто не соперничает с вами, но запросто может заключить сделку с вашим конкурентом — или решит изменить сферу своих интересов и станет вашим противником?

Будете вы использовать информацию или нет, сначала вам нужно потратить определенную сумму на ее приобретение. А если вы решитесь с ней расстаться, то тоже сделаете это за деньги — если, конечно, не стремитесь обанкротиться. Переговоры же по продаже коммерческих тайн всегда идут медленно и трудно.

«Сириндипити» разрешила эту проблему! Да, разрешила — с помощью новейшего оборудования и оригинальных идей!

Фолкейн откинулся на спинку кресла. Он был сбит с толку, растерян, едва ли не испуган. Его предупреждали, что фирмой руководят довольно странные люди, но подобного он не ожидал. Эта женщина выложила ему, человеку, который оплатил только предварительную консультацию, то есть первому встречному, такие сведения… Во имя всего святого, почему?

Быть может, у них так принято, подумал он. Как еще можно объяснить поведение его собеседницы?

Женщина говорила вроде бы спокойно, но напряжение в разговоре нарастало:

— Чем больше объем информации, тем больше вероятность обнаружить данные, в которых нуждается тот или иной клиент. Поэтому создание мощного информцентра послужило бы только ко всеобщей выгоде — при том условии, что ни один из пользователей не будет иметь перед другими преимуществ в обслуживании. Именно такие услуги наша фирма и предлагает. Естественно, часть информации к нам поступает из обычных источников. Ведь библиотеки и информационные центры имеются на многих планетах. Но мы еще и покупаем информацию у отдельных лиц, если находим, что она того заслуживает. А взамен продаем этим лицам ту информацию, которая интересует их. Следует отметить, что мы строго соблюдаем правило анонимности наших клиентов. Мы, основатели центра, не знаем и не стремимся узнать, какие вопросы вы задали, какие ответы получили, что вы сообщили машинам, как они оценили ваши сведения, к каким дополнительным выводам пришли. — Всю эту тираду она произнесла единым духом. — Все эти сведения остаются в машинах. Мы вмешиваемся в эту процедуру только по просьбе клиентов. Обычно же круг наших занятий составляют статистические подсчеты: мы выводим средние показатели и все такое прочее. Наша фирма приобретала известность по мере того, как у клиентов росло доверие к нам. Бесчисленные тайные расследования подтвердили, что мы никому не отдаем предпочтения, ничего не выбалтываем, что нас невозможно подкупить. С каждым днем мы приобретали все новых клиентов и все новый опыт.

Она подалась вперед и взглянула на Фолкейна в упор:

— Например, представьте себе такую ситуацию: вы хотели бы продать нам некую информацию относительно вашей компании. В память машин могут быть введены и голословные утверждения, поскольку такая информация тоже является данными. Но им, скорей всего, не будет веры. Обычные меры против промышленного шпионажа позволят отделить правду от лжи. Но если эти меры окажутся неэффективными — тогда мы купим ваши сведения. Перекрестные проверки очень скоро выявят недостоверность информации, и машины запомнят этот факт. Если директор вашей фирмы является единственным владельцем упомянутой информации, то эти сведения не будут выдаваться до тех пор, пока их не сообщит нам кто-либо еще. Однако логические цепи машин будут учитывать эти факты при подготовке рекомендаций — кстати, ни для кого в частности. Например, компьютер может посоветовать конкурентам вашей фирмы действовать вовсе не так, как они предполагали. И сделает он это потому, что знает о ложности сообщенных вами сведений. Но он только посоветует, не открывая причины своих действий. — Она перевела дыхание.

Фолкейн воспользовался наступившей паузой:

— Если я вас правильно понял, то в интересах клиента не пытаться обмануть машину. Значит, чем больше вашим компьютерам расскажешь, тем лучший совет от них получишь. Ага, вот где собака зарыта!

— Это лишь одна из причин нашего преуспеяния, — сказала Тея Белдэниэл. — Вообще-то, ситуации вроде той, что мы с вами себе представили, возникают редко. Почему бы мастеру ван Рийну и не продать нам информацию о том, что один из его разведывательных кораблей натолкнулся на планету, аборигены которой являются искусными скульпторами? Насколько я знаю, он не такой уж большой любитель искусств. Вот. А в обмен он может купить у нас по весьма сходной цене информацию о том, что корабль, экипаж которого дышит водородом, обнаружил планету с кислородной атмосферой, на которой изготавливают совершенно необычное вино.

— Мне понятно только одно, — заметил Фолкейн. — Если я правильно все усвоил, то, чтобы узнать нечто важное, ему пришлось бы сюда прийти самому. Верно?

— В данном конкретном случае нет, — отозвалась она. — Его цели были ясны. Но вообще мы, естественно, охраняем наши фонды. Вот взять, например, вас… — она сделала паузу, потом сказала резко:

— Вы, насколько я могу судить, собирались усесться перед машиной и сказать: «Меня зовут Дэвид Фолкейн. Что у вас есть интересного для меня?» Что ж, вы вполне можете рассчитывать, что подобная информация в банке данных найдется. Но не ужели вы не понимаете, сэр, что именно ради вас мы не можем такого допустить? Чем вы это докажете, что вы — это вы?

Фолкейн было полез в карман, но женщина жестом остановила его.

— Не мне, — сказала она. — Мне вовсе ни к чему знать тот ли вы человек, за которого себя выдаете. Машина проверит ваши отпечатки пальцев, сличит оригинал с хранящимся в памяти портретом, — словом, выполнит все обычные процедуры, если ваши данные есть в карточке Содружества. Если же их там нет, компьютер осуществит идентификацию каким-либо другим способом. — Она встала. — Пойдемте, я провожу вас в машинный зал. Вы увидите наши компьютеры в действии.

Шагая следом за ней, Фолкейн никак не мог решить, похожа ли ее походка на походку фригидной женщины. Но это ерунда.

Ему в голову пришла куда более интересная мысль. Он как будто понял, почему она себя так вела, почему так подробно объясняла, хотя, могла бы и сообразить, что ему большей частью это все известно. Ему уже приходилось сталкиваться с этой болезнью, название которой — фанатизм.

Глава 3

Фолкейн сидел в кресле. В комнате никого больше не было, и все же он не мог сказать, что оставался совсем один, ибо гигантский квазимозг уже обращался к нему. Хотя за свою жизнь Фолкейн перевидал немало роботов, а с одним из них, по имени Тупица, даже подружился, но сейчас ему было как-то не по себе. Он попытался разобраться почему.

Он сидит в обычном саморегулирующемся кресле за обычным столом, уставленным обычными приборами. Голые серые стены, белые флуоропанели на потолке, кондиционированный воздух, тихое бормотание машин — все как обычно. Прямо перед ним — основная панель управления и большой, пока пустой экран. В чем же дело?

Быть может, подумал он, причина — в царящей здесь атмосфере таинственности. Да, детективы Лиги определили, что владельцы «Сириндипити» на самом деле не отдают предпочтения ни одному из клиентов, будь это фирма, отдельный человек или даже нечеловек. Но вот откуда они взялись, оставалось до сих пор тайной за семью печатями. А их чопорность (Тея Белдэниэл, была в этом смысле типичной их представительницей) и нелюдимость лишь подливала масла в огонь.

Тайну их раскрыть, пожалуй, невозможно. И дело не только в том, что они ее ревностно оберегают — сегодня каждый норовит забраться поглубже в свою раковину. Просто задача эта невыполнима. Вселенная слишком велика. Тот маленький кусочек всего лишь одной ветви одной-единственной галактики, который мы кое-как исследовали и освоили… и он-то слишком велик для нас. Стремясь к зовущим нас тысячам солнц, мы не замечаем буквально миллионы других. Даже на то, чтобы просто посетить все миры и начать хоть немного понимать психологию их обитателей, уйдут века. А ведь за границами наших знаний лежит почти вся Вселенная.

Эти люди явились в Солнечную систему на корабле, нагруженном тяжелыми металлами. Продав эти металлы за хорошую цену, они организовали свою фирму. Хотя многие детали к машинам они заказывали на Земле, базовая логика и блоки памяти были явно неземного происхождения. Как-то Николас ван Рийн, заинтригованный всем этим, дал взятку чиновнику таможенной службы Содружества. Тот человек сообщил ему буквально следующее: «Понимаете, сэр, могу вам только сказать, что ввозимый ими товар не представляет опасности. Иными словами, они не собираются заразить нас какой-нибудь болезнью или взорвать планету. Так что закон свободной торговли на их стороне. «Сириндипити Инк.» получает вычислительные машины, так? На вид это самые обычные компьютеры, только вот изготовлены они не людьми. Это подтвердит вам любой таможенник с опытом. Вы говорили, что больше никому не удалось добиться от своих компьютеров подобных результатов. Что это означает? А то, что эти люди обнаружили планету, обитатели которой доки в таких вот вещах. Наверняка они договорились между собой. А что «Сириндипити» никого об этом не известила, то разве вы сами, сэр, не поступили бы точно так же?»

Краем уха Фолкейн услышал, что машина что-то ему сказала.

— Простите? — переспросил он. — И тут же подумал: какого черта я извиняюсь перед этим ящиком? Взяв с полки над панелью управления свою сигару, он нервно затянулся.

— Дэвид Фолкейн с Гермеса, представитель Галактической компании по доставке пряностей и вин, ваша личность идентифицирована, — сообщила машина. Голос был у нее не ровный и низкий, как у большинства созданных человеком роботов, а высокий, какой-то свистящий; человеческий слух с трудом мог к нему приноровиться. — Ваше имя связано с определенными событиями, сообщения о которых хранятся в банке данных. В первую очередь, это события, происходившие на Бете Центавра, Икрананке и на Мерсейе. (Разрази меня гром, откуда им известно про Икрананку?) С этими событиями коррелируют и другие. Вы должны понимать, что область поиска практически безгранична. Поэтому необходимо выбрать один какой-то факт и проверить его связи с ограниченным числом других фактов. Если эти связи окажутся непродуктивными, то проверке будут подвергнуты другие связи и, если понадобится, другие точки отсчета, — так будет продолжаться до получения удовлетворительного результата. (Или пока у меня не выйдут все деньги, подумал Фолкейн.) С какими данными вы хотели бы ознакомиться?

— Ну… я хотел бы… — Фолкейн лихорадочно соображал. — Например, какие новые рынки на планетах других звездных систем?

— Поскольку секретной информации здесь не содержится, на ваш вопрос мог бы ответить любой обычный информационный центр.

— Подожди-ка! Вот, пожалуй, задачка как раз для тебя. Точки отсчета «я» и «деньги». Установи существующие между ними связи.

Бормотание усилилось или просто тишина стала глубже?

Фолкейн откинулся на спинку кресла и попытался расслабиться. Где-то там, за этими серыми стенами, мчались сквозь вакуум электроны и кванты, заряженные и незаряженные частицы, заблудившиеся молекулы врезались в магнитные, электрические, гравитационные, радиационные поля, — машина работала.

Потом она словно задремала.

Продолжает ли она плести свою паутину связей, подумал Фолкейн, когда клиенты уходят? Наверняка да. Может статься, что эта машина досконально изучила наш уголок Вселенной. Но все равно: фактов слишком много и связей между ними видимо-невидимо. Полезные сведения погребены под кучей лишней информации. В конце концов, любое серьезное открытие есть ни что иное, как обнаружение связи между, казалось бы, абсолютно разнородными вещами. Между уровнем в ванне, например, и весом золота; между пессимизмом священника из маленького городка и органической эволюцией; между Всепобеждающим червем, что гложет свой собственный хвост, и молекулой бензола… Живые существа из живого космоса, приходившие подобно Фолкейну в пещеру, где обитает этот квазимозг, — они лишь заставляли его работать по-настоящему, открывали ему значимость вроде бы совершенно бесполезных знаний.

— Дэвид Фолкейн с Гермеса! — позвала машина.

— Да? — Он выпрямился; мышцы его напряглись.

— Связь установлена. Помните ли вы, что несколько лет назад доказали наличие у звезды Бета Центавра планетной системы?

Реакция Фолкейна разительно не соответствовала бесстрастному голосу компьютера:

— Помню ли я? Да ведь именно тогда на меня обратили внимание! Считалось, что у голубых гигантов не может быть планет. А я их нашел!

— Эти данные мне известны, — машина вовсе не собиралась восторгаться его прозорливостью. — Позднее ваша гипотеза была проверена. Когда звезда находилась еще в стадии образования и представляла собой ядро с огромным облаком вокруг, рядом с ней случайно оказались несколько бродячих планет. Войдя в контакт с облаком, они потеряли скорость и были захвачены притяжением звезды.

Планеты без звезд — обычное явление. Их число раз в тысячу или больше превышает число звезд. Считается, что они, разнящиеся по размерам от астероида до сверхгиганта, занимаю в космосе места на три порядка больше, чем ядерные излучающие свет образования, называемые звездами. Однако расстояния в пространстве таковы, что вероятность прохождения такой планеты рядом с какой-нибудь звездой чрезвычайно мала. Даже и в центре Вселенной таких планет найдено не так уж много. Поэтому обнаруженную вами систему можно считать уникальной.

Ваше открытие вызвало определенный интерес, и вскоре Община Мудрости из государства Котгар, что на планете Лемминкяйнен, снарядила экспедицию. Названия, естественно, даются в переводе на английский. Вот копия подробного отчета, — из паза на лоток выкатилась бобина с микрофильмом. Фолкейн машинально сунул ее в карман.

— Я о них слышал, — сказал он. — Они не люди, но поддерживают с нами контакт. Кроме того, я следил за их экспедицией, поскольку был, так сказать, лично заинтересован. Они осмотрели все не посещавшиеся ранее гиганты на расстоянии в сотню световых лет. И ничего не нашли, как и ожидалось, — поэтому экспедиций больше не было.

— В то время вы держали на Земле экзамен на звание мастера, — заметила машина. — Иначе вас могли бы не коснуться даже и слухи. Но хотя вычислительные устройства Земли не имеют себе равных в освоенном космосе, они так перегружены данными, что кажущиеся малосущественными подробности им просто не сообщают. Среди этих отсеянных фактов имелся и тот, который вам небезынтересен.

«Сириндипити» несколько лет спустя удалось получить подробный отчет об этой экспедиции — совершенно случайно. Капитан того корабля передал нам эти сведения в обмен на уменьшение платы за консультацию. Вернее, он передал нам отчеты о нескольких совершенных им перелетах. Среди них был и этот. На него не обращалось внимания до тех пор, пока ваш запрос не потребовал детального изучения фактов.

Дыхание Фолкейна участилось. Он вцепился в ручки кресла.

— Перед просмотром копии прослушайте устное сообщение, — сказала машина. — Неподалеку от звезды Бета Южного Креста была обнаружена бродячая планета. Она двигалась по уменьшающейся гиперболе и должна была вскоре войти в поле притяжения звезды.

Экран потемнел. На нем зажглись звезды. Одна из них, голубая, сверкала особенно ярко. Она становилась все больше и больше: звездолет, с которого велись съемки, сближался с ней.

— Бета Креста расположена к югу от Солнца, на расстоянии примерно в двести четыре световых года, — сухой, свистящий голос лишил картину величия. — Это звезда типа В1, она примерно в шесть раз тяжелее, вчетверо больше, в восемьсот пятьдесят раз ярче Солнца. Это совсем молодая звезда: общий возраст ее не превышает ста миллионов стандартных лет.

Изображение изменилось. На фоне звезды возникла светящаяся точка. Фолкейн знал, как это делается. Если вести наблюдение по двум или трем ортогональным осям, записывающие фотоувеличители обнаружат сравнительно близко расположенные к звезде объекты, вроде планет, по их перемещению и произведут их триангуляцию.

— Был обнаружен всего лишь один объект, достаточно удаленный от звезды, — продолжал пояснения компьютер. — Поскольку этот объект был единственным, обнаруженным экспедицией, решено было детально его исследовать.

В центре экрана возник шар, из-за которого по мере движения корабля постепенно появлялись звезды. Одна половина его была темной, другая — голубовато-белой. Кое-где можно было различить пики гор, но все остальное скрывала белесая дымка.

Криосфера, с содроганием подумал Фолкейн.

Этот лишенный солнца мир образовался из маленькой частицы в каком-нибудь примордиальном облаке. В течение многих миллионов лет к ней постепенно приставали камни, метеориты, межзвездная пыль, пока, наконец, не возникла планета. Это слияние высвободило энергию; материя претерпевала аллотропию под воздействием гравитации и радиоактивности. Новорожденный сфероид сотрясали землетрясения, вулканы выбрасывали газ, водяной пар, углекислый газ, метан, аммиак, цианид, водород, сульфит… Происходили те же процессы, которые в свое время привели к созданию атмосферы и гидросферы Земли. Но планета не имела звезды, лучи которой осветили бы, согрели бы ее, активизировали химические процессы, в результате которых могла бы возникнуть жизнь. Вместо этого на ней царил мрак и лютый холод. Температура, возросшая было после образования планеты, опустилась почти до абсолютного нуля.

Океаны замерзли. Газы один за другим выпали твердыми осадками на эти огромные ледники, — началась вьюга Фимбулла, продолжавшаяся, быть может, века. Одетая в лед — лед, который, возможно, старше самой Земли, — бесплодная, пустая, безымянная, планета дрейфовала сквозь время к его концу. До тех пор, пока…

— По массе и размерам эта планета немного превышает Землю, по плотности немного ей уступает, — сообщил квазимозг, ни на миг не прекращавший «думать». — Подробности можно найти в отчете; приведенные там данные подтвердились. Планета довольно старая. Нестабильных элементов осталось крайне мало, если не считать те, у которых очень долгий период полураспада.

На поверхность планеты высадилась разведывательная группа. Картинка снова изменилась. Навстречу Фолкейну устремилась холодная поверхность планеты. Бета Креста сверкала так ярко, что глазам было больно. Однако звезда оставалась всего лишь далекой сверкающей точкой: пускай она неистово полыхала, но Солнце гораздо сильнее освещало Землю, чем Бета Креста — захваченную ею планету.

Однако света ее было вполне достаточно, чтобы рассмотреть замерзшую атмосферу и застывшие океаны. Даже предостаточно — Фолкейну пришлось прищуриться. Если не считать следов посадки космобота, то поверхность планеты была совершенно ровной. Лишь на горизонте возвышался горный кряж, темные скалы которого были покрыты льдом. Бот отбрасывал на искрящийся лед голубую тень. Черное небо было усеяно звездами.

Лемминкяйненниты двигались вокруг бота, собирая образцы. Движения их были менее грациозными, чем обычно — мешали толстые подошвы скафандров. Эти подошвы уменьшали теплоотдачу организма, что было крайне важно при таком холоде. Фолкейн мог себе представить, какая там тишина. Вряд ли ее особенно потревожили переговоры разведчиков с кораблем или треск помех.

— Они не обнаружили ничего, что могло бы по их меркам считаться ценным, — продолжил компьютер. — На планете несомненно были минералы, но они находились глубоко подо льдом. При приближении планеты к Бете Креста затвердевшие материалы начнут таять, испаряться, выступать из подо льда. Но пока планета окажется достаточно близко от звезды, пройдет не один год.

Машинально Фолкейн кивнул. Целая планета с замерзшей атмосферой и океанами! Нужен прямо-таки Дантов ад энергии, чтобы хоть немного растопить этот ледяной панцирь.

— Хотя прохождение планеты через периастрий будет сопровождаться мощными геологическими трансформациями, оснований ожидать изменения хода событий нет. Его можно предсказать на основе известных свойств материи. Криосфера превратится в атмосферу и гидросферу. Несмотря на возможные природные катастрофы, наблюдать которые представители основной культуры на Лемминкяйнене небольшие охотники, это будет, скорее всего, лишь временное воскресение, и выгоды оно не принесет. Через некоторое время процесс потечет вспять, криосфера возникнет снова — то есть не произойдет ничего существенного.

Поэтому в отчете экспедиции об этой планете упоминалось лишь вскользь, да и то потому, что без этого экспедиция выглядела бы полностью провалившейся. Данные о ней занесли в память машин и забыли про них. В отчете, направленном на Землю, вообще ничего не сообщалось о таком, казалось бы, пустяке.

Фолкейн ударил кулаком по столу. Внутри у него все кипело. Эти лемминкяйненниты абсолютно не понимают людей, подумал он. Люди не оставили бы без присмотра начинающую таять ледяную планету!

Вдруг в голову ему пришла совершенно фантастическая идея. А если этот шарик взять да переместить в подходящую температуру? Ядовитая атмосфера, голые скалы… Ну да это можно изменить. Зато есть возможность создать собственное королевство…

Нет. Во-первых, куда дешевле найти ненаселенную планету с уже зародившейся жизнью. А во-вторых, от скуки физической реальности никуда не деться. Люди могут изменить мир или уничтожить его, но они не в силах переместить его хотя бы на сантиметр с установленной орбиты. Для этого нужна воистину космическая энергия. Так что на подходящую орбиту вокруг Беты Креста эту планету вывести не удастся. Она должна продолжить свой бесконечный путь. Сразу она не замерзнет, ибо голубой гигант обрушит на нее неизмеримое количество тепла, с которым радиации предстоит бороться очень долго. Но вот сумерки наступят через несколько лет, мрак — через несколько десятилетий, холод и роковой конец — через века.

На экране в последний раз мелькнул безымянный сфероид: звездолет уходил от него. Экран погас. Фолкейн сидел, подавленный величием увиденного.

Вдруг он услышал собственный голос, дерзкий и испуганный одновременно:

— Ты предлагаешь мне заняться организацией экскурсий для желающих наблюдать, как эта штука будет таять? Да, дело будет знатное. Только вот где бы мне раздобыть лицензию?

Машина сказала:

— Планета требует дальнейшего изучения. Например, было бы полезно узнать, станет ли вся криосфера жидкой или нет. Можно было бы произвести и более точное вычисление орбиты. Как бы то ни было, планета может представлять огромный интерес для промышленников. Лемминкяйненнитам, культура которых развивается не динамически, это не пришло в голову. Однако здесь только что было сделано следующее заключение: поскольку остро ощущается нехватка в тяжелых изотопах, а их производство строго ограничено из-за потери тепла и опасных для жизни побочных продуктов, то данная планета является подходящим местом для размещения предприятий по их изготовлению.

Фолкейна словно обухом по голове ударило. В сильнейшем волнении он вскочил. В такое возбуждение его привели отнюдь не деньги, которые сулило подобное предприятие. Их, конечно, приятно иметь, но Фолкейн знал множество куда более простых способов добывания кредиток. Нет, на ноги его поднял, если так можно выразиться, инстинкт охотника. Он словно превратился в дикаря из плейстоцена, выслеживающего мамонта.

— О, небо! — воскликнул он. — Ну конечно же!

— Из-за открывающихся коммерческих перспектив на данном этапе желательно сохранить все дело в тайне, — сказал равнодушный к мирским благам голос. — Рекомендуется также заплатить фирме сумму, необходимую для временного придания информации статуса секретной. Этот вопрос вы можете обсудить сегодня же с сударыней Белдэниэл, а потом переговорить с мастером ван Рийном. — Машина сделала паузу в биллион наносекунд; какие новые данные обнаружила она в своей памяти? — По известным причинам вам рекомендуется до отлета с Луны никому не открывать услышанного. Кроме того, поскольку вы все равно находитесь в помещении фирмы, предлагаю продолжить разговор дальше. Быть может, нам удастся обнаружить неизвестные релевантные факты.

Выйдя часа через два из машинного зала, Фолкейн остановился у стола Теи Белдэниэл.

— Уф! — сказал он, довольный и усталый.

Женщина поглядела на него с улыбкой:

— Кажется, вы не теряли времени даром.

— Действительно. Послушайте, мне надо кое о чем с вами поговорить.

— Садитесь, пожалуйста, — взгляд ее был спокойным и чистым. — Пока вы находились в зале, капитан Фолкейн, я узнала у компьютера, какие у него имеются данные на вас. О, это только те сведения, что публиковались в официальных отчетах; и сделала я это, разумеется, лишь для того, чтобы не ударить перед вами в грязь лицом. Ваш послужной список великолепен!

Это да, мысленно согласился Фолкейн.

— Благодарю вас, — сказал он.

— Как видите, здесь занимается вычислениями не только техника. — Вот это да: оказывается, она не лишена чувства юмора! — Мне подумалось, что мы с вами вполне могли бы сотрудничать, и это пошло бы на пользу и вам и нам. Я надеюсь, об этом мы тоже поговорим.

Глава 4

Отель «Вселенная» в Лунограде славился на всю галактику.

«Нет такого кислорододышащего существа, которому мы не смогли бы обеспечить в нашем отеле нормальные условия жизни. Мы снабдим вас всем необходимым для заботы о здоровье; мы позаботимся о вашей безопасности и сделаем все, чтобы остались довольны нами. Если вы заранее уведомите нас, то за умеренную дополнительную плату мы приложим все усилия, чтобы добыть то, чего у нас нет, но что вам нужно. А если нам не удастся удовлетворить ваших запросов, мы выплатим вам в порядке компенсации сумму в один миллион кредиток Галактического Содружества», — так зазывали клиентов рекламные объявления отеля.

Попыток получить указанную сумму было немало. Особенно изощрялись звездолетчики, которые приводили с собой в отель самых диковинных инопланетян. Пару раз суммы, потраченные на исполнение желаний клиентов, превысили миллион кредиток. (В одном случае потребовались специальные исследования диетических продуктов, получаемых с помощью молекулярного синтеза; в другом — пришлось доставить с родной планеты клиента симбиотический организм.) Но дело того стоило: туристы, особенно земляне, платили громадные деньги за номер в отеле и за возможность чувствовать себя этакими космополитами.

У Чи Лан не было особых запросов. Она принадлежала к торговому кочевью — это словосочетание было более точным переводом с ее языка, чем, скажем, племя, которое поддерживало постоянный контакт с людьми с тех самых пор, как их обнаружила первая экспедиция на планету А2 с кислородной атмосферой в системе Эридана. Эта планета называлась Цинтия. В скором времени цинтиане буквально заполонили Солнечную Систему — они прибывали в качестве туристов, торговцев, представителей, специалистов, студентов. Некоторые из них стали профессиональными космическими бродягами. У Чи имелся даже стандартизованный скафандр.

— Нет, я не довольна, — резко ответила она Фолкейну; тот позвонил узнать, все ли у нее в порядке. — Но если уж они не в состоянии запомнить название моей планеты, чего еще от них можно ждать?

— Да, — согласился Фолкейн, — вы называете ее «Поднебесным домом», но на соседнем континенте…

— В том-то все и дело! Эти клонги даже не удосужились посмотреть, что за планета Тах-чих-чин-пи! У нас на соседнем континенте зверски холодно, а они меня сунули как раз в такой номер!

— Ну так позвони и пожалуйся, — посоветовал Фолкейн. — У тебя это неплохо получается.

Чи фыркнула, но потом последовала его совету.

Землянин, скорее всего, не заметил бы никакой разницы. В самом деле, что изменилось? Тяжесть — та же, 0,8 стандартной; тот же оранжево-красный свет ламп, интенсивность которого менялась в течение пятидесяти пяти часов, составляющих цинтианские сутки; тот же теплый влажный воздух и острый запах мускуса; те же огромные горшки с цветами на полу, увитое лианами дерево, сложное переплетение брусьев под потолком — на них Чи занималась и по ним перемещалась с места на место. (Общее мнение, что цинтиане живут на деревьях наподобие обезьян, было ошибочным. Они всего лишь адаптировались к бескрайним лесным массивам своей планеты и предпочитали перескакивать с ветки на ветку, а не передвигаться по земле.) Землянин обратил бы внимание на создававшую иллюзию окна картину: переходившие в саванну джунгли и изящное здание караван-сарая на заднем плане. Его взор привлекли бы разбросанные по полу книги и полузаконченная глиняная скульптура, с которой возилась Чи в ожидании звонка Фолкейна. Цинтианка отвернулась от видеофона, с которого только что исчезло изображение человека, и опустилась на четвереньки, выгнув спину дугой. Тай Ту, тоже предмет ее забав, попытался нарушить напряженную тишину:

— Я полагаю, это один из ваших партнеров? — Он говорил по-испански, поскольку английского не знал.

— Да, — подтвердила Чи. — Но полагать ты можешь и в другом месте.

— Прошу прощения?

— Иди отсюда, — пояснила Чи. — Мне надо подумать.

Тай Ту вытаращил глаза.

Наш гипотетический землянин назвал бы ее милашкой или даже, пожалуй, красавицей и не был бы в этом одинок. Для Тай Ту она была желанной, чарующей и довольно грозной.

Когда Чи выпрямилась, роста в ней было около девяноста сантиметров; пушистый, загнутый кверху хвост был лишь наполовину короче. Ее тело покрывал роскошный белый мех. Ходила она на двух длинных ногах с пятью цепкими пальцами. На руках, мускулистых и чуть менее длинных, тоже было пять пальцев с розовыми ноготками. Круглая голова со стоящими торчком ушами; коротенькое рыльце, приплюснутый нос, красиво очерченный рот, кошачьи усы, громадные изумрудно-зеленые глазищи… Кожа ладоней, ступней, ушей и вокруг глаз была голубовато-серой. Покрытая шерстью, теплокровная, живородящая, она, тем не менее, не принадлежала к млекопитающим. В ее племени дети с самого рождения ели мясо и сосали кровь.

Тай Ту был пониже ростом и менее агрессивен, поскольку от самцов на Цинтии никогда не требовалось таскать на своих загривках детенышей и сражаться за них. Он был весьма польщен, когда Чи Лан обратила на него внимание, — хотя он был достопочтенным профессором, читал лекции в Университете Ломоносова, а она работала в ксенологической службе компании Николаса ван Рийна, — однако чувства собственного достоинства не потерял.

— Я не могу позволить вам так со мной обращаться! — выпалил он.

Чи выпустила когти, белые и очень острые, и махнула хвостом в направлении двери:

— Брысь! — приказала она. — И чтоб духу твоего здесь не было!

Тай Ту горестно вздохнул, собрал свои манатки и направился в номер, который занимал официально.

Чи немного посидела, хмурясь все сильнее. Наконец она набрала номер на панели видеофона. Безрезультатно.

— Черт возьми, я же знаю, что ты у себя! — разгневанно воскликнула она. Экран оставался пустым. Она вскочила. — Чтоб ты провалился, буддист полоумный! — После доброй сотни безответных вызовов она выключила видеофон и выскользнула из номера через воздушный шлюз.

В коридорах отеля была земная атмосфера, но Чи приноровилась к ней без труда. Летучие отряды составлялись с таким расчетом, чтобы биологические параметры их членов во многом совпадали. Эскалаторы, по мнению Чи, двигались слишком медленно, и она побежала. По дороге она налетела на его превосходительство посланника Эпопойской империи. Он негодующе закаркал. Чи на бегу бросила через плечо такое словцо, что у его превосходительства отвис клюв; если верить часам, то посланник не мог подняться на ноги целых три минуты.

Тем временем Чи достигла двери номера Эдзела. Она нажала кнопку звонка. Безрезультатно. Он, должно быть, странствует в каком-нибудь другом измерении. Чи принялась набирать на световом табло аварийные сигналы: «SOS», «Помогите!», «Авария двигателей», «Столкновение», «Кораблекрушение», «Бунт», «Радиация», «Голод», «Чума», «Война», «Взрыв Сверхновой». Это помогло. Эдзел активировал клапаны, и Чи вошла в шлюз. От быстрой смены давления стало больно ушам.

— Сколько экспрессии! — раздался могучий бас Эдзела. — Боюсь, тебе гораздо дальше до просветления, чем я думал.

Чи посмотрела в лицо Эдзелу, потом огляделась. Сила тяжести — два с половиной 2, ослепительно яркое сияние искусственного солнца F-типа; плотная, душная, предгрозовая атмосфера, в которой даже шепот казался слишком громким, — от всего этого она почувствовала себя маленькой и беспомощной. Чи забилась под стол. Суровую обстановку комнаты не смягчали ни изображение бескрайних ветреных степей планеты, которая на языке людей называется Один, ни мандала, которую Эдзел подвесил к потолку, ни прикрепленный к стене свиток с текстом из Махаяны.

— Надеюсь, ты отвлекла меня от занятий по действительно важному делу, — сказал Эдзел самым суровым тоном, на какой только был способен.

Чи немного помолчала, прежде чем ответить.

— Не знаю, — произнесла она. — Мне известно лишь, что это касается нас.

Она поглядела на Эдзела, пытаясь определить, как он отреагирует на ее слова. Наверняка он понял, что ее беспокойство лишено серьезных оснований. Но Чи не призналась бы в этом ни за что на свете.

Вместе с могучим хвостом его тело кентавра имело в длину четыре с половиной метра и весило больше тонны. Широченная грудь, длинная шея, четырехпалые руки, раздвоенные копыта. Голова его напоминала крокодилью: широкие ноздри, устрашающий оскал зубов Внешний слуховой аппарат представлял собой костяной гребень, который бежал вдоль спины от макушки до кончика хвоста. Череп был достаточно вместительным для мозга приличных размеров; взгляд больших карих глаз из-под мощных надбровных дуг выражал тоску. Горло и брюхо Эдзела защищали костяные пластины, а все остальное тело покрывала чешуя, темно-зеленая у гребня и постепенно переходящая в золотистую книзу.

Эдзел был авторитетом в области планетологии или считался таковым до тех пор, пока не оставил академию ради низменных выгод в торговой компании. Биологически он был несколько ближе к людям, чем Чи. Теплокровный, всеядный, он принадлежал к числу существ, чьи живородящие самки выкармливают детенышей грудью.

— Мне звонил Дэйв, — сказала Чи. Немного освоившись, она добавила с усмешкой: — Наконец-то он хоть на несколько часов отвязался от этой шлюхи, с которой проводил все последнее время!

— И отправился в «Сириндипити», как и должен был? Отлично, отлично. Надеюсь, он узнал там что-нибудь интересное, — в отличие от Чи Эдзел говорил на латыни, универсальном языке Лиги, поскольку его мясистые губы требовали постоянной практики в чужом языке.

— Да, он прямо-таки скачет от восторга, — сказала цинтианка. — Но подробностей он не сообщил.

— Я его понимаю, — в голосе Эдзела послышалось неодобрение. — В этом городе, по-моему, каждый десятый чей-нибудь шпион.

— А еще он не может прийти к нам и поговорить, равно как и мы к нему, — продолжала Чи. — Компьютер предостерег его не делать этого, но почему, не объяснил.

Одинит потер челюсть.

— Это любопытно. Разве номера не оборудованы противоподслушивающими устройствами?

— Наверно, оборудованы. Денег-то мы заплатили кучу. Быть может, машина узнала о какой-нибудь новинке в этой области? Ты ведь знаешь, какая у «Сириндипити» разведка. Дэйв хочет, чтобы мы связались с конторой, затребовали денег и оплатили защиту информации, которую он сегодня узнал. Он сказал, что расскажет нам обо всем, когда окажемся на Земле.

— А почему не раньше? Если он не может немедленно улететь с Луны, то что нам помешает захватить его с собой? Пока Тупица в порядке, с этим никакой загвоздки не будет.

— Дослушай меня, славный крокобык! Я соображаю не хуже твоего и, естественно, предложила ему твой вариант. Но он отказался, заявил, что только не сейчас. Кто-то из владельцев «СИ» предложил ему погостить немного в этом их замке.

— Странно. Я слышал, они избегают гостей.

— Гостей, да. Дэйв сказал, что с ним хотят поговорить о деле. Якобы ему намекнули на что-то очень выгодное, но что конкретно не говорят. Он считает, что шанс упускать нельзя. Причем все в какой-то спешке. Он вырвался буквально на пять минут — сменить рубашку да надраить зубы.

— Он решил, что дела мастера ван Рийна подождет? — спросил Эдзел.

— Как будто. Дэйв считает, что если он увильнет, то другой возможности у него уже не будет. Он говорит, надо ловить момент, пока в печатных платах, которые у этих людей вместо душ, что-то замкнуло. Говорит, что в любом случае хоть увидит, как они живут.

— Да, — Эдзел согласно кивнул. — Да, Дэвид поступает совершенно правильно. Нельзя пренебрегать приглашением такой могущественной и таинственной организации. Чего ты примчалась ко мне? Нам с тобой просто придется провести здесь еще несколько дней.

Чи ощетинилась.

— Тебя не прошибешь. Да пойми ты, компьютер выдал Дэйву шикарную идею. Денег там будет хоть завались. Я поняла это по его виду. А если эти фирмачи хотят заполучить его, чтобы зацапать себе все доходы?

— Ну, малышка, — укоризненно усмехнулся Эдзел. — «Сириндипити» не вмешивается в дела своих клиентов и не раскрывает их секретов. Как правило, владельцы ее даже не знают, что это за секреты. С другими фирмами они не связаны. Это подтверждают не только результаты всяких расследований, но и многолетний опыт. Нарушь они хотя бы раз свои хваленые правила, выкажи кому-нибудь особое расположение или недоверие, — от их клиентуры в два счета не осталось бы и следа. Никакой другой член Галактической Социотехической Лиги, никакая другая компания не пользуется таким доверием.

— Все когда-нибудь случается в первый раз, сынок.

— Ну, подумай сама, если ты еще на это способна, — тон Эдзела стал необычно резким. — Давай, ради интереса, предположим, что «Сириндипити» в самом деле подслушала разговор Дэйва с компьютером и решила нарушить собственное правило: никогда не вмешиваться в личные дела. Она все равно никуда не денется от правил ковенанта Лиги. Этот ковенант возник ведь не просто так. Согласно ему запрещены заключение в тюрьму, убийство, пытки, применение наркотиков, промывка мозгов, всякое прямое воздействие на психобиологическую целостность личности. Наказания за нарушение этих правил чудовищно суровы. Поэтому, как гласит земная поговорка, игра не стоит свеч. То есть шпионить, искушать и принуждать можно только до определенных пределов. Шантажом или взяткой Дэйва не возьмешь. Если он заподозрит «хвост», то уйдет от него и ни о чем важном не проболтается. А если ему кинут как наживку самку, то он ее с удовольствием проглотит, но крючка не тронет. Разве он уже не…

В этот момент — как часто в жизни и случается — раздался сигнал видеофона. Эдзел нажал на кнопку «Прием». На экране появилось лицо той самой последней подружки Фолкейна. Эдзел и Чи узнали ее: им уже доводилось видеть ее, правда, мельком, и к тому же они вовсе не считали, будто все люди на одно лицо.

— Добрый вечер, сударыня, — поздоровался Эдзел. — Чем могу служить?

Девушка выглядела обеспокоенной, голос ее дрожал:

— Простите, что беспокою вас. Мне нужно найти Дэ… капитана Фолкейна. Он не пришел. Вы не знаете?..

— Мне очень жаль, но к нам он не заходил.

— Он обещал меня найти… встретиться со мной в вечернюю вахту… и не пришел, и, — Вероника судорожно сглотнула, — я не знаю, как быть.

— У него весьма срочное дело. Он не имел времени сообщить вам об этом, — галантно солгал Эдзел. — Он просил меня передать самые искренние сожаления.

Девушка жалко улыбнулась:

— Это дело блондинка или брюнетка?

— Ни то, ни другое. Уверяю вас, сударыня, это связано с его работой. Быть может, он будет отсутствовать несколько стандартных дней. Когда он вернется, я скажу, чтобы он позвонил вам.

— Я была бы вам очень признательна, сэр, — она нервно сцепила пальцы. — Благодарю вас.

Эдзел выключил экран.

— Ничего не хочу сказать насчет этой девицы, — заметил он, — но, по-моему, Дэвид проявляет порой удивительное бессердечие.

— Ха! — отозвалась Чи. — Она просто боится, что он исчезнет, ничего ей не выболтав.

— Сомневаюсь. Вполне возможно, что и это тоже, до некоторой степени. Но, насколько я разбираюсь в людях, она кажется мне действительно встревоженной. Похоже, она привязалась к нему. — Эдзел сочувственно хмыкнул. — Насколько все-таки удобнее, когда время спаривания наступает лишь раз в году — как у меня.

Звонок немного остудил пыл Чи. К тому же ей не терпелось убраться из этой бани, которую Эдзел именовал домом.

— Девица как раз во вкусе Дэвида, — сказала она. — Неудивительно, что он так медлил с работой. Пока мы будем на Луне, он вряд ли захочет надолго с ней расстаться. Пожалуй, нам нечего за него беспокоиться.

— Вот уж верно, — согласился Эдзел.

Глава 5

На флиттере до замка в Лунных Альпах можно было долететь из Лунограда за считанные минуты. Но даже альпинисты не забирались в такую даль. К тому же приближаться к замку было запрещено. Его охраняли вооруженные люди и роботы. Такое случалось сплошь да рядом, поскольку цивилизация превыше всего ставила права на собственность и на уединенность. Собранные с дюжины планет рабочие возвели этот замок, а потом разлетелись кто куда. Любопытство и возмущение местных жителей породили кучу самых невероятных слухов. С орбиты были сделаны несколько снимков, их опубликовали, и вскоре уже чуть ли не половине Содружества стали знакомы эти высокие черные башни, крутые стены и космопорт в Лунных горах.

Однако со временем любопытство улеглось. Повелители Лиги выстроили себе куда большие поместья, до блеска которых этим анахоретам было далеко. Скрытность в деловом мире считалась едва ли не первой из добродетелей. Поэтому вот уже несколько лет как замок в Лунных Альпах перестал возбуждать интерес.

Если газетчики пронюхают, что меня сюда привезли, подумал Фолкейн, вернее, затащили чуть ли не насильно, он кисло усмехнулся, мне будет, о чем им рассказать, и мне их жаль.

Он стоял у окна, из которого открывался замечательный вид. Скалы круто уходили вниз в черноту пропасти. По другую сторону долины горные пики взмывали к самым созвездиям; то же самое можно было сказать о вершинах окружавшего плато, на котором высился замок, кряжа. На юге ослепительно яркая и почти полная, низко над горизонтом стояла Земля. Но даже ее свет ничего не мог поделать с глубокими тенями вокруг.

Однако на Луне подобное можно было наблюдать где угодно, вдобавок при этом можно было как следует повеселиться, поесть и поговорить. А этот обед, за который его усадили вскоре после прибытия, был таким же скучным, как и во многих других важных домах. Разговор состоял из банальностей и часто прерывался паузами. Фолкейн, как только счел удобным, извинился перед четырьмя собеседниками и ушел. Им этого явно не хотелось, но он придумал благовидный предлог, а их на это не хватило. Сигару ему предложили только в офисе. Наверно, подумал он, это входит в установленный порядок. Ему очень хотелось курить, и он полез за трубкой и кисетом. К нему подошел Ким Юн Кун, небольшого роста мужчина с невыразительным лицом, одетый в белый костюм (униформа у них такая, что ли, подумал Фолкейн):

— Напрасно вы не сказали, что хотите курить, капитан Фолкейн. Мы не стали бы возражать, хотя никто из нас не привержен этой… хм… забаве.

— Мне было бы неловко, — отозвался Фолкейн. — Я убежден, что нельзя курить там, где ешь. А поскольку мне было невтерпеж, то… Потерпите меня, ладно?

— Конечно, — Ким Юн Кун говорил с акцентом. — Вы наш гость. Жаль только, что мастеру Латимеру и сударыне Белдэниэл не удалось встретиться с вами.

Странно, в который уже раз подумал Фолкейн. Хью Латимер оставил здесь свою жену и улетел вместе с сестрой Теи. Мысленно он пожал плечами. Это, в конце концов, их личное дело. Если верить слухам, то Латимер так же лишен эмоций, как и Ким; правда, он неплохо водит звездолет. Жена же его, как и Анастасия Геррера и, вне сомнения, сестра Теи, преуспела в стремлении стать старой девой. Тее до них всех еще далеко. Фолкейн с содроганием вспомнил свой разговор с ними за столом.

Скорей бы вернуться в город, — подумал он, — и повеселиться как следует.

— Эта комната вам не подходит, — сказал Ким с чопорной улыбкой. — Видите, как она бедно обставлена? Мы строили этот замок с расчетом, что появятся новые партнеры, быть может, даже и дети. Но пока… Мне кажется, мы с вами могли бы продолжить разговор в более уютном месте. Остальные же ждут нас там. Если хотите вам подадут кофе или бренди. Позвольте мне проводить вас.

— Благодарю, — сказал Фолкейн. Эта явно заранее приготовленная речь не уменьшила его надежд на скорое бегство из этой обители скуки. — Разговор пойдет о делах?

— Отчего же? — Ким так удивился, что не сразу нашел слова для ответа. — Мы не планировали его так рано. Не в наших привычках заводить деловой разговор… ну, не познакомившись с гостем. Мы надеемся, что вы пробудете у нас несколько дней. Например, мы смогли бы сводить вас на прогулку по окрестностям: здесь есть на что посмотреть. И нам хочется послушать рассказы о ваших приключениях в далеком космосе.

— Вы очень любезны, — ответил Фолкейн, — но боюсь, у меня нет времени.

— Разве вы не сказали сами младшей сударыне Белдэниэл?..

— Я ошибся. Я переговорил со своими партнерами, и они сообщили мне, что мой босс начинает горячиться. Почему вам не открыть свои карты? Я тогда смогу решить, как долго он позволит мне задержаться.

— Видите ли, для серьезного разговора необходимы материалы, которые мы не храним здесь, — сквозь маску безразличия на лице Ким Юн Куна проступило нетерпение, даже какая-то нервозность. — Но пойдемте: о ваших обстоятельствах должны узнать остальные.

Фолкейна озарило: ему почему-то очень надо, чтобы я ушел из этой комнаты!

— Вы предлагаете обсудить начало переговоров? — уклонился он от прямого ответа. — Удивительно. Я же не прошу у вас документы. Разве вы не можете объяснить на пальцах, чего хотите?

— Идите за мной, — голос Кима задрожал. — У нас возникли проблемы с безопасностью, с сохранением тайны. С ними необходимо немедленно разобраться.

Фолкейн откровенно забавлялся. Характер у него был вовсе не злой, но тем, кто пытался унизить его, галактического торговца, сына военного аристократа, он сполна платил той же монетой. С высокомерным видом он произнес:

— Если вы не доверяете мне, сэр, приглашать меня сюда было с вашей стороны ошибкой. Я не хочу, чтобы вы тратили свое драгоценное время на заведомо бесполезные переговоры.

— Ну что вы! — Ким взял Фолкейна под руку. — Пойдемте, ну, пожалуйста, я вам все сейчас объясню.

Фолкейн уперся. Он был сильнее Кима; мышцы его, закаленные долгими тренировками на карликовых планетах, где они иначе атрофировались бы, превосходно чувствовали себя в этом замке, где сила тяжести практически равнялась земной.

— Немного погодя, мастер, — сказал он. — Позвольте мне тут еще побыть немного. Мне нужно помолиться.

Ким отпустил его руку и отступил на шаг. Черные глаза его стали совсем узкими.

— В вашем досье ничего не сказано о том, что вы исповедуете какую-то религию, — проговорил он медленно.

— В досье? — Фолкейн прикинулся изумленным.

— В том наборе ваших данных, который имеется в компьютере, — ничего, кроме общедоступной информации, — торопливо пояснил Ким. — Лишь для того, чтобы не ударить перед вами в грязь лицом.

— Понятно. Что ж, вы правы. Но вот какая закавыка: один из членов моего экипажа, буддист, принял эту религию несколько лет назад, когда учился на Земле; он и меня заинтересовал. Понимаете, — Фолкейн воодушевился, — это прямо-таки семантическая проблема: является ли буддизм в своем идеальном, так сказать, виде религией в обычном смысле этого слова? Если смотреть по отношению к богам и другим гипотетически населяющим реальность анимистическим существам, то буддисты — агностики. Их понятие кармы вовсе не подразумевает под собой того перевоплощения, о котором столько говорят. А нирвана не есть уничтожение, это состояние, которого можно достичь в этой жизни, оно…

Он не докончил фразу.

В лучах Земли сверкнул изящный силуэт звездолета. Корабль уходил в небо под прямым углом, постепенно уменьшаясь в размерах, и наконец исчез в холодном сиянии Млечного Пути.

— Так, — пробормотал Фолкейн. — Так-так… — Он поглядел на Кима. — Полагаю, на этом звездолете Латимер и Белдэниэл?

— Обычная прогулка, — ответил Ким; руки его были сжаты в кулаки.

— Говоря откровенно, сэр, что-то я в этом сомневаюсь, — Фолкейн вспомнил про свою трубку и принялся набивать ее. — Уж гиперпространственный звездолет от обычного как-нибудь отличу. Подобные корабли используются вовсе не для прогулок. Слишком дорогая прогулка получается. По той же причине и для межзвездных перелетов чаще всего используются обычные карриеры. Владельцы большой компании вряд ли отправятся в путь ради ничего, так что бесспорно — у них весьма срочное дело. — И этот факт ты хотел от меня скрыть, добавил он мысленно, напрягая мышцы. Почему? Гнев захлестнул его. Он продолжил со смешком: — Вам вовсе не стоило меня опасаться. Ваши секреты меня не интересуют.

Ким улыбнулся.

— Да, у них очень важное дело, но к нашему с вами разговору это никак не относится, — сказал он.

Ой ли, подумал Фолкейн. А чего же ты мне не сказал этого сразу, до того, как я тебя припер? Кажется, я знаю почему. Вы тут так оторвались от людей, что совсем забыли, как они себя ведут. Ты просто усомнился, что сможешь убедить меня, будто это дело меня совершенно не касается… в чем я глубоко сомневаюсь!

Ким снова отважился на улыбку.

— Прошу меня простить, капитан Фолкейн. Мы вовсе не хотим задевать ваших религиозных чувств. Пожалуйста, оставайтесь здесь, сколько вам будет угодно. Вас никто не потревожит. Если вы устанете от одиночества, вот интерком: позовите, кто-нибудь из нас придет и отведет вас в другую комнату, — он поклонился. — Удачных вам размышлений.

Так, подумал Фолкейн, глядя Киму в спину, раз уже ничего не поправить, он обратил мое оружие против меня. Теперь ему нужно чтобы я оставался в этой комнате. Но что тут вообще происходит?

Он разжег трубку и принялся ходить туда-сюда по комнате, изредка поглядывая в окно, время от времени усаживаясь и вскакивая снова. Что это? Простое недоверие к чужаку, или что-то здесь в самом деле не так? Мысль о том, что сведения, сообщаемые компьютерами клиентам, не остаются тайной для владельцев «Сириндипити», уже приходила ему в голову. Поскольку еще никому не было разрешено проверить машины, эти люди могли запросто установить в них подслушивающие или еще какие-нибудь устройства. Они могли запрограммировать машины так, что те стали покорными игрушками в их руках.

Когда высшие чины Лиги начали серьезно пользоваться услугами этой фирмы, могли ли они представить, к чему это приведет? Какого шпиона за собой они сами создали! Какого диверсанта!

Однако от фактов никуда не деться. Ни один владелец еще не смог доказать, что «Сириндипити» сотрудничает с кем-либо из его конкурентов или влезает в дела других фирм. Казалось даже, что «Сириндипити» не интересуют ни основные инвестиции, ни новые изобретения,

Возможно ли, чтобы они решили изменить свою политику? Эта моя планета сведет с ума любого святошу… все равно концы с концами не сходятся. Шестеро таких равнодушных людей не могут в одночасье превратиться из брокеров в пиратов. Не могут!

Фолкейн поглядел на часы. Прошло тридцать минут — для молитвы вполне достаточно. (Все равно они этому наверняка не поверили.) Он подошел к интеркому, увидел, что тот настроен на станцию 14, перевел выключатель в рабочее положение и сказал:

— Я освободился.

Почти тут же дверь распахнулась, и на пороге появилась Тея Белдэниэл.

— Быстро, однако! — воскликнул он.

— Я просто проходила мимо и услышала ваши слова.

— Скорее всего, ты просто поджидала меня.

Она тоже подошла к окну и остановилась. В этом платье с длинными рукавами и глухим воротом она двигалась более грациозно, улыбка ее была значительно теплее, чем прежде. Чопорность, естественно, осталась: очутившись на расстоянии вытянутой руки от Фолкейна, женщина резко остановилась. Но он почувствовал, что его влечет к ней. Быть может, она приманка, или просто симпатичный зверек?

Он выбил трубку.

— Надеюсь, я никого не обидел.

— Ну что вы! Я вас вполне понимаю. Замечательный вид, правда? — Она тронула какой-то переключатель. Лампы в комнате потускнели, отчетливо стал виден колдовской лунный пейзаж.

Больше на меня не давят, цинично отметил Фолкейн. Совсем наоборот. Чем дольше я не смогу связаться со Старым Ником, тем счастливее они будут. Ну что ж, я не возражаю. Вдруг начались интересные дела, а я очень любопытен.

— Какая красота, — прошептала она.

Фолкейн посмотрел на нее, озаренную светом Земли. В ее глазах мерцали звезды. Она глядела в небо каким-то голодным взглядом.

Захваченный внезапным состраданием, удивившим его самого, он выпалил:

— Вы чувствуете в космосе себя, как дома?

— Не знаю, — взор ее по-прежнему был устремлен в небо. — Здесь — нет. Я понимаю, вам с нами скучно. Но мы просто робеем, не зная людей… боясь их. Мы живем одиноко, общаемся только с данными — с абстрактными символами, потому что ни на что больше не годимся.

Почему она откровенничает со мной, подумал Фолкейн. За столом, правда, подавали вино. Не иначе, вычитали в книжке о правилах хорошего тона, что так полагается. Быть может, это действует алкоголь?

— Я бы сказал, что для новичков, не знакомых с человеческой цивилизацией, вы начали совсем неплохо, — заметил он. — Я прав? Вы ведь чужие?

— Да, — она вздохнула. — Естественно, вы догадались. Сначала мы отказывались вести об этом разговоры, ибо не могли предугадать ответной реакции. А потом, когда мы уже немного здесь освоились, у нас не было причин говорить об этом: нас никто не спрашивал. К тому же мы никогда не стремились к известности в обществе, и когда нас оставили в покое, были только рады. Мы и сейчас к этому не стремимся. — Она искоса посмотрела на него. В колдовском свете звезд из решительной деловой женщины она превратилась в молоденькую девушку, просившую его о снисхождении. — Вы не расскажете… газетчикам… об этом?

— Честное слово, — ответил он, не кривя душой.

— Наша история очень простая, — сказала она. — Звездолет одной из колонизованных планет вылетел на поиски метрополии. Насколько я поняла, на его борту были несогласные с политикой правительства. Какая-то бессмыслица! Чего ради разумным существам ссориться… Ну да ладно. Несколько семей продали все свое имущество и в складчину купили и снарядили большой звездолет с самыми современными компьютерами. И улетели на нем.

— Прямо вот так, в неизвестность? — спросил Фолкейн недоверчиво. — Не выслав вперед разведчиков?

— Планет, на которых могут жить люди, много. Они были уверены, что что-нибудь да найдут, и считали, что врагам их вовсе незачем знать, куда они полетят.

— Но… я хочу сказать, они же должны были представлять себе, каким опасным может оказаться новый мир! Его биохимия, климат, бактерии — да мало ли что еще! От доброй половины всего этого запросто можно умереть, если не быть начеку…

— Я же сказала, что это был большой, полностью снаряженный звездолет, — возразила она довольно резко. Потом, уже мягче, продолжила: — Они были готовы дожидаться на орбите, пока приборы исследовали планету. Но вышло иначе. Во время полета в одном из секторов пространства отказала радиационная экранировка. И надо же такому случиться — корабль тут же попал в мощный поток радиации. Не пострадала только детская комната — ее экраны были на автономном питании. Можно было бы найти спасение в госпитале, но ни один из пассажиров не смог до него добраться ибо, автопилот был тоже поврежден, и экипажу самому пришлось вести корабль. Они продержались ровно столько, сколько нужно было, чтобы возобновить работу экранов и задать программу роботам. Потом их не стало. Роботы присматривали за нами, детьми, и воспитывали нас. Тех, кто выжил, стали учить — вбивали в наши головы в основном техническую информацию. Мы против этого не возражали. На звездолете было так скучно, что мы с восторгом воспринимали все новое. Это служило хоть каким-то развлечением.

Когда нас нашли, среди нас были и двенадцати-, и семнадцатилетние. Двигатели звездолета продолжали работу на малой мощности. Мы надеялись, что, в конце концов, хоть кто-нибудь нас да обнаружит. Этими кем-нибудь оказались не люди. Они сделали для нас все, что могли, вот разве только немножко опоздали — наша психика уже стала отличной от психики нормальных человеческих детей. На планете наших спасителей мы провели несколько лет.

— Не спрашивайте, где она находится, — прибавила Тея быстро. — Этим существам не раз доводилось сталкиваться с представителями Лиги, но их вожди не хотят, чтобы ваш дикарский капитализм разрушил устои их древней цивилизации. Они не суют нос в чужие дела и избегают привлекать внимание к себе.

Однако физические условия на их планете нам не подходили. Кроме того, в нас росло желание воссоединиться со своим народом. Наши хозяева, осмотрев звездолет, на котором мы прилетели, сумели существенно продвинуться вперед в некоторых областях техники. В обмен на это — у них очень строгие правила морали — они помогли нам подготовить корабль к старту, нагрузили его металлами, которые мы потом продали. Позднее по нашей просьбе они прислали нам некоторые свои вычислительные машины. Они были весьма довольны, что их друзья пользуются авторитетом среди членов Лиги, поскольку в будущем контакта между нашими двумя цивилизациями вряд ли удастся избежать. Вот так и возникла «Сириндипити», — закончила Тея Белдэниэл.

Она робко улыбнулась. В голосе ее порой слышалась та самая фанатичность, которую Фолкейн уже заметил. Но ведь она рассказывает сейчас не о работе компьютера. Она же поведала историю своей жизни!

В отдельных местах рассказа ему послышались фальшивые нотки. По крайней мере, чтобы поверить, нужно побольше обо всем этом узнать. Что-то она явно не договаривала. Но что? И как это может помочь ему?

— Здорово, — он никак не мог собраться с мыслями.

— Не надо меня жалеть, — сказала она с восхитившей Фолкейна твердостью. — Наше положение могло быть куда хуже. Я подумала, однако, что… может быть, — глаза опущены, голос дрожит от смущения, — вы… вы ведь так много видели, совершили столько подвигов… если бы вы могли нас понять…

— Я постараюсь, — сказал Фолкейн мягко.

— Правда? Нет, в самом деле? Может… вы останетесь на немного… и мы с вами поговорим, вот так, как сейчас, и я… и вы научите меня хоть немного быть человеком…

— Вы пригласили меня для этого. Боюсь, что я…

— Нет-нет. Я понимаю… сначала работа. Думаю… поскольку у нас есть кое-какие знания… мы могли бы обменяться с вами идеями. Ведь в этом нет ничего страшного, правда? А между делом… мы с вами… — она стояла вполоборота к нему. Ее пальцы дотронулись до его руки.

В какой-то миг Фолкейн готов был ответить «да». Редкий человек не воображает себя Пигмалионом. Быть может, внешняя холодность всего лишь маска? Планета может подождать.

Планета! Он словно прозрел. Они хотят задержать меня здесь. Вот что им нужно. Конкретных предложений у них нет, они надеются удержать меня с помощью разговоров. Перебьются!

Тея Белдэниэл отступила.

— Что случилось? — спросила она тихо. — Вы рассердились?

— Что? — Фолкейн собрался с мыслями, рассмеялся, взял трубку с подоконника и достал кисет. Ему надо было чем-то занять руки. — Нет. Конечно, нет, сударыня. Если только на обстоятельства. Понимаете, я хотел бы остаться, но у меня нет выбора. Я должен вернуться завтра, к утренней вахте хоть костьми лечь, но вернуться.

— Вы же сказали, что у вас есть в запасе несколько дней.

— Я уже объяснил мастеру Киму: это было до того, как я узнал, что старый ван Рийн уже рвет и мечет.

— А вам не все равно, на кого работать? «Сириндипити» может вам предложить хорошее место.

— Я принес присягу ван Рийну, — отрубил Фолкейн. — Так что прошу прощения. Буду рад провести с вами и с вашими друзьями ночную вахту, но утром я улечу. — Он пожал плечами. — А почему такая спешка? Я ведь могу прилететь сюда в другой раз, когда буду посвободней.

Она поникла.

— Вас нельзя переубедить?

— Боюсь, что нет.

— Что ж… пойдемте, я отведу вас в гостиную, — она включила интерком и произнесла в него несколько слов, которых Фолкейн не разобрал. Они вышли в высокий, с каменным полом коридор. Женщина шла опустив голову, ноги ее подгибались.

Ким встретил их на полпути. Он выступил вдруг из-за угла, сжимая в руке сканнер.

— Поднимите руки, капитан, — сказал он равнодушно. — Придется вам у нас задержаться.

Глава 6

До Дельфинбурга можно добраться из Джакарты через Макасарский пролив и Целебес. Именно в этом омываемом водами Тихого океана городе и высадил Николаса ван Рийна аэрокар. Не то чтобы ван Рийн владел этим городом, вовсе нет; ему принадлежали один дом, один док для большого кеча и семьдесят три процента промышленных предприятий. Но пилот и штурман по его просьбе согласились изменить курс; машина пролетела почти совсем рядом с Марианскими островами, что было серьезным отклонением от маршрута.

— Неплохое местечко для бедных тружеников, а? — ухмыльнулся ван Рийн, потирая волосатые руки. — Быть может, они захотят поразвлечься и придут приветствовать своего почтенного старого дядюшку на старте регаты на Кубок Микронезии, двадцать четвертого этою месяца. Я приму в ней участие, если мы окажемся там не позднее полудня двадцать второго. Лучше даже пораньше. Отдохните от меня.

Пилот быстро прикинул.

— Да, сэр, — доложил он, — мы сможем прибыть туда двадцать первого. — Он прибавил скорость на три узла. — Насчет отдыха, это хорошая мысль, сэр. Как раз прочистим катализаторные баки и кое-что еще.

— Хорошо-хорошо. Ты доставил радость бедному одинокому старичку, которому так хочется отдохнуть, прийти в себя. А еще он не возражал бы против джина с тоником, для успокоения желудка. Он, бедняга, совсем извелся, — ван Рийн похлопал себя по животу.

Всю следующую неделю он провел в тренировках экипажа и вымуштровал людей так, что любо-дорого было смотреть. Они не особенно и противились этому. Сами понимаете: белые паруса, бескрайняя голубизна моря, клочья пены, яркое солнце, прибой, соль на губах, свежий ветер в лицо. Единственно что, он принялся всячески их поносить, когда они отказались бражничать с ним ночи напролет. Наконец он оставил их в покое не только потому, что хотел, что регата была уже на носу, но и из-за того, что деловые операции, совершавшиеся за двести световых лет от него, требовали к себе пристального внимания. Ван Рийн стонал, ругался, проклинал все на свете, но работы не убавлялось.

— Черт! Чтоб ее перевернуло, эту проклятую работу! Чтоб у нее прыщ на лбу выскочил! Мне уже давно пора на заслуженный отдых, рассказывать сказки подрастающему поколению, а я все верчусь как белка в колесе! Набрал себе заместителей, ничего не скажешь — кого ни возьми, у всех опилки вместо мозгов!

— Вы можете продать свою компанию за такую кучу денег, что вам ее и за десять жизней не потратить, — отозвался его старший секретарь, член воинской касты с весьма суровым уставом, напрочь потому лишенный страха. — А вообще, перестаньте вы причитать — давно бы уже переделали все дела!

— Чтоб я продал свою компанию, которую сам, своими руками создавал, чтоб я ее променял на какие-то паршивые миллионы? А потом что? Сиди тише воды, ниже травы, и молвить ничего не моги про всех этих жуликов-конкурентов, подчиненных, готовых тебя продать при первой же возможности, про все эти гильдии, братства, про всех этих пиявок, — ван Рийн набрал воздуха и словно выплюнул, — бюрократов? Нет уж! Как я ни устал, как мне ни тяжело, буду сражаться до последнего патрона! Вот так!

Офис ван Рийна располагался в солярии одного из принадлежавших ему зданий. Из окна, возле которого стоял загроможденный телефонами, компьютерами, ретриверами, рекордерами и всякой другой оргтехникой стол, открывался прекрасный вид на город, возведенный на покачивающихся на океанских волнах понтонах. На первый взгляд казалось, что Дельфинбург еще дремлет. Лишь изредка вскипала вдруг вода у клапанов добывавшей минералы установки да мелькала порой под волнами в погоне за косяком рыб тень субмарины. Легкий ветерок разносил пряный запах водорослей, которые на особой фабрике перерабатывали в приправы. Основная же работа шла за закрытыми дверями зданий, закамуфлированных под магазины, школы, оздоровительные центры.

Океан в этот день был неспокоен; нескольких смельчаков, рискнувших отправиться на прогулку на спортивных лодках, изрядно потрепало. Однако на громадных понтонах качка почти не ощущалась.

Ван Рийн опустился в кресло. Из всей одежды на нем был только саронг: если уж страдать, так со всеми удобствами.

— Начали! — рявкнул он.

Машины загудели, подбирая факты, производя вычисления, оценивая, суммируя, предлагая. На экране главного видеофона появился потрепанного вида человек, только что избежавший войны на расстоянии в десять парсеков. Послышались звуки восьмой симфонии Моцарта; почти нагая девушка принесла пиво, другая зажгла для хозяина трихинополийскую сигару, третья поставила на стол поднос со свежими датскими сэндвичами — на случай, если босс проголодается. Эта третья девушка случайно подошла слишком близко к ван Рийну, и он рывком привлек ее к себе. Она хихикнула и запустила пальцы в его длинные, до плеч, жирные черные волосы.

— Хватит ерунду пороть! — бросил ван Рийн человеку на экране. — Какой-то королевский недоумок сжег наши плантации? Натравить на него его врагов — и вся недолга. А мирный договор с ним потом заключить такой, чтобы и нам перепало. Ясно? — Человек возразил. Ван Рийн выпучил глаза и подергал себя за бородку. Усы его грозно встопорщились. — Что значит «с ним никто не может справиться»? А чем ты тогда занимался там все эти годы? Ладно-ладно, разрешаю использовать наемников с другой планеты. Скажем, с Диомеда. Обратись к верховному адмиралу Делпу хир Орикану, это эскадра Драк'хо. Он должен меня помнить. Быть может у него найдутся беспокойные юнцы, которые рвутся в бой. Но учти через полгода все должно быть тип-топ, а иначе отправишься у меня гальюны чистить! Оболтус! — Он махнул рукой, и помощник тут же переключил изображение. Тем временем ван Рийн одним глотком выпил пиво, фыркнул, отер с усов пену и жестом приказал принести еще.

На экране появилось непонятное существо. Оно что-то просвистело. Ответ ван Рийна состоял из аналогичных свистков и трелей. Закончив разговор, он наморщил покатый лоб и пробурчал:

— Терпеть не могу всяких таких тварей, но этот парень, надо отдать ему должное, кое-что соображает. Пожалуй, он у себя там разберется, и можно назначить его начальником сектора, а?

— Я, к сожалению, ничего не понял из вашего разговора, — сказал старший секретарь. — Сколько языков вы знаете, сэр?

— Двадцать три плохо. Десять-пятнадцать прилично. Лучше всех — английский, — ван Рийн отмахнулся от девушки, которая забавлялась с его шевелюрой. Он так хлопнул ее по заду, что бедняжка взвизгнула. — Ну-ну, цыпленочек, извини. Иди, купи себе то платье, с которым ты ко мне все пристаешь, с блестками. Может, нынче вечерком мы пойдем с тобой проветриться. А вообще это обираловка: за паршивый кусок материи такие деньги! — Девушка снова взвизгнула, теперь уже от радости, и выскочила из комнаты, пока он не передумал. Ван Рийн окинул грозным взглядом остальных. — Все, на сегодня хватит! Дай вам волю, вы бедного глупого старика совсем нищим сделаете! Ладно, кто там следующий?

Секретарь перегнулся через стол к видеофону. — Порядок изменился, сэр, — сообщил он. — Второй вызов, вторая степень срочности.

— Угу. Угу-угу, — ван Рийн почесал шерсть на груди, отставил кружку с пивом, взял сэндвич и проглотил его. — Интересно, кто у нас там такой? — Он поперхнулся, закашлялся и запил сэндвич пивом. Несколько секунд он молча курил, задумчиво поглядывая на видеофон. Потом сказал: — Давайте.

По экрану побежали полосы. Это было обычное дело при связи с движущимся звездолетом: закодированный луч с его передатчика прорывался сквозь атмосферу и находил ту единственную станцию, где его могли декодировать и превратить в изображение. Взору ван Рийна предстал отсек управления его разведывательного корабля «Бедолага». У экрана передатчика стояла Чи Лан, за ее спиной маячил Эдзел.

— Какие проблемы? — приветствовал их ван Рийн.

Пауза, вызванная расстоянием, которое требовалось преодолеть электромагнитным лучам, была короткой, но ощутимой.

— Да есть кое-какие, — ответил Эдзел. Голос его едва был слышен сквозь треск помех. — А сделать мы ничего не можем. Эти ящики у вас на столе никак не соглашались дать нам прямую связь до сегодняшнего дня.

— Говорить буду я, — перебила Чи. — А ты еще целый час будешь нести околесицу. Сэр, помните, при отлете с Земли, мы сообщили вам, что направляемся в Луноград и собираемся заглянуть в «Сириндипити»? — Она рассказала о визите Фолкейна на фирму и о приглашении, которое он получил. — Это было две недели назад. Он не вернулся. Был только один звонок, через три стандартных дня. Причем как нарочно, он позвонил в то время, когда мы спали. Пленка у нас сохранилась. Он просит нас не волноваться; мол, это самое выгодное дело, о котором он только мечтал, и поэтому он пока не может вырваться. Нам ждать его не надо, он долетит до Земли рейсовым лайнером. — Шерсть на мордочке Чи стояла дыбом. — Но это не его манера. Мы обратились в детективное агентство, передали им несколько пленок с его изображением, они провели соматический и вокалический анализ. Звонил сам Фолкейн, но манера не его.

— Пленку, — приказал ван Рийн. — Подожди пока рассказывать, — не отрываясь он смотрел на появившегося на экране светловолосого юношу: тот произнес несколько фраз и исчез. — Клянусь небом, ты права, Чи Лан! Он наверняка бы ухмылялся и попросил бы тебя передать привет трем-четырем своим подружкам.

— Нас тут донимала одна, — отозвалась цинтианка. — Шпионка, конечно; она следила за ним и увидела, что орешек ей не по зубам. Когда она звонила в последний раз, сама во всем призналась, прорыдала, что ей очень стыдно и что она никогда, никогда, никогда… — ну и так далее.

— Покажи-ка мне ее. — На экране появилось заплаканное лицо Вероники. — Ба, какая симпатичная шлюшка! Пожалуй, я бы с ней побеседовал наедине. Кому-то это надо сделать. Заодно и узнает, на кого она старалась. — Ван Рийн оборвал смех. — Что было дальше?

— Мы встревожились, — сказала Чи. — В конце концов, даже вон тот святой ящик у меня за спиной решил, что дело зашло слишком далеко. Мы отправились в контору «СИ» и заявили, что если не услышим более удовлетворительного объяснения из уст самого Дэвида, то разнесем к чертям все их компьютеры. Они было заблеяли про ковенант, про гражданскую полицию, но мы их приперли, и они пообещали, что Дэвид нам позвонит. — Она угрюмо добавила: — Вот запись разговора.

Беседа продолжалась долго. Чи выходила из себя, Эдзел призывал к разуму, но Фолкейн твердо стоял на своем.

— Простите меня, друзья мои. Вы даже не представляете, как мне тяжело. Но разве мы знаем, куда ударит молния? Тея — моя невеста, и этим все сказано. Быть может, обвенчавшись, мы отправимся побродить по космосу. Работать я буду на «СИ», заниматься с их машинами. Понимаете то, что задержало меня здесь, настолько грандиозно, это настолько изменит будущее… Нет, больше я сказать не могу. Пока не могу. Представьте себе только контакт с далеко обогнавшей нас расой. С теми, которых люди издревле мечтали, — с Древними, с Мудрыми. Совсем другая степень эволюции… Да! — с некоторым раздражением продолжал он. — Естественно «СИ» будет платить мне больше тех жалких крох, которые я получал в «доставке пряностей и вин». Быть может, вдвое. И все из-за того, что факт, который мне сообщил компьютер, раскрыл перед нами новые горизонты. Хотя привлекли меня не столько деньги, сколько то, о чем я уже сказал… Прощайте. Удачных полетов!

Воцарилось молчание, которое нарушал лишь рокот прибоя да шепот звезд. Наконец ван Рийн встряхнулся по-собачьи и проговорил:

— После этого вы улетели с Луны и принялись добиваться связи со мной.

— А что еще нам было делать? — пробурчал Эдзел. — Дэвид вполне мог находиться под психоконтролем. Нам с Чи так и показалось. Но у нас не было доказательств. Даже у меня возникли кое-какие сомнения, а что уж говорить про тех, кто не был знаком с Дэвидом. Дело очень серьезное. Речь идет уже не о репутации «Сириндипити», речь идет о ковенанте! Члены Лиги не похищают и не пичкают наркотиками агентов друг друга. По крайней мере не делали этого до сих пор.

— Мы обратились в лунную полицию, — вмешалась Чи. Она указала хвостом на одинита. — Эта вот буддийская кастрюля настояла. Над нами посмеялись. Буквально! Действовать от имени Лиги — сначала ударить, а потом свериться с законом — мы не могли. Мы даже не члены совета, как вы, сэр.

— Положим, я поставлю этот вопрос, — произнес ван Рийн медленно. — После месяца болтовни состоится голосование, и все будут против. Они не поверят, что «Сириндипити» способна на такое даже ради исключительных прибылей.

— По-моему, у нас нет даже этого месяца, — сказала Чи. — Давайте прикинем. Значит, Дэйву промыли мозги. Они сделали это для того, чтобы он не сообщил вам о том, что узнал от этой их проклятой машины. Они наверняка выкачали из него все эти сведения. Но он остается уликой против них. Любой врач сможет его вылечить. Поэтому, как только им представится возможность — или как только это будет необходимо, — они избавятся от него. Быть может, отправят его в космос вместе с этой невестой. Может, убьют, а тело сожгут дезинтегратором. Мне кажется, мы с Эдзелом действовали единственно правильным образом. Однако наши действия могут подстегнуть «СИ», и тогда капитан Фолкейн, считай, что пропал.

Ван Рийн молча курил. Это продолжалось около минуты. Потом он сказал:

— У вас же не корабль, а летающий танк. Могли бы попытаться освободить его.

— Могли бы, — ответил Эдзел. — Но мы не знали сил противника. И потом это было бы пиратским налетом.

— Да, если только Фолкейн не пленник. А в этом случае мы бы потом такую подняли бучу! Небесам бы стало жарко. А вас бы все носили на руках.

— А если он остался там добровольно?

— Вы превратились бы в козлов отпущения.

— Напав, мы подвергли бы опасности его жизнь, — сказал Эдзел. — А если он не в плену, то, вызволяя его, мы убили бы ни в чем не повинных людей. Если дело касается моего товарища, то мне наплевать на закон. Но как бы мы не были привязаны к Дэйву, он ведь человек, представитель другой культуры. Мы не можем твердо сказать, в каком он был состоянии, когда звонил нам. Да, поведение его было необычным. Но, быть может, это как-то связано с эмоцией, которую называют любовью? И с чувством вины, что он нарушил контракт? Вы человек, сэр, а мы нет. Мы обращаемся к вам.

— Чтобы я, такой старый, бедный, несчастный, влез в это осиное гнездо?! — воскликнул ван Рийн.

Эдзел поглядел на него в упор:

— Да, сэр. Если вы разрешите нам напасть на них, то ставите на карту свою репутацию и все, чем владеете, ради одного человека, которому наша помощь, быть может, и не нужна. Мы понимаем это.

Ван Рийн яростно запыхтел сигарой. Она обожгла ему пальцы, и он отбросил ее в сторону.

— Ладно, — проворчал он, — хороший хозяин бережет своих людей, да? Итак, мы планируем рейд! — он допил оставшееся в кружке пиво и швырнул посуду на пол. — Великое небо! — взревел он. — Хотел бы я сейчас быть с вами!

Часть II

Глава 7

Эдзел остановился у воздушного шлюза.

— Ты поосторожней, ладно? — сказал он.

Чи фыркнула.

— Сам поосторожней; за тобой ведь некому будет присматривать. Смотри у меня, болтун-переросток! — Она моргнула. — Что-то в глаз попало. Ну, пошли. Вали отсюда!

Эдзел опустил лицевой щиток шлема. Облаченный в скафандр, он еле-еле поместился в шлюз. Лишь выбравшись наружу, он сумел закрепить на спине ранец с инструментом, среди которого была и маленькая автоматическая пушка.

«Бедолага» медленно удалялся от него. Корабль шел низко, едва не задевая зазубренные горные пики. Из-за пестрой окраски его трудно было разглядеть на фоне сверкающих звезд и глубоких теней внизу. Потом звездолет круто пошел вверх и исчез.

Эдзел терпеливо ждал; наконец сквозь треск помех в наушниках раздался голос цинтианки:

— Эй, как слышимость?

— Шикарно, — отозвался он. В шлеме загудело эхо. Защитное снаряжение весило весьма ощутимо. Температура внутри скафандра начала подниматься, и у Эдзела засвербело под чешуйками. От скафандра пахло машинами, и этот запах уже начал смешиваться с испарением его собственного тела.

— Хорошо. Значит, связь у нас с тобой есть. Я километрах в ста пятидесяти над тобой. Никакой радар меня пока что не обнаружил, может, и не обнаружит. Все в порядке, сэр?

— Да, — голос ван Рийна, усиленный арендованным в Лунограде мазером, казался менее далеким. — Я поговорил со здешним шефом полиции; он до поры до времени не будет вмешиваться. Мои ребята устроят тут парочку дебошей — чтобы отвлечь внимание. У меня есть судья, готовый наложить запрет на их деятельность, как только я ему прикажу. Правда, чином вот он не вышел, хоть денег я на него ухлопал, как на белужью икру; поэтому он не очень надежен. А если допустить в это дело лунную полицию — беды не оберешься. Эд Гарвер душу черту продаст, лишь бы отправить нас за решетку. Так что поторопитесь, ребятки, — когда целуешь гадюку, ворон считать некогда. А я отправлюсь на свой корабль и поставлю перед алтарем свечки за вас святому Дисмасу, святому Николасу, а особенно — святому Георгию, чтоб его черти взяли!

Эдзел не удержался:

— Когда я изучал культуру Земли, то несколько раз встречал это имя. Но разве сама церковь, еще в двенадцатом веке, не признала его мифическим персонажем?

— Ба. — Беспечно отозвался ван Рийн. — У них не было настоящей веры. Мне нужен воинственный святой. Разве Господь не в силах изменить прошлое и создать его заново ради меня?

Разговор закончился, а потом уже не было времени больше думать ни о чем, кроме скорости.

Эдзел гораздо быстрее бы и с меньшим трудом добрался до места на гравикаре. Но пешехода детекторам обнаружить куда сложнее. Поэтому Эдзел карабкался по горным склонам, перебирался через острые гребни, спускался в расщелины, огибал стены кратеров и трещины. Сердце его гулко стучало, легкие работали на пределе. Хорошую службу ему сослужило то, что передняя часть его тела перевешивала заднюю, — в условиях малой гравитации это был просто подарок судьбы.

Порой он перепрыгивал через препятствия; тогда при приземлении все тело его сотрясалось от удара. Он старался по возможности не выходить из тени, ибо охлаждающая система скафандра уже не справлялась со все возрастающей температурой, которая подскакивала еще выше, как только Эдзел оказывался на освещенном месте. Светофильтры не могли полностью защитить глаза от ослепительного блеска Солнца. Ни один гуманоид не смог бы повторить, сделанный им путь; да и кому это вообще под силу, разве что детям звезды, которая ярче Солнца, планеты, которая больше Земли.

Дважды ему приходилось падать навзничь, когда над ним пролетал патрульный бот. В течение часа он передвигался бросками из тени в тень, избегая сторожевых постов — их антенны и орудийные стволы чернели на фоне неба. Ему удалось добраться до цели незамеченным.

Перед ним уходила вверх дорога, а в конце ее маячил замок; над крепостными стенами возвышались черные, колдовские на вид башни. Эдзел выбрался на дорогу и пошел по ней, уже не скрываясь. Тишина была такой, что он почти успокоился. Потом его окликнули на стандартном диапазоне:

— Кто идет? Стой!

— Гость, — ответил Эдзел, не замедляя своей рыси. — Мне нужно поговорить об очень важном деле, покорно прошу меня принять.

— Кто вы? Как попали сюда? — голос был женский, хриплый от волнения; по-английски она говорила с акцентом. — Остановитесь, я вам говорю! Это частное владение! Посторонним вход запрещен!

— Покорно прошу меня простить, но мне в самом деле крайне необходимо, чтобы меня приняли.

— Возвращайтесь. У начала дороги вы найдете сторожку. Можете заглянуть туда, а уж оттуда сообщите мне все, что хотите сказать.

— Благодарю за любезность, — Эдзел по-прежнему не сбавлял хода, — сударыня… э… Белдэниэл. Правильно? Если не ошибаюсь, ваши партнеры еще в конторе?

— Я сказала, возвращайтесь! — взвизгнула она. — Или я открою огонь! Я имею на это право. Я вас предупредила.

— Вообще-то мне нужен капитан Фолкейн, — сообщил Эдзел. Он был уже совсем рядом с главными воротами, внешний шлюз которых выступал из каменной стены. — Если вы будете так любезны, что сообщите ему обо мне, то, наша дискуссия продолжится на открытом, так сказать, воздухе. Разрешите представиться. Я один из членов его экипажа. Сами понимаете, мне просто необходимо видеть его. Однако я не хотел бы вторгаться в ваш дом.

— Вы не из его экипажа! У него нет больше экипажа! Он уволился. Он же сам вам сказал об этом. Он не желает видеть вас!

— С глубочайшим сожалением вынужден сообщить, что уполномочен требовать свидания с ним.

— Но… его здесь нет. Я передам, чтобы он позвонил вам.

— Поскольку вы явно придерживаетесь ошибочного мнения о его местонахождении, сударыня, быть может, вы позволите мне осмотреть ваш замок?

— Нет! Предупреждаю в последний раз! Немедленно остановитесь или вы будете убиты!

Эдзел повиновался, но остановился, если можно так выразиться, только скафандр. Пальцы левой руки Эдзела, в которой он держал пульт управления автоматической пушкой, забегали по клавишам. На этом пульте имелся маленький телеэкран, с помощью которого пушку наводили на цель. Правой же рукой он вытащил из кобуры бластер.

— Сударыня, — сказал он, — насилие может привести к печальным последствиям. Неужели вы этого не понимаете? Я прошу вас…

— Возвращайтесь! — похоже, она была на грани истерики. — Даю вам десять секунд на то, чтобы повернуться и пойти обратно! Раз… два…

— Этого я и опасался, — вздохнул Эдзел и прыгнул — прыгнул вперед. Из пушки его трижды вырвалось пламя, повалил дым, в главные ворота замка ударила шрапнель. Все это произошло на удивление быстро, — только задрожала под ногами земля.

Два тепловых луча с охранявших вход угловых башенок скрестились на том месте, где он только что стоял. Его пушечка рявкнула. Одна из башенок с грохотом обрушилась. Клубы пыли скрыли Эдзела. К тому времени, когда пыль осела, он уже успел укрыться под стеной.

Внутренний шлюз представлял собой искореженную металлическую конструкцию.

— Иду внутрь, — сообщил Эдзел Чи Лан и выстрелил. Это препятствие оказалось более легким. Воздух вырвался наружу белым облачком замерзшей влаги и растворился как туман под жарким солнцем.

Эдзел очутился в гостевом зале, где все было перевернуто вверх дном. Он разглядел на стенах несколько картин; у стены возвышалась некая тяжеловесная скульптура. Ничего подобного ни картинам, ни этой статуе ему еще не доводилось видеть, но он едва уделил им внимание. Где искать Дэвида? Он смотрелся, удивительно похожий на огромную собаку, только стальную. Из зала вели два коридора. Он заглянул прежде в один: ничего, совершенно пусто. Потом пошел в другой. Тут комнаты были обставлены мебелью, хотя нельзя сказать, чтобы ее было в избытке.

Хм, строители явно рассчитывали, что со временем народу в замке поприбавится. Но откуда он возьмется? И кто это будет?

Далеко Эдзелу пройти не удалось. Путь ему преградила герметическая дверца: она автоматически закрылась, как только упало давление. Скорей всего, за нею его поджидают охранники. Сама Белдэниэл наверняка сидит на видеофоне, рассказывает своим партнерам в Лунограде о вторжении. Если ван Рийну повезет, то он сможет ненадолго удержать полицию от принятия мер. Это ведь их обязанность — бороться с нарушителями права частной собственности. А он, Эдзел, именно такой нарушитель и есть. Если даже он расскажет полицейским все как на духу, они ничего не смогут сделать без ордера на обыск на руках. А пока они этот ордер получат, банда сириндипистов запросто уничтожит все доказательства пребывания Фолкейна в их замке.

А если он не поторопится, это может сделать и сама Белдэниэл.

Одинит вернулся в зал и снял со спины ранец. Надо придумать что-нибудь. По счастью, внутри замка стены не такие прочные как у внешних укреплений. Надо только постараться пройти незамеченным. Эдзел расстелил на полу пластиковый пузырь, встал на него и прикрепил его края к стене. Потом включил факел-резак. Скоро в стене появилось отверстие; он подождал пока воздух из комнаты перейдет в пузырь, и докончил операцию. Потом вынул из стены квадратную плиту, которую вырезал, и протиснулся в образовавшуюся дыру, заткнув ее за собой все тем же пузырем.

Комната, где он очутился, была обставлена почти с пуританской строгостью. Эдзел мимоходом заглянул в стенной шкаф — так, женские тряпки. Внимание его привлекли книжные полки. Названия некоторых книг были написаны символами, значения которых он не понимал. Книги же на английском языке представляли собой справочники по человеческой культуре, издаваемые для туристов-негуманоидов. А это что? Бодхисатва?! Ничего не скажешь, странные существа обитают в этом замке!

Он поднял лицевой щиток, снял наушники и осторожно выглянул в коридор. Из-за угла, за которым, очевидно, находилась та самая герметическая дверца, послышались приглушенные голоса. Значит, слуги еще не закрыли свои шлемы. Представители едва затронутых цивилизацией планет, они отлично умели обращаться с самым современным оружием — даже те из них, кто не был профессиональным охранником. Эдзел крадучись направился в другую сторону.

Одна комната, другая — везде пусто. К чертям собачьим! Дэвид явно где-то рядом, но где?.. Стоп!

Его обостренный слух уловил впереди какие-то звуки. Эдзел прыжком заскочил в будуар и включил расположенный на внешней стороне скафандра сканнер.

Мимо прошла высокая, решительная на вид женщина в комбинезоне. Лицо ее было бледным и вытянутым; она учащенно дышала. По описанию ван Рийна Эдзел узнал ее: Тея Белдэниэл. Он двинулся за ней. Обернись она — ее взору представился бы крадущийся на цыпочках дракон длиной в четыре с половиной метра.

Женщина распахнула одну из дверей. Эдзел осторожно выглянул из-за косяка. Фолкейн спал, сидя в кресле. Женщина подскочила к нему и схватила за плечо.

— Проснись! — воскликнула он. — Ну проснись же!

— Чего? А-а. Чего ты? — Фолкейн пошевелился, не открывая глаз. Голос его был сонным.

— Вставай, милый. Нам надо уходить отсюда.

— Умм… — Фолкейн кое-как поднялся на ноги.

— Идем, говорю! — она дернула его за руку. Он поплелся за ней как лунатик. — Вот в этот коридор, он нас выведет на космодром. Мы с тобой немножко полетаем, милый.

Эдзел понял, что они с Чи не ошиблись. Промывка мозгов во всей ее неприглядности. Заключается она в том, что жертву погружают в бессознательное состояние, в котором он повинуется любому приказу. Для этого нужно всего лишь обработать мозг жертвы лучом энцефалодуктора и подвергнуть воздействию дозвуковой несущей волны ее на среднее ухо. Помраченное сознание не в силах сопротивляться этим импульсам. Такой человек выполнит любой приказ; если им искусно управлять, он выглядит совершенно нормальным, но по сути своей будет марионеткой. А если его не трогать после обработки, то он на этом же самом месте и останется. Со временем можно будет полностью изменить его личность.

Эдзел ступил на порог комнаты.

— Нет, это уж и в самом деле слишком! — взревел он.

Тея Белдэниэл отскочила. От вопля ее задрожали стены. Фолкейн стоял сгорбившись.

В коридоре раздались ответные крики. Перестарался, подумал Эдзел, пожалуй, уже ничего не исправишь. Сейчас прибегут охранники, а с ними со всеми мне не совладать. Надо сматывать удочки пока есть возможность. Но как же приказ ван Рийна? Эдзел вспомнил слова хозяина: «Снимешь нашего молодого человека на пленку, возьмешь у него на анализ кровь и слюну. Это прежде всего. Пока этого не сделаешь, никакой самодеятельности!» Одинит подумал, что в подобной ситуации заниматься такими вещами просто нелепо. Но редко когда приказы ван Рийна бывали столь категоричными. Эдзел решил подчиниться.

— Извините, пожалуйста, — он отодвинул хвостом все еще вопившую женщину в сторону и аккуратно прижал ее к стене. Поставив на стол камеру, он направил ее на Фолкейна и включил запись, а сам тем временем подступил со шприцем и заборником в руке к тому, кто когда-то был его товарищем (и снова им будет, черт побери, или достойно погибнет!). Успокоенный этой мыслью, Эдзел проделал всю операцию за несколько секунд. Затем сунул пробирки с анализом в мешочек, подобрал камеру и взял Фолкейна на руки.

У двери он столкнулся с дюжиной охранников. Ему пришлось прикрывать человека собственным телом, поэтому он не мог стрелять, но пробился сквозь них, мимоходом зацепив двоих хвостом. Вокруг него бушевал огненный шквал; о скафандр ударялись пули. Некоторые из них проникли внутрь — не причинив, впрочем, особого вреда: шкура у Эдзела была крепкая, а скафандр он себе выбрал самозатягивающийся. Одинит галопом промчался по коридору и выскочил в проход, который вел наверх. Но погоня была близко. Против гранат или мини-пушек ему долго не устоять. Фолкейна-то уж точно разорвет на куски. Нет, прочь отсюда, и как можно скорее!

Вверх, вверх, вверх… Наконец Эдзел очутился в пустынной и гулкой комнате наверху. За окнами была Луна, дикая и неприветливая.

Как видно, в замке еще не все потеряли голову. Кто-то догадался связаться с патрулями: их боты уже появились на горизонте. Издалека орудия на них казались крошечными, но Эдзелу как-то не хотелось проверять на себе их действие. Он положил Фолкейна у стены. Затем осторожно проделал в окне дырку и просунул сквозь нее антенну своего передатчика.

Связь с Чи он потерял уже давно, поэтому ему пришлось расширить диапазон поиска и добавить мощность.

— Прием, прием. Эдзел вызывает корабль. Чи, ты там?

— Нет, — в голосе ее слышались и насмешка, и сдерживаемые рыдания. — Нет, я на Марсе. Вступила в Вязальное общество милых старушек — любительниц казней. Что ты натворил на этот раз, горе мое луковое?

Эдзел, сверившись с фотографиями замка снаружи (в свое время их много было опубликовано) и, припомнив наставления ван Рийна, уже определил, где они находятся.

— Мы с Дэвидом на верху Башни Храпящей Красавицы. Ему действительно промыли мозги. По моим подсчетам, нас атакуют снизу, из коридора, через пять минут. А если они решат пожертвовать этой частью своей крепости, то их флиттеры разнесут башню и нас вместе с ней минуты через три. Ты не могла бы забрать нас пораньше?

— Я уже на полпути к вам, идиот! Держи связь!

— Помни наш уговор, Эдзел, — вмешался ван Рийн. — Чи забирает Фолкейна, а ты остаешься.

— Уговор был, если будет возможно, — вспыхнула Чи. — Так что заткнись!

— Я вот тебе заткнусь, — произнес ван Рийн негромко. — Узнаешь, где раки зимуют.

Эдзел убрал антенну и заделал дырку в окне герметичной прокладкой. Немного воздуха все-таки вышло. Он наклонился над Фолкейном.

— Я захватил для тебя скафандр, — сказал он. — Ты сможешь в него влезть?

Затуманенные глаза Фолкейна бессмысленно уставились на него. Эдзел вздохнул. Из коридора послышались яростные вопли. Пушкой ему воспользоваться не удастся: помещение слишком мало, а Фолкейн совершенно беззащитен. Враг напирает, и патрули эти — вьются как осы.

В этот миг с неба коршуном слетел «Бедолага».

Конструкция звездолета позволяла в случае надобности превратить его в боевой корабль. Чи Лан не собиралась миндальничать. На мгновение Солнце как будто померкло. Расплавленные патрульные боты рухнули на горы. Звездолет, удерживаемый гравиполем, замер рядом со сторожевой башенкой у ворот. Чи не стала пробиваться внутрь замка, опасаясь подвергнуть тех, кто внутри, действию жесткой радиации. Вместо этого она просто раздвинула стены башни гравилучом.

Моментально весь воздух испарился. Эдзел рывком опустил лицевой щиток. Он выстрелил из бластера в коридор, чтобы попугать слуг, и подхватил Фолкейна на руки. Тот по-прежнему был без скафандра, и уже потерял сознание. Из ноздрей его сочилась кровь. Но мгновенный переход к вакууму не очень опасен: ловцам жемчуга достается куда сильнее. Да и нет такой жидкости, что закипала бы сразу. Эдзел понес Фолкейна к раскрытому воздушному шлюзу. Луч подхватил тело человека и увлек в корпус корабля. Клапан за спиной Эдзела защелкнулся. Одинит прыгнул. Луч подхватил его и притянул к звездолету.

«Бедолага» постепенно набирал высоту.

Горы и замок становились все меньше. Эдзел, который никак не мог прийти в себя, понял вдруг, что слышит в наушниках разговор ван Рийна с Чи Лан.

— Высадишь его там, где я тебе сказал. Моя яхта подберет его через пять минут, и мы вместе доберемся до Лунограда. А ты, ты полетишь, куда скажет Фолкейн. Думаю, он в состоянии сообщить хотя бы направление.

— Эй, подождите! — запротестовала цинтианка. — У нас с вами об этом и речи не было.

— У нас что, было время гадать на кофейной гуще? Откуда я знал, получится у Эдзела или нет? Конечно, я надеялся, что получится, но наверняка-то не знал. Так что вот, давай действуй.

— Слушай, ты, жирный пират, мой товарищ лежит без сознания! Если ты хоть на долю секунды подумал, что он может отправиться куда-нибудь еще, кроме госпиталя, я предлагаю тебе постучаться своей идиотской — да-да, идиотской! — башкой о что-нибудь твердое, и…

— Эй, мой мохнатый друг, полегче на поворотах! Из того, что ты мне рассказала, следует, что ты вполне сможешь поставить его на ноги по дороге. Мы ведь снабдили тебя всеми инструментами и инструкцией, как сделать промытые мозги снова немытыми. А стоило это столько, что у тебя вся шерсть повыпадала бы, назови я сумму. Теперь слушай. Дело серьезное. «Сириндипити» играет ва-банк. Нам придется делать то же самое.

— Я люблю деньги не меньше твоего, — отозвалась Чи неожиданно тихо, — Но ведь есть и другие ценности.

— Ага-ага. — У Эдзела закружилась голова. Он закрыл глаза и представил, себе сидящего у передатчика ван Рийна: трубка в одной руке, подбородок покачивается вверх-вниз, когда он говорит. — За ними-то как раз «Сириндипити» и охотится. Дело тут не в деньгах.

Подумай хорошенько, Чи Лан. Знаешь, что я вывел из фактов? Что Дэви Фолкейна в самом деле нашпиговали наркотиками. А почему я об этом догадался, знаешь? Причин тут несколько… Ну, не мог он вот так, с бухты-барахты, порвать со мной… Но главное не это, главное вот что: чтобы, бросить такую телку, как Вероника, ради Северного Полюса вроде Теи Белдэниэл, человек должен быть просто сумасшедшим. А особенно Фолкейн — пусть даже Вероника была для него очередной интрижкой. Это не по-человечески, понимаешь? Так что было ясно, что его чем-то накачали.

Но что из этого следует? А вот что: «Сириндипити» пошла на нарушение ковенанта Галактической Социотехнической Лиги. Понятно, они отважились на такое дело не просто так — должно быть, оно того стоит. Понимаешь, сшит даже конца «Сириндипити» как фирмы — уж от этого-то им никуда не деться!

А отсюда что следует, моя маленькая задира? Да всего лишь то, что речь идет, уже не о деньгах! Потому что, когда нужны деньги, играют по правилам: нет смысла действовать наперекор, если хочешь стать классным игроком. Однако есть и другие игры — в войну, во власть, далеко не такие приятные, как первая. Лиге известно наверняка, что промышленным шпионажем «Сириндипити» не занимается. Тогда что здесь? А если предположить, что существует некто, совсем посторонний, совсем чуждый нашей цивилизации — некто неизвестный и, может быть, вполне мажет быть, враждебный нам? Как тебе?

Эдзел с шумом втянул — воздух сквозь стиснутые зубы.

— Времени на болтовню у нас нет, — продолжал ван Рийн, — Связной корабль их вылетел две недели назад. По крайней мере, так говорится в отчете Службы контроля полетов: вылетел две недели назад, экипаж — два человека из владельцев фирмы. Быть может, вам еще удастся их догнать. Во всяком случае, вы с Фолкейном пока единственные в Солнечной системе, кто может это сделать. Но задержись вы тут всего лишь на какой-то там паршивый часочек, и полиция вцепится в вас мертвой хваткой и задержит вас как свидетелей. Так что летите, пока можете. На досуге займись нашим другом. Узнай у вето все, что можешь, и сообщи мне, сама или через робокурьера, а хочешь, почтовым голубем. Да, мы рискуем, но, может быть, дао того стоит. Быть может, это сохранит нам жизнь или свободу. Поняла?

— Да, — отозвалась Чи тихо после долгой паузы. Звездолет оставил позади горы и шел на снижение. Впереди, освещенное лучами низко стоящего над горизонтом Солнца, виднелось Море Холода. — Но ведь у нас экипаж. Я имею в жиду Эдзела…

— Он лететь не может, — ответил ван Рийн. — Мы ведь сами только что нарушили и конвенант, и законы планеты. Ты должна лететь с Фолкейном, потому что он, а не Эдзел, специалист по инопланетным культурам, по переговорам с ними. В «Сириндипити» умные люди; здесь, на Луне, они будут сражаться отчаянно. Мне нужны доказательства того, что они сделали. Конечно, хорошо бы оставить и Фолкейна, но как-нибудь обойдемся. Эдзел был в замке. И вид у него что надо, внушительный.

— Ну что ж, — печально произнесла Чи, — раз так… Я этого не ожидала.

— Разве жить, — заявил ван Рийн, — не значит удивляться снова и снова?

Корабль сел. Чи выключила гравилуч, и Эдзел упал на застывший лавовый поток.

— Прощай, — сказала Чи.

Он был слишком расстроен, чтобы произнести в ответ нечто членораздельное. Корабль взмыл в небо. Эдзел следил за ним, тюка он не затерялся среди звезд.

Вскоре появилась яхта ван Рийна; все дальнейшее Эдзел воспринимал как сквозь сон. Его взяли на борт, сняли скафандр. Ван Рийн тут же ухватился за добытые им в замке материалы. Потом они приземлились в космопорте Лунограда. Эдзел едва слышал яростные крики своего хозяина, он хотел только спать, спать, спать… И только тут его арестовали и отвезли в тюрьму.

Глава 8

Из динамика раздался голос:

— Сэр, основной объект наблюдения только что позвонил в контору Мендеса. Он требует немедленной встречи с вами.

— Я именно этого и ждал, — удовлетворенно заметил Эдвард Гарвер. — Причем я угадал даже время! — Он потер подбородок. — Соедините меня с ним.

Эд Гарвер не вышел ростом, однако строгая серая туника придавала ему внушительность. Волосы у него были редкие, лицо напоминало собачью морду. Различные технические устройства не просто окружали его, как любого другого чиновника, — нет, они словно охраняли его. Стены комнаты увешаны были фотографиями, на которых Гарвер обменивался рукопожатиями с несколькими сменившими друг друга премьер-министрами Галактического Содружества, президентами Лунной Федерации и другими высокопоставленными лицами. На рабочем же столе не было никаких лишних предметов, никаких безделушек (жениться Гарвер так и не собрался).

Получивший приказ Гарвера компьютер преобразовал его в сигнал и передал дальше, на трансмиттер, расположенный на гребне Коперника, в тени которого укрылся Селенополис. Оттуда луч мазера достиг искусственного спутника Луны, отразился от него и, мгновенно преодолев громадное расстояние, дотянулся до приемника, находящегося у подножия Платона. Преобразованный снова, он поступил в другой компьютер, и на этом его скитания завершились. Вся операция заняла лишь несколько миллисекунд: деловые люди, у которых была на счету каждая минута, не собирались ждать дольше.

На экране видеофона Гарвера появилось мужское лицо, широкое, с усами и козлиной бородкой. Узкие блестящие глаза, мясистый нос, прическа, которая была в моде лет так сорок назад.

— Великое небо! — воскликнул Николас ван Рийн. — Мне нужен Фернандо Мендес, шеф полиции Лунограда. А ты откуда там взялся? Что, скучновато стало в столице?

— Я по-прежнему в ней нахожусь, — отозвался Гарвер. — Вас соединили со мной по моему приказу.

Ван Рийн побагровел.

— Так это по твоему идиотскому распоряжению арестовали моего человека, Эдзела?

— Ваше чудовище Эдзела, — поправил его Гарвер.

— Что ты знаешь о чудовищах, ты?! — рявкнул ван Рийн, — Да если хочешь знать, тебе до Эдзела как клопу до медведя, хоть ты и человек, черт бы тебя побрал!

Директор Федерального центра контроля за безопасностью и соблюдением законов подавил гнев.

— Следите за своим языком, — сказал он. — Вы сейчас не в том положении…

— Положение у нас нормальное. Мы ведь только оборонялись. И потом, какое до этого дело тебе? Что, местная полиция сама не разберется? — ван Рийн попытался изобразить обиду. — Возвращаемся, понимаешь, садимся, собираемся с Эдзелом идти к Мендесу жаловаться — и вдруг, на тебе! Его хватают и уводят из космопорта под конвоем! Хотел бы я знать, по чьему приказу?

— По-моему, — ответил Гарвер. — Мне не хватило немногих фактов, чтобы задержать и вас, мастер. Но я надеюсь, это дело поправимое. Я прибуду в Луноград и лично этим займусь. Считайте, что вы предупреждены. Если вы покинете Луну, я буду рассматривать это как прямое доказательство вашей вины. Скорей всего, мне не удастся вытащить вас с Земли или куда еще вы там удерете, но я наложу арест на все здешнее имущество вашей Компании по доставке пряностей и вин, вплоть до последнего литра водки! И пока ваш Эдзел сидит у нас, никуда вы, ван Рийн, не денетесь! Да и сообщникам его не поздоровится, если только они осмелятся вернуться. — Гарвер подался вперед.

— Я долго ждал, — продолжал он, — несколько лет. Я следил, как вы и ваши дружки-плутократы из Лиги, плюете на закон — интригуете, даете взятки, принуждаете, подкупаете, обделываете свои делишки, создаете по собственному усмотрению экономику, сражаетесь между собой, словом, ведете себя как бароны империи. Хотя она и не существует на бумаге, но подчинила себе весь мир, возвращает нас к самому дикому феодализму и капитализму! Та свобода, о которой вы столько шумели, право на которую по вашему настоянию занесено в Конституцию, — это ведь всего лишь лицензия! Лицензия на грех, лицензия на порок! А ваша Лига имеет с этого бешеные деньги!

Ваши аферы за пределами Содружества я вряд ли смогу раскрыть. Вы слишком хорошо заметали за собой следы — везде, кроме Луны. Отсюда ниточка и потянется. Если мне удастся справиться с Лигой здесь, я умру счастливым, зная, что заложил основы для возникновения более достойного общества. А вы, ван Рийн, — вы начало начал. Наконец-то вы зашли слишком далеко. На этот раз вы попались! — Гарвер, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла.

Торговец ни разу не попытался возразить. Время от времени он открывал свою табакерку, брал из нее на понюшку табаку, чихал. Потом принялся мять кружевное жабо. Когда Гарвер кончил, он вкрадчиво — с мягкостью цунами, встреченной посреди океана, — произнес:

— Ну что ж, расскажи-ка мне, что ж я такого натворил. В Писании сказано, что грешнику свойственно ошибаться. Может, мы с тобой обнаружим, в чем же ошибся.

Гарвер уже успокоился.

— Идет, — сказал он. — Так и быть, доставлю себе удовольствие — лично сообщу вам, что против вас имеется.

Начав вести наблюдение за деятельностью Лиги, я сразу же распорядился, чтобы меня немедленно извещали о любых необычных ситуациях. Примерно с неделю назад этот ваш Эдзел в паре с кем-то там еще — ах, да, Чи Лан с Цинтии — обратился в полицию и потребовал произвести обыск у владельцев информационной брокерской фирмы «Сириндипити». Эти двое заявили, что их капитана, Дэвида Фолкейна, держат в заключении в альпийском замке, который является резиденцией владельцев «СИ», и что его подвергли промывке мозгов. Естественно, им отказали. Да, эти люди из «СИ» в самом деле ведут себя довольно таинственно. Но ведь вы же сами, вы, капиталисты, фетишизировали право частной собственности! Кроме того, эта фирма, единственная из членов Лиги, никогда не нарушала закона. Она всего лишь тихо-мирно собирала себе данные и раздавала советы.

Меня это обращение в полицию насторожило. Зная, что представляют собой ваши головорезы, я понял, что можно ожидать чего угодно. Я предупредил владельцев «СИ» и сказал им, чтобы они связались со мной, как только что-нибудь заподозрят. Я предложил им охрану, но они заявили, что справятся сами. — Гарвер снова начал раздражаться. — Вот еще одно из зол, которое принесла с собой ваша Лига! Если в законе — в законе! — сказано, что человек может хранить у себя дома оружие и применять его, когда сочтет нужным!.. Вы называете это самозащитой! — Он вздохнул. — Должен признать, что «СИ» никогда этим не злоупотребляла.

— А про Фолкейна они тебе рассказали? — поинтересовался ван Рийн.

— Да. Вообще-то, я сам разговаривал с ним по видеофону. Он сказал, что хочет жениться на сударыне Белдэниэл и работать в ее фирме. Да, конечно, его могли накачать наркотиками. Но я же не знаю, как он обычно себя ведет. Да мне это и ни к чему. Мне представляется гораздо более правдоподобной следующая версия: вы хотели скоренько вытащить его оттуда, чтобы он не успел посвятить своих новых друзей в ваши мерзкие секреты!

Ван Рийн молча слушал, только лицо его сделалось пунцовым.

— Итак, — Гарвер сцепил пальцы и ухмыльнулся. — Сегодня, часа три назад, со мной из конторы «СИ» связался мастер Ким. Ему позвонила сударыня Белдэниэл. Он сообщил мне, что у ворот замка появился одинит в космическом скафандре — я сразу понял, что это Эдзел, — и потребовал свидания с Фолкейном. Когда ему было в этом отказано, он ворвался внутрь и начал там бесчинствовать.

Я приказал шефу Мендесу отправить туда полицейский отряд особого назначения. Он ответил мне, что в городе вспыхнуло восстание — по крайней мере, на улицах идет драка, и что начали ее ваши люди, ван Рийн, на вашем складе. Только не убеждайте меня, что это случайное совпадение!

— Но так оно и есть, — сказал ван Рийн. — Спросите у моих ребят: это такие паршивцы! Я их накажу.

— А когда они выйдут из тюрьмы, вы их вознаградите солидными премиями.

— Надо же будет их как-то утешить. Сердце-то у меня не камень. Ну ладно, директор. Что дальше?

Теперь уже побагровел Гарвер.

— Затем я потратил целый час на какой-то совершенно нелепый судебный запрет. Тоже ваши штучки? Ничего, разберемся и с этим. После этого я смог направить к замку часть своих людей. Но они прибыли туда слишком поздно. Эдзел уже захватил Фолкейна. Закон уже был нарушен. — Он снова овладел собой, по крайней мере внешне.

— Вам нужны факты других нарушений, — продолжал он. — Пожалуйста. К башне, в которой находился Эдзел, приблизились на своих ботах патрульные «СИ». И тут с неба свалился звездолет. Да, звездолет, хорошо вооруженный, явно поддерживавший связь с этим вашим драконом. Он уничтожил боты, разрушил башню, а потом улетел. Фолкейн исчез вместе с ним. Отсюда я делаю вывод, что на корабле была Чи Лан. А сам звездолет — тот самый, который они обычно используют и который улетел из космопорта Лунограда в неизвестном направлении несколько стандартных дней тому назад. Согласитесь, это очевидно. Но Эдзелу удрать не удалось. Наверно, он радировал вам, чтобы вы его подобрали, и вы это сделали и привезли его обратно в город. Отсюда следует, что вы тоже замешаны в этом деле, ван Рийн. Я знаю, сколько адвокатов у вас на содержании, а потому хочу собрать еще немного улик против вас. Я их добуду, и я вас арестую!

— Интересно, за что? — равнодушно поинтересовался собеседник Гарвера.

— За многое. Полагаю, владельцам «Сириндипити», сударыне Белдэниэл и слугам из замка найдется, что сказать. За шантаж. За нанесение увечий. За вторжение в частное владение, устройство беспорядков, киднэппинг, убийство…

— Эй, жеребчик, не торопись! Эдзел сказал мне, что, пожалуй, задел мельком парочку охранников. Но он буддист и потому смотрел, чтобы никого не убить. Эта башенка, которую он сшиб, когда входил, она ведь стандартная, с дистанционным управлением.

— Про патрульные боты этого не скажешь. Тепловые лучи уничтожили их штук шесть. Да, конечно, пилоты, как и слуги замка, не гуманоиды и не являются жителями города. Но они же живые существа! Их смерть в данной ситуации будет считаться насильственной. Кроме того, вам можно также предъявить обвинение в тайном сговоре и…

— Хватит, — прервал его ван Рийн. — По-моему, ты не Особенно нас любишь. Когда тебя ждать?

— Я прилечу, как только наведу порядок здесь. Через несколько часов. — Гарвер натянуто улыбнулся. — Может, вы мне сейчас признаетесь? У нас будет меньше забот, а вы облегчите себе участь.

— Нет. Мне не в чем признаваться. Это какая-то ужасная ошибка. Ты совершенно не разобрался в ситуации. Эдзел кроток как ребенок — правда, я знал нескольких детишек, с которыми лучше было не связываться. А что до меня, то я старый бедный одинокий толстяк, которому всего-то и нужно накопить немножко деньжонок, чтобы не кончить жизнь под забором.

— Заткнись! — не выдержал Гарвер и потянулся к выключателю.

— Подожди! — воскликнул ван Рийн. — Ну и каша заварилась! Придется мне ее расхлебывать, потому как я добрый христианин, который изо всех сил старается возлюбить ближнего своего, который не даст тебе сесть в лужу и не допустит, чтобы над тобой смеялись, хотя ты того и заслуживаешь. Я поговорю с Эдзелом, свяжусь до твоего прибытия с «Сириндипити». Может, нам тут удастся разобраться с дровами, которые ты наломал.

Гарвер скривился.

— Я вас предупредил, — сказал он. — Если только я узнаю, что вы угрожали, шантажировали, давали взятки…

— Обзываешься, — укоризненно произнес ван Рийн, — оскорбляешь… Ну что ж, я твою похабщину слушать не собираюсь. Счастливо оставаться, дурья твоя башка.

Экран погас. Луна была одним из узловых центров системы межпланетного сообщения. Поэтому тюрьмы в ее городах строились с таким расчетом, чтобы за решетку можно было посадить кого угодно. Эдзел вынужден был признать, что освещение, температура, влажность, давление и сила тяжести в его камере значительно больше подходят ему, чем земные условия, хотя он вполне сносно чувствовал себя и на Земле. Вот только пища подкачала: ему подсунули какое-то вязкое пойло, которое, как говорилось в некой книжонке, было любимым лакомством оденитов. Еще сильнее Эдзел страдал от невозможности вытянуть хвост, не говоря уже о том, чтобы позаниматься.

Кто может его выручить? Представители его народа редко покидали свою планету, поскольку были большей частью простыми охотниками. Так что надежды встретить сородича, который бы ему помог, почти, пожалуй, и нет.

Когда Эдзела привели в тюрьму под конвоем полицейских, всю дорогу почтительно на него поглядывавших, начальник тюрьмы разинул рот.

— Аллах всемогущий! Ну, и куда нам прикажете поместить эту тушу, среднее между кентавром и крокодилом? Все большие камеры уже заняты: черт бы побрал эту конференцию фантастов!

Отсюда понятно, почему Эдзел так ласково обошелся с сержантом, который, несколько часов спустя, сообщил ему по видеофону:

— Тут… э, ваш полномочный представитель. Хочет с вами встретиться. Вы как?

— Конечно. Давно пора! К вам у меня претензий нет, офицер, — поторопился добавить заключенный. — Ваши парни обращались со мной весьма корректно. Если я правильно понял, для вас ваша служба все равно, что для меня — колесо Кармы.

Сержант поторопился отключиться.

На экране появилось лицо ван Рийна. Сначала изображение было слишком ярким, но постепенно все вошло в норму. Эдзел изумился.

— Но… но я ждал адвоката, — выдавил он.

— Некогда, — отмахнулся босс. — Дело такое, что чем тише едешь, тем тебе же хуже. Твоя задача — держать язык за зубами! Ни полсловечка! Я запрещаю тебе даже утверждать, что ты невиновен. Молчи, и все. Пока у них нет права тебя допрашивать. Если им приспичит узнать, что на улице, день или ночь, пусть сами сбегают и посмотрят!

— Но что я буду делать в этой конуре? — взмолился Эдзел.

— Сидеть. Бездельничать. Качать из меня деньги. А я тем временем буду обивать пороги, пока мои бедные старые ноги не сотру до колен. Только представь, — воскликнул ван Рийн патетически, — я уже целый час никак не могу промочить горло! И похоже на то, что останусь без ленча. А сегодня на ленч должны быть лимфбордские устрицы, фаршированные тихоокеанские крабы а-ля…

Эдзел не выдержал. Стены камеры задрожали, когда он пошевелился.

— Но мне здесь не место! — возопил он. — Мои показания…

— Тихо! — гаркнул ван Рийн так, что Эдзел сразу затих. — А ну заткнись! Хватит! — Потом заговорил обычным тоном: — Мне сказали, что этот канал не прослушивается, но черт его знает, — от Гарвера можно ожидать чего угодно. Надо попридержать наши козыри, понимаешь? А в последний момент мы их выбросим — как Гэбриэл. Козыри. Гэбриэл. Понял? Ха!

— Ха, — медленно произнес Эдзел, — ха.

— Чудак, ты же можешь без помех медитировать, закалять, так сказать, свой аскетизм! Я тебе просто завидую. Я бы даже хотел оказаться на твоем месте. Ну ладно, сиди. Я отправляюсь в «Сириндипити». До скорого. — Ван Рийн исчез.

Эдзел долго лежал не шевелясь.

Но у меня же были доказательства, думал он, ошеломленный всем случившимся. Те пленки, те анализы, которые я взял у Дэвида в замке… как мне и было приказано… доказательства того, что ему в самом деле промыли мозги. Я передал все материалы Старому Нику, когда он попросил. Это было перед посадкой. Я так думал, что он найдет им лучшее применение. Ведь они оправдывают все мои действия. Люди ведь испытывают панический ужас, даже когда просто слышат о насилии над личностью. А тут у меня в руках были прямые доказательства!

Но он — мой хозяин, которому я доверял, — даже не обмолвился о них!

Когда Чи Лан и выздоровевший Фолкейн возвратятся, от них потребуют свидетельских показаний. Но без физических доказательств, которые добыл он, Эдзел, их словам вполне могут не поверить, пускай даже они будут утверждать то же самое и под воздействием какого-нибудь гипноза.

В общем, ситуация — хуже некуда. Как не верти, а от того факта, что в схватке были убиты несколько разумных существ, никуда не деться. (Откровенно говоря, Эдзел особых угрызений совести не испытывал, хотя в сравнении с каким-нибудь там жителем одного из беспокойных приграничных районов мог считаться чуть ли не невинным младенцем. Это ведь была пусть маленькая, но война, то есть способ разрешения конфликта, который иногда считался приемлемым. Нападение на вооруженных до зубов охранников, защищавших похитителей твоего товарища, выглядело бы тогда сущей ерундой в сравнении с освобождением его из плена. Но вся беда заключалась в том, что по законам Содружества войны между частными лицами или фирмами не допускались.)

Правда, возможность, что власти посмотрят на это нападение сквозь пальцы, пока не исключена, — но только если им предъявят доказательства промывки мозгов. И если Чи Лан с Фолкейном вернутся и расскажут, как все было. А не вернуться они могут очень запросто. Ведь эти неизвестные, для которых старалась «Сириндипити», вполне могут убить их. Почему ван Рийн не позволил мне улететь вместе с ними? Почему, почему, почему?..

Раз уж он остался один, его могли бы и отпустить на поруки. Тогда стало бы ясно, что его нападение на замок, пусть и незаконное, не было беспричинным. Тогда «Сириндипити» рухнула бы — ибо клиенты наверняка перестали бы доверять этой фирме.

А вместо этого ван Рийн скрывает доказательства и отправляется торговаться с похитителями Фолкейна!

В крошечной камере Эдзелу было не по себе. На звездолете места немногим больше, но зато там знаешь, что тебя окружают звезды. А здесь — стены, за ними другие, за другими третьи, и так до бесконечности.

О вы, буйные пираты Зарлаха! О, гулкий топот копыт, свежий ветер, горы в призрачно-голубой дымке! О, костры на вечерней заре! Древние песни, древние танцы, родство душ, что сильнее кровного родства! Дом — это свобода. Корабли, дальние странствия, новые планеты, веселый смех. Свобода — это дом. Неужели ван Рийн продаст меня?

Неужели я позволю ему сделать это?

Глава 9

Пыхтя как древний паровоз, Николас ван Рийн ворвался в помещение, где располагалась дирекция «Сириндипити». Ему уже приходилось иметь дело с этой фирмой. Но тут он не бывал никогда и не слышал, чтобы сюда был разрешен доступ кому-либо еще, кроме владельцев «СИ».

Если не считать размеров помещения, то все здесь было точно так же, как и в консультационных офисах фирмы. То же холодное сочетание тех же дорогих отделочных материалов, тот же яркий свет, исходящий от флуоропанелей. Правда, здесь имелся большой круглый стол, вокруг которого могли усесться несколько человек; на нем громоздились различные переговорные и вычислительные устройства.

Жарковато у них тут, пожалуй, подумал ван Рийн.

Владельцы «СИ» — те из них, кто остался на Луне — выстроились по ту сторону стола. Прямо напротив ван Рийна с безучастным видом стоял Ким Юн Кун. Его мнимое равнодушие, равно как и напускное безразличие Анастасии Герреры и Евы Латимер, не могли обмануть торговца. Тея Белдэниэл, несмотря на темные круги вокруг глаз, заострившиеся черты лица и дрожащие руки, все-таки не очень напоминала женщину, в замок которой всего лишь несколько часов назад ворвался дракон.

Ван Рийн остановился. Внимание его привлекли двое притулившихся к стене существ: двуногие, четверорукие, хвостатые, покрытые серым мехом, одетые в одинаковые кольчуги и вооруженные современными бластерами. Желтые глаза, сверкавшие из-под напоминавших рога костяных выростов, придавали их грубым лицам злобное выражение.

— Зачем вы притащили сюда этих головорезов с Горзуна? — поинтересовался он. Полы плаща его распахнулись, когда он широко развел руки, а потом положил их на свои лилового цвета кюлоты в обтяжку. — Оружия у меня при себе нет. Я пришел к вам один, невинный как голубь мира. Разве таких голубей опасаются?

— Полковник Мелкарш командует патрулями, охраняющими наш замок снаружи, — ответил Ким. — Капитану Уругу подчиняется охрана внутри замка и, следовательно, все слуги. Они представляют здесь своих подчиненных, с которыми так жестоко обошлись ваши агенты.

Ван Рийн кивнул. Да, так можно хранить тайны: нанимать к себе на службу варваров-негуманоидов. Они будут заниматься только своим делом и больше никуда не лезть. Будут держаться друг друга, не вступая в контакты с чужими и не выбалтывая им никаких секретов, а по окончании контракта отправятся домой и исчезнут, канут в безвестность на своих редко посещаемых планетах. Но, принимая таких существ на службу, приходится учитывать их обычаи. Ситуруши с Горзуна — прекрасные воины, чересчур, быть может, жестокие; офицеры и солдаты их армии связаны обетом верности друг другу.

— Ладно, — сказал торговец, — может, оно и лучше. Ну что ж, значит, присутствуют все, кого это дело касается. — Он сел, достал сигару и откусил ее кончик.

— Вам, кажется, не предлагали курить, — холодно заметила Анастасия Геррера.

— Ну и что? Я же знаю, что вы просто не успели. — Ван Рийн закурил, откинулся на спинку кресла, скрестил ноги и выпустил изо рта голубое облако дыма. — Я рад, что вы согласились встретиться со мной в непринужденной, так сказать, обстановке. Я бы, конечно, мог заглянуть к вам домой, если бы вы меня пригласили. Но, по-моему, здесь лучше, а? Там полно полицейских, которые только и делают, что с умным видом болтаются под ногами. А это помещение — единственное, пожалуй, в Лунограде, где мы можем быть уверенными, что нас не подслушивают.

Мелкарш глухо заворчал. Наверно, он немножко понимал английский. Ким сказал:

— Мы согласились принять вас, мастер ван Рийн, но не испытывать свое терпение. Если мы о чем-либо и договоримся, то только на наших условиях. И еще: даже если вы окажете нам полное содействие, мы не можем гарантировать, что действия ваших агентов останутся безнаказанными.

Брови посетителя, словно черные гусеницы, поползли вверх по покатому лбу.

— Я не ослышался? — он приставил руку к уху. — Быть может, несмотря на кучу денег, что я плачу врачам, быть может, я оглох от старости? Надеюсь, вы еще не сошли с ума? Надеюсь, вы понимаете, что я затеял всю эту трепотню вовсе не ради себя, а ради вас? Что я не хочу прихлопнуть вас? Ну да ладно, не будем ходить вокруг да около. — Он достал из внутреннего кармана жилета плотный конверт и бросил его на стол. — Полюбуйтесь. Это, разумеется, копии. Оригиналы я оставил в другом месте; если я через пару часов не вернусь, то они будут отправлены в полицию. А вот биологические анализы. Доказать, что они взяты у Фолкейна, будет весьма просто, поскольку в медкарте на Земле имеется хромосомный набор. Радиоизотопный тест подтвердит, что анализы были взяты всего лишь несколько часов назад.

Партнеры молча принялись разглядывать фотографии, тишина в комнате стала как будто еще напряженнее. Мелкарш зарычал было и сделал шаг вперед, но Уругу остановил его. Взгляды их не обещали гостю ничего хорошего.

— Вы промыли Фолкейну мозги, — сказал ван Рийн. Он погрозил пальцем. — Ой, как нехорошо. Неважно, может, мы в чем-то и виноваты, но уж вас полиция после того, как получит все это, проверит от и до. Неважно, что станется потом с вами лично, но с «Сириндипити» будет покончено. Достаточно лишь подозрения, что вы действовали вовсе не так, как представлялось — и вы лишитесь и денег и клиентов.

Лица владельцев «СИ» оставались непроницаемыми. Но Тея Белдэниэл еще не совсем овладела собой: во взгляде ее промелькнуло страдание.

— Мы не… — выдавила она со всхлипом, потом поправилась: — Да. Но я… мы… не хотели, чтобы он пострадал. У нас просто не было выбора.

Ким жестом заставил ее замолчать.

— У вас как будто есть причина, по которой вы не хотели бы передавать этот материал следствию, — медленно произнес он, подчеркивая каждое слово.

— Ага-ага, — отозвался ван Рийн. — Мой паренек вроде бы пострадал не очень сильно. К тому же, «Сириндипити» сослужила хорошую службу Галактической Лиге. Так что я на вас не очень сержусь и постараюсь помочь, чем смогу. Конечно, только легким испугом вы не отделаетесь. Это невозможно. Однако ведь вы сами впутали в это дело полицию, а отнюдь не я.

— Я не признаю за собой никакой вины, — заявил Ким поспешно. — Наше дело не имеет ничего общего с вашими грязными деньгами. — Глаза его метали молнии.

— Как же, как же. Ваши боссы — они где-то в космосе и совсем не похожи на нас. Именно поэтому мы не можем позволить вам продолжать работу, ибо вы — шпионы, а может, и саботажники. Но я люблю ближнего своего и потому хочу помочь вам избежать пагубных последствий вашей же собственной глупости. Начнем с того, что отзовем собак закона. Как только их большие вонючие зубы оторвутся от нашего куска…

— Вы считаете, их можно еще… отозвать? — прошептала Тея Белдэниэл.

— Пожалуй, да, если вы мне в этом поможете. В конце концов, эти ваши охранники в замке — Эдзел ведь всего лишь сломал пару-тройку костей да наставил синяков. Это все можно уладить, так сказать, полюбовно, безо всякой полицейской шушеры, — ван Рийн с задумчивым видом выпустил изо рта кольцо дыма. — Платите вы. Теперь насчет этих патрульных ботов, которые якобы расплавились. Кто может подтвердить, что их уничтожил звездолет? Если мы…

Мелкарш стряхнул с плеча руку товарища и, потрясая в воздухе всеми четырьмя кулаками, завопил на искаженном почти до неузнаваемости латинском — общем языке Лиги:

— Чтоб тебя сожрал самый мерзкий демон! Почему мои солдаты должны оставаться неотомщенными?

— О, ты сможешь передать их родичам виру, — обнадежил его ван Рийн. — Глядишь, и тебе что-нибудь перепадет. Ты ведь не против, а?

— По-твоему, все на свете продается? — взорвался Мелкарш. — Может, и все, но только не честь! Знай, я сам видел этот звездолет, как он сжег боты; я просто не успел вмешаться. Но я заметил, что это был один из твоих кораблей, и я так и скажу на суде!

— Ну-ну, — улыбнулся ван Рийн. — Тебя же никто не просит лжесвидетельствовать. Ты просто промолчишь; другими словами, не будешь кричать на всю округу, что что-то видел, и спрашивать тебя тоже никто не будет. А если еще учесть, что твои хозяева собираются скоро отправить тебя домой — на первом же корабле, который туда полетит, быть может, это будет один из моих звездолетов — и выплатить тебе всю причитающуюся по контракту сумму плюс премию, то вообще… — Он добродушно кивнул Уругу. — Разумеется, друг мой, то же самое относится и к тебе. Ну разве не шикарные у вас хозяева?

— Если ты надеешься, что я приму твою вшивую взятку, — рявкнул Мелкарш, — то ты просчитался! Чего ради мне соглашаться на это, когда я могу отомстить за своих солдат, сказав только…

— Да ну? — удивился ван Рийн. — Ты уверен, что сможешь меня свалить? Это не так-то просто, я довольно крепко стою на ногах. Ты просто погубишь этим своих хозяев, которым, вспомни, ты клялся верно служить. Кроме того, учти, что тебя и твоих, так сказать, людей, можно привлечь за похищение и другие нехорошие дела. Интересно, как ты поможешь своим или сбережешь честь, сидя в федеральной тюрьме? А? Гораздо лучше будет для тебя, если ты привезешь виру семьям погибших и расскажешь о том, что они пали в бою, как и подобает настоящим воинам.

Мелкарш открыл рот, но не смог найти слов для ответа.

Тея Белдэниэл встала из-за стола, подошла к нему, погладила по шкуре и сказала:

— Он прав, понимаешь, мой добрый старый друг, он прав. Он демон, но он прав.

Горзунец отрывисто кивнул и отступил к стене.

— Отлично, просто здорово! — сказал ван Рийн. Он потер руки. — Я так рад, что нашел здесь здравый смысл и сговорчивость. У меня есть кое-какие планы, как нам быть дальше. — Он огляделся. — Только вот мне страшно хочется пить. Может, пошлете за парой бутылочек пивка?

Глава 10

Прилетев в Луноград, Эдвард Гарвер сразу направился в полицейское управление.

— Приведите арестованного одинита в камеру для допросов, — распорядился он. Потом кивнул на трех сопровождающих его сурового вида мужчин. — Мои помощники; мы хотим допросить его сами. Станет у нас крутиться, как рыба на сковородке, — в рамках закона, конечно. В конце концов, закон что дышло, а арестованный слишком, понимаете ли, велик, чтоб уместиться в обычные рамки.

Эдзел никак не мог понять, что происходит. Воздух был сильно разреженным, насыщенным влагой и таким холодным, что чешуйки его стали покрываться изморозью; сила тяжести вдвое превышала ту, что была на его родной планете. Он почти ослеп от усилившейся яркости далекого красного карликового солнца и не мог разглядеть Гарвера с помощниками за витриловой панелью, где сохранялись земные условия. Время шло, но никто, похоже, не собирался кормить его или поить. Лишь вопросы — непрерывно, один за другим и таким визгливым голосом, что скоро уши Эдзела, привыкшие к более низким частотам, заболели.

На вопросы он не реагировал.

— Отвечать! — завопил Гарвер примерно через полчаса. — Ты что, хочешь, помимо всего прочего, обвинения в неуважении к следствию?

— Откровенно говоря, да, — изумил их ответ Эдзела. — Поскольку я всего лишь пользуюсь своим правом на молчание, то подобное обвинение просто-напросто подтвердит всю абсурдность вашей возни.

Гарвер нажал на кнопку. Эдзел дернулся,

— Что-нибудь не так? — спросил у него один из полицейских, которому была выделена роль этакого добрячка.

— Через пол бьет током.

— Что ты говоришь! Наверно, дефект проводки. А может, тебе померещилось? По-моему, ты здорово устал. Давай признавайся, и все пойдем, передохнем.

— Вы глубоко ошибаетесь, — отозвался Эдзел. — Мой хозяин тоже не сахар, но по сравнению с вами он просто лапочка. Я отказываюсь сотрудничать с вами на любых условиях. По счастью, космические скитания закалили мой организм. Поэтому, с вашего разрешения, я буду рассматривать эту ситуацию как возможность возвыситься над неудобствами, претерпеваемыми физическим телом. — Он принял позу лотоса; это, надо сказать, было зрелище. — Прошу прощения, что медитирую в вашем присутствии.

— Где ты был в ту вечернюю вахту, когда…

— Ом мани падме хум.

Полисмен отключил переговорное устройство.

— По-моему, овчинка выделки не стоит, шеф, — сказал он.

— Но он же живое существо! — возразил Гарвер. — Здоровый как бык, правда, но ведь не камень. Будем продолжать, посменно, пока не добьемся желаемого.

Тут раздался звуковой сигнал, и на экране видеофона появилось лицо начальника полиции Лунограда Мендеса.

— Прошу прощения, что отвлекаю вас, сэр, — извинился он, — но нам тут позвонили из «СИ». — Мендес вздохнул. — Они… они отказываются от своей жалобы.

— Что? — Гарвер так и подскочил. — Нет! Этого не может быть! Я же сам!.. — Он смолк. Лицо его посерело. — Давайте, — холодно приказал он.

С экрана на него уставился Ким Юн Кун. Гарверу показалось, что он чуть менее сдержан, чем обычно. За его спиной маячил ван Рийн, Гарвер подавил инстинктивное желание швырнуть в экран чем-нибудь тяжелым.

— Ну? — спросил он. — Что это еще за выкрутасы?

— Я и мои коллеги имели разговор с этим вот джентльменом, — сказал Ким. Он говорил так, словно каждое слово в отдельности было грязным ругательством; он их как будто выплевывал. — Мы выяснили, что имело место досадное непонимание нами друг друга. Это следует немедленно исправить.

— Что, и воскресить из мертвых? — фыркнул Гарвер. — Пускай он предлагает вам какие угодно взятки, но у меня есть доказательства, что совершено преступление. Предупреждаю вас, сэр: если вы что-либо утаите от следствия, это может обернуться для вас неприятностями в будущем.

— Но преступления не было, — возразил Ким. — Все произошло по чистой случайности.

Гарвер поглядел на ван Рийна: торговец попыхивал сигарой и улыбался.

— Позвольте мне начать с начала, — сказал Ким. — Мы с партнерами хотим, если можно так выразиться, удалиться от дел. Поскольку «Сириндипити» фирма в своем роде уникальная, купить ее захотят многие и за большие деньги. Переговоры по этому поводу — дело весьма тонкое, особенно если вы примете во внимание тот факт, что преуспеяние нашей компании зависело от полного к ней доверия со стороны клиентов. Стоило возникнуть лишь малейшему подозрению в нечестной игре, и славное имя нашей фирмы было бы запятнано навсегда. Все знают, что мы чужаки, что мы сторонимся общества и потому не всегда можем правильно определять последствия тех или иных своих шагов. Мастер ван Рийн благородно, — Ким еле выговорил это слово, — предложил нам свою помощь. Но наш договор следовало держать в тайне, чтобы конкуренты мастера ван Рийна не решили, будто «Сириндипити» перешла в его собственность.

— Вы… вы, — взвизгнул Гарвер, как будто продолжая изводить Эдзела, — продаетесь? Кому?

— Вот с этим у нас возникли трудности, директор, — сказал Ким. — Фирма должна быть продана не просто тому, кто в состоянии заплатить, но тому, кто сможет вести дело дальше, не вызывая к себе подозрений со стороны клиентов. Быть может, это будет консорциум негуманоидов. Во всяком случае, мастер ван Рийн уполномочен нами действовать как посредник.

— Конечно, за приличные комиссионные? — простонал Гарвер.

— За бешеные, — в тон ему отозвался Ким. Потом продолжил: — Капитан Фолкейн прибыл в качестве его представителя, чтобы обсудить с нами некоторые детали. Для сохранения всего дела в тайне было решено сбить с толку всех, даже товарищей капитана по экипажу. Именно так и возникли слухи о его помолвке с сударыней Белдэниэл. Теперь я понимаю, что эта мысль была никудышней. Упомянутые товарищи капитана, возбужденные этими слухами, решились на крайние меры. Как вы знаете, Эдзел проник в замок силой. Но серьезного ущерба он зданию не причинил; а когда капитан Фолкейн объяснил ему ситуацию, он тут же принес нам свои извинения, которые мы с радостью приняли. Вопрос об ущербе мы договорились решить между собой. Так как капитан Фолкейн выполнил свою миссию, то вместе с Чи Лан он отправился на поиски покупателя для нашей фирмы. В его отлете нет ничего незаконного, поскольку ни один закон не был нарушен. А мастер ван Рийн был так добр, что любезно согласился взять Эдзела на борт своего личного корабля.

— Закон не нарушен? А как насчет законов об убийстве? — воскликнул Гарвер. Он сделал такое движение пальцами, как будто хотел кого-то задушить. — Я засажу их… вы… за это… вы же сами…

— Понимаете, директор, — сказал Ким, — я согласен, что ситуация неприятная; искушение подать иск было слишком велико, чтобы мы могли сразу его подавить. Под «мы» я имею в виду тех из нас, кто тогда отсутствовал. Но потом, когда мы выслушали сударыню Белдэниэл и проверили планы замка, наша позиция изменилась.

Вы знаете, что замок охраняется как людьми, так и автоматическими системами. Вторжение Эдзела так возбудило роботов в одной из башенок, что они уничтожили патрульные боты. Чи Лан, которая управляла звездолетом, раздвинула стены башни в доблестной попытке спасти наших слуг, но опоздала. В общем, все это — трагическая случайность. Если кого-то здесь и можно обвинить, то этот кто-то — подрядчик, установивший недоброкачественных роботов. К сожалению, этот подрядчик негуманоид и живет так далеко, что не подпадает под юрисдикцию Содружества.

Гарвер выпрямился.

— Так что, пожалуйста, немедленно освободите Эдзела, — закончил Ким. — Мастер ван Рийн сказал, что, быть может, он не станет поднимать большого шума по поводу несправедливого ареста, если только вы лично извинитесь перед ним в присутствии корреспондента Общественной службы информации.

— Вы заключили соглашение с ван Рийном? — прошептал Гарвер.

— Да, — сказал Ким с видом рыбы, насаженной на вилку.

Гарвер собрал остатки своего мужества.

— Ну что ж, — произнес он, еле двигая губами, — пусть будет так.

Из-за плеча Кима выглянул ван Рийн.

— Хорек! — сказал он и отключился.

Космическая яхта взяла курс на Землю. В каждом иллюминаторе сверкали звезды. Ван Рийн расположился в кресле, держа в руке кружку с пивом.

— Клянусь небом, — начал он, — стоит отпраздновать твое освобождение, пока есть возможность. На Земле нам с тобой придется носиться высунув язык.

Эдзел отпил из такой же кружки, в которой, правда, было чистое виски. Все-таки неплохо быть большим. Но радовался он не от всей души.

— Вы позволите этим типам из «Сириндипити» так легко отделаться? — спросил он. — Они же злые.

— Возможно. Но они не осмелились бросить нам вызов, а это в корне меняет дело, — отозвался ван Рийн. — Посмотрим. Ты зря думаешь, что они лыко отделаются. Они еще попляшут, и это так же точно, как то, что пиво, которое пью я, не то же самое, что виски, которое лакаешь ты. Смотри: они потеряли клиентов, потеряли свой шпионский центр, для которого, собственно, все и задумывалось. Поскольку я занимаюсь продажей, то мне от их потерь кое-что перепадет.

— Но у вас, я вижу, есть и другая цель, кроме денег! — воскликнул Эдзел.

— Ага-ага, точно. Понимаешь, я не знал, что случится после того, как ты освободишь нашего приятеля Дэви. Приходилось играть втемную, «Сириндипити», как тебе известно, попыталась натравить на нас закон. В этом были свои опасности и свои прелести. Мне пришлось работать на четыре фронта. — Ван Рийн принялся загибать пальцы. — Первое: мне надо было вызволять тебя и других. Это, прежде всего, месть могла и подождать. Второе: надо было сделать так, чтобы правительство осталось в стороне — по крайней мере пока. Потом, быть может, мы его и позовем. Дело заключается в следующем. А: правительство — это штука слишком громоздкая и неуклюжая для решения задачек со столь многими неизвестными, как наша. Б: если члены Содружества узнают, что у них неизвестно где есть могущественный враг, они запаникуют, а это очень плохо и для политики и для бизнеса. В: чем дольше мы стараемся одни, тем больше у нас шансов ухватить кусок пожирней от пирога, который плавает в космосе.

Ван Рийн сделал паузу, чтобы перевести дух. Эдзел поглядел на звезды, такие прекрасные, но все же не прекраснее жизни. А что жизнь в сравнении даже с самым малым из тех временных промежутков, которыми исчисляется существование этих солнц?

— А другие ваши цели? Каковы они? — спросил он глухо.

— Третье. Разве не ясно, что «Сириндипити» сама по себе — мысль очень неплохая? Уничтожать ее не стоило, нужно было только передать эту фирму в честные руки. Руки, щупальца, плавники, лапы — все, что хочешь. Эр-го: всякий шум вокруг «СИ» нам нежелателен. Вот почему, кстати, я отправился, к ним в контору. Я вовсе не хотел окончательно прикрыть эту лавочку. И четвертое. — Голос его сделался непривычно серьезным. — Кто такие эти иксы? Что им нужно? Почему они прячутся? Быть может, нам удастся сторговаться с ними. Ни одно здравомыслящее существо не стремится к войне. Нам надо больше узнать о них, только тогда мы сможем решить, как быть. А «Сириндипити» — единственная наша путеводная ниточка.

Эдзел кивнул.

— Понимаю. Вам что-нибудь удалось узнать?

— Нет. Ничегошеньки. Они как воды в рот набрали. Мне показалось, они скорее умерли бы, чем сказали бы хоть слово. Я предложил им возвращаться домой и переговорить со своими хозяевами. Если дело и не выгорит, они хоть убедят своих компаньонов, тех, что улетели раньше, что на Луне им ничего не грозит. Ну вот, они улетят, а за ними последует мой звездолет, причем он всю дорогу будет держаться в пределах обнаружения. Может, они завлекут его в ловушку, а может, и нет. Я им сказал, что это бессмысленно: ведь ни мы, ни они не уверены, что сможем перехитрить один другого. И потом, даже заклятые враги могут найти какой-никакой, а общий язык. Ну, представьте себе, что ты собрался кого-то убить: почему бы скачала не потолковать с намеченной, так сказать, жертвой? В худшем случае, ты лишь потеряешь пару минут, в лучшем — поймешь, что тебе нет причины его убивать.

Ван Рийн осушил кружку.

— Ааххх! Вот, — продолжил он, — мы заключили с ними сделку. Они улетаю, и их никто не будет преследовать, что подтвердят их же собственные детекторы. Но один из них останется здесь и займется передачей владения. Это будет Тея Белдэниэл. Она не особенно возражала. Мне кажется, она почеловечней своих приятелей. Потом же она поведет один из наших кораблей к оговоренному месту встречи, я предложил им где-нибудь на нейтральной территории. Быть может, их хозяева согласятся на встречу. Мне, по крайней мере, хочется их повидать, особенно после этой затеи с «Сириндипити». Представляешь, сколько они о нас узнали! Ну?

Эдзел вскинул голову.

— Прошу прощения? — воскликнул он. — Вы хотите сказать, что лично вы и… и я…

— А кто же еще? — сказал ван Рийн. — Потому-то в основном я тебя и оставил. Мне нужно, чтобы рядом был кто-нибудь, кому я могу доверять. Путешествие будет не из приятных, могу тебя заверить. Знаешь, как говорили в древней Норвегии? Брата лишиться — с жизнью проститься. — Он стукнул кулаком по столу и рявкнул:

— Юнга! Где, черт возьми, пиво?!

Глава 11

За десять с лишним лет, которые минули с тех пор, как лемминкяйненниты обнаружили планету-бродягу, она успела уйти далеко. Разглядывая в носовой экран Бету Креста, Фолкейн присвистнул.

— Приблизиться-то мы хоть сможем? — спросил он.

Сидя в пилотском кресле в окружении разноцветных огоньков контрольных приборов, он смотрел на звезду — вернее, на ее увеличенное изображение. Бета Креста сверкала так ослепительно, что, несмотря на светофильтры и на расстояние в несколько астрономических единиц, глазам было больно. Весь экран занимал лазоревый шар, покрытый разводами, как шкура леопарда. Окруженный золотисто-алым блистающим ореолом, намного превышавшим в диаметре размеры самого шара. Звезда как будто освещала космос; во всяком случае, вечной ночи пространства пришлось отступить довольно далеко.

Фолкейн вцепился в ручки кресла; сердце его отчаянно колотилось. Ища спасение от холодящего грудь первобытного ужаса, он поглядел на безделушки, которыми они, члены экипажа, украсили пилотский отсек «Бедолаги». Вон висит некая хитроумная конструкция, изготовление которых на родной планете Чи Лан считается искусством; вон девичья фотография, которую он сам повесил на стену; вон, на полке, карликовое деревце, за которым ухаживал Эдзел… Эдзел, дружище, нам так сейчас нужна твоя сила! Услышать бы просто твой голос, и на душе сразу стало бы легче. Ну как назло: до тебя сейчас две сотни световых лет!

Кончай ныть, сказал себе Фолкейн. Нервишки шалят, приятель. Одно дело, когда Чи полдороги выхаживала тебя, и совсем другое теперь; хотя, по правде сказать, до конца я еще не очухался. Но работа есть работа. Ты ведь видел звезды покрупнее и поярче этой.

Фолкейн слукавил: ему довелось наблюдать всего, дай бог, одну-две подобных звезды. Эти голубые монстры отнюдь не рассыпаны в космосе на каждом шагу. И потом, даже самый маленький из них — зрелище весьма впечатляющее. Эти пятна в фотосфере, которые суть не что иное, как вихри, причем такие, что каждый из них способен поглотить планету размерами с Юпитер!

Это причудливое переплетение составляющих протуберанцы волокон — протуберанцы, масса которых куда больше массы Земли, ионизированные, испаряющиеся, превращающиеся в раскаленную плазму, вгрызающиеся в пространство на миллионы километров, бесследно пропадающие и возвращающиеся обратно, порождающие гигантские магнитные поля! Эта флуоресцирующая, видимая за миллионы парсеков корона, газ которой постоянно бомбардирует частицы, оголенные атомы, жесткие и мягкие кванты излучения звезды, сияние которой есть непрерывная буря, в восемьсот пятьдесят раз яростнее солнечной, буря столь мощная, что закончится всего лишь через какой-нибудь миллион лет в пламени сверхновой! Фолкейн еще раз бросил взгляд на экран и содрогнулся. Вдруг он понял, что бортовой компьютер что-то сказал.

— Прошу прощения? — переспросил он.

— В моей программе нет реакции обиды, поэтому извинения совершенно излишни, — внятно произнес невыразительный голос. — Однако мне поставлена задача обращаться с вами настолько осторожно, насколько позволяет моя организация, до тех пор, пока ваша нервная система не придет в порядок. Поэтому снисходительность к вашему поведению рекомендуется рассматривать как часть программы.

Фолкейн хмыкнул, потом расхохотался.

— Благодарю, Тупица, — сказал он. — Пожалуй, это мне не помешает. — Потом добавил торопливо: — Только не говори, что ты определил необходимость и вычислил реакцию, переходи прямо к делу.

— Вы спросили, сможем ли мы приблизиться. Ответ зависит от того, что имелось в виду под «приблизиться». Анализ контекста показал, что вы хотели узнать следующее: достигнем ли мы указанной планеты, не подвергая корабль опасности? Ответ утвердительный.

Фолкейн повернулся к Чи Лан, развалившейся справа от него в своем кресле, похожем скорее на гамак.

— Я отчетливо помню, что приказал Тупице забыть эти идиотские утвердительные и отрицательные ответы, поскольку даже Черчилль довольствовался простыми «да» и «нет», — вздохнул он. — Зачем вы отменили мой приказ?

— Это не я, — отозвалась цинтианка. — Мне все равно. Плевать я хотела на все эти нюансы, тем более на английские! — Она фыркнула. — Нет, кого уж винить, так Эдзела.

— Почему его?

— Ты должен помнить, что мы получили этот корабль совсем новым. Поэтому у компьютера словарь был, так сказать, специализированный, инженеристый, если хочешь. Правда, работая с нами, он кое-чего поднабрался. Но ты должен помнить я то, что на Луне мы заказали полную проверку всех систем корабля. Ну вот, ты, задрав хвост, умчался да своей Вероникой, а мы с Эдзелом остались заниматься делами. Естественно, этот доброглот решил, что инженеры оскорбятся, когда увидят, как мало мы пользовались их диалектом. Поэтому он приказал Тупице…

— Ладно, — прервал ее Фолкейн и приказал компьютеру: — Вернись к предыдущей структуре изложения и сообщи нам свои соображения.

— Проведенные исследования как будто подтверждают сведения о планете, которые были вам сообщены, — сказал компьютер. Фолкейн кивнул. Хотя он окончательно пришел в себя всего лишь несколько дней назад, Чи Лан удалось выудить у него достаточно подробную информацию еще на первом этапе полета. — Однако уровень помех еще достаточно высок, чтобы можно было утверждать наверняка. Тем не менее, я вычислил орбиту с удовлетворительной точностью. Это в самом деле гипербола с малым смещением. В данный момент планета находится близко к периастрию, радиус-вектор имеет длину приблизительно в 1,75 астрономической единицы.

Максимальное сближение со звездой, примерно на 0,93 астрономический единицы, произойдет в течение ближайших 27 с половиной дней, после чего планета снова уйдет в открытый космос, следуя своей гиперболической орбите. Наличия каких-либо других тел соответствующего размера не подтверждаю. То есть динамика ситуации проста, орбита почти симметрична.

Чи вставила сигарету в длиннющий мундштук из слоновой кости и прикурила. Уши ее чуть подрагивали, усы топорщились.

— Как вовремя! — буркнула она. — Нет, чтобы прилететь, когда планета была более-менее далеко от этого огненного шара. Ну что вы, как можно! Это было бы слишком легко! Тогда богам пришлось бы поискать кого-нибудь другого, чтобы вывалить на него все эти небесные отбросы! Представляешь» нам придется лезть в самое пекло радиации!

— Вообще-то, — отозвался Фолкейн, — если бы планета не подошла так близко к звезде, что ее криосфера смогла отразить достаточное количество света, вряд ли ее обнаружили бы. Не забудь еще про эти вечные отставания галактической связи. Нам просто повезло, что я услышал обо всем этом.

— Мог бы услышать и пораньше, в конце концов!

— Остается необходимость, — вмешался Тупица, — проведения нескольких незначительных по масштабам анализов, которые подтвердили бы возможность создания на поверхности планеты промышленной базы. Точно не измерены величина и состав замороженных материалов. Не произведены с надлежащей аккуратностью вычисления их поведения при размерзании. Задача оказалась весьма сложной, и в ней слишком много неизвестных параметров. Например, когда начнет формироваться газовая атмосфера, все другие летучие субстанции начнут конденсироваться на больших высотах, образуя облака, которые скоро исчезнут, но которые за время своего существования поглотят столько радиации, что поверхность планеты практически останется холодной.

— Засохни! — бросила Чи Лан.

— Моей программой это не предусмотрено, и у меня нет нужды для этого…

— Тогда заткнись! — Си повернулась к человеку. — Я понимаю, Дэйв, куда ты клонишь, и понимаю, что хочет сказать Тупица. Естественно, планета ускоряет свое движение. Я тут сама несколько вахт назад попыталась вычислить ее орбиту, пока ты дрых. Знаешь, что получилось? Что радиус-вектор изменился с трех до одной астрономической единицы за какие-нибудь десять стандартных недель. Представляешь? За такое время иррадиация возросла в девять раз! Однако я остаюсь при своем мнении: нам лучше было прилететь попозже, когда эта штука уйдет от звезды и поостынет.

— Хотя в данный момент я не готов к деятельному метеорологическому анализу, — заявил Тупица, — но по моим расчетам максимальная нестабильность атмосферы возможна после прохождения планеты через периастрий. Пока что большая часть излучаемой звездой энергии идет на растопление льда, на испарение масс влаги и все такое прочее. Но ведь когда этот процесс завершится, излучение звезды останется на том же уровне. Например, на расстоянии тридцать астрономических единиц уровень радиации на этой планете будет примерно равен земному и останется практически таковым в течение нескольких лет. Поэтому можно ожидать высоких температур и штормов такой силы, что ни один звездолет не осмелится совершить посадку. Однако мы при соблюдении надлежащей осторожности можем произвести анализы почвы.

Фолкейн усмехнулся. Он чувствовал себя сейчас значительно лучше. Пространству придется узнать, что мы не лыком шиты, подумал он и сказал:

— Будем надеяться, что нам повезет.

— Меня бы это вовсе не удивило, — брюзгливо отозвалась Чи. — Ну, Тупица, на когда у нас назначено рандеву?

— Если даже случится солнечная буря, то силовые экраны все равно справятся с корпускулярным излучением, — сказал компьютер. — Главная проблема — это излучение электромагнитное. Имеющиеся в наличии защитные материалы не смогут защитить нас от получения нежелательной дозы рентгеновских лучей во время проведения исследований. А волны длиннее обычного приведут к перегрузке нашего термостатического оборудования. Поэтому я предлагаю полет на гипердвигателях.

Фолкейн вынул из кармана серого комбинезона трубку.

— На таком расстоянии это самый дешевый способ самоубийства, — предостерег он. Случиться могло все что угодно: неудачный вход в поле тяготения звезды разорвет корабль на кусочки; соприкосновение с твердым телом или с облаком сравнительно плотного газа приведет к ядерному взрыву.

— Подобная возможность предусмотрена конструкцией корабля и моей собственной, — возразил Тупица. — Помимо того, что сам перелет займет меньше времени, мы избежим сколько-нибудь серьезных столкновений с находящимися в пространстве фотонами и материальными частицами.

— Неплохо, — согласилась Чи. — Меня как-то не особо согревает мысль, что эти паршивчики окажутся в моих внутренностях. Но что мы будем делать, когда достигнем планеты? Можно, конечно, сесть на теневой стороне, и тогда сама планета будет защищать нас от звезды. Но что мы при этом увидим на поверхности?

— Можно использовать существующие инструменты. Лучше всего с ними, разумеется, справился бы Эдзел, поскольку он планетолог. Но я не сомневаюсь, что с моей помощью и от вас двоих будет толк. Возможно, нам удастся впоследствии сделать, пару вылазок на дневную сторону.

— Лады, — заключил Фолкейн. — Перекусим, поспим — и в путь-дорожку.

— Ты двадцать раз потом успеешь набить желудок, — сказала Чи. — Стартуем прямо сейчас.

— Чего? Зачем это?

— Ты что забыл, что у нас есть конкуренты? Та парочка, которая отправилась к своим хозяевам? Я не знаю, как быстро они туда доберутся и как скоро будет организована экспедиция, но мне кажется, они вряд ли станут выжидать или церемониться, если обнаружат нас. — Чи взмахнула хвостом и повела плечами. — Откуда мы знаем, справимся ли мы с ними в схватке? Я бы с удовольствием оставила бы это дело боевым крейсерам Лиги. Так что давай определимся, и вперед.

— Хм… Похоже, ты права. Слышал, Тупица? На всякий случай активируй все датчики ближнего действия. Черт его знает, на что мы можем натолкнуться. — Фолкейн набил трубку. — У меня нет особой уверенности, что ван Рийн доверит это дело боевым звездолетам, — сказал он, обращаясь к Чи Лан. — Ему же тогда придется поделиться прибылью, а он хочет забрать себе эту планету целиком.

— Будь спокоен, он выкачает из нее все, что можно, — ответила цинтианка. — Но тут деньги отошли для него на второй план. Он испугался. Он думает, что Содружество — если не вся наша Техническая цивилизация — находится в состоянии войны и даже не подозревает об этом. И если для наших врагов эта бродячая планета так важна, что они пожертвовали наблюдательным центром, которым пользовались пятнадцать лет, значит, значит она не менее важна и для нас. Так что он позовет и Лигу и другие правительства с их флотами, если решит, что это нужно. Я разговаривала с ним после того, как мы выудили тебя из замка.

Фолкейн не отреагировал на подколку, лишь крепко стиснул зубы. Я должен был понять, в чем дело, когда узнал, как они обошлись со мной, подумал он.

Именно узнал — ибо он, как ни старался, не мог вспомнить всех подробностей своего пребывания в замке. Самому ему все это казалось каким-то бредовым сном. Время клубилось так дым, оживляя ту или иную ситуацию; он «был пленником в другой вселенной, и вообще это был не он, и не с ним все это происходило.

Он желал Тею Белдэниэл, так никакую другую женщину раньше; он почитал Древнюю Расу, как никаких других богов; он по желанию мог опустошить свой мозг, превратить его в логическую машинку, а потом вернуть в прежнее состояние. И в то же время у него было такое чувство, что все это случилось вовсе не с ним, а с кем-то другим. Его использовали, к нему проникли в мозг… Как отомстить за это внутреннее надругательство?

Фолкейн заставил себя отвлечься от этих мыслей.

— Если Старого Ника на самом деле собираются лишить его куска, — задумчиво произнес он, — то я им не завидую. Боюсь, они оглохнут: старикан завопит так, что на Магеллановом облаке слышно будет! Ладно, попробуем, может, нам удастся спасти его бекон с яичницей, французские тосты, кофе… Что у него еще было на столе, когда я последний раз завтракал с ним? Ах да, кокосовый торт. Как у тебя там, Тупица?

— Звездолет для полета на гипердвигателях готов, — доложил компьютер.

Гудение двигателей усилилось. Изображение на экране помутнело — система приноравливалась к биллионам квантовых микропрыжков в секунду. Потом на кормовом экране возникло усеянное звездами небо. А на носовом — появился быстро увеличивающийся в размерах диск Беты Южного Креста; он все рос и рос, и показалось даже, что пламя звезды вот-вот проникнет в корабль. Фолкейн сжался в пилотском кресле, Чи Лан выпустила когти.

Потом это впечатление исчезло. Корабль вышел из гиперпространства. Осталось только развить достаточную кинетическую скорость, причем сделать это нужно было быстро, чтобы усилившееся излучение звезды не успело пробиться через защитные экраны. Компьютер так искусно справился с этой задачей, что живые существа внутри корабля даже не почувствовали изменения гравитации. Все было сделано за несколько минут. Звездолет очутился на расстоянии двух радиусов от поверхности планеты-бродяги, двигаясь так, чтобы гравитационная и центробежная силы постоянно находились в равновесии. Экипаж прильнул к экранам.

На большом обзорном экране виден был огромный черный шар, опороченный белизной там, где в атмосфере преломлялись лучи звезды. За атмосферой искрилась корона звезды; мелькали сполохи зодиакального света. Ночь планеты была не совсем непроглядной. Над полюсами разноцветными знаменами вытянулись зори; атомы и ионы расщепленных лучами звезды молекул светились голубоватым светом, соединяясь в самые странные комбинации; молнии, пронзавшие плотную завесу облаков внизу, напоминали болотные огоньки; то здесь, то там взгляду открывались алые жерла вулканов. На экранах ближнего вида планета представлялась как будто рассеченной на куски. На одном экране виднелся новорожденный океан, на другом маячила только что поднявшаяся горная цепь. Фолкейну показалось, что он слышит вой ветра, рев дождя и раскаты грома, что он ощущает, как ходит ходуном там, внизу, земля и в пылающее небо взлетают, увлекаемые вихрями, громадные валуны. Прошло много времени, прежде чем он смог оторваться от экрана.

Но нужно было работать; от вахты к вахте у Фолкейна оставалось все меньше и меньше благоговейного восторга по мере того, как он все больше и больше узнавал о планете. А вместе с восторгом исчезала и слабость, от которой он после заключения в замке никак не мог избавиться. Жажда крови осталась, но он загнал глубоко в подсознание, чтобы она не мешала работе. То, что он наблюдал, было, пожалуй, уникальнейшим событием в галактике — быть может, даже во всей Вселенной — и полностью захватило его. Как правильно определили лемминкяйненниты, планета была очень древней. Она давно уже лишилась большей части своего естественного излучения, и холод пробрал ее до самого ядра. Однако, судя по магнетизму, какая-то часть коры осталась в расплавленном состоянии. Этот громадный объем тепла, скрытый под мантией, под корой, под замерзшими океанами, под одеялом застывшей атмосферы шириной в среднем где-то метров десять-двадцать, рассеивался очень медленно. Правда температура на поверхности в течение веков едва-едва превышала абсолютный нуль.

Теперь криосфера начала растворяться. Ледники превратились в бурные реки, которые вскоре закипели и стали штормовыми ветрами. Озера и моря, тая, перераспределяли огромные массы. Давление внутри планеты изменилось, изостатическое равновесие нарушилось; перемещение слоев, изменение аллотропической структуры высвободило катастрофическую, плавящую скалы энергию. Планетотрясения корежили сушу и заставляли бурлить воды. Тысячами пробуждались вулканы. Из-под оставшейся еще ледяной корки взлетали в небо гейзеры. Метели, дождь, град — все это одновременно обрушивалось на планету изо дня в день, гонимые ветрами такой силы, в сравнении с которыми ураган казался просто легким бризом. Зависнув в космосе, Фолкейн и Чи Лан наблюдали и исчисляли Рагнарок, великую битву конца света.

Но все равно — все равно — что это была за добыча! Что за неистощимый клад!

Глава 12

— Раз на друзей не обижаются, — заметила Чи Лан, — то я вот что тебе хочу сказать: по-моему, ты чокнулся. На что тебе сдался этот кусок ада?

— Это тебе объяснит даже такой дурень, как я, — сказал Фолкейн. — Здесь будет промышленная база по переработке элементов.

— А поближе к дому это делать нельзя?

— Только в крайне ограниченных — с учетом потенциального рынка — масштабах. — Фолкейн налил себе виски и откинулся на спинку кресла, переваривая обед. Он чувствовал, что заслужил несколько часов отдыха. Завтра им предстояло высадиться на планету, ибо исследования с орбиты они завершили; и кто знает, как там повернутся дела.

— Как насчет картишек?

Цинтианка, сидевшая на столе, покачала головой.

— Нет уж, спасибо. Я еще не отошла от прошлого раза, когда мы играли вчетвером, и Тупица загреб себе кучу денег, объявив большой блеф. А без Эдзела нам с ним вообще не справиться. Он сдерет с нас последнюю шкуру. — Она погладила свой пушистый мех. — Займись делом, ты. Я ксенолог. Меня никогда не интересовали ваши паршивые фабрики. Я хочу, чтобы мне толком объяснили, ради чего я должна рисковать своим хвостом.

Фолкейн вздохнул и отпил из своего стакана. Он мог бы побиться об заклад на что угодно, что Чи не хуже его понимает, в чем тут дело. Но для нее, выросшей в другой среде, воспитанной на иной культуре, этого недостаточно. Интересно, что он такого упустил, и что заметила она.

— Во всех подробностях я тебе объяснить не смогу, — сказал он, — да это и не нужно. Здесь вполне хватит общего представления о ситуации. Понимаешь, нет такого элемента в периодической таблице, нет такого изотопа, который не нашел бы себе применения в современном производстве. А когда твои заводы расположены на сотнях планет, тебе уже наплевать, что материал, скажем, следует расходовать аккуратно, ибо его не так уж много. Общая потребность в этом возрастает как минимум до нескольких десятков тонн в год — а максимум — до мегатонн!

В природе эти элементы в достаточном количестве не существуют. Даже на планетах, расположенных вблизи звезд, где, вроде бы, налицо все необходимые условия, процесс превращения сопровождается малым выходом ядер. Возьми для примера рений или скандий — эти металлы входят во многие сплавы и полупроводники. Ты не слышала об открытии месторождения на Мауи? Это было лет двадцать назад. Одно из самых известных. Шуму было! И что в результате? За три года выбрали все, что можно, и разбежались. А цена на металл подскочила снова.

Потом есть еще нестабильные тяжелые элементы и короткоживущие изотопы легких. Они тоже настолько редки, что можно обшарить полвселенной и ни шиша не найти. А если нашел, так нужно ведь еще добыть их, а потом доставить домой… короче говоря, цена все растет.

Фолкейн снова приложился к стакану. Он так давно не пил ничего крепкого, что от этого виски и коктейля перед обедом да еще и вина за столом у него развязался язык.

— Но опять же, цены так высоки не только из-за редкости того или иного элемента, — продолжил он. — Некоторые проекты мы вынуждены отвергать потому, что у нас нет достаточного количества материалов для их осуществления. Например, мы гораздо успешнее могли бы исследовать пространство — со всеми вытекающими отсюда последствиями — если бы нам удалось получить соответствующее количество гафния для создания соответствующих полиэргических блоков; из этих блоков потом мы бы сделали соответствующие компьютеры, которые могли бы пилотировать гораздо больше звездолетов, чем мы имеем сейчас. Еще примеры нужны?

— Н-нет. Мне уже и самой кое-что пришло в голову, — сказала Чи. — Но ведь любой элемент можно изготовить по заказу. Так и делают. Я сама, своими собственными паршивыми глазами видела эти паршивые заводишки!

— Чем это ты занималась ночью, что у тебя глаза запаршивели? — поддел ее Фолкейн. — Да, ты права. Но изготовляются-то они в таких незначительных количествах, что еле-еле удовлетворяют спрос. А если построить большой завод, его радиоактивные отходы быстренько стерилизуют ту планету, на которой он находится. Не говоря уже о расходе энергии. Представь себе, какое количество тепла излучается при экзотермической реакции. Но ведь то же самое происходит и при эндотермической… правда, не напрямую, а через источник питания, с помощью которого возникает реакция. Не забудь, это все ядерные процессы. Е равно эм-це квадрат. Один грамм разницы между сырьевым материалом и конечным продуктом означает высвобождение тепла в объеме девять на десять в тринадцатой степени джоулей. Завод, который перерабатывает в день несколько тонн элементов… Влей в его охлаждающую систему хоть целую Амазонку, все равно вся влага испарится. Сколько лет Земля оставалась слишком горячей для жизни? Лет десять? А любой другой мир, на котором есть жизнь? Потому-то мы и не можем использовать для своих целей ни один из таких миров, неважно, есть на нем разумные существа или нет. Эти миры слишком большая драгоценность сами по себе — не говоря уж о галактическом законе, общественном мнении и правилах хорошего тона.

— Понятно, — протянула Чи. — Вот, значит, почему большая часть этих заводиков ютится на мелких планетках, где почти нет воздуха. Понятно.

— Им приходится устанавливать теплообменники, чтобы подогреть планетоид, — заметил Фолкейн. — А сие дорогое удовольствие. Вдобавок, это налагает определенные ограничения на размеры такого завода и связывает руки предпринимателям.

— Мне все это в голову не приходило, — сказала Чи. — Но разве нельзя выбрать, так сказать, стерильный мир — какую-нибудь новую планету, где еще не зародилась жизнь, но где есть атмосфера и гидросфера, которые обеспечат необходимое тепло?

— Нет, потому что такие планеты кружат вокруг звезд и подходят к ним уж очень близко, — ответил Фолкейн. — Ведь иначе атмосфера бы замерзла, правильно? Если они движутся по большой орбите, то на них могут сохраниться в газообразном состоянии водород и гелий. Но с водородом одно мучение. Он заполняет пространства между молекулами любого защитного материала и так убыстряет ядерную реакцию, что только держись. Поэтому нужна планета вроде Земли или Цинтии, с достаточно плотной атмосферой, в которой нет водорода в свободном состоянии, и с большим количеством воды. Вот. Я уже сказал, когда атмосферу планеты припекает близко расположенная звезда, то перерабатывающий завод любого размера эту планету просто-напросто поджарит. Что толку в реке, если вода в ней превратилась в пар? О, в свое время предлагали вывести на орбиту вокруг такой планеты пыльное облако с альбедо, близким к ста. Но это облако улавливало бы и порождаемое самой планетой тепло. Расчеты эффективности показали, что эта затея никогда себя не окупит. А потом не забывай, что вокруг новообразованных тел плавает много всякого хлама. Если в твою планету врежется приличных размеров астероид, то всей промышленности придет каюк.

Фолкейн промочил горло.

— Естественно, — продолжил он, — когда были открыты планеты-бродяги, задумались над тем, а нельзя ли их использовать. Но на них было уж слишком холодно. При температурах, близких к абсолютному нулю, начинают твориться странные вещи. Прежде чем поставить на какой-нибудь бродяге завод, нужно было разработать совершенно новую технологию. Но даже в этом случае толку было бы чуть. Не забудь, ведь в качестве охладителей требуются вода в жидком состоянии и газообразная атмосфера. А всю криосферу растопить не удастся — по крайней мере в пределах исторического времени. В общем, какой завод ни построй, все равно расход энергии будет чересчур велик. Прикинь на досуге, сколько получится. По моим подсчетам, примерно столько, сколько Земля получила от Солнца за несколько веков. — Фолкейн задрал ноги на стол и поднял стакан. — И примерно столько же, сколько получит наша планетка на своем пути к Бете Креста и дальше, — закончил он, допил то, что оставалось в стакане, и налил себе еще.

— Не задирай нос, — бросила Чи. — Ты-то здесь причем? Тоже мне, Всемогущий Творец! И где тебя только раскопали?

Фолкейн улыбнулся:

— Ты предпочла бы Эдзела? Или Тупицу? А может, Старого Ника? Нет, ты только вдумайся: сотворение мира ради получения прибыли! Ну ладно, теперь тебе должно быть ясно, какие перед нами открываются перспективы, если только дела пойдут, как задумано, а это все более и более вероятно. Лет, наверно, через десять эта планетка успокоится. Света на ней будет не больше, чем на твоей Цинтии — или на Гермесе; холодные скалы поглотят излишки тепла; температура начнет падать, но достаточно медленно. Можно будет приниматься за строительство заводов по заранее заготовленным планам. Для поддержания баланса между производством тепла и его расходом существует очень простой способ: чем дальше бродяга будет уходить в космос, тем больше заводов станет на ней работать. Все операции будут автоматизированы. Раз уж атмосфера все равно ядовитая, то на радиоактивные отходы всем будет наплевать.

Постепенно установится равновесие. Поверхность планеты потеплеет; ее будут освещать не только звезды, но фонари, радиомаяки, направляющие грузовые звездолеты. На всех углах будут стоять ядерные преобразователи. Представляешь, каждый день на-гора выдаются тонны еще недавно редких элементов, заводы работают вовсю… — Нарисованная им картина захватила Фолкейна; несмотря на весь свой опыт, он во многом еще оставался мальчишкой. — А причиной всему мы! — воскликнул он, стукнув кулаком по ладони.

— Надеюсь, нам хорошо за это заплатят, — сказала Чи. — Будет лучше, если нам хорошо заплатят.

— Заплатят, заплатят, — пробормотал Фолкейн. — Деньги, их будут кучи, горы. Если мы получим разрешение на строительство, денег будет невпроворот. Особенно, если Компании удастся доказать, что планета наша по праву первооткрывателей. Мы их всех обставим.

— Ты имеешь в виду конкурентов? — уточнила Чи. — Или тех, неизвестных врагов всей нашей цивилизации? Мне кажется, от последних вполне можно ждать какого-нибудь подвоха. Та промышленность, о которой ты тут разливался соловьем, она ведь запросто может быть использована для военных нужд. Разве не так?

Период обращения планеты вокруг своей оси составлял немногим более тринадцати часов. Она была наклонена к плоскости своей гиперболической орбиты на одиннадцать градусов. «Бедолага» устремился к полярному кругу. День там значительно короче, чем в каком-либо другом месте планеты, да и вообще условия там как будто помягче.

Когда звездолет, облетев планету на высоте спутника, устремился вниз, Фолкейн даже вздрогнул. Он несколько раз мельком видел дневную сторону планеты, но основное внимание уделял тогда все-таки приборам. Да и Бета Креста была тогда не так близко. Бродяга двигалась со все возрастающей скоростью и скоро уже должна была обогнуть голубого гиганта. Сейчас планета находилась немногим дальше от звезды, чем Земля от Солнца.

Небо над бродягой стало ослепительно ярким; звезда, угловой диаметр которой был раза в четыре больше углового диаметра планеты, стояла над горизонтом. Ниже клубились облака, то белые, то серые, пронзаемые молниями, то черные, там, где смешивался с ними дым вулканов. Сквозь них то и дело проглядывали каменистые равнины, их бичевали ужасные ветры, заливали дожди и наводнения, корежили планетотрясения; по горным склонам каскадами ниспадали растаявшие ледники. Испарения закрыли едва ли не половину континента, превратились под воздействием холодного воздуха в туман, а потом могучий торнадо рассек их массу пополам, и стая ветров понесла их обрывки в разные стороны. На поверхности свинцово-серого океана сталкивались айсберги, каждый размером с порядочный остров, и чудовищные волны мгновенно погребали под собой их обломки. Когда звездолет вошел в верхние слои атмосферы, корпус его затрясся от турбуленции воздуха. В носовой экран можно было рассмотреть впереди скопление грозовых туч.

Фолкейн пробормотал сквозь зубы:

— Я все ломал голову, как нам назвать эту планету. Теперь я знаю как…

Но продолжить он не успел — звездолет оказался в самом центре грозы. Внутренние силовые поля удерживали гравитацию на постоянном уровне, но не могли ни стабилизировать корабль, который швыряло как щепку, ни заглушить рвущийся в уши вой. Пилотирование корабля в таких условиях требовало полного внимания, и Тупица с головой ушел в это занятие. Фолкейн не отводил взгляда от приборов, пытаясь хоть как-то разобраться в бешеной пляске стрелок; вдруг до него сквозь раздирающий барабанные перепонки рев донесся голос компьютера:

— В тропических регионах планеты в утренние часы небо обычно бывает чистым. Но наблюдения показали, что затем это состояние сменяется штормовыми ветрами, скорость которых превышает пятьсот километров в час на данный момент и ежедневно возрастает. Я хотел бы заметить, что посадка на такой территории уже становится опасной и что в любой момент она может стать просто невозможной, даже для хорошо оснащенного звездолета. Условия в полярных областях практически подтверждают результаты предварительных наблюдений. В Антарктике идет сильный дождь, сопровождаемый частыми шквалами. В районе северного полюса сравнительно холодно: мощный атмосферный фронт, продвигаясь к югу, оставляет за собой довольно спокойную зону. Посадку предлагается совершить на широте чуть ниже полярного круга с отклонением в несколько минут от линии рассвета, на той части большого северного континента, которая как будто не подвержена наводнениям и которая, судя по тектоническим данным, скорее всего останется стабильной.

— Отлично, — заключила Чи Лан. — Молоток. Я только опасаюсь за твои логические цепи: как бы ты не перестарался. Поэтому к чертям обработку данных! Прикинь-ка лучше, как бы нам помягче сесть.

— Для правильной ориентации в данных условиях и для обеспечения безопасности экипажа постоянная обработка данных необходима, — отозвался Тупица. — Однако я уже перестал учитывать факторы, которые прямо не относятся к текущему моменту, например, такие, как спектр отражения световых лучей различными участками ледяного поля. Следует отметить… — продолжения Фолкейн не услышал: на какое-то время он просто оглох от особенно сильного раската грома.

Звездолет пробился сквозь снеговые тучи и очутился как будто в другом мире. Его окружала непроглядная ночь. Лучи сканнера выдали на экран изображение гористой местности.

Управляемый компьютером корабль на долю секунды завис над поверхностью планеты — и сел.

Фолкейн несколько раз глубоко вздохнул.

— Выключи поля, — приказал он и выбрался из кресла. Сила тяжести на планете отличалась от земной процентов на пять, а он был привычен и к куда большей разнице. Но тишина прямо-таки давила на него. Он постоял немного, стараясь расслабить сведенные напряжением мышцы, потом повернулся к экрану.

Звездолет сел среди темных, неприветливых скал. На севере и на востоке видны были горные цепи. Восточный кряж начинался всего лишь километрах в четырех от корабля: его утесы были испещрены белыми пятнами ледников. Облака ушли далеко на юг, и в холодном небе ярко сверкали чужие, непривычные глазу созвездия. То и дело мелькали метеоры: как и другие большие и лишенные собственных планет звезды, Бета Креста была окружена всяким космическим мусором. Над скалами алела заря; на юго-востоке небо уже было полно предвкушением утра.

Фолкейн проверил показания наружных датчиков. Атмосфера для дыхания непригодна — CO, CO2, CH4, NH6, H2S и прочие прелести. Имелось, правда, и чуть-чуть кислорода: более легкие атомы водорода, высвободившиеся под влиянием солнечной радиации, умчались в космос, а он остался. Но толку от него при минус 75 градусах Цельсия было немного. А почва — так та промерзла до всех минус 200. В тропиках было чуть теплее. Однако температура на всей планете изменится от смертельной до комнатной только через несколько лет — ускорить этот процесс бессилен и голубой гигант; да и то она будет сильно варьировать. Да, ну и погодка здесь будет!

— Выйду-ка я, пожалуй, — сказал он. Тишина была такой глубокой, что он невольно понизил голос почти до шепота.

— Лучше я, — Чи Лан тоже выглядела подавленной.

Фолкейн покачал головой.

— По-моему, мы уже решили этот вопрос. Я могу захватить с собой больше снаряжения и больше успею сделать. И потом, кому-то надо оставаться в корабле — мало ли что. Потерпи до следующего раза: мы с тобой возьмем грависани и осмотрим местные достопримечательности.

— Постарайся, чтобы этот следующий раз наступил поскорее, пока я не ошалела тут взаперти, — резко ответила она.

Ну, вот это уже больше похоже на наши обычные разговоры. На душе у Фолкейна потеплело. Он прошел в шлюз, где находились скафандр и инструменты. Чи помогла ему облачиться в доспехи. Один люк закрылся, другой открылся — и вот он уже стоит на пороге неизведанного мира. Мира очень-очень древнего, но переживающего сейчас свое второе рождение. Окрестные звезды вряд ли видели что-либо подобное.

Фолкейн глубоко вдохнул отдающий химикалиями воздух из баллона и двинулся вперед. Движения его были немного неуклюжими, он то и дело спотыкался и проклинал толстые подошвы своих башмаков. Однако без них он, вероятнее всего, не смог бы сделать и шага. Можно было бы, конечно, попробовать передавать по шлангу в скафандр тепло от ядерного реактора «Бедолаги». Но стояла такая холодина, что, будь Фолкейн в обычных башмаках, его бы и это не спасло. Прежде чем он понял бы, что происходит, ноги его начисто бы отмерзли. Даже и в этих ботинках время пребывания его вне корабля было очень ограниченным.

Света все прибавлялось — наступал день. Это Фолкейна не особенно смущало: скафандр позволял оставаться около получаса на обращенной к Бете Креста стороне планеты.

— Как дела? — голос Чи Лан был едва слышен в наушниках из-за треска помех.

— Как сажа бела, — отозвался Фолкейн, доставая из заплечного мешка счетчик Гейгера. Так, радиоактивность почвы слабая. Наверно, постарался солнечный ветер, пока у бродяги не было атмосферы (хотя и теперешний тонюсенький озоновый слой — не бог весть какая защита). Ну не беда, люди со своими приятелями быстренько это исправят. Фолкейн забил в почву стержень нейтронного анализатора и продолжил путь.

Интересно, что это за камень? Он отбил кусок обнажившейся породы.

Бета Креста поднялась над горизонтом. Самозатемняющийся лицевой щиток скафандра стал почти черным. По горам пошло гулять эхо грохота лопающихся ледников; над скалами поднялся пар.

Фолкейн выбрал место для акустической пробы и принялся собирать треножник-анализатор.

— Не особенно возись, — встревожено предупредила Чи. — Мне что-то не нравится радиационный фон.

— Мне тоже, — отозвался он. — Но ведь мы хотим знать, что там, под поверхностью, правда?

Дело продвигалось медленно. Светофильтры затрудняли настройку прибора, а убрать их он не мог, так как неминуемо бы ослеп. Он замысловато выругался, провел языком по губам и снова склонился над прибором. Когда анализатор наконец начал передавать на корабль данные, Фолкейн вдруг обнаружил, что его полчаса уже давно истекли.

Он двинулся обратно. Звездолет выглядел необычно маленьким на фоне высоких горных пиков. Зной накатывался на Фолкейна волнами, словно Бета Креста задалась целью пробиться сквозь оболочку его скафандра. Пот лил с него градом; белье насквозь промокло и от него неприятно пахло. А ноги между тем уже так замерзли, что заломило кончики пальцев. Фолкейн обхватил себя за плечи и, превозмогая тяжесть скафандра и амуниции, запрыгал к кораблю.

Вдруг за спиной раздался грохот. Он круто обернулся: одна из скал треснула, и из вершины ее теперь бил белый фонтан. Мгновение — и его швырнула на колени взрывная волна. Он кое-как выпрямился и побежал. Ему вдогонку с ревом устремился поток — самый настоящий сель.

Поток настиг Фолкейна на полпути к звездолету.

Глава 13

Инстинктивно он бросился навзничь и успел сжаться в клубок за секунду до того, как сель захлестнул его. Он очутился в ревущем мраке; течение неудержимо влекло вперед, о скафандр то и дело ударялись камни и куски льда. Голова колотилась о стенки шлема. Удар следовал за ударом — постепенно Фолкейн начал терять сознание.

Потом замедлил движение, потом остановился совсем. Фолкейн смутно осознавал происходящее, но все-таки определил, что погребен под селевой массой. Колени по-прежнему поджаты к животу, руки закрывают лицевой щиток. Боль пульсировала во всем теле; он попытался шевельнуться. Ничего не вышло. Его охватил ужас, он закричал, напрягся — бесполезно. Сель держал крепко — он так и остался лежать в этой позе еще не родившегося ребенка.

Началось замерзание. Тепловое излучение — ерунда по сравнению с теплопроводностью, особенно когда есть такая масса, которая впитывает в себя каждую калорию. Фолкейн еще не до конца пришел в себя, а нагревательные спирали его скафандра уже израсходовали всю свою энергию. Шевельнуться он не мог. Он попытался вызвать было корабль, но передатчик как будто отказал. Мертвая тишина в наушниках, сплошная темнота вокруг и холод — прямо-таки зверский холод.

Мелькнула мысль: я беспомощен. Что ни делай — ничто уже не спасет. Ужасное ощущение, однако.

За ней другая: ну уж, по крайней мере, думать-то я могу. Могу думать, могу вспоминать — как свободный человек. — А потом снова вернулись тишина, чернота и холод.

Он крепко стиснул зубы, чтобы они не стучали, решив — будь что будет, но панике он не поддастся.

Когда сознание лишь слабой искоркой теплилось в нем, ледяная масса вдруг ослабила свою хватку. Лед таял не только вокруг Фолкейна — он таял по всей долине. Сквозь завесу испарений пробилась и будто огнем ожгла глаза Бета Креста. А над долиной медленно кружил «Бедолага», полосуя снега тепловым лучом малой мощности. Когда сканнеры звездолета обнаружили Фолкейна, из корпуса корабля вырвался гравилуч. Человека втянуло внутрь через грузовой люк. Чи Лан встретила его отборными ругательствами.

Часа два спустя Фолкейн сидел на своей койке, держа на коленях тарелку с супом, и с невинным видом поглядывал на Чи Лан.

— Со мной уже все в порядке, — сказал он. — Вот только посплю ночную вахту и снова стану самим собой.

— Вот уж не надо, — фыркнула цинтианка. — Будь я настолько тупоголовой, чтобы отправиться на разведку без гравипояса, я бы, пожалуй, заменила себя на новую модель.

Фолкейн рассмеялся.

— Ты ведь мне этого не предлагала, — сказал он. — А если б я его надел, то меньше взял бы приборов. Что вообще произошло?

— Инг-нг-нг… насколько мы с Тупицей поняли, этот ледник — не замерзшая вода. По большей части это сухой лед, углекислый газ в чистом виде… ну, и другие газы, в гораздо меньшей пропорции. Температура постепенно возросла до точки сублимации или даже чуть превысила ее. Не забудь еще про тепло парообразования. С наступлением темноты район начал быстро замерзать. Мне кажется, кстати, что тепло этой ледяной массы поглощали еще и летучие соединения. В результате — нестабильное равновесие. Оно нарушилось как раз в тот момент, когда ты там шастал. Ни дать ни взять — рука судьбы! Часть ледяного поля разнесло взрывом, а другая — превратилась в сель. Если бы мы только догадались проверить спектры отражений и показания термоэлемента!..

— Что сейчас говорить, — прервал ее Фолкейн. — Между прочим, я себя виноватым не чувствую. В конце концов, у нас головы не резиновые. Никто не может помнить всего на свете. Нам ведь так суждено — учиться методом проб и ошибок.

— Причем желательно, чтобы в это время рядом стоял кто-нибудь, готовый бросить веревку.

— Угу. Может, мы с тобой и разведчики Космофлота, но в данных обстоятельствах таковыми не являемся, — Фолкейн хохотнул. — Кстати, имя для планеты я как будто придумал в самом деле подходящее. Сатана.

— Что это значит?

— В одной из наших земных религий это имя противника Бога, прародителя зла.

— Но ведь любому разумному существу должно быть ясно, что Бог сам… впрочем, это так, ерунда. Вообще-то я считала, что люди уже перебрали всех мифологических персонажей. Точно-точно, я помню, Сатана уже был.

— Да? Не припоминаю. Есть Люцифер, есть Ариман, есть Локи, есть… Черт с ними. Легендарный Сатана правил подземным миром огня и льда и развлекался тем, что придумывал муки для грешных душ. По-моему, подходит.

— Если он из тех богоборцев, с которыми я сталкивалась, — заметила Чи, — он сделает тебя богатым. Но потом почему-то всегда обнаруживается, что лучше было бы с ним не связываться.

Фолкейн пожал плечами:

— Поживем — увидим. Кстати, где мы сейчас?

— Летим над ночной стороной, фотографируем и берем анализы. Я не вижу причины болтаться здесь. Когда мы доложим о том, что выяснили, ван Рийн до потолка подскочит от радости. Мы ему скажем, что криосфера растворяется и что лет через десяток здесь вполне можно начинать строиться. Надо смываться, Дэйв, тут с каждым часом становится все опаснее.

Как бы в подтверждение ее слов звездолет вдруг клюнул носом; обшивка корпуса задребезжала. Корабль угодил в шторм, продолжавшийся всего минуту или две. Однако, подумал Фолкейн, какой же силы должен быть этот шторм, чтобы накренить звездолет, движимый термоядерной энергией, защищенный силовыми экранами, направляемый датчиками и ведомый компьютером, который способен преодолевать громадные расстояния и противостоять практически любому противнику!

— Согласен, — сказал он. — Давай задержимся еще на сутки… соберем, какие сможем, данные и… рванем домой. Подробности пусть изучает кто-нибудь другой. Все равно придется посылать сюда боевую группу, чтобы отстоять наши права.

— Чем скорее Старый Ник узнает об этом, тем лучше, — Чи взмахнула хвостом. — У нас будет куча неприятностей, если здесь обнаружатся вражеские пикеты.

— Не переживай, — сказал Фолкейн. — Скорей, всего, наши уважаемые противники живут очень уж далеко — даже разведчиков и то не прислали.

— А ты уверен, что пока мы летели сюда, они уже не обследовали планету? — спросила Чи медленно.

— Тогда бы мы с ними столкнулись. Перелет у нас занял недели две, работой мы занимались чуть больше. С делами мы справились быстро, потому что нас только двое и потому еще, что нас поджимает время. А противникам нашим спешить некуда — они ведь не знают, что мы сели им на хвост. — Фолкейн почесал подбородок, отметив, что не мешало бы воспользоваться кремом-эпилятором. — Разумеется, возле планеты могли крутиться их наблюдатели. Заметили наше приближение — и побежали домой, за папочкой. Не иначе он уже несется сюда, прихватив толстую палку. — Фолкейн нарочито громко спросил: — Ты ведь не обнаружил никаких звездолетов, а, Тупица?

— Нет, — отозвался компьютер.

— Хорошо, — Фолкейн откинулся на подушки. Корабль имел на борту приборы, способные регистрировать длящееся буквально доли секунд возбуждение пространства, окружающего работающий гипердвигатель, на расстоянии в световой год, что соответствовало теоретическому пределу для подобных устройств. — Я едва ли ожидал…

— Потому что мои детекторы выключены, — пояснил Тупица.

Фолкейн вздрогнул и резко выпрямился. Суп выплеснулся из тарелки прямо на Чи Лан, которая вскочила с отчаянным воплем.

— Что?! — воскликнул он.

— Сразу после выхода на орбиту мне было приказано вести наблюдение за планетой, — напомнил ему Тупица. — Отсюда следовало, что компьютер может временно оставить без внимания приборы, направленные в космическое пространство.

— Ах ты, Иуда термоядерный, — простонал Фолкейн. — А я-то думал, что ты у нас действительно голова! Что сделали с тобой эти горе-ремонтники с Луны?

Чи по-собачьи встряхнулась; во все стороны полетели капли супа.

— Я-т'инчай-урх! — бросила она. Переводу эта фраза не подлежала. — Ну, так включай эти чертовы детекторы!

Воцарившаяся тишина была просто невыносимой. Вещи в каюте Фолкейна — фотографии, книги, магнитофон, кассеты, проектор, полуоткрытый шкаф, битком набитый элегантными костюмами, несколько сувениров, оружие, стол, заваленный дожидающимися ответа письмами, — стали вдруг такими маленькими, хрупкими, милыми. Человек и цинтианка прижались друг к другу, даже не заметив этого; ее когтистая лапа легла ему на руку.

Компьютер с расстановкой произнес:

— Обнаружены двадцать три отдаленных источника пульсации. Движутся по направлению от Циркуля.

Фолкейн напрягся. Мозг его лихорадочно заработал: в той стороне никто из тех, кого мы знаем, не живет. Наверно, они направляются сюда. Точно можно будет сказать, когда определим их курс. Или подождать? Но ведь сто процентов за то, что это враги!

Словно за тридевять земель он услышал шепот Чи Лан:

— Двадцать… разрази их гром… три. Это оперативная группа! Если только… Что ты еще можешь сказать?

— Соотношение сигнала и уровня шума показывает, что они находятся на расстоянии в половину светового года отсюда, — голос компьютера оставался таким же бесстрастным, как и всегда. — Производная по времени свидетельствует, что они движутся на скорости, которая вряд ли является разумной при сближении со звездой типа Беты Креста, учитывая то, что последняя окружена необычайно плотным облаком из газов и твердых частиц. Соотношение амплитуд отдельных сигналов как будто подтверждает гипотезу об эскадре, во главе которой довольно большой звездолет, примерно равный по размерам боевому крейсеру Лиги; кроме того, в нее входят три легких крейсера или похожих на них корабля и девятнадцать маленьких, но более быстрых кораблей. Это, разумеется, предварительные выводы, основанные на предположении, что звездолеты действительно боевые и что они движутся в нашем направлении. Даже при таких допущениях вероятность ошибки настолько велика, что в настоящий момент более точную оценку произвести невозможно.

— Если мы их дождемся, — глухо проворчала Чи, — можно смело писать похоронки. Насколько я понимаю, если это флот наших врагов, то его командир вряд ли пригласит нас на чай. — Она отодвинулась от Фолкейна. — Ну, что будем делать?

Человек вздохнул. Он ощутил, как повлажневшие было ладони снова стали сухими, как вернулось к своему размеренному ритму сердце, как бежал из души страх.

— Мы не можем находиться ни на Сатане, ни рядом, — сказал он. — Они обнаружат нас с помощью нейтринных детекторов и, разумеется, уничтожат. Остается только на обычных гравитационных двигателях выйти на более близкую к звезде орбиту и уповать на то, что ее излучение скроет нас до тех пор, пока гости не уберутся восвояси. Но это тоже не выход. Вряд ли они улетят раньше, чем мы получим смертельную дозу радиации… если они вообще улетят. Можно еще выйти на сильно удаленную от Беты орбиту. Радиационный фон там небольшой, и наши двигатели можно будет засечь, но хочется думать, что никому не придет в голову направить детектор в нашу сторону. Нет, и это не годится. Мы просто застрянем тут, не имея возможности связаться с домом.

— Но ведь мы можем отправить сообщение в капсуле. Их у нас целых четыре, — подумала вслух Чи. — Нет, две; другие две мы разобрали, чтобы достать конденсаторы для первых — иначе они не достигнут Солнечной системы или любого другого места, из которого можно с нею связаться. Да, у нас есть две капсулы.

Фолкейн покачал головой.

— Слишком медленно. Их наверняка заметят…

— Навряд ли. На них же не ядерные генераторы, в конце-то концов.

— Применяемые Космофлотом детекторы могут обнаружить летящую на гипердвигателе капсулу, притом на таком расстоянии, до которого нашим ящикам, Чи, еще пыхтеть и пыхтеть. И потом, что это вообще за штука? Простая трубка с обычным двигателем; в нее встроен робопилот, который едва способен выполнять программу, и передатчик, который при подлете к дому начинает верещать: «Вот он я, берите меня». Ее кто угодно догонит, разнесет в клочки или просто перехватит.

Цинтианка расслабилась. Свыкнувшись с фактом, она обрела способность рассуждать так же холодно, как Фолкейн.

— Ты что, предлагаешь, чтобы мы сами попытали счастья? — спросила она. — Эта мысль мне нравится. Но что, если хоть один из этих корабликов нас догонит?

— Это не так-то просто, — отозвался он.

— Боевые корабли летают и быстрее. Они используют те самые силовые установки и генераторы, которые мы перевозим.

— Знаю. Да, исход сомнителен. Но слушай, — Фолкейн подался вперед, уперев руки в колени. — Неважно, у кого из нас окажутся длиннее ноги. В конце концов, какая разница, устраивать гонки на двести световых лет или на полгода? Мы рискуем немногим больше, если пойдем им навстречу. Зато сможем что-нибудь узнать, что-то сделать или… ну, не знаю, что. Но главное не в этом. Если мы пойдем к ним навстречу на гиперах, как следует встряхнув космос, то отлет маленькой капсулы останется незамеченным. К тому времени, когда кто-нибудь сможет разделить наши следы, она будет уже далеко… Так что, пускай с нами случается что угодно, но дома нашу информацию получат. Навредим врагу хотя бы этим!

Чи некоторое время молча разглядывала его. Потом пробормотала:

— Сдается, в тебе говорят эмоции. Но звучит убедительно.

— Тогда готовься, — заключил Фолкейн. Он вскочил и тут же пошатнулся: закружилась голова. Он оперся о переборку. Заболеть сейчас было бы непозволительной роскошью. Лечиться некогда. Пилюли будем глотать потом, если выживем.

Из памяти все не шли последние слова Чи. Она, конечно, права. Во мне говорит злость. Я хочу отомстить за то, что они сделали со мной. Фолкейн судорожно сглотнул. А может, это страх?.. Боязнь, что они снова проделают со мной то же самое?

Ничего, до этого я двадцать раз успею умереть. Но не один. Я и кое-кого из них захвачу с собой… к Сатане!

Часть III

Глава 14

Призрачно мерцали мириады звезд; Бета Креста среди них была лишь чуть ярче остальных. Млечный Путь надвое рассекал черноту неба; холодным светом сверкали ближние галактики. Звездолет Лиги двигался навстречу неизвестным кораблям.

Фолкейн расположился на капитанском мостике и под бормотание двигателей разглядывал противника на обзорном экране. Чи Лан находилась на корме, в центре управления огнем. Отдать компьютеру приказ и получить от него информацию можно было из любого отсека судна так, что разлучаться особой надобности не было. Они сделали это лишь на случай атаки, да и то — разделял их только набитый электроникой корпус звездолета. Однако одиночество угнетающе действовало на Фолкейна. Он надел под скафандр парадную форму вместо обычного комбинезона скорее для того, чтобы бросить вызов обстоятельствам, чем из дипломатических соображений.

Щиток шлема он все еще не опускал. Оторвавшись от экрана, гермесианин перевел взгляд на приборы. Его мозг не мог воспринять и проанализировать, подобно компьютеру, данные во всей их полноте. Но в обстановке в целом разобрался бы любой мало-мальски опытный пилот.

«Бедолага» двигался по кривой, которая вскоре должна была вывести его на курс, перпендикулярный курсу одного из кораблей противника. Его наверняка обнаружили в тот самый момент, когда заработали гипера. Но вражеская эскадра продолжала свое движение, словно не замечая звездолет, притом таким плотным строем, который не одобрил бы ни один адмирал Галактического Космофлота.

Походило на то, что свобода действий у чужаков — это привилегия командира соединения. Эскадра его единым целым мчалась вперед, не снижая скорости.

Фолкейн облизал губы. По спине струился пот.

— Проклятье! — воскликнул он. — Им что, вовсе не интересно, кто мы такие.

Похоже, дело обстояло именно так. Во всяком случае, пока чужаки никак не реагировали на сигналы «Бедолаги». Быть может, они просто дадут звездолету Лиги пройти сквозь свой строй. А быть может, замышляют нападение, когда «Бедолага» окажется в пределах досягаемости, — нападение настолько быстрое, что у Фолкейна с Чи Лан не останется времени изменить сразу квантовых колебаний и сделать свой корабль «прозрачным» — когда любой снаряд, любой луч пронзает насквозь, не причиняя вреда.

— Может, они просто не распознали наш сигнал? — предположила Чи Лан.

Услышав в наушниках голос цинтианки, Фолкейн явственно представил ее себе. Маленькая, пушистая и — сулящая смерть: она настояла на том, что будет вручную управлять одним из орудий корабля.

— Им известно о нас достаточно, раз они сумели забросить к нам своих шпионов. Стандартные-то коды они знают наверняка, — отрезал Фолкейн. — Попробуй-ка еще разок, Тупица.

Изображение на экранах задрожало и расплылось: причиной этого было незначительное изменение гиперскорости, вызванное работой аутеркома, преобразовывавшего колебания, порождаемые двигателями, в точки и тире. Систему эту внедрили совсем недавно — Фолкейн мог припомнить такие времена, когда, на заре своей карьеры, ему пришлось для передачи сообщения включать-выключать сам двигатель — и ее надо было еще доводить до ума. Текст был предельно прост: «Срочно! Подтвердите готовность к радиосвязи на стандартной частоте!»

— Не отвечают, — доложил компьютер через минуту.

— Ладно, хватит, — сказал Фолкейн. — Чи, может, ты мне скажешь, что все это значит?

— Где уж мне! Ведь объяснений здесь сколько угодно, — отозвалась цинтианка. — И в этом вся беда.

— Да уж, особенно когда любая версия может оказаться ошибочной. Культур-близнецов не бывает, хотя, по-моему, всякая цивилизация, освоившая космические перелеты, должна бы… Бог с ним, оставим это. Что ж, они явно не собираются вступать с нами в переговоры. Посему предлагаю не лезть в возможную ловушку. Меняй курс, Тупица. Пойдем параллельно им.

Взревели двигатели. На экранах поплыли звезды. Поворот закончился, и корабля противника пропали из вида. Должно быть, они вот-вот минуют Стрельца, прикинул Фолкейн.

— Кое-что станет ясно, когда мы проанализируем их «хвосты», — сказал он. — Для этого мы уже достаточно сблизились. Однако следовать за ними до самого Сатаны вряд ли разумно.

— Мне вообще эта затея не нравится, — отозвалась Чи. — На такой скорости они наверняка свернут себе шеи. А мне свою жалко.

Фолкейн, протянув руку, взял со стола трубку. Она уже успела погаснуть. Он снова разжег ее; привкус табака на губах был сладок как поцелуй.

— Мы в лучшем положении, — заметил он. — Худо-бедно, а окрестности нам уже знакомы. Мы даже нанесли на карту орбиты нескольких астероидов, помнишь?

— А откуда ты знаешь, что они не выслали вперед разведчиков? Неужели ты думаешь, что они так несутся наобум?

— Да. Кстати, вот еще что. Мне кажется, их звезда — или, быть может, крупная база в другой системе — находится неподалеку отсюда, с космической точки зрения, разумеется. «Хотя область Беты Креста едва ли можно назвать исследованной, все же отдельные экспедиции здесь побывали — возьми хоть тех же лемминкяйненнитов.

— Я вот к чему клоню. Голову даю на отсечение, наши молчаливые друзья засекли нейтринный выброс ядерных двигателей, оставленный кораблями одной из этих экспедиций. Это, правда, возможно, на расстоянии до пятидесяти световых лет, но не дальше. Естественно, ты можешь возразить, сказать, что пятьдесят лет назад ядерных реакторов такого типа еще не было и в помине, а если б и были, то нейтринный выброс, случившийся около нашего бродяги, до сих пор странствовал бы в пространстве необнаруженным. Но ведь мимо Беты Креста кто только не летает! Короче говоря, все за то, что эти кораблики прибыли не издалека. Времени прошло-то всего ничего — сириндипитский звездолет, верно, едва-едва успел сообщить им про планету.

— И они тут же снарядили эскадру, не заботясь о разведке? Быть того не может! А эта эскадра: несется как угорелая и даже не пытается выяснить, кто такие мы!

Фолкейн заставил себя улыбнуться:

— Если уж цинтианка говорит, что события несутся вскачь, то, клянусь остатками моей святости, так оно и есть.

— Но ведь это те же существа… наверно, те же… что организовали «Сириндипити»! А это задумка с таким дальним прицелом, рассчитанная на столько лет, что я даже не знаю, с чем ее сравнить.

— В истории человечества подобное случалось, если у вас на Цинтии такого и не было. А ты не забывай, что в это дело замешаны люди — более или менее люди, скажем так.

Компьютер вмешался в разговор:

— Поступило сообщение.

По экрану побежали точки и тире. Фолкейн прочитал: «Приглашение к переговорам принимаем. Предлагаем встречу в десяти астрономических единицах отсюда, на расстоянии в пятьсот километров друг от друга».

Он не стал ничего говорить Чи — это сделает компьютер. Если Фолкейн и изумился, то на долю секунды. Время не ждет. На Тупицу посыпались приказы: послать подтверждение, лечь на нужный курс, не ослаблять бдительности, следить и за кораблем, который будет выделен для ведения переговоров, и за эскадрой.

— Все корабли изменили курс, — перебил его компьютер. — Очевидно, будут вести переговоры эскадрой.

— Что? — Фолкейн едва не подавился трубкой. — Что за ерунда!

— Вовсе нет, — холодно ответила Чи Лан. — Если они все одновременно выстрелят в нас — нам крышка.

— Может, пронесет, — Фолкейн крепче сжал трубку в зубах. — Может, они и не замышляют зла. Ладно, все станет ясно через тридцать секунд.

Все звездолеты выключили свои квантовые генераторы и перескочили в релятивистское пространство. За этим последовало неизбежное торопливое вычисление необходимой тяги, чтобы достичь кинетической скорости. Фолкейн предоставил Тупице заниматься кораблем, поручил Чи Лан оборону, а сам сосредоточился на разглядывании чужаков.

Видно было очень немного. Луч сканнера может обнаружить звездолет и выдать на экран его увеличенное изображение, но деталей на таком расстоянии не различить. А детали — это главное, благодаря законам природы существенной разницы между космическими кораблями быть не может.

Фолкейн заметил, что девятнадцати эсминцам — или кораблям конвоя, или как там их еще можно назвать — придана обтекаемая форма. Очевидно, для спуска в атмосферу. Пожалуй, даже слишком обтекаемая, если учесть, что в длину они раза в три превосходят «Бедолагу», но вряд ли значительно шире его. Они походили на застывших угрей. Крейсеры очень напоминали акул из-за вытянутых в длину плавниковообразных конструкций, где, скорее всего, находились либо посты управления, либо лаборатории. Флагман имел форму огромного сфероида; корпус его покрывали какие-то башенки, краны, непонятные сооружения наподобие дотов.

Назначение этих кораблей вполне можно было определить в военно-морских терминах, хотя они и не очень подходили под классификацию звездолетов, принадлежавших Лиге, — суда буквально щетинились всякого рода пушками, ракетными установками, лучевыми орудиями. Фолкейну никогда не доводилось видеть таких нафаршированных оружием кораблей. Если прикинуть, сколько места занимают машины и орудийные погреба… что же, экипажи у них из микробов что ли?

Приборы сообщили, что противник использует силовые экраны, радары, термоядерные установки. Это было неудивительно. Изумляло другое — столь плотный строй. Если они опасаются нападения, почему бы не рассредоточиться? Ведь даже одна боеголовка с зарядом в пятьдесят мегатонн, взорвавшись посреди их кучи, уничтожит как минимум два или три корабля, а остальных с лихвой облучит. Быть может, радиация и не причинит вреда компьютерам и другим электронным приборам — все зависит от того, транзисторные у них схемы или нет, — но вот членам экипажей достанется здорово: те, кто выживет, весь остаток жизни проведут в госпитале.

А вдруг чужакам наплевать на рентгеновские лучи и на нейтроны? Но тогда их организмы должны состоять не из протоплазмы. Органическая молекула, сама по себе или подстегнутая каким-либо препаратом, способна выдерживать излучение только определенного уровня. Но, быть может, они изобрели какой-нибудь экран, способный отражать незаряженные частицы? Может, может, может…

— Ты установил связь с их компьютером или что там у них есть? — спросил Фолкейн.

— Нет, — ответил Тупица. — Они просто замедляют скорость, но если они намерены выйти на орбиту вокруг Сатаны, им все равно пришлось бы это сделать. Нам, очевидно, предлагается подстраиваться под них.

— Хамы, — бросила Чи.

— Когда так вооружен, недолго и охаметь, — Фолкейн опустился в кресло. — Что ж, угостим их тем же блюдом. Отключи мазеры. Пускай сами нас вызывают.

Интересно, подумал он, какой у меня вид с этой трубкой, которая торчит из раскрытого шлема? А, какой бы ни был! Курить хочется, и все тут. А вот если бы еще кружечку пивка… Но тут он снова вспомнил о вооруженном до зубов противнике, и во рту у него пересохло.

Прежде чем энергетический залп можно будет обнаружить, он уже поразит твой корабль. Однако защита может и выдержать — ровно столько времени, сколько потребуется «Бедолаге» на включение гипердвигателей. Здесь слишком много неизвестных: мощность этого залпа, место, куда он ударит, и все такое прочее.

Но если чужаки хотят нашей смерти, чего они уходят? Они ведь запросто могут нас догнать — если не большие корабли, то уж эсминцы наверняка. А от девятнадцати преследователей сразу нам не оторваться, как бы мы не старались.

Но если они хотят переговоров, почему сразу не ответили на наш вызов?

Словно угадав мысли Фолкейна, Чи Лан сказала:

— Похоже, отчасти я могу объяснить тебе их поведение, Дэйв. Предположи лишь, что они — очень импульсивная раса. Узнав о Сатане, они направили к ней группу захвата. Причем, не исключено, и в тайне от своих сородичей. Мы не знаем, какое у них там общество. Они не имеют представления, что маска «Сириндипити» сорвана, но и не тешат себя особыми иллюзиями на этот счет. В таких обстоятельствах разумные существа вели бы себя осторожно. Они направили бы вперед разведчиков, дождались бы их возвращения, и только потом уже двинулись бы сами. Эти же поступают совершенно иначе. Мчат, понимаешь, как оглашенные и, судя по всему, готовы схватиться с кем угодно. И вдруг они обнаруживают, что их поджидают, они обнаруживают нас. К ним навстречу непонятно с чего кидается какой-то маленький кораблишко. Нам с тобой наверняка пришло бы в голову, что поблизости, где-нибудь около Сатаны, есть и другие звездолеты, побольше, чем этот. Мы, разумеется, тут же попробовали бы связаться с неизвестным суденышком. Но эти существа просто продолжают свой путь. Им все равно, одни ли мы и потому легко можем быть уничтожены, или не одни, и потому предстоит битва. Им все равно, они не думают ни об отступлении, ни о переговорах. Ни о нас, кстати сказать. В конце концов, мы направляемся прямо к ним. Мы подставляем себя под дула их пушек. А потом вдруг ложимся на параллельный курс! Они решают, что им лучше будет выслушать нас. Или, хотя бы, попытаться. Может, до них дошло, что мы способны попробовать удрать от них. Понимаешь, им придется для погони за нами выделять пару эсминцев, — вряд ли им хочется, чтобы на Земле стало известно о появлении тут какой-то неизвестной эскадры. А мне так кажется, у них есть свои причины сохранять этот строй целым. Короче говоря, еще одно импульсивное решение — а на последствия, как обычно, начхать!

— Сплошной бред, — возразил Фолкейн.

— Для тебя — может, а для меня нет. Вы, люди, в этом плане проигрываете цинтианам. Да, мы — мое племя — действуем обдуманно. Но на нашей планете есть и другие племена, у которых считается нормальным вести себя как берсерки.

— Но ведь они технологически отсталые, а, Чи? Ну, посуди сама, разве можно таким образом править цивилизацией, знакомой с ядерной энергией? Ты постепенно утратишь власть, вот и все. Даже Старый Ник вынужден сдерживать себя и прибегать к услугам советников, администраторов, людей всех чинов и сословий. Кривая нормального распределения дает достаточно гарантий того, что осторожных куда больше, чем тех, кто готов…

Фолкейн замолк на полуслове. Замигали лампочки центрального ресивера.

— Они вызывают нас, — сказал он, чувствуя, как у него сводит мышцы живота. — Включить тебе дополнительный экран?

— Нет, — решительно ответила Чи Лан. — Я буду слушать, но про оружие забывать нельзя.

Лучи мазеров скрестились в пространстве. Фолкейн краем уха услышал слова компьютера:

— Передача идет с флагманского звездолета.

Он не отрываясь, впился в экран.

Человек! Фолкейн едва не выронил трубку. Мужчина, худощавый, чуть тронутые сединой виски, в глубине глаз теплятся огоньки, тускло-коричневый комбинезон… Я должен был догадаться. Я должен был быть готов к этому. На заднем плане виднелась панель управления, подобных которой Фолкейну встречать еще не доводилось. На потолке ярко сияли белые лампы. Фолкейн сглотнул.

— Приветствую вас, Хью Латимер, — сказал он вежливо.

— Мы незнакомы, — бесстрастно, с легким акцентом ответил человек на экране.

— Это правда. Но кого еще я мог здесь встретить, кроме вас?

— Кто вы?

Фолкейн на секунду замялся. Имя его — козырная карта в этой рискованной игре. Вовсе ни к чему открывать его врагу.

— Себастьян Тумс, — сказал он.

Плагиат, конечно, но навряд ли Латимер докопается до источника. Он и сам-то набрел на эти книги совершенно случайно, роясь в библиотеке герцога Роберта, — набрел и обнаружил, что древние языки не такая уж скучная вещь. — Космический торговец, имею звание капитана Галасоциотехнической Лиги. — Подчеркнуть свое положение никогда не помешает. — Вы командуете этой эскадрой?

— Нет.

— Тогда я хотел бы поговорить с тем, кто этим занимается.

— Да, конечно, — отозвался Хью Латимер. — Ваше желание совпадает с его приказом.

— Ладно, соедините-ка меня с ним.

— Вы не поняли, — голос его собеседника оставался все таким же бесцветным, выражение смуглого, со впалыми щеками лица не изменилось. — Гэхуд ждет вас у себя.

Фолкейн так стиснул зубы, что хрустнула трубка. Он отшвырнул ее в сторону.

— Откуда вы свалились, из другой вселенной? Вы думаете, что я… — он подавил гнев. — Я бы предложил вашему командиру кой-куда отправиться, да боюсь, его анатомия помешает. Так что спросите у него просто: будет ли разумно с моей стороны положиться на вашу милость?

Что это? Неужели страх чуть исказил застывшие черты Латимера?

— Мне дали приказ. Если я попытаюсь его оспорить, меня накажут. Какая вам от этого польза? — Он заколебался. — Полагаю, у вас есть два выхода. Вы можете отказаться от приглашения. Тогда Гэхуд, скорее всего, прикажет вас расстрелять. А, согласившись прийти, вы можете чего-то для себя добиться. Он заинтригован мыслью о встрече с… э… диким человеком. Я не знаю. Быть может, сначала нам надо договориться о гарантиях вашего возвращения. Если так, давайте поторопимся, а то он начнет раздражаться. — Да, это страх и ничто иное, — и тогда может произойти все, что угодно.

Глава 15

Опасность сближения с врагом очевидна. Не успеешь опомниться, как в тебя влепят не то, что тепловым лучом — нет, самой обычной ракетой. Правда, опасность эта взаимная. «Бедолага» выглядит комариком в сравнении с этой тушей, но ведь и комар может укусить. Так что Фолкейн не собирался сохранять между кораблями расстояние в пятьсот километров и пришел в смятение, когда Латимер заявил, что это невозможно.

— Не забывайте, я всю жизнь занимался тем, что старался узнать как можно больше о вашей цивилизации. Я знаю, на что способны звездолеты вроде вашего. Не считая ручного оружия и всяких там лазерных пистолетов, у вас на борту четыре тяжелых бластера и четыре торпеды с ядерными головками. Если мы позволим вам приблизиться, то поставим себя в невыгодное положение. Скажем, если возникнут разногласия, мы, вне всякого сомнения, уничтожим ваш звездолет, но победа может нам стоить нескольких кораблей.

— Но если мой звездолет останется там, откуда не сможет нанести эффективный удар, что помешает вам захватить меня в плен? — запротестовал Фолкейн.

— Ничего, — согласился Латимер, — разве что отсутствие причин для этого. По-моему, Гэхуд просто хочет допросить вас и, быть может, передать вам сообщение для ваших хозяев. Кстати, если вы будете медлить, он потеряет терпение и отдаст приказ уничтожить вас.

— Что ж, приду, как только смогу, — отрубил Фолкейн. — Если я через час не вернусь на свой корабль, мой экипаж объяснит это предательством с вашей стороны и будет действовать соответственно. Боюсь, в этом случае вас ждет неприятный сюрприз. — Он выключил прибор и замер в кресле, вцепившись в ручки и стараясь унять дрожь.

Чи Лан подошла, свернулась клубочком у ног Фолкейна и взглянула ему в лицо.

— Ты не хочешь идти, — сказала она непривычно мягко. — Ты боишься, что тебя снова накачают наркотиками.

Фолкейн утвердительно мотнул головой.

— Ты не представляешь, что это за ощущение, — сказал он, проглотив комок в горле.

— Я могу пойти.

— Нет. Капитан-то я. — Он поднялся. — Помоги мне собраться.

— По крайней мере, — заметила Чи, — тебя хоть не захватят.

— Что? Почему это?

— Убить тебя, конечно, могут. Но этот тип боится, что ты умеешь читать мысли.

— Ох, — выдохнул Фолкейн. — Подожди, я, кажется, понял. — Он сцепил пальцы; глаза его сверкнули. — Почему я об этом не подумал раньше?

И с этими словами он покинул звездолет.

На скафандре у него имелся импеллер, но это на всякий случай. До флагманского корабля противника он будет добираться на грависанях. Фолкейн опустил колпак; кокпит саней заполнен был воздухом, тоже на всякий случай. Если, скажем, треснет шлем или еще что-нибудь в таком духе. Полет проходил в призрачной тишине, и лишь ускорение, которое вдавливало Фолкейна в кресло, не давало ему потерять чувство реальности. Огоньки звезд расплылись и исчезли. Объяснение этому было самое прозаическое: зеленоватое сияние индикаторов на панели управления сыграло шутку с его глазами. Но без звезд было скучно. Фолкейн немного крепче, чем нужно, стиснул ручки управления и принялся насвистывать мотивчик, чтобы не было так одиноко:

Раз пошел гулять лудильщик; Вот по Стрэнду он идет…

Что ж, быть может, он свистит последний раз в своей жизни. Ну и ладно, чем плоха эта песенка? Торжественности хватает и без того. Приближавшаяся, все увеличивающаяся в размерах громада корабля и так уж настраивала мысли на достаточно траурный лад.

Раздавшийся в наушниках голос Латимера помешал Фолкейну докончить эту малопристойную балладку:

— Настройтесь на луч на частоте 158,6 мегагерц; он приведет вас к воздушному шлюзу. Поставьте сани в отсеке и подождите меня.

— Как, вы не хотите затаранить меня к себе на борт? — хмыкнул Фолкейн.

— Не понял.

— И не поймете. Ладно, забудем. Все равно мне деваться некуда, — он поймал сигнал и включил автопилот. Сам же тем временем занялся фотографированием вражеского корабля. Он внимательно разглядывал громаду звездолета, пытаясь запомнить все, что можно. Но часть его мозга продолжала размышлять. Этот Латимер явно заработался. Он ведет себя как помощник Гэхуда, кем бы там этот Гэхуд ни был. А, кроме того, он и связист, и боцман… и все, что угодно.

Ну что ж, если корабль достаточно автоматизирован, то большой экипаж ему не нужен. У нас сейчас как бы снова Ренессанс: человек — мастер на все руки, а специализируются за него компьютеры. Но ведь остались и такие работы, с которыми машины не справляются. У них нет мотиваций, у них нет предприимчивости — нет истинного разума, наконец! Все полностью роботизированные корабли, которые мы — цивилизованные существа, с которыми сталкивался человек, — строили, годились только для элементарной, если не сказать черновой, работы. А если ты отправляешься на разведку или в торговую экспедицию, или ведешь войну — в общем, попадаешь в непредсказуемые обстоятельства, — то число членов экипажа возрастает. Отчасти, разумеется, для того, чтобы снизить психологическое напряжение, а отчасти — чтобы выполнить задание, причем в любых условиях. Вот как, к слову, нам с Чи тяжело — от того, что нас только двое на корабле. Ладно, нас подстегивала опасность, но Гэхуда-то что подстегивало? Почему на связь выходит только Латимер?

Направляемые лучом грависани миновали крейсер. Фолкейна снова поразило невероятное количество всяких пушек. Башенки в форме плавников оказались тоньше, чем он предполагал. Да, самое подходящее месте для лабораторий, и, похоже, там внутри действительно полно» приборов. Но интересно, какой такой зверь обслуживает их — ведь и в этих башенках, и в самом корабле наверняка не повернуться?

Фолкейн постепенно добрался до ответа и потому не был особенно удивлен. Он включил встроенный в шлем передатчик и настроился на луч мазера, тянувшийся к «Бедолаге».

— Ты слышишь меня, Чи Лан? — спросил он.

— Да. Что нового?

Фолкейн перешел на язык Эрио, который они все выучили за время совместного пребывания на Мерсейе — если Латимер и подслушивает, вряд ли что поймет — и кратко описал все, что увидел:

— Я абсолютно уверен, что все корабли, кроме флагманского, — роботы, — закончил он. — Это многое объясняет, в том числе строй. Гэхуду приходится не спускать с них глаз, чтобы они, чего доброго, не разбежались по дороге. Зато его не тревожит мысль о потерях в бою — это ведь просто машины, хотя, скорей всего, с радиационной защитой. Если у него и имеется хоть один звездолет с экипажем, так это его собственный. Конечно, даже при высокоразвитой экономике посылать такую эскадру — удовольствие не из дешевых. Но ведь роботам найти замену куда легче, чем сотням или тысячам профессионалов. Что все эти кораблики в сравнении с таким лакомым кусочком, как Сатана!

— И-ирх! Знаешь, Дэвид, звучит довольно правдоподобно. Особенно, если этот Гэхуд — какой-нибудь удельный князь со своей дружиной. Такие обычно ни с кем не советуются, никого не посвящают в свои планы… Что ж, одной надеждой больше. Мы с тобой намалевали черта, а он оказался не таким уж и страшным.

— Не думай, он достаточно страшен. Если через час я не выйду с тобой на связь или если ты сама заподозришь что-то неладное, не строй из себя верного слугу — сматывай удочки.

Чи запротестовала было, но Фолкейн ее перебил:

— Я все равно к тому времени буду мертв, так что ты ничем мне не поможешь, оставшись здесь. Дома должны обо всем узнать — по крайней мере, будет кому за меня отомстить.

Она помолчала.

— Понимаю.

— Шансов ускользнуть от погони немного. В гонке на скорость девятнадцать эсминцев так или иначе тебя догонят. Вот если бы тебе удалось перехитрить их… или хотя бы незаметно отправить другую капсулу… Ну ладно, я почти у цели. Кончаю связь. Удачных полетов, Чи.

Ее ответа он не разобрал. Чи произнесла фразу на древнем языке своего племени. Но несколько слов Фолкейн понял — среди них было «удача». Голос цинтианки чуть дрожал.

До линкора — так он окрестил флагманский корабль врага — было уже рукой подать. Фолкейн выключил автопилот и взял управление на себя. Когда грависани вышли из тени одной из башенок, в глаза человеку брызнул ослепительный свет. Он исходил из похожего на грузовой люк отверстия в борту звездолета — наверно, того самого шлюза, о котором говорил Латимер. Сани осторожно миновали широкий комингс. Притяжение корабля немного затруднило посадку. Выполнив необходимые процедуры, Фолкейн выскочил из кокпита. В отсеке никого не было; внутренняя герметическая дверца оставалась закрытой.

Он торопливо отцепил висевший у пояса предмет и с решимостью отчаяния сжал его в руке. В ожидании Латимера он посмотрел на приборную доску саней. Фолкейн чувствовал, что сила тяжести на этом звездолете превышает стандартную земную, и шкала гравиметра подтвердила его ощущения: стрелка стояла на делении 1,07. Интенсивность освещения более чем на треть превосходила обычную. Спектральное распределение указывало на то, что эти существа, какими бы они там ни были, живут вблизи звезды F-типа. Но тогда почему такое освещение?

Внутренняя дверца распахнулась, наружу вырвалось немного воздуха. Фолкейн отметил про себя, что шлюз — составной: за этим отсеком был еще один. В дверном проеме появилась облаченная в скафандр человеческая фигура. Сквозь стекло шлема виднелось суровое лицо Латимера. В руке он держал бластер обычного типа, приобретенный наверняка на Луне. Но за спиной человека маячил робот — весь из металла, длинные ноги, цилиндрическое тело со множеством рук, вместо пальцев — датчики или эффекторы.

— Хорошо же вы принимаете посла, нечего сказать, — бросил Фолкейн. Рук поднимать он не собирался.

Впрочем, Латимер этого и не потребовал.

— Мера предосторожности, — пояснил он безучастно. — При вас не должно быть оружия. Сначала поищем бомбы.

— Валяйте, — согласился Фолкейн. — Суденышко мое чисто, пистолет я, как было договорено, оставил в звездолете. Правда, у меня есть вот это. — Он поднял левую руку, показывая зажатый в кулаке предмет.

Латимер отскочил.

— Йагнат хамман! Что это?

— Граната. Не ядерная, всего лишь противопехотная. Начинена торденитом с коллоидным фосфором для приправы. Здесь на расстоянии в пару метров разнесет что угодно. Про кислородную атмосферу я уж не говорю. Я вытянул чеку и отсчитал целых пять секунд, прежде чем вставить шток на место. Теперь гранате не дает взорваться только мой палец. Да, кстати, осколков от нее куча.

— Но вы… вы… нет!

— Не паникуйте, приятель. Пружина не такая уж тугая — я спокойно удержу ее в течение часа. Мне вовсе не хочется взрываться. Но еще больше мне не хочется попасть в плен, быть застреленным… Продолжите сами. Если вы будете придерживаться дипломатической учтивости, никаких проблем не возникнет.

— Я должен сообщить об этом, — пискнул Латимер. Он наклонился над каким-то прибором — по всей видимости, интеркомом. Робот, как ему было приказано, проверил сани и замер в ожидании.

— Он вас примет. Пойдемте, — сказал Латимер, делая шаг к двери. Он явно был рассержен. Робот пропустил вперед обоих людей и двинулся следом. Фолкейн чувствовал себя между ними как в мышеловке. Что толку в этой гранате? Если его сопровождающие только захотят, они без особых хлопот справятся с ним. Или не будут рисковать сейчас, а подстрелят его на обратном пути, когда он уже будет считать себя в безопасности.

Хватит об этом. Ты пришел сюда, дабы узнать все, что можно. Да, ты не герой, ты бы отдал черту душу, лишь бы оказаться где-нибудь далеко-далеко отсюда, со стаканом в руке и со шлюхой на коленях, и хвастать напропалую своими приключениями. Но ведь назревает война. Атаке могут подвергнуться целые планеты. Представляешь, какая-нибудь девчушка не старше твоей маленькой племянницы, лежит под развалинами сметенного атомным взрывом дома — лицо обуглилось, глаза испарились — и зовет папу, который погиб вместе со звездолетом, и маму, которую взрыв застиг на улице. Быть может, дела не настолько плохи. Быть может. Как можно упускать возможность поговорить с противником? В конце концов, ты рискуешь лишь собственной шкурой. А шкура-то свербит. Тьфу ты, черт, и не почешешься!

Фолкейн криво усмехнулся. Наружная дверца закрылась, давление внутри шлюза выровнялось, створки люка, ведущего в рабочие помещения звездолета, автоматически раздвинулись.

Глазам человека предстал залитый ярким светом, отражавшимся от металлических стен, коридор. Тишину нарушали лишь рокот двигателей, приглушенное гудение вентиляции на форсированной тяге да гулкое эхо шагов. Дверей в стенах коридора не было, лишь всякие решетки, вентиляционные отверстия; кое-где попадались загадочного вида приборы. Впереди открылся перпендикулярный проход: по нему прошествовал еще один робот, совершенно не похожий на первого, — он очень напоминал ведро со щупальцами и усиками и явно был предназначен для обслуживания каких-то механизмов. На этом корабле, похоже, всем занимались машины — вернее, он сам по себе был одной огромной машиной.

Если не считать Латимера, Фолкейну на борту не встретилось еще ни одной живой души, но что-то подсказывало ему, что на звездолете есть не только роботы. Воображению его вдруг представилась громадная туша, изготовившаяся к прыжку.

— Здесь можно дышать, — раздался в наушниках голос Латимера. — Воздух чуть более плотен, чем на Земле на уровне моря.

Имитируя движения своего проводника, Фолкейн свободной рукой открыл вентиль, чтобы давление внутри шлема постепенно сравнялось с наружным, потом поднял лицевой щиток и глубоко вдохнул. И тут же пожалел об этом. Воздух был горячим и сухим, как в пустыне; сильно пахло озоном. К этому запаху примешивались и другие ароматы — пряностей, кожи, крови, — усиливавшиеся по мере того, как маленький отряд все ближе и ближе подходил к жилым отсекам корабля. Латимер как будто не замечал ни жары, ни ослепительного сияния ламп. Наверно, он уже с этим свыкся. Свыкся ли?

— Сколько народу у вас в экипаже? — спросил Фолкейн.

— Вопросы будет задавать Гэхуд, — Латимер глядел прямо перед собой, одна щека его чуть подергивалась. — Я вам искренне советую: отвечайте ему вежливо и полно. Вы и так уже провинились с этой своей гранатой. Но вам повезло: ему так хочется вас увидеть, что он лишь слегка рассердился на подобную дерзость. Будьте очень осторожны, а иначе он вас достанет и на том свете.

— Какая лапочка ваш босс, право слово, — Фолкейн попытался разглядеть выражение лица Латимера. — На вашем месте я давно бы ушел от него, хорошенько хлопнув дверью.

— Если вас пугают трудности служения своему миру, своему народу, то я не из таких, — презрительно хмыкнул Латимер. Внезапно выражение глаз его изменилось, голос понизился почти до шепота. — Тсс! Мы совсем рядом.

Фолкейн увидел впереди уходящую отвесно вверх шахту гравиколодца. Люди и робот поднялись по ней на добрых пятнадцать метров и очутились на другой палубе.

Передняя? Сад? Грот? Фолкейн смятенно огляделся. Все помещение, большое как танцзал, заставлено было плантерами. В них росли самые разнообразные растения: от крошечных, сладко пахнущих цветов и высоких разлапистых папоротников до настоящих деревьев с пушистыми, заостренными или причудливо закрученными листьями. Основным цветом растений был темно-золотистый. В центре зала бил фонтан. Каменный бассейн его был очень дряхлым на вид, но сохранившиеся барельефы вызвали у Фолкейна чувство восхищения. Очарованию бассейна, его чужой, непривычной красоте разительно не соответствовали заляпанные большими пятнами краски переборки. Очевидно, вкус у владельца этого сада был весьма своеобразный. Следуя за Латимером, Фолкейн миновал арочный дверной проем в конце зала — и оказался в первом из, так сказать, дворцовых покоев. Каюта была обставлена — вернее даже заставлена — с варварской роскошью. Пол устилали шкуры, которые вполне могли принадлежать ангорским тиграм. Одну из стен покрывала грубой работы золотая плита, вторая в точности походила на раскрашенные переборки снаружи, на третьей висела чешуйчатая шкура, а четвертая стена представляла собой экран, на котором под рокот барабанов и завывание рогов метались в исступленном танце какие-то абстрактные тени. Над входом висел череп чем-то смахивающего на динозавра животного. Из стоявших тут и там курильниц поднимался к потолку горьковатый дымок. Две из них были настоящими произведениями искусства, древними и прекрасными, как и фонтан. Остальные мало чем отличались от железных болванок. Сесть можно было либо на подиум — таковых в каюте было два, причем столь широких, что на каждом из них спокойно улеглось бы по три человека, — либо на разбросанные по полу подушки. На полках и в самых неожиданных местах полно было всякой всячины. Что там такое, Фолкейн даже не попытался разобраться. Одни предметы походили на музыкальные инструменты, другие — на игрушки, но чтобы узнать истинную их сущность, надо сперва познакомиться с хозяином.

А вот и мы!

Плотный экран из прозрачного материала, скорее всего из витрила, закрывал второй вход в помещение. Если оставаться за ним, не страшна никакая граната. А еще безопаснее вести разговор по телекому. Но так ронять себя в глазах пришельца Гэхуд не собирался. Он вышел и встал за экраном.

Хотя Фолкейн перевидал достаточно инопланетян, ему пришлось стиснуть зубы, чтобы удержаться от крика. Перед ним стоял… Минотавр!

Глава 16

Нет… не точная копия, разумеется… если уж на то пошло, из него такой же Минотавр, как из Эдзела дракон. Но до чего похож!

Это было двуногое существо, чем-то напоминавшее человека. Ноги — короче, а руки — значительно длиннее, чем у людей. На ногах по три пальца, все с подушечками, на руках — по четыре, похожих на обрубки с зеленоватыми ногтями на концах. Такой же оттенок имела кожа, поросшая золотистыми волосками — не настолько, правда, густыми, чтобы можно было назвать их мехом. Под кожей, вовсе не там, где у людей, перекатывались мускулы. Губы по-коровьи мягкие, но рудиментарные грудные соски отсутствуют, поэтому сказать наверняка, принадлежит ли он к разряду млекопитающих, невозможно. Одно было ясно, что это взрослый самец, по всей видимости теплокровный. Зубы — ровные, тронутые желтизной.

Голова… Сравнивать между собой обитателей двух планет бессмысленно. Можно лишь описывать разницу между ними в пределах языковых возможностей. Скорее всего, эту массивную голову с широким рылом, мясистым подбородком, иссиня-черными широко расставленными глазами под низкими надбровными дугами, очень покатым лбом и длинными подвижными ушами можно было назвать бычьей. Но, разумеется, отличия преобладали над сходствами. У Гэхуда не было рогов; лицо его обрамляла роскошная грива, ниспадавшая сзади чуть ли не до пояса. Волосы были светлыми и полыми изнутри, а потому в свете ламп переливались всеми цветами радуги.

Хотя Фолкейна с Латимером судьба ростом не обидела, Гэхуд возвышался над ними обоими. В нем было сантиметров двести тридцать. При таком росте, при неимоверной ширине плеч и грудной клетки, при столь развитой мускулатуре весу в нем было наверняка не меньше двухсот килограммов. На шее у него висело бриллиантовое ожерелье, пальцы унизаны были кольцами, на запястьях сверкали тяжелые золотые браслеты. Если не считать ремня, на котором с одного бока болтался кисет, а с другого — похожий на мачете нож, он был абсолютно голым. Дыхание Гэхуда напоминало гул вентилятора. От него исходил запах мускуса. Когда он заговорил, оказалось, что голос у него — очень низкий и требовательный.

Латимер поднес бластер к губам — что это, салют? — потом опустил и обернулся к Фолкейну.

— Вы стоите перед Гэхудом из Нешкета, — последнее слово он выговорил с трудом. — Он будет вас допрашивать. Я уже сообщил ему, что вы назвались Себастьяном Тумсом. Вы с Земли?

Фолкейн собрался с духом. У этой твари за экраном устрашающий вид… Ну и черт с ней!

— Буду рад обменяться информацией, — ответил он. — Нешкет — это его планета? Или как?

Латимер даже переменился в лице.

— Ну что вы делаете! — пробормотал он. — Ради себя же самого, отвечайте, как вам было сказано.

Фолкейн обнажил в усмешке зубы.

— Бедный ты маменькин сыночек! — воскликнул он. — Дрожишь за свою шкуру, а? Мне-то особо терять нечего!

Врешь, приятель, мысленно оборвал он себя. Жизнь тебе терять вовсе не хочется. Ой как не хочется! А у Гэхуда, похоже, темперамент как у атомной бомбы. Вот если бы мне удалось пройти по доске над пропастью…

Некий бесенок внутри него прокомментировал: «Какой поток метафор! Юмор висельника, а, дружок?»

— В конце концов, — сказал Фолкейн вслух, глядя в искаженное страхом лицо Латимера и на бластер в его руке, — рано или поздно вы столкнетесь с Лигой. В схватке или как еще — этого уж я не знаю. Ну так отчего же вы не хотите поговорить со мной? В бою ведь ответ один — торпеда в борт, а так, глядишь, что-нибудь да выясните.

Гэхуд что-то пробурчал. Латимер ответил. Лицо его было мокрым от пота. Хозяин положил руку на рукоять ножа, фыркнул и бросил короткую фразу.

Латимер сказал:

— Вы не понимаете, Тумс. Дело в том, что вы забрались на принадлежащую Гэхуду территорию. Он выказал редкую сдержанность, не уничтожив ваш корабль на месте. Поверьте мне. Мало кто из его родичей обладает подобным терпением. Но и у него оно скоро лопнет.

Его территория, вот как? — подумал Фолкейн. Не настолько же он, в самом деле глуп, чтобы полагать, будто Лига испугается одной его эскадры и забудет про Сатану? Вполне возможно, что по их законам он получает приоритет перед своими сородичами, оказавшись тут раньше них. Скорей же всего это — авангард. Отправили сюда первое, что подвернулось под руку. А эта женщина — как ее там, сестра Теи Белдэниэл, — отправилась за подмогой. Или она связалась с другим минотавром? Судя по поведению Латимера, Гэхуд его хозяин… Ну что ж, блефую, похоже, не я один. Гэхуд, наверно, горит желанием прихлопнуть меня как муху. Латимер из-за этого и паникует. Ему-то от моей гранаты никуда не деться. Однако пока Гэхуд сдерживается. Видно, хочет припугнуть меня и выудить побольше сведений.

— Кстати, — сказал Фолкейн, — раз уж вы переводчик, не вижу причины, почему бы вам самому не ответить на пару моих вопросов. Вам ведь впрямую это не запрещено?

— Н-н-нет… Я… — Латимер судорожно вздохнул. — Я могу вам сказать… э… название, которое было упомянуто… это… э… поместье.

Гэхуд что-то проревел.

— А теперь отвечайте мне! Вы прибыли с самой Земли?

— Да. Нас отправили исследовать планету-бродягу. — Утверждение, будто «Бедолага» натолкнулся на Сатану случайно, прозвучало бы уж слишком неправдоподобно. Кроме того, непонятно было бы, при чем тут Лига, готовая отомстить.

Гэхуд, через Латимера:

— Как вы узнали о ее существовании?

Фолкейн, лукаво:

— Да, вы, небось, все локти себе искусали, когда обнаружили нас здесь? Вы ведь рассчитывали, что у вас полно времени. Хотели сделать планету неприступной, а? Учтите, друзья, во всей галактике нет ничего такого, к чему Лига не смогла бы приступить. Как называется ваша родная планета?

Гэхуд:

— Ваш ответ уклончив. Откуда вы узнали? Сколько вас здесь? Каковы ваши дальнейшие планы?

Фолкейн — молчание.

Латимер, сглотнув:

— Э… Не вижу в этом большой беды. Планета называется Датина, народ, живущий на ней, — шенны. В буквах Общего Алфавита, Д-А-Т-И-Н-А и Ш-Е-Н-Н-Ы. Единственное число — шенн. Приблизительно слова эти означают «мир» и «народ».

Фолкейн:

— Обычное дело.

Про себя он отметил, что шенны живут на своей планете. Быть может, у них есть несколько колоний, но вряд ли много. Живут и не высовываются. Иначе разведчики Лиги обнаружили бы их давным-давно. Из этого, естественно, не следует, что они перестают быть врагами — быть может, смертельными врагами человечества. Те сведения, которые для них добывала «СИ», не говоря уж о самом создании фирмы, подтверждают как раз обратное. Одна-единственная планета, как следует вооруженная и искусно ведомая, может взять верх надо всей Лигой, вместе взятой, ибо способна причинить значительный ущерб. Даже если ее, в конце концов, и одолеют, она наверняка успеет уничтожить целые миры с их обитателями.

Если Гэхуд типичный их представитель, эти шенны запросто могут выкинуть что-нибудь этакое, — подумал Фолкейн. — Слишком, черт побери, много неизвестных да и противоречий хватает! Ну почему они примчались сюда на такой скорости? Где та пресловутая выдержка, где то долготерпение, с которым создавалась «Сириндипити»? Куда это все вдруг пропало? Чего ради, если уж на то пошло, они поставили на карту свою судьбу — и проиграли, между прочим, — похищая меня?

— Говорите! — взвизгнул Латимер. — Отвечайте на его вопросы!

— Что? А-а, вопросы, — не торопясь повторил Фолкейн. — Боюсь, что не смогу этого сделать. Мне известно лишь, что наши корабли получили приказ вылететь сюда, проверить ситуацию и доложить по возвращении. Нас предупредили, что кто-нибудь может попробовать перебежать нам дорогу. И все. — Он почесал переносицу и моргнул. — Наше командование отнюдь не жаждет открыть вам, сколько мы о вас уже знаем… откуда и как к нам попала эта информация.

Латимер вздрогнул и, круто повернувшись, принялся что-то объяснять Гэхуду.

Пожалуй, тот был ошеломлен не меньше своего прислужника. Вряд ли он станет утверждать, что Фолкейн врет. Или станет? Он может сделать все, что угодно.

Фолкейн застыл в напряжении.

Его выручили тренированные мышцы.

Гэхуд отдал приказ. Робот тихонько скользнул к человеку. Тот краем глаза заметил его движение и метнулся в сторону. Опоздай он на долю секунды, и его левая рука оказалась бы в металлических тисках.

Фолкейн вжался в угол.

— Бездари! — прокомментировал он.

Робот снова было направился к нему.

— Эй, Латимер, если эта штука сделает еще хоть шаг, я отпущу палец. Отзовите своего железного пса, или нам обоим крышка!

Латимер пробормотал команду — робот остановился. Тут вмешался Гэхуд: по его приказу машина начала отступать и пятилась до тех пор, пока не уперлась в стену. Минотавр топнул ногой, замахал руками, ноздри его широко раздулись — он гневался, укрывшись за экраном.

Дуло бластера направлено было в грудь Фолкейну. Но рука Латимера дрожала, лицо его исказила гримаса страха. Пусть он посвятил свою жизнь Датине, пусть он готов пожертвовать собой, возникни такая необходимость, — поведение хозяина, так свободно рисковавшего этой жизнью, вряд ли было ему по душе.

— Кончайте, Тумс, — проблеял он. — Со всем кораблем вам не справиться.

— Пока у меня кое-что получается, — откликнулся Фолкейн. Ему пришлось сделать над собой громадное усилие, чтобы голос не дрожал. — И потом, вы же знаете, что я не один.

— Какой-то крошечный разведкатер… Хотя постойте, вы говорили про других! Кто они? Сколько их? Где они прячутся?

— Вы на самом деле думаете, что я вам все это выложу? Ладно, слушайте и переводите все в точности. Когда мы обнаружили вас, мой корабль отправили установить с вами контакт. Лига предпочитает торговать, а не воевать. Но если дело доходит до драки, мы не успокаиваемся, пока от противника не останется камня на камне. Вы достаточно прожили в Содружестве, Латимер, чтобы подтвердить правоту моих слов. Мне приказано передать вам следующее. Наши заправилы хотят встретиться с вами. Время и место выберите сами и потом сообщите в секретариат Лиги. Кроме того, я должен вас предостеречь относительно Беты Креста. Мы здесь были первыми; территория эта — наша, и наш флот уничтожит всякого, кто осмелится посягнуть на наши права. Теперь я возвращаюсь на свой звездолет, а вам советую отправиться восвояси и хорошенько поразмышлять надо всем этим на досуге.

Латимер окончательно сник.

— Я не могу… не могу… перевести ему это слово в слово.

— Ну, так не переводите, — Фолкейн пожал плечами. Гэхуд наклонил голову, топнул ногой и взревел. — Однако если вы спросите меня, то он как будто начинает проявлять нетерпение.

Запинаясь на каждом слове, Латимер заговорил с шенном.

Наверняка смягчит мои выражения, подумал Фолкейн. Бедняга. На Луне-то он действовал смело, а здесь его так запугали, что он превратился в раба, во всех смыслах. И даже наркотиками накачивать не пришлось, не то что меня. Омерзительное зрелище. А где-то в уголке сознания притаился беззвучный вопль: выпустят они меня или убьют?

Гэхуд взревел снова, да так громко, что ушам Фолкейна стало больно. По каюте пошло гулять эхо. Датинец ухватился за низ экрана. При установленной на корабле силе тяжести экран этот весил не меньше тонны, но Гэхуд приподнял его и что-то крикнул. Латимер, спотыкаясь, бросился к нему.

Вот оно, понял Фолкейн. Он запустит под экран своего раба, снова закроет вход, а потом прикажет роботу схватить меня. Я его оскорбил и потому должен умереть. Ради этого можно пожертвовать и роботом, и обстановкой…

Тело его отреагировало мгновенно. Он находился дальше от двери, чем Латимер, и ему еще надо было миновать робота. Но молодость, тренированные мышцы, привычка к работе в скафандре и жажда жизни сделали свое. У витрилового экрана он оказался одновременно с Латимером. Экран стоял теперь почти вертикально; между ним и палубой образовался проем шириной не меньше метра. Державший его зверюга не сразу сообразил, что к чему, и Фолкейн успел проскочить внутрь.

Он тут же откатился в сторону. Гэхуд отпустил экран, который с грохотом встал на прежнее место, и ринулся на него.

— Нет, нет! — крикнул он. — Уберите его, Латимер! Иначе он станет третьим слоем в нашем с вами пироге!

Раб бросился на хозяина, пытаясь его остановить. Шенн отшвырнул его от себя и прижал к полу. Скафандр с лязгом ударился о металл палубы. Это как будто привело Гэхуда в чувство. Он замер.

Немая сцена. Латимер в полуобморочном состоянии корчился под ногами датинца; из носа у него текла кровь. Минотавр в упор глядел на Фолкейна; грудь его высоко вздымалась, воздух со свистом вырывался из ноздрей. Гермесец стоял в нескольких шагах от него, посреди почти не отличавшейся от первой каюты. Светлые волосы его прилипли к мокрому от пота лбу. Он ухмыльнулся и помахал зажатой в руке гранатой.

— Так-то лучше, — сказал он. — Гораздо лучше. Стойте смирно, вы оба. Латимер, я возьму вашу пушку.

Раб попытался было дотянуться до бластера, который лежал неподалеку, но не смог. Гэхуд наступил на оружие ногой и заворчал.

— Ну и держи его… на здоровье, — сказал Фолкейн. Да, кем-кем, а идиотом этого детину не назовешь. Завладей Фолкейн бластером — и граната ему больше ни к чему. Ну да ладно, все равно им деваться некуда. — Проводите-ка меня до саней. Если надумаете звать своих роботов или добрых молодцев, в общем, кого угодно, предупреждаю сразу: взорву ко всем чертям!

Латимер кряхтя поднялся.

— Добрых молодцев? — озадаченно переспросил он. Потом до него дошло. — А, членов экипажа. Нет, мы не будем их звать. — Он перевел свои слова датинцу.

Фолкейн внешне оставался бесстрастным, но внутри у него все пело. Реакция Латимера подтверждала его подозрения, которые превратились почти в уверенность, когда никто не прибежал в каюту на шум и даже не запросил, в чем дело, по телекому.

Гэхуд и Латимер были одни. Флагманский звездолет, подобно всем другим кораблям, был полностью автоматическим.

Но это невозможно!

Хотя, хотя… А если предположить, что на Датине — или в этом Гэхудовом поместье — ощущается острая нехватка в, так сказать, людях? Шенны вряд ли ожидали, что у Беты Креста окажется звездолет Лиги. У них ведь нет оснований думать, будто тайна «СИ» раскрыта. Разумеется, они должны были учитывать возможность встречи с противником, но сочли, видно, что с ним справятся и роботы.

(Причем небезосновательно. «СИ» наверняка известила их, что если Техноцивилизация затевает сколь-нибудь серьезную экспедицию, то оповещает об этом все подвластные ей миры. Поэтому вероятность встречи с Космофлотом была в этом случае крайне мала.)

Скорее всего, Гэхуд решил не затруднять себя подбором команды — наверно, это показалось ему пустой тратой времени, а взял с собой всех своих роботов. Единственным живым его спутником был человек, который доставил ему весточку, — раб.

Что же это за цивилизация такая — испытывающая недостаток в профессионалах, плюющая на научное изучение новой планеты и в то же время в области кибернетики оставившая Содружество далеко за спиной?

Гэхуд бросил на пол витриловый экран. Раздался оглушительный грохот. Робот стоял как вкопанный. Фолкейн вслед за своими пленниками пересек переднюю, спустился по гравиколодцу и прошел по коридору до шлюза.

Времени, чтобы составить план, у него по дороге было достаточно.

— Так, — сказал он, — я бы взял в заложники вас обоих, но боюсь, Гэхуд раздавит мое суденышко. Понятно, Латимер?

— Нет! — отшатнулся тот.

— Да. Мне нужна гарантия, что меня не подстрелят на обратном пути.

— Но неужели вы не понимаете? Мои… то, что я знаю… что вы можете узнать от меня… он не допустит этого!

— Я уже все прикинул. По-моему, он не так уж и рвется испепелить вас. Вы нужны ему — и не только как переводчик. Иначе он не взял бы вас с собой.

В Солнечной системе за тобой закрепилась слава искусного пилота, Хью Латимер. И ты — единственный член его экипажа (надеюсь, он не подозревает, что я об этом догадался). Без тебя ему придется туго, даже со всеми этими роботами. Домой-то он, разумеется, вернуться сможет, а вот осмелится ли он на что-нибудь еще, пока у него есть сомнения, наврал ли я ему насчет армады за моей спиной или нет? В конце концов, откуда мне знать: вдруг вы друзья?

— Так что, пока вы со мной, я в относительной безопасности. Верно? Прокатитесь до моего звездолета, а там я вас отпущу.

Хозяин нащупает вас лучом радара и подберет. Передайте ему, что если по прошествии известного времени он не обнаружит вас барахтающимся в космосе, то может открывать огонь.

Латимер заколебался.

— Быстрее! — рявкнул Фолкейн. — Переводите, потом скажете мне его решение. Мой палец уже устал.

Откровенно говоря, он опасался, как бы враги его не учинили какую-нибудь каверзу.

— Хорошо, — угрюмо согласился Латимер. — Но бластер я возьму с собой.

— Тогда я не стану выбрасывать гранату. Вот и договорились. Пошли.

Латимер произнес команду. Люк начал медленно закрываться. Фолкейн бросил прощальный взгляд на Гэхуда. Минотавр с ревом бегал по коридору, стуча кулаками по переборкам.

Сани ожидали их. Фолкейн приказал Латимеру лезть внутрь, выразительно кивнув на гранату, потом забрался сам. Они кое-как разместились в кокпите. Управлять санями в такой тесноте можно было лишь одной рукой, поэтому старт у Фолкейна получился неуклюжим. Выбравшись из порта, он предоставил кораблик его собственной воле, а сам принялся вызывать «Бедолагу».

— Дэвид! — раздался в наушниках голос Чи Лан. — Ты свободен! Ян-тай-и-лирх-ю!

— Нам с тобой придется улепетывать во все лопатки, — сказал он по-английски, чтобы понял Латимер. — Дай мне направляющий луч. Будь готова втянуть меня на борт и запустить двигатели. Да, кстати, сначала мне надо будет высадить пассажира.

— Заложник, что ли? Тупица, хватит валять дурака. Слышал, что приказал капитан?

Через минуту Фолкейн передал управление автопилоту. Сани двигались ровно; гигантская тень линкора постепенно отдалялась. Гермесец поглядел на поникшего Латимера.

Тот сидел сгорбившись и поджав ноги; лицевой щиток его шлема посверкивал в тусклом мерцании звезд и огоньков на панели управления. Бластер уперся ему в живот.

— Вряд ли Гэхуд начнет в нас палить, — сказал Фолкейн тихо.

— Сейчас — да, — устало отозвался Латимер.

— Ну-ну. Как насчет расслабиться? Прогулка нам предстоит довольно нудная.

— А как же эта штуковина у вас в руке?

— Мне она не помешает. Это такая же мера предосторожности, как и ваш бластер. Но мы можем открыть шлемы, угостить друг друга сигаретами…

— Не курю, — заявил Латимер. — Однако… — Вслед за Фолкейном он поднял лицевой щиток. — Да. Хорошо… разжаться. — Он вздохнул.

— Зла я на вас не держу, — сказал Фолкейн не вполне искренно. — Мне просто хочется, чтобы дело не закончилось стычкой.

— Мне тоже. Я восхищен вашим мужеством. Вы вели себя в этой ситуации почти как шенн.

— Может, вы мне объясните в общих чертах, из-за чего весь переполох?

— Нет, — Латимер снова вздохнул, — лучше уж я вообще замолчу. Только вот… как там они? Мои друзья из «Сириндипити»?

— Ну, дела у них обстоят…

Латимер уселся поудобнее, и Фолкейн понял, что у него есть шанс. По правде сказать, он готов был ждать, сколько понадобится, готов был даже отказаться от своей задумки, если не представится подходящего момента. Сани уже настолько отдалились от линкора, что никакой сканнер не сможет определить, что происходит в их кокпите. Если не считать направляющего луча Тупицы и следящего Гэхуда, они предоставлены сами себе.

Латимер притулился рядом с Фолкейном; голова его находилась примерно на уровне плеча гермесца. Бластер лежал на коленях.

— …вот так, — закончил Фолкейн. А ну! Левый его кулак, утяжеленный зажатой в нем гранатой, ударил по пистолету — тот отлетел к стенке. Правая же рука его змеей проскользнула под открытый лицевой щиток шлема и сдавила горло Латимера.

Глава 17

Латимер все-таки успел один раз выстрелить, пытаясь вырваться. Но потом затих.

Тяжело дыша, Фолкейн чуть ослабил хватку.

— Обстоятельства, — пояснил он пространству.

Воздух с шипением вырывался через дырку в борту. Но дырка эта уже начала затягиваться, а резервные кислородные баки привели давление внутри кокпита в норму. Он засунул бластер себе за пояс и оглянулся. На эскадре шеннов все было спокойно. Да и трудно было предположить, что на таком расстоянии можно заметить короткую вспышку и тонкую завесу водяного тумана.

Избавиться от гранаты было потрудней. Фолкейн с помощью двигателей развернул сани перпендикулярно курсу, так, чтобы минишлюз был обращен не к линкору. Клапаны этого шлюза представляли собой набор сфинктерных диафрагм по обеим сторонам жесткого цилиндра. При подобной конструкции незначительная утечка воздуха была практически постоянной; да и при посадке и высадке терялось довольно большое количество газа. Но этот недостаток компенсировался высокой скоростью саней. Да и, в конце концов, они ведь были предназначены для коротких перебежек по космосу. Закрыв лицевой щиток, Фолкейн уперся ногами в стенку — голова и плечи оказались снаружи. Почти без размаха он швырнул гранату. Та взорвалась на сравнительно безопасном расстоянии. Пара-тройка осколков срикошетила по обшивке, но и только.

— Хорьки! — бросил он.

Левая рука болела. Он подвигал пальцами, пытаясь расслабить кисть, потом юркнул внутрь саней.

Латимер начал приходить в себя. Волей-неволей — что за грубое обращение с человеком? — Фолкейну пришлось снова чуть его придушить. Так он выиграл несколько секунд, за время которых успел вывести сани на прежний курс, пока Гэхуд ничего не заметил и не исполнился подозрений.

Он осторожно уселся напротив Латимера, вытащил из-за пояса бластер, открыл свой шлем и стал ждать. Пленник шевельнулся, огляделся, вздрогнул и подобрался, словно для броска.

— Не стоит, — сказал Фолкейн, — или вы умрете. Встаньте. Проберитесь в заднюю часть саней и снимите скафандр.

— Что? Логра доадам! Ах ты, свинья!..

— Живее, — приказал Фолкейн. — Теперь слушайте: убивать вас я не намерен. Мораль и все прочее здесь не причем — из вас вышел отличный заложник. Но к Гэхуду вы не вернетесь. Ему придется обойтись без вашей помощи, вы попытаетесь помешать мне, я убью вас, как паршивую собаку. Раздевайтесь.

Еще не совсем пришедший в себя Латимер повиновался. Фолкейн заставил его застегнуть скафандр. — Мы выкинем его в подходящий момент, и ваш босс решит, что это вы, — пояснил он. — Пока он разберется, что к чему, вас уже тут не будет.

Ответом ему было рычание и гневный взгляд.

— То, что мне рассказывали о вас, людях, правда. Теперь я сам в этом убедился. Злобные, вероломные…

— Засохни, Латимер. Я с вами договоров не подписывал, присяг не приносил. Не так давно вы и сами не прочь были изменить правила переговоров. И гостеприимства в вашем замке на луне я пока что не забыл.

Латимер отшатнулся.

— Фолкейн, прошептал он.

— Так точно. Капитан Дэвид Фолкейн собственной персоной. С жалобой на отравление гидроцианидом и с кучей причин подозревать вашу шайку в темных делишках. Или вы станете утверждать, что отправились на прогулку? Ничего себе прогулка! Сиди тихо, пока я тебя не поджарил!

Последнее предложение он произнес таким голосом, что вконец запуганный Латимер застыл в своем углу, даже не пытаясь возражать.

Фолкейн и сам изумился. Я ведь и в самом деле готов был выполнить свою угрозу. Что за черт? Я же хотел всего лишь припугнуть его, чтобы он не догадался о моих планах и в отчаянии не бросился на меня. Но эта ярость… О небо! Он вздрогнул.

Время шло. Вражеские звездолеты становились все меньше, «Бедолага» приближался. Когда сани были почти рядом с кораблем, Фолкейн приказал Латимеру вытолкнуть через минишлюз пустой скафандр. Процедура эта была довольно трудоемкой, но Латимер не издал не звука.

— Возьми нас на борт, Чи, — сказал Фолкейн.

Из корпуса звездолета вырвался гравилуч. Фолкейн отключил двигатель. В борту корабля открылся грузовой люк. Едва сани встали на свое место, защищенные теперь от перегрузок полем тяготения «Бедолаги», Чи перевела двигатели на полную мощность. Корпус звездолета мелко задрожал; послышался ровный гул.

Цинтианка сбежала вниз, навстречу людям. Они только что выбрались из саней и стояли теперь, разглядывая один другого в холодном свете ламп. Чи направил на Латимера свой сканнер.

— Вот оно как, — пробормотала она. — Я так и предполагала, Дэвид. Куда мы запрем этого клонга?

— В лазарет, — ответил Фолкейн. — Чем скорее мы с ним разберемся, тем лучше. За нами могут устроить погоню, но если мы отправим домой другую нашу капсулу, да еще кое с чем внутри…

Он тут же раскаялся, что произнес это все по-английски. Латимер понял, что с ним хотят сделать, взвизгнул и кинулся грудью на бластер. Движения Фолкейна стеснены были скафандром, и он не успел уклониться от нападения. Мужчины покатились по палубе. Чи Лан угрем проскользнула между ними и оглушила Латимера выстрелом из сканнера.

Тело того обмякло. Фолкейн поднялся, тяжело дыша; он дрожал.

— Надолго он отключился?

— На час-другой, — ответила цинтианка. — Но надо приготовить все заранее. — Она сделала паузу. — Я же не психотехник, чтобы так вот, раз — и все. И потом, у нас нет полного набора лекарств, которые в этом деле применяются, и электроэнцефалических индукторов тоже нет. Я не уверена, что смогу много из него выкачать.

— Не сомневаюсь, что ты с ним справишься, — сказал Фолкейн. — Ты же у нас теперь опытный врач. Кстати, с тех пор, как ты меня лечила, оставалось полно всяких медикаментов. Узнай у него хотя бы координаты Датины — это их планета.

— Оттащи его наверх. Потом, если только ты в состоянии, возьми на себя управление кораблем.

Фолкейн кивнул. Его начала одолевать усталость — реакция на пережитое напряжение. Тело Латимера показалось ему чудовищно тяжелым. На худом лице пленника застыла страдальческая гримаса, словно в предчувствие того, что его ожидало.

— Дурошлеп, — пробормотал Фолкейн с сарказмом.

Кофе с сандвичем и пять минут под душем, во время которых он по интеркому повествовал о своих похождениях, придали ему сил. На мостике он появился в прекрасном расположении духа.

— Какие дела, Тупица? — спросил он.

— Что касается нас, то мы на пределе скорости возвращаемся к бродячей планете, — отозвался компьютер. Гэхуд наверняка решит, что они на всех парах мчат под крылышко боевых кораблей. — Состояние систем звездолета удовлетворительное, хотя колебания линейного напряжения в цепи сорок семь свидетельствует о неисправности регулятора, который нужно будет заменить при первой же посадке в любом космопорту.

— Исправить, — поправил Фолкейн автоматически.

— Заменить, — повторил Тупица. — Пока в имеющихся в наличии данных будет утверждаться, что в терминах предписанного мне словаря мастер ван Рийн поддается описанию, нелогично, чтобы на мою работу влиял, пусть даже от части…

— Великий Вилли! Мы можем через час оказаться в облаке радиоактивного газа, а ты требуешь себе новый регулятор напряжения! Может, тебе еще его золотом покрыть?

— Эту возможность я не учитывал. Разумеется, покрыть можно только корпус. Это должно неплохо выглядеть при условии, конечно, что все другие аналогичные блоки будут сделаны подобным образом.

— Заткни мельницу, — сказал Фолкейн. Он крепко закусил черенок трубки. — Что противник?

— Гравилуч с эсминца захватил скафандр; в данный момент последний находится рядом с линкором…

— Который возьмет его на борт, докончил Фолкейн уверенно. Пока идут дела так, как он и предполагал… пока. У Гэхуда еще какое-то время уйдет на то, чтобы во всех подробностях растолковать своим кораблям, что от них требуется.

Да, у этих звездолетов высокая скорость и точность наведения на цель, но вот с принятием решений у них туговато. Как и любых других роботов, построенных любой другой цивилизацией. И вовсе не из-за отсутствия мистических жизненных сил. Дело тут, скорее всего, в физической организации живого существа. Помимо мозга, органов чувств и если можно так выразиться, эффекторов, то бишь рук, щупалец и тому подобного — систем, которыми обладает любой робот, в организме живого существа имеются всякие разные железы, лимфатические узлы, сердце, наконец. Другими словами, организм этот есть ультрасложный комплекс инстинктов, развившихся за биллионы лет безжалостной эволюции. Живое существо мыслит не с исключительной полнотой, но способно к самым отвлеченным абстракциям, цели свои оно определяет само, а потому может их бесконечно варьировать. Робот же выполняет только то, для чего он предназначен. Самообучающиеся машины вышли за эти пределы и даже где-то приблизились к настоящему интеллекту. Но все равно — они остаются в определенных рамках, и рамки эти значительно уже, чем у существ, создавших такие машины.

Естественно, если поставленная перед роботом задача соответствует его назначению, он выполняет ее куда лучше, чем живое существо. Прикажи Гэхуд своим кораблям уничтожить «Бедолагу», и спор рас будут решать звездолеты, компьютеры и орудийные стволы.

Ой ли?

Фолкейн сидел размышляя, барабаня пальцами по подлокотнику кресла; едкий дым трубки окутывал мерцающие на экранах звезды.

Голос Чи прервал его раздумья:

— Твой подопечный лежит на столе. Внутривенная инъекция ему сделана, мозг и блуждающий нерв на контроле, аппарат поддержания жизни готов. Я сделала все, что могла. Разбудить его электрошоком?

— Подожди немного. Для него это будет слишком тяжело. Нам ни к чему причинять ему вред, если без этого можно обойтись.

— Это почему еще?

Фолкейн выдохнул.

— Объясню как-нибудь в другой раз. Просто мне кажется, если мы будем обращаться с ним аккуратно, нам больше удастся узнать.

— Тогда уж лучше обратиться в хорошо оборудованную лабораторию.

— Это будет нарушением закона, причем столь серьезным, что вряд ли кто согласится на него пойти. Так что придется уж нам самим… Мы, правда, тоже нарушаем закон, но на это могут посмотреть сквозь пальцы, благо мы за тридевять земель от цивилизованных миров. Вот чего я не могу сказать, так это, даст ли Гэхуд нам несколько дней передышки, чтобы ты успела произвести полный анализ.

— Кстати, какое у тебя от него впечатление?

— В душу я к нему не заглядывал. Но даже будь я с ним хорошо знаком — а я знаю только, что он кидается на противника, как бык на красную тряпку, — даже тогда мне трудно было бы что-либо утверждать. С одной стороны, у нас на борту остался в качестве заложника его доверенный слуга. К тому же у него есть причины подозревать, что у Сатаны нас ожидают друзья. Так что он может плюнуть на потери, вернуться домой и сообщить обо всем своим родичам. С другой стороны, он может быть настолько смел, разгневан, напуган, что Латимер откроет нам нечто, жизненно важное для него, что нападет на нас.

— Предположим, он поступит именно так.

— Нам придется улепетывать во всю мочь. Хочешь жить — умей вертеться. Быть может, нам удастся сбить его со следа где-нибудь в облаке Прайора. А может, мы просто оставим за спиной его тяжелые корабли, и он сам отзовет эсминцы, когда… Что там? Докладывай!

На экранах замелькали огоньки. Тупица сообщил:

— Они преследуют нас.

— Точка рандеву? — потребовала Чи.

— Произвести полный и точный расчет, учитывая скорость, с которой мы движемся, пока не представляется возможным. Однако, — компьютер сделал паузу, — да, эсминцы следуют параллельным курсом, с чуть большим ускорением. При такой скорости они нагонят нас менее чем через одну астрономическую единицу.

— А палить начнут и того раньше, — заключила Чи. — Пойду-ка я к Латимеру.

— Давай, — согласился Фолкейн неохотно; он уже пожалел, что захватил пленника.

— Включи гипера, — посоветовала через некоторое время Чи по интеркому.

— Рано еще, — сказал Фолкейн.

— Чи-ин-пао?

— Мы пока в безопасности. Продолжай движение к Сатане, Тупица. Быть может, они захотят проверить мои слова.

— Ты так считаешь? — скептически осведомилась цинтианка.

— Нет, признался Фолкейн. — Но что мы теряем?

Немногое, ответил он сам себе. Шансов выбраться из этой заварухи живым мало. Однако на данный момент я ничего не могу сделать.

Храбрость в нем воспитали, а вот стремление радоваться жизни было у Фолкейна врожденным.

Теперь он проводил время, выделяя отдельные факты из окружавшей его действительности. Звезды ярко сияли в космической ночи. Корабль представлялся ему малым домом, заполненным рокотом двигателей, шумом вентиляторов, запахом химикалий, музыкой — если есть желание ее слушать, всякими разными безделушками, которые он набрал за годы скитаний. Привкус табака приятно пощипывал небо. При вдохе грудь его расширялась, воздух проходил через ноздри и оказывался в легких. Кресло просело под его телом; и даже сидя он продолжал поигрывать мускулами, продолжая этот бесконечный танец, в котором партнершей его была вселенная. Рукава комбинезона, в который он переоделся, были чуточку шершавыми, и кожа на одной руке зачесалась. Сердце его билось быстрее, чем обычно, но привычно гулко, и это его радовало.

Его охватывали воспоминания. Мать, отец, сестры, братья, придворные, старые, много на своем веку перевидавшие солдаты, крестьяне, большие залы родового замка на Гермесе. Охота в лесу, купанье в волнах прибоя, кони, лодки, авиетки, звездолеты. Роскошные застолья. Кусок черного хлеба с сыром, бутылка дешевого вина, ночь с симпатичной девчонкой… Неужели женщин и в самом деле было так много? Да. Как здорово! Однако в последнее время он все чаще и чаще мечтал встретить такую девушку, с которой можно было бы дружить, как вот с Чи или с Эдзелом. Но разве мало ему этих друзей? Разве кочевая жизнь, от одной дикой планеты к другой, не спаяла их в одно целое?

И что сулит эта, быть может, последняя в его жизни — Сатана? Пусть повезет тому, кто захватит бродягу — кем бы он ни был.

Откуда им знать, что это такое? Они ведь никогда не были на ее поверхности. Откровенно говоря, Гэхуда вряд ли можно винить. Ему ведь тоже не терпится узнать, что это за планета. Тот факт, что мне это известно, что я на нее высаживался, лишь подстегивает его…

— Ну-ка, ну-ка! Не упустить бы эту мысль! Я ведь уже думал о чем-то подобном, но тогда Чи перебила меня…

Фолкейн забыл обо всем на свете. Вдруг из интеркома раздался встревоженный голос цинтианки:

— Эй, ты чего?

— А? — Человек вздрогнул. — Нет, ничего, нормально. Как дела?

— Латимер отвечает мне, но пока бессвязно. Его состояние хуже, чем я полагала.

— Психический шок, — не раздумывая поставил диагноз Фолкейн. — Его заставили предать хозяина — отчасти даже бога.

— Мне кажется, я смогу подержать его на орбите достаточно долго, чтобы он ответил на пару вопросов. Что там враг, Тупица?

— Эсминцы сократили расстояние, — доложил компьютер. — Как скоро они откроют огонь, зависит от типа их орудий. Но по моим расчетам, это произойдет скоро.

— Попытайся вызвать по радио линкор, приказал Фолкейн. — Может они… он пойдет на переговоры. Тем временем подготовь все к переходу на гипера при первом же признаке атаки. Уходить будем к Сатане.

Чи, по всей видимости, не расслышала его последних слов или была слишком занята, чтобы отреагировать. Из интеркома доносились ее реплики, бессвязное бормотание Латимера, гудение медицинских аппаратов.

— Должен ли звездолет перейти на обычные двигатели, когда мы достигнем планеты? — поинтересовался Тупица.

— Да. А пока измени ускорение движения. Мне нужна почти нулевая кинетическая скорость относительно цели, — сказал Фолкейн.

— Но это означает замедление, — предостерег Тупица. — Мы сравнительно быстро окажемся в пределах досягаемости орудий противника.

— Ничего. Как ты считаешь, удастся тебе найти подходящее место для посадки?

— Не уверен. Когда мы улетали, метеорологическая активность и диастрофизм возрастали почти по экспоненте.

— Не горюй, уж одно-то местечко на целой планете отыскать можно. И потом, ведь в памяти твоей хранятся биллионы битов данных по Сатане — так что ты с ней, можно сказать, знаком. Просмотри-ка их и займись выбором места. Я смогу дать тебе лишь общие указания, а решения ты будешь принимать сам. Ясно?

— Полагаю, что вы хотите знать, полностью ли усвоена предложенная вами программа. Полностью.

— Хорошо, — Фолкейн хлопнул ладонью по ближней консоли и улыбнулся; улыбка вышла почти радостной. — Вот выберемся из этой заварухи, и ты получишь свои золотые регуляторы. Если понадобится, я оплачу их из собственного жалования.

— Изменения силы тяжести внутри корабля не чувствовалось; прежними остались очертания созвездий на экранах дальнего вида; как и раньше, ослепительно сверкала Бета Креста. Но показания приборов говорили о том, что звездолет сбавляет скорость. На увеличительных экранах серебряные блестки — корабли Гэхуда превратились сперва в черточки, потом в игрушечные кораблики и, наконец — в боевые звездолеты.

— Есть! — воскликнула Чи.

— Что? — спросил Фолкейн.

— Координаты. В стандартных единицах. Но он потерял сознание. Пожалуй, надо кончать допрос, а то он окочурится.

— Ладно. Да, пристегни его ремнями. Нам, быть может, придется нырнуть в атмосферу Сатаны. Компенсаторы могут и не справиться.

Чи промолчала. Потом задумчиво произнесла:

— Понятно. Ну что ж, неплохо.

Фолкейн принялся грызть черенок трубки. Нет, ждать — это хуже всего. Гэхуд наверняка определил изменение вектора, наверняка заметил эту попытку якобы рандеву, наверняка засек хотя бы один из коммуникационных лучей, тянувшихся на разных частотах к его флагманскому кораблю. Но ничего не изменилось: погоня продолжалась, а ответом Фолкейну был лишь сухой треск помех.

«Если б он только отозвался… если б только отреагировал… Великое небо, нам вовсе не хочется драться!»

На экранах сверкнула белая вспышка, на мгновение затмившая звезды. Зазвучали колокола тревоги.

— По нам был произведен энергетический залп, — сообщил Тупица. — Дисперсия на таком расстоянии достаточно велика, поэтому повреждения — минимальные. Принимаю меры для уклонения от атаки. Противник выпустил несколько ракет. Судя по их поведению, это самонаводящиеся торпеды.

Фолкейн забыл сомнения, страхи и гнев. Он был теперь только воином.

— Уходим на гиперах к Сатане, — сказал он ровным голосом. — На одной десятой мощности.

Небо на экранах задрожало, барабанным перепонкам стало больно от изменившегося ускорения; затем все пришло в норму, лишь пол под ногами дрожал чуть сильнее обычного. Быстрее света звездолет устремился к ослепительной Бете Креста.

— Так медленно? — спросила Чи Лан.

— Иначе нельзя, — отозвался Фолкейн. — Я хочу понаблюдать, что они предпримут.

Приборы сообщили, что эскадра противника затерялась где-то в миллионах километров позади.

— Они не перешли сразу на гипера, — подытожил Фолкейн. — Я так думаю, они сначала попытаются более-менее сравняться с нашей кинетической скоростью. Из чего следует, что при первой же возможности они атакуют нас снова.

— Ты думаешь, нам удастся отсидеться на Сатане?

— Не знаю. Я так предполагаю, они остановятся на некотором удалении от планеты, — Фолкейн отложил трубку. — Будь Гэхуд хоть трижды вспыльчивым, сомнительно, чтобы он очертя голову кинулся в неизвестность вместе со своими роботами. Нет, он подождет, пока не выяснит, как обстоят дела. А время работает на нас.

— Определены импульсы гипердвигателей, — доложил компьютер через несколько минут.

Фолкейн присвистнул.

— Скоренько они замедлились, однако! Ну, ладно, руки в ноги и вперед. Нам вовсе ни к чему, чтобы они догнали нас при подходе к сатане.

Рокот двигателей превратился в перестук барабанов, в грохот, в рев. Пламя Беты Креста, казалось, готово было поглотить звездолет. Компьютер сообщил:

— Нас преследует вся эскадра за исключением одного, предположительно самого большого, корабля. Крейсеры отстали, но эсминцы приближаются. Тем не менее, мы достигнем цели на несколько минут раньше.

— Сколько тебе потребуется времени на сканирование планеты и вычисление курса?

Щелк. Щелк — щелк.

— Будет достаточно ста секунд.

— Уменьши скорость на столько, чтобы мы оказались у цели на, скажем, три минуты раньше первого из эсминцев. Спуск в атмосферу начать через сто секунд после перехода в нормальный режим. Скорость — максимально возможная.

Рев двигателей стал чуть тише.

— Ты сам-то пристегнулся, Дэвид? — спросила Чи.

— А?.. Нет, конечно, — Фолкейн только что это заметил.

— Ну, так пристегнись! Ты считаешь, мне очень хочется отскребать потом палубу от этой овсяной каши, которую ты именуешь своими мозгами? Тоже мне младенец — всему его учить надо!

Фолкейн не удержал улыбки.

— О себе не забудь, пушистик.

— Пушистик?! Ах ты!.. — на него обрушился поток брани.

Фолкейн сел в пилотское кресло и застегнул ремни. Чи надо было отвлечь от мысли, что сейчас она хозяйка своей судьбе. Обитателям Цинтии с этим труднее свыкнуться, чем людям.

Наконец они вышли к бродяге. Звездолет выскочил из гиперпространства. Взревели двигатели, задрожал и застонал металл корпуса — это продолжалось лишь несколько секунд.

Планета была сравнительно близко; по крайней мере, на экранах просматривалась большая часть освещенного полушария. Зрелище было впечатляющее: штормовые облака, молнии, обезумевшие ветры, вулканы, лавины, наводнения, гигантские волны, вздыбившиеся вдруг посреди океанов и распадающиеся на клочья пены; плотная стена дождя, града, обломков камней — один сплошной катаклизм под демоническим диском звезды. На миг Фолкейну показалось, что на всей планете нет места, куда мог бы сесть корабль, и он приготовился к смерти.

Но звездолет Лиги продолжал движение. По похожей на траекторию кометы орбите он устремился к северному полюсу. Постепенно опускаясь, он вошел в верхние слои атмосферы, которым полагалось быть разреженными — но от соприкосновения с которыми корабль вздрогнул.

Звездолет окружала тьма, пронзаемая лишь вспышками молний. Фолкейн бросил взгляд на кормовой экран. Показалось ли ему или в самом деле он заметил акульи формы кораблей Гэхуда? Клочья облаков затрудняли видимость. Раскаты грома, грохот, звон металла наполнили корабль, заполнили череп человека, проникли к нему в душу. Установленные внутри корпуса регуляторы поля не справлялись уже с нагрузкой. Палуба дрожала, раскачивалась, уходила из-под ног, круто вздымалась вверх. Что-то ударилось обо что-то и разбилось. Замигали лампочки.

Фолкейн попытался разглядеть приборную доску. Так, источники ядерной энергии за кормой приближаются… ба, все девятнадцать! Гэхуд не хочет упускать добычу.

Они были предназначены для ведения воздушных боев. Они получили приказ догнать и уничтожить земной звездолет. Они были роботами.

Они не умели размышлять. У них не было данных, которые подсказали бы, насколько опасна эта планета. Они не имели приказа ожидать дальнейших распоряжений, если обстановка вдруг изменится. Кроме того, они засекли маневрирующий в атмосфере корабль, который был меньше их по размерам.

И устремились за ним на полной скорости.

Тупица определил приближающийся ураган и вычислил его силу и направление движения. Это был обычный ураган, со скоростью километров двести — триста в час, нечто вроде мертвой зоны в могучей буре, полосовавшей сейчас континент и гнавшей перед собой чуть ли не пол океана. Никакой звездолет, имей он даже на борту самообучающийся компьютер со всеми необходимыми данными, не смог бы долго противостоять этой буре.

А эсминцы столкнулись с ней грудь в грудь. Шторм подхватил их, как ноябрьский ветер в северных краях Земли подхватывает опавшие листья. С некоторыми из них он еще поиграл, то роняя их до края облаков, то подкидывая до верхней своей границы, и лишь потом отшвырнул. Другие корабли разнесло на кусочки камнями, которые увлек за собой шторм и они затерялись во вспененном воздухе. Третьи разбились о горные склоны. Те обломки, что не унесла с собой буря, упали на грунт и через недели превратятся в грязь, пыль, песок. Словно и не бывало этих девятнадцати боевых кораблей.

— Вверх! — гаркнул Фолкейн. — Определи положение крейсеров! Используй облачное прикрытие! Вряд ли они нас обнаружат за таким клубком разрядов.

Звездолет накренился так, что Фолкейну стало дурно. Медленно, сражаясь за каждый сантиметр, «Бедолага» начал подниматься. Случайно он натолкнулся на воздушное течение, которое повлекло его за собой над всеми бурями, но под обширным слоем конденсирующегося пара, турбулентные массы которого превращали небосвод в подобие ада. Радарам звездолета вся эта плотная облачная масса была нипочем. Они засекли противника.

Крейсеры не собирались совершать посадку на планету. Они оставались на орбите на случай возможного нападения из космоса. Все их датчики, все их приборы прощупывали пространство. Расположились они неосторожно близко друг к другу. Это ведь тоже были корабли-роботы, строители которых веровали больше в силу, чем в разум.

Фолкейн выпустил три из четырех своих ядерных торпед. Две достигли цели, третья была перехвачена на полпути. Скрепя сердце он пожертвовал четвертой, последней. Судя по показаниям приборов, она угодила почти в «яблочко».

Подбитый крейсер начал отступать. К нему присоединился линкор, зловещая туша которого маячила на полудюжине экранов. Оба звездолета перешли на гипердвигатели и исчезли в направлении Циркуля.

Фолкейн заулюлюкал.

Постепенно он успокоился.

— Выбираемся в космос, Тупица. Рассчитай орбиту сразу за атмосферой. Двигатели — на самую малую мощность. Ни к чему напоминать о себе Гэхуду. Вдруг ему взбредет в голову вернуться?

— Как по-твоему, что он предположил? — голос Чи был таким слабым, что Фолкейн едва расслышал вопрос.

— Не знаю. Все, что угодно. Он мог решить, что у нас имеется некое тайное оружие. Он мог решить, что мы нарочно заманили его эсминцы вниз на верную гибель, а торпедами его атаковали наши приятели. А может, ему открылась истина, но он решил, что раз его эскадра наголову разбита и что вот-вот тут может появиться флот Лиги, ему лучше смотать удочки.

— Значит, мы его перехитрили, а? — в усталом голосе Чи послышалась нотка торжества.

— Кто это «мы», котеночек?

— Я ведь раздобыла для тебя эти координаты. Самые, разрази их гром, важные сведения из всех, что нам удалось получить.

— Верно, — согласился Фолкейн, — считай, что я попросил прощения. Как Латимер?

— Мертв!

— Что? — Фолкейн выпрямился. — Почему?

— Когда мы кувыркались, аппарат поддержания жизни вышел из строя. А в том состоянии, в котором находился его организм… В любом случае, сейчас предпринимать что-либо уже поздно: слишком много времени прошло.

Фолкейн представил себе равнодушный жест, которым Чи Лан сопроводила свои слова. Она, наверное, думает: «Жалко, конечно. Но главное-то мы у него успели узнать. И сами остались в живых».

Мысли его перескочили на другое: «Бедняга. Ну что ж, я отомстил. Отомстил за свое унижение. Но не скажу, чтобы я был от этого в восторге».

Было непривычно тихо. Звездолет вышел в открытый космос, и на экранах снова засверкали звезды.

Фолкейн поймал себя на том, что не испытывает больше сожаления. Его переполняла радость победы. Ничего, они отдадут своему врагу последние почести, и тело его исчезнет в грозном пламени красавицы звезды. А потом «Бедолага» направится к земле.

«Нет, — мысль словно ожгла его. — Нет. Домой нам возвращаться еще слишком рано».

Ведь борьба за выживание только началась.

Глава 18

Природа хорошо продумала свои законы, и потому новые научные открытия редко отменяют их. В большинстве случаев они становятся приближениями или исключениями, или требуют точного описания. Поэтому — хотя расширив свои познания в физике, мы получили возможность делать то, что Эйнштейн считал невозможным, например, пересекать расстояние в один световой год менее чем за два часа, — выведенные им ограничения на одновременность не потеряли своего значения. Неважно, какой скорости мы можем достичь — все равно величина ее останется конечной.

Именно это и пытался доказать Эдзел.

— Спрашивать, что делают наши друзья «сейчас», когда нас разделяет межзвездное пространство, не совсем корректно. Конечно, вот они вернутся, и мы сверим часы и обнаружим, что время на борту их корабля текло также. Но сравнивать любой временной интервал у нас с любым временным интервалом у них там это значит брать с потолка.

— Ха! — хмыкнул Николас ван Рийн, взмахнув руками. — Ха! Возьми свой ответ хоть оттуда же, но объясни мне, в чем дело. Черт побери, они улетели четыре дня назад! Но до этой — как там ее, Беты Креста? — всего-то две недели лету! Не иначе как на той планете ледники из пива да из бренди, — что еще могло бы задержать этих паршивцев!

— Понимаю вашу озабоченность, — сказал Эдзел спокойно. — По правде сказать, мне тоже немного не по себе, но передаточная капсула — это не звездолет типа «Бедолаги»: она движется куда медленнее. Отправь они одну такую капсулу сразу по прибытии на место, она вот-вот должна появиться в Солнечной системе. Однако по логике вещей вряд ли они поступили именно так. Дэвид наверняка уже оправился — по крайней мере настолько, чтобы понять, что вы постараетесь выкачать из компьютера «СИ» всю ту информацию, которую некогда получил сам. Ради чего тогда тратить капсулу лишь затем, чтобы известить нас о существовании бродяги? Нет, они с Чи Лан сперва соберут достаточно сведений, а потом уж все остальное. Если им повезет, они избегнут опасностей, связанных с отправлением письменного сообщения. Вероятно, они на пути домой… и скоро прибудут… если прибудут вообще…

Его огромное чешуйчатое тело оторвалось от палубы, на которой он лежал отдыхая. Согнувшись в три погибели, он встал; хвост его очутился в соседнем помещении. Звонко зацокали по металлу палубы копыта. Он сделал несколько кругов вокруг капитанского мостика, потом остановился и бросил взгляд на экраны, опоясывающие по периметру отсек.

Звездолет двигался в открытый космос, постепенно наращивая скорость. Земля с Луной превратились уже в две точки — голубую и золотую; Солнце заметно уменьшилось в размерах. Впереди мерцали звезды южной половины небосвода. На носовом экране, нацеленном на созвездие Циркуля, возник какой-то загадочный предмет. Но взгляд Эдзела был устремлен в другую сторону: одинит разглядывал вторую по яркости звезду Южного Креста.

— Можно вернуться и подождать, — предложил он. — Быть может, сударыня Белдэниэл согласится взять назад свою угрозу отменить встречу. Быть может, угроза эта — одни лишь слова?

— Нет, — отозвался ван Рийн из глубины своего кресла. — Как будто нет. Как я выяснил, пока мы тут с ней толковали, она слов на ветер не бросает. Палец ей в рот не клади — мигом откусит. Так что нам лучше поверить ей, если она говорит, что ее боссы не особенно-то рвутся встретиться с нами, и что она не может гарантировать их явку на место рандеву, и что если мы сделаем что-нибудь такое, что не понравится им — или ей, и она отсоветует им вступать в переговоры, то они со всех ног бросятся обратно домой.

Он пыхнул трубкой, добавив еще один клуб дыма к той голубой завесе, которая уже окутывала мостик.

— Нам о них практически ничего не известно, тогда как они знают о нас очень много, — продолжил он. — Эр-го: когда дело дойдет до встречи и до обмена мыслями, мы будем покупателями на рынке продавца и сможем только вежливо попросить их, чтобы они не заламывали слишком высокую цену, — закончил он мрачно.

— Если вы так волнуетесь за Дэвида с Чи, — сказал Эдзел, — можно ведь еще до того как мы перейдем на гипера, связаться по радио с базой и выслать им на подмогу еще парочку кораблей.

— Это ни к чему, пока мы не получим от них вопль о помощи или если долгое время не будет никаких вестей. Опыта им не занимать, так что любая планета должна быть им по плечу. А если у них что и случилось, то спешить на помощь, боюсь все равно уже слишком поздно.

— Я имел в виду подмогу на случай встречи с противником. Они ведь запросто могли столкнуться с боевыми звездолетами, — помните, те двое владельцев «Сириндипити», которые смылись несколько недель назад?

— Ну и сколько же кораблей ты предлагаешь выслать? Парочкой здесь не обойдешься, — ван Рийн покачал головой, — в сражении всегда побеждает кто-то один, дракоша. Боевых звездолетов у нас мало. Что хоть несколько из них вернутся назад т маловероятно. Нет, в открытом бою нам не справиться с этими неизвестными пока что злодеями, которым так хочется лишить нас тяжким потом добытых денег.

— Денег! — кончик хвоста Эдзела с сухим треском шлепнул о палубу. Его низкий голос был непривычно резок. — Да если б вы только известили Содружество, сил у нас было бы предостаточно, — ведь тогда мы могли бы обратиться за помощью к Космофлоту! Чем больше я думаю об этом вашем молчании, тем больше с ужасом убеждаюсь, что вы готовы подвергнуть опасности целые планеты, всю цивилизацию — биллионы биллионов разумных существ… лишь бы никто не нарушил вашу монополию!

— Ну-ну, лошадка, — ван Рийн поднял ладонь. — Не такой уж я злыдень. Если все наше общество провалится в тартарары, на чем же я буду делать деньги? А? Кроме того, у меня есть совесть. Забитая, правда, и протравленная табаком, но все-таки совесть. Волей-неволей мне все равно однажды придется держать ответ перед Господом — он указал на вырезанную из песчаного корня маленькую статуэтку святого Дисмаса, которую обычно брал с собой в дорогу. Она стояла на полке; свечи в суматохе сборов взять забыли, но их с успехом заменяли несколько приткнувшихся у основания статуэтки и весело перемигивавшихся огоньками коммутационных панелей. Он перекрестился.

Так что, — продолжал он, — мне приходится решать, для кого что будет лучше. Ты можешь быть убежден в чем угодно, но решать приходится мне. Мой бедный старый мозг, который так притомился, — он должен решить, что нам делать дальше. Даже если я решу, что отныне решения у нас принимаешь ты, все равно это будет мое решение и мне придется за него отвечать. А как мне кажется, ты не особенно стремишься принять на себя эту ответственность.

— Откровенно говоря, нет, — признался Эдзел. — Меня она пугает. Но вы впадаете в гордыню, принимая ее бремя только на свои плечи.

— А кто с этим справится лучше меня? Ты слишком наивен, слишком доверчив, чтобы тебе можно было поручить это дело. Другие в большинстве своем идиоты, паникеры, либо уперлись лбом в какую-нибудь там политическую теорию или скупы и жестоки… а что касается меня, так я попрошу вон того своего приятеля похлопотать за меня на небесах. Кстати сказать, я и в этой жизни завел немало знакомств. У меня за пазухой целая куча народу, причем всем им я рассказал о нашем дельце — ровно столько, сколько счел нужным.

Ван Рийн откинулся на спинку кресла.

— Эдзел, — сказал он, — дольше по коридору ты найдешь охладитель с пивом. Будь паинькой принеси мне одну бутылку, и я тебе все изложу по порядку, раз уж ты не присутствовал при разговорах, которые я вел. Да и потом, надо ж как-то вознаградить тебя за долготерпение. Из моих слов ты поймешь, как мне пришлось вертеться…

Тот, кто не боится смерти и не помышляет о ней, может стать сильнее, чем он есть на самом деле, ибо тогда недостатка в предложениях сотрудничать у него не будет.

Владельцы «Сириндипити» пали, но не на самое дно. Они потеряли многое, но кое-что у них осталось. Например, коммуникационная система, компьютеры и банки данных. Если б они решили уничтожить все это, а не продавать, то удержать их было бы трудно, скорее всего, невозможно. И речь бы в этом случае шла не просто о деньгах. От услуг фирмы зависело очень много ключевых производств, да и потенциальных клиентов у «СИ» было не меньше. Короче говоря, уничтожение фирмы обернулось бы экономическим крахом, из-за которого серьезно пострадали бы и Лига, и Содружество, и союзные им народы. Жизнь, разумеется, продолжалась бы, но произошел бы невиданный доселе спад производства, причем растянувшийся неизвестно на сколько лет.

Естественно, в информосистеме не содержалось никаких сведений о ее хозяевах. Правда, кое-какие выводы можно было сделать, проанализировать логические цепи, но толку от этого было чуть. Однако внимательное изучение собранных данных дало бы некоторое представление о том минимуме знаний, которые имеют эти хозяева о Технической цивилизации. Поэтому партнеры потребовали за свои машины довольно внушительную сумму и особо оговорили следующее: их должны отпустить на все четыре стороны и не пытаться проследить, куда они направятся.

Ван Рийн же, в свою очередь, потребовал себе компенсации за организацию их отлета. Он буквально рыл землю, пытаясь узнать хоть что-нибудь о шеннах — до одного из самоназваний этого народа ему удалось докопаться. Он заявил, что ищет встречи с ними. Перед тем, как Ким Юн Кун, Анастасия Геррера и Ева Латимер покинули Солнечную систему, он заручился их обещанием поторопить своих владык, чтобы те отправили делегацию. Места встречи партнеры не назвали. Это должна была сделать оставшаяся на Луне Тея Белдэниэл, да и то, если сочтет нужным.

Кроме того, обе стороны стремились избежать огласки. Ни «Сириндипити», ни ван Рийну не хотелось, чтобы этим делом заинтересовалось какое-нибудь правительство… во всяком случае, пока. Иными словами, угрожая один другому обнародовать факты, противники держали друг друга за горло. Поскольку ван Рийн, случись подобное, как будто потерял бы меньше, чем «СИ», козырь в его руках был старше козыря Теи. По крайней мере, он настойчиво ее в этом убеждал и вроде бы преуспел. Она заплатила ему за молчание тем; что помогла получить от компьютеров всю информацию насчет Беты Креста и планеты — бродяги — все сведения, которые были в свое время сообщены Фолкейну.

Казалось бы, после этого всякие отношения должны прекратиться, но случилось совсем наоборот. Отчасти это произошло из-за того, что нужно было юридически оформить продажу фирмы и отшить агентство новостей, стремившихся вызнать подоплеку событий. Отчасти же потому, что этого не хотелось ван Рийну. Ему нужно было выгадать время — чтобы дождаться сообщения от «Бедолаги», чтобы решить, кому и что шепнуть на ушко, чтобы сообразить, что следует предпринять для защиты от почти неведомой опасности. Время, чтобы начать приготовления, втихую, но не слишком… Тее же — или ее хозяевам — было выгодно, чтобы делегация Лиги вылетела к месту рандеву возможно раньше. В любом случае, Ким успеет предостеречь шеннов, а вот у ван Рийна будет меньше времени на плетение своих сетей.

Она объяснила ему, что у шеннов нет особых причин вести с кем-то дела. Раз их шпионская система раскрыта, они могут начать искать встречи с хорошо информированным человеком, например, с ним, ван Рийном; могут, оценив изменившуюся ситуацию, вступить в переговоры по разделу сфер влияния. Но могут ничего этого не делать. Могущества им не занимать; поэтому чего ради идти на уступки дикарям-людям? Она предложила торговцу, чтобы он отправился к месту рандеву один, на корабле, который она выберет сама и обзорные экраны которого будут отключены. Он отказался.

Потом внезапно она прервала переговоры, заявив, что в течение ближайшей недели они должны вылететь. Ван Рийн взвыл, но Тея твердо стояла на своем. Мол, так они с партнерами решили, когда определяли место встречи, которое подошло бы их владыкам. Если его все это не устраивает, то ему просто не укажут дорогу, вот и все.

Ван Рийн начал угрожать. Он заявил, что у него найдутся другие способы встретиться с шеннами. Снова начались торги. У Теи были свои основания желать скорого отправления экспедиции. Она полагала, что так будет лучше для ее хозяев, — во всяком случае даст им дополнительные преимущества. Но была и другая причина, не столь возвышенная, но, тем не менее, важная: экспедиция эта доставит ее домой, а иначе она обречена кончить жизнь на чужбине.

Она уступила в некоторых пунктах.

Наконец, была достигнута следующая договоренность: Тея летит вместе с ван Рийном, которого сопровождает ни кто иной, как Эдзел. (Ван Рийн выговорил его себе в товарищи, заявив, что Лига будет серьезно ослаблена его, ван Рийна, отсутствием, что дает шеннам перевес). Время отлета назначает она. Однако путешествовать они будут вслепую. Как только корабль перейдет на гипердвигатели, она проинструктирует робопилота и даст ему координаты, причем ван Рийну слушать все это не возбраняется, ибо все равно летят они не на родную планету шеннов. Но она не желает рисковать и потому отказывается лететь на звездолете, который он приготовил: там вполне может быть спрятан какой-нибудь коммуникационный эжектор, следящее устройство — да все что угодно. Ван Рийн высказал ей недоверие по тем же самым вопросам. Они сошлись на том, что совместно закажут только что построенный на негуманоидной верфи корабль с полной экипировкой. Вскоре они обнаружили именно такое судно, только что возвратившееся из испытательного полета и теперь предлагавшееся покупателям.

Оформив все надлежащим образом, они сели на борт пассажирского лайнера, совершавшего рейсы внутри солнечной системы, проверили друг у друга багаж и улетели, когда таможня дала добро на старт.

Это Эдзелу было известно. В закулисной деятельности ван Рийна он участия не принимал. Однако вовсе не удивился, узнав, что во все концы обслуживаемой Компанией по доставке пряностей и вин на территории были направлены специальные курьеры — с распоряжением для самых надежных торговых агентов, управителей регионов, шефов «полиции» и для других более темных личностей. Но Эдзел не представлял себе, до какой степени возбуждены торговые принцы Лиги. Разумеется, всего им не сказали. Но сделано это было не столько для того, чтобы сохранит в тайне существование бродяги, сколько для того, чтобы непредусмотрительная алчность и назойливость не помешали проведению оборонительных мероприятий. Магнатов предостерегли, что где-то за гранью известного мира имеется могущественная и, быть может, враждебная цивилизация. Некоторым из них более подробно разъяснили роль «Сириндипити», и ото всех потребовали помощи.

Этого оказалось достаточно для привлечения внимания правительств! Перемещения боевых эскадр Лиги не могли пройти незамеченными. Всякие запросы, естественно, более или менее вежливо отвергались. Но государственные армейские подразделения не могли оставаться безучастными к происходящему. Эскадры Лиги группировались поблизости от наиболее важных планет; это заставило армейских чинов увеличить в тех районах численность войск.

Но на случай тотальной войны этого было мало. Поэтому торговые короли под покровом глубокой тайны повели переговоры с владыками светскими и духовными, которые по закону — по многим, часто совершенно различным между собой законодательствам разных народов и культур — стояли над ними. Однако на данный момент переговоры эти зашли в тупик: слишком много было неизвестных — ведь даже существование опасного врага «оставалось пока что недоказанным, и потому на свет вытащили старые обиды и разногласия. Ван Рийн просто вынужден был нарушить закон — ибо от взывания к общественным идеалам и здравому смыслу не было прока.

Так что дела шли крайне медленно. И вряд ли что-либо изменится — во всяком случае, пока не пройдут времена воинствующих ангелов — борцов за справедливость против Лиги.

Громадные расстояния, маломощные линии коммуникаций, разбросанные в пространстве и столь не похожие друг на друга планеты. Еще никто и никогда не пытался поднять все эти миры одновременно. Не только потому, что это было ненужно, нет — это представлялось невозможным.

— Я сделал, что смог, — сказал ван Рийн, — причем не зная, надо ли. Быть может, месяца через три-четыре — или года через три-четыре — камешек, который я бросил, и вызовет лавину. Быть может, всякий тогда будет готов отразить любой удар. А может, и нет.

Сведения, которыми не смог воспользоваться я оставил, я оставил в надежном месте. Если я не вернусь, они будут опубликованы. И тогда — ха-ха! — тогда может случиться абсолютно все! В ту игру, которой сейчас заняты лишь некоторые, окажется втянутым множество игроков. А по правилу, которое было установлено столетия назад, чем больше игроков, тем меньше смысла в игре.

Мы с тобой отправляемся прямо сейчас и постараемся сделать то, что окажется нам по силам. Если нам по силам окажется только крах — ну что ж, здешний муравейник-то мы разворошили в любом случае. Может, не очень сильно. Может, достаточно. Verolockt, чтоб ее черти взяли, эту ведьму Белдэниэл! Она-таки своего добилась.

Часть IV

Глава 19

Гипердвигатели мчали звездолет сквозь космическую ночь. От цели его отделяло около трех недель полета.

Сначала Тея держалась настороженно, редко покидала свою каюту и мало говорила, ограничиваясь в основном приветствиями при случайных встречах, да просьбами за столом. Ван Рийн на нее не нажимал. Но сам он, за едой и после — за бутылкой вина или бренди, говорил почти непрерывно. Он пускался в воспоминания, рассказывал приходившие на ум забавные историйки, — впрочем, надо признать, что иногда он заводил разговор и о серьезных вещах. Не оставался в стороне и Эдзел, частенько опускавший замечания по поводу той или иной фразы своего босса. В общем, ван Рийн вел себя так, слово находился в приятельских отношениях не только с вежливым драконокентавром, но и с этой худощавой, нервной, неулыбчивой женщиной.

Сперва она сразу после еды вставала из-за стола, но потом слушать россказни торговца вошло у нее едва ли не в привычку. Делать больше было нечего; за подрагивающим металлом корпуса на биллионы световых лет раскинулся безбрежный океан одиночества; а ван Рийн так и сыпал полуправдоподобными легендами о событиях, по большей части Тее неизвестных.

— К тому белому карлику мы приблизиться не могли, потому что радиация там была выше головы… да, кванты разбегались от него во все стороны, как блохи с тонущего пса… но деваться нам было некуда — иначе нашей бедной кампашке пришел бы конец. По-моему, я, так сказать, попался на крючок судьбы. Но, клянусь небом! — мысль об этом крючке заставила меня предположить, что мы могли бы…

Чего Тея не знала, так это того, что перед каждым разговором Эдзел получал подробные инструкции: что говорить, о чем спрашивать, на что возражать и что подтверждать. Иными словами, ван Рийн раз за разом пробовал на Тее Белдэниэл свои домашние заготовки.

В скором времени он мог уже сказать, какие темы интересуют ее и доставляют удовольствие, а какие вызывают скуку или раздражают. Вне всякого сомнения, она старалась запомнить все, что по ее мнению, было бы полезным для шеннов. Но с другой стороны, она должна была понимать, что трудно говорить о пользе там, где нет возможности отделить вымысел от истины. Поэтому, как заметил ван Рийн, постепенно она забросила эти свои попытки и стала просто слушать его басни. Особенно много ценного для себя он выяснил, наблюдая за ее реакцией на манеру изложения. Ведь одно дело, когда вы рассказываете холодно, отстраненно, безразлично, и совсем другое — когда с шутками, с прибаутками или задумчиво, или ласково, или поэтически (таким образом ван Рийн стремился передать речь других); короче говоря, рассказывать можно по-всякому. Разумеется, он не перескакивал с одного тона на другой — нет, переход совершался медленно и плавно.

Прошло не больше недели, а он уже выяснил все, что хотел. Теперь он знал, как действовать, и необходимость привлекать к разговорам Эдзела отпала. Тея довольно охотно отвечала ему.

Они по-прежнему оставались врагами. Но ван Рийн превратился в противника, которого нельзя недооценивать — которого надо уважать. И все чаще и чаще стала она задумываться, не сумеет ли он найти общий язык с ее владыками.

— Конечно же, я хочу договориться, — сказал он ей добродушно. — Из-за чего нам воевать? В галактике ведь сотни две или три биллионов звезд. Места всем хватит, а? — Он махнул Эдзелу, и тот, как было договорено заранее, отправился за коньяком. Попробовав принесенный напиток, ван Рийн взревел: — О-о-ох! И ты хочешь предложить эту гадость нашей доброй приятельнице, у которой такое нежное горлышко? Прочь с глаз моих вместе с этой бутылкой! Принеси другую, да смотри выбирай! Ты что, очумел, — зачем ее выбрасывать? Да, братец, у тебя наверно, и мозг зарос чешуей! Нет, мы доставим ее домой и предъявим виноторговцу — и, — ох, как он у нас попляшет! — На самом деле коньяк был великолепный, и ван Рийн собирался потом вдвоем с одинитом распить эту бутылку. Ему просто надо было произвести впечатление. Разве Юпитер не ярится по пустякам?

— С чего это ваши шенны нас боятся? — спросил он у нее в другой раз.

Тея вскинулась.

— Нет! Ничто не может их испугать! (Ну точно, Юпитер и ревностная его жрица. По крайней мере, на первый взгляд. Хотя отношения между ними вполне могут быть куда более сложными, да и Юпитер, скорей всего, не бог, а дикарский идол.) — Они осторожны… скромны… мудры… и потому хотели сначала узнать людей.

— Так-так-так. Не сердитесь, ладно? Как я могу, говоря про них, выбирать правильные слова, если вы мне ничего не рассказываете?

— Я не могу, — она судорожно сглотнула и заломила руки. — Я не должна, и бросилась в свою каюту.

Ван Рийн пошел за ней. Когда ему это было нужно, он мог передвигаться совсем неслышно. Массивная дверь ее каюты была заперта. Но ван Рийн вставил себе в ухо транзисторный усилитель звука, сделанный по образцу слуховых аппаратов, применявшихся до разработки регенерационных технологий. Некоторое время он стоял под дверью, вслушиваясь в рыдания Теи, не испытывая ни раскаяния, ни злорадства. Ну что ж, слезы — явное подтверждение его смятения. Сломить ее окончательно за оставшиеся несколько дней пути вряд ли удастся, но кое-что, если не особенно давить, выяснить будет можно.

При следующей встрече он постарался развеселить ее. А после ужина, за десертом предложил ей немного выпить. Эдзел тихонько вышел из отсека и отправился на мостик; там он с полчаса колдовал над главной панелью управления, регулируя силу освещения в салоне. В помещении воцарился романтический полумрак, но произошло это так постепенно, что Тея ничего и не заметила. Ван Рийн вытащил откуда-то проигрыватель, заявив, что без музыки еда не еда. «Вечерняя программа» состояла из специально отобранных мелодий вроде «Последней весны», «Воздуха Лондондерри», «Блюза вечерней звезды». Названий, однако, ван Рийн не упомянул. Бедняга, она настолько оторвалась от своего народа, что названия эти были бы для нее пустым звуком. Но мелодии — совсем другое дело.

Физически он ее не желал. Хотя и признался себе, что теперь, когда напряжение первых дней пути спало, она стала довольно привлекательной, несмотря на этот свой белый балахон. Красивой он ее не назвал бы; к тому же он предпочитал гораздо более плотных женщин. Но интерес оживил правильные черты ее лица и зажег огоньки в действительно прекрасных зеленых глазах. Когда она заговаривала с ним, улыбаясь просто от того, что говорит со знакомым человеком, голос ее становился глубже. Любая подобная попытка всего лишь оттолкнула бы ее. Нет, он замыслил более изощренное обольщение.

— …Они воспитали нас, произнесла она мечтательно. — О, я знаю земной жаргон, знаю, что нас называли чокнутыми. Но, по правде сказать, что есть норма, Николас? Да, мы отличаемся от других людей. Но ведь человеческая натура многообразна. По-моему, вы не можете назвать нас извращенцами — с тем же успехом мы могли бы сказать то же самое о вас, ибо вы выросли в другой культурной среде. Мы здоровы и счастливы.

Ван Рийн вопросительно приподнял бровь.

— Счастливы! — повторила она громче, выпрямившись. — Мы рады и горды служить нашим… нашим спасателям.

— Уж больно громко женщина клянется, — пробормотал он.

— Что?

— Это строка из одного древнего стихотворения. Вам оно вряд ли известно. Я просто хочу сказать, что мне очень интересно. Вы мне никогда не рассказывали о своем прошлом — ну, кораблекрушении и все такое прочее.

— Да, но мы говорили об этом с Дэви Фолкейном… когда он гостил у нас, — на ресницах ее вдруг заблестели слезы. Она закрыла глаза, помотала головой и единым духом осушила свой стаканчик. Ван Рийн налил ей еще. — Он был такой милый, проговорила она. — Я вовсе не хотела причинить ему зла. Никто из нас этого не хотел. И не наша вина, что его… его… его отправили на верную смерть. Вы! Как мне хочется, чтобы ему повезло.

Ван Рийн сделал вид, что не заметил оговорки. Ведь из слов ее следовало, что Латимер и ее сестра отправились к шеннам не просто так и что те ничуть не замедлят с посылкой к Бете Креста своей экспедиции. Он проворчал:

— Раз уж вы так с ним подружились, неприятно, должно быть, было ему лгать?

— Не понимаю, о чем вы, — она изумленно взглянула на него.

— Вы, именно вы, обвели его вокруг пальца, — сказал ван Рийн, отнюдь не обвиняя. — Но стреляного воробья на мякине не проведешь. Я в эти ваши басни насчет радиации и того, как вас потом нашли, не верю. Если шенны хотели просто помочь вам вернуться домой, к чему тогда эти шпионские страсти? Кстати сказать, уж больно вы им послушны, уж больно верны. Да, вы были бы им признательны, но ни за что не стали бы шпионить за своими собратьями, которые не причинили вам никакого вреда — если только вы не попали в руки чужаков совсем младенцами. Вывод отсюда следующий: они залучили вас к себе совсем малявками. А?

— Ну знаете…

— Не горячитесь, — ван Рийн поднял свой стакан и поглядел сквозь него на свет. — Я человек простой и от всей души стремлюсь к пониманию, чтобы можно было уладить это дело, не прибегая к оружию. Мне не нужны никакие действительные тайны шеннов. Но, скажем вот, название их планеты…

— Датина…

— Ага. Ну так вот, сказав это слово, вы ведь ни себе, ни им плохо не сделали. Правильно? Если мы не будем все время ходить вокруг да около, нам станет легче общаться друг с другом. О'кей, вы попали к шеннам младенцами, и они воспитали вас, преследуя свои цели. Почему вы не хотите признать этого? Как вы воспитывались и где, любые, даже самые незначительные детальки позволят мне понять вас и ваших приятелей, Тея.

— Ничего серьезного я вам открыть не могу.

— Знаю. Какая звезда у Датины, вы мне точно не скажете. Ну а образ жизни? У вас было счастливое детство?

— Да-да. Первое, что я помню… Истэйян, один из сыновей моего хозяина взял меня с собой… ему нужен был кто-то, чтобы нести оружие. Там оружие есть даже у грудничков. Мы забрались в разрушенную часть огромного древнего здания… В высокой башне мы обнаружили машины, только чуть заржавевшие… Солнечный лучик проник внутрь через отверстие в крыше, и я засмеялась, когда он отразился от металла и по стенам запрыгали зайчики… А из окна видна была пустыня, как будто… — Глаза ее широко раскрылись. Она прижала к губам ладонь. — Я слишком много говорю. Пожалуй, пора идти спать.

— Не торопись, ты так прекрасна — сказал ван Рийн. — Это строка из еще одного старинного стихотворения и оно означает: останьтесь, дорогая, и выпейте мадеры. Мы же ни о чем серьезном не говорим. Кстати, если не было никакого звездолета с колонизированной планеты, откуда вы взялись?

Краска сошла с ее лица.

— Доброй ночи! — бросила она и опрометью кинулась в свою каюту. Однако теперь ван Рийн мог бы приказать ей остаться, и она повиновалась бы, ибо подчиняться ее приучили с самых ранних лет. Но он не стал этого делать, поскольку продолжение расспросов привело бы лишь к истерике.

Очутившись вдвоем с Эдзелом в каюте одинита — вернее, это были две каюты, между которыми убрали переборку, — ван Рийн, допивая стаканчик на ночь, пробурчал:

— Кое-что я выяснил. Ну, насчет того народа, который нам угрожает. Правда, в основном про их психологию. Но эти сведения тоже пригодятся. — Он сделал такую гримасу, что усы его встопорщились. — Нас ожидают мало сказать неприятности. Это отвратительно. Ужасно.

— Что же вы узнали? — спросил одинит спокойно.

— Эти самые шенны с какой-то целью превратили людей, попавших к ним младенцами, в рабов — нет, в собак. Может они и с другими существами так поступают, но уж с людьми точно.

— А откуда же они взяли детей?

— Доказательства у меня нет, но голова еще работает, и лучше, чем считает Белдэниэл со своими дружками. Смотри. Мы можем утверждать почти наверняка, что звезда, у которой должно состояться рандеву, расположена рядом с Датиной. Шенны, таким образом, получают преимущество в скорости связи, а мы с тобой останемся одни, далеко от дома и от любезных друзей с пушками. Правильно?

Эдзел почесал затылок; звук был довольно неприятный.

— «Рядом» понятие относительное. В окружности с радиусом пятьдесят или даже сто световых лет так много звезд, что мы даже приблизительно не умеем определить, где планета нашего противника, как он уже навалится на нас.

— Ага-ага. Я просто хочу сказать, что где-то поблизости от места встречи должна быть территория, на которой шенны хозяйничают уже давно. О'кей? Вот что мне вспомнилось: лет этак пятьдесят назад была предпринята попытка основать где-то в том районе колонию. Это была очередная группка утопистов — их в те дни расплодилось немало. Они нашли себе планету у умирающей звезды G-типа и назвали ее, дай бог памяти, — ага, Леандрой. Они хотели избавиться ото всех, кто мешает им строить свой собственный рай. И это им удалось. Торговать к ним никто не летал: никакая выручка не окупит затрат на столь дальнее путешествие. У них был один звездолет, на котором они навещали Ифри и Ллинатоур — это случалось не чаще раза в году, — и закупали на деньги, которые прихватили с собой, необходимые товары. А потом случилось так, что звездолет долгое время не появлялся ни там, ни там. Кого-то это встревожило, и на Леандру отправили корабль. Планета оказалась покинутой. Единственная деревня на ней полностью выгорела — как и лес на многие километры вокруг, а звездолет пропал. Одно время многие ломали головы над этой загадкой. Я услышал обо всем, когда несколько лет спустя прилетел на Ифри. Естественно, на Земле и на других центральных планетах никто и пальцем не шевельнул.

— И никому не пришла мысль о пиратах? — спросил Эдзел.

— Не знаю. Но чего ради пиратам нападать на деревушку у черта на рогах? Кроме того, больше никаких нападений не было. А кто слышал о, так сказать, одноразовых пиратах? Если рассуждать логически, то после того, как пожар уничтожил поля, склады и все остальное, леандрийцы, — жить-то как-то надо, — отправились за помощью. Они все забились в свой звездолет и улетели, но в космосе у них случилась какая-то поломка, в результате которой они погибли. Теперь обо всем этом уже прочно забыли. Кому нужна какая-то Леандра, когда и под боком немало шикарных местечек? — ван Рийн бросил грозный взгляд на стакан, словно тот тоже был его врагом. — Но сегодня я сопоставил все факты. Скорее всего, это работа шеннов. Они, сперва, наверно, высадились на планету и назвались друзьями, сказав, что лишь недавно начали осваивать пространство. Все изучили, прикинули, что делать. А потом захватили всех и устроили пожар, чтобы замести следы.

— Дальше мне кажется, было вот что, — прибавил Эдзел мягко. — Они попытались было приручить взрослых пленников. Но у них ничего не вышло, и они убили этих людей — дети ведь не помнят своих родителей. Наверняка они «уничтожили и многих детей — как неподходящий материал. Вполне возможно, что эти шестеро из «Сириндипити» — единственные, кто остался в живых. Поэтому сомнительно, чтобы у шеннов были другие рабы, кроме людей. Ведь таких планет, как Леандра — раз-два и обчелся.

— В общем, дела хреновые, — заключил ван Рийн. — Расспрашивать Белдэниэл о ее родителях я не могу. Она, быть может, что-то и подозревает, но не позволяет себе об этом думать. Прямо-таки зациклилась на верности шеннам. Кстати, по-моему, она принадлежит одному из них — ну, как собака. — Рука его сжала стакан с такой силой, что будь последний не из ветрила, а, скажем, из стекла, ему бы несдобровать. — Они и нас хотят такими сделать, да? — прорычал торговец. — Ну нет уж, клянусь великим небом! — Он осушил стакан. — Что означает: если мне придется тащить их за собой… то в аду они окажутся раньше! — И воинственно трахнул стаканом об стол.

Глава 20

Планета, назначенная местом встречи, была указана в каталоге. Проверив свои стандартные блоки памяти, корабельный компьютер сообщил ван Рийну, что эта система однажды исследовалась, около ста лет назад. При поверхностном осмотре не было обнаружено ничего интересного, и потому экспедиций сюда больше не предпринималось. (В самом деле, ну что тут делать: семь планет, семь миров со своими лунами и тайнами, три из них обитаемы; жители последних только-только научились обтесывать камни и теперь глядят ночами в звездное небо, раскрыв от изумления рты.) Ведь планетных систем бессчетное множество.

— Я могла бы все это вам рассказать, — заметила Тея, появляясь на мостике.

— А? — ван Рийн грузно повернулся ей навстречу, сам похожий на небольшую планету.

Она робко улыбнулась. Попытка выказать дружеское расположение получилась неуклюжей — из-за отсутствия опыта.

— Мы выбрали эту планету наугад, но с таким расчетом, чтобы шеннам было удобно.

— Хм. — Ван Рийн дернул себя за бородку. — Это всего лишь предположение, но скажите, вас никогда не страшила возможность того, что я попытаюсь из вас выкачать местоположение Датины?

— Нет. Дело в том, что я этого не знаю. Об этом известно только мужчинам, Киму и Латимеру, да и то их подвергли психообработке, чтобы они случайно не выдали тайну. — Она поглядела на опоясывавшие отсек экраны. — Я могу лишь сказать вам, что некоторые из созвездий мне как будто знакомы. Но вы, верно, уже сами об этом догадались. — Голос его прервался. Бессознательным жестом она воздела руки к сверкавшим на экранах звездам. — Они — шенны, отвезут меня домой. Быть может, это будет сам Моэт. Эйяр ветийя грэззан толья…

Тихая реплика ван Рийна сразу охладила ее восторг:

— А если они не прилетят? Вы ведь не исключали такого поворота событий. Что тогда?

Она задохнулась от неожиданности, сжала кулаки и застыла на секунду — воплощенная скорбь; большего отчаяния ему видеть не доводилось. Затем обернулась к торговцу и быстрым движением вложила свои холодные ладони в его руки.

— Вы мне тогда поможете? — произнесла она умоляюще. Потом в глазах ее вспыхнуло пламя. — Нет, Моэт меня не оставит! — Она резко повернулась и торопливо вышла из отсека.

Ван Рийн хмыкнул, бросил взгляд на мертвенным светом сиявшую на переднем экране звезду и достал табакерку, чтобы успокоить нервы.

Предчувствия его не обманули: у Теи в самом деле не было оснований для беспокойства. Приборы корабля определили наличие в пространстве эманации двигателей целой эскадры звездолетов, причем на таком расстоянии, что стало ясно — они прибыли сюда дня два-три назад. (Это означало, что база их находится в самом крайнем случае немногим далее ста световых лет отсюда — если только скорость кораблей шеннов не превосходила значительно скорость звездолетов Технической цивилизации, а это было маловероятно. Во-первых, если бы шенны не были относительными новичками в космосе, их уже давно так или иначе обнаружили бы. А во-вторых, частоты, на которых работали гипергенераторы, были заполнены до пределов, установленных квантовой теорией.) Едва звездолет ван Рийна оказался в радиусе обнаружения, эскадра противника пришла в движение. Часть кораблей, рассыпавшись веером, умчалась в пространство — наверно, выяснить, нет ли у него сопровождающих. Остальные двинулись ему навстречу. Замерцал кодовый сигнал, который шенны, должно быть, узнали от своих рабов-людей. Ван Рийн подчинился, вывел корабль из гиперпространства на орбиту вокруг звезды и стал ждать установления связи.

Они все втроем собрались на мостике перед главным внешним переговорным устройством. Тея дрожала, кровь то приливала к ее лицу, то отступала вновь; она не отрывала взгляда от приближавшихся звездолетов. Ван Рийн повернулся к ней спиной.

— Не знаю почему, — пробормотал он на одном из тех языков, который, как они с Эдзелом убедились, Тея не понимала, — но у меня такое чувство, что я не могу подобрать слова, чтобы определить, какие ощущения у меня вызывает ее вид.

— Смятение, нет? — предположил одинит.

— О, так, значит, вот что это такое, да?

— Мы с ней абсолютно непохожи — ни по глубинным инстинктам, ни по воспитанию, — продолжил Эдзел. — Тем не менее, я считаю, что недостойно нам в этом случае пялить на нее глаза.

Он принялся рассматривать ближайший звездолет шеннов. Продолговатый силуэт с острыми выступами, напоминавшими плавники, освещенный далеким оранжевым солнцем, частично загораживал собой Млечный Путь.

— Любопытная конструкция, — сказал Эдзел. — От такого корабля не очень-то много толку.

Ван Рийн перешел на английский:

— В самый раз для машин, — заметил он. — И потом, с чего бы целой куче — сколько их там, пятнадцать? — больших, утыканных пушками кораблей, экипаж которых должен исчисляться сотнями, устремляться навстречу маленькому безобидному катерку? Вроде ни к чему, а? Да, если только они не роботы. Мне так кажется, в робототехнике они настоящие чудодеи, эти шенны. И компьютерная система «СИ» — тому подтверждение.

Он все рассчитал верно: обрадованная Тея разговорилась. Она начала хвалиться и петь осанну могучим и сложным автоматам, составлявшим костяк всей датинской цивилизации. Скорей всего, сказала она, на этой эскадре трое, от силы четверо живых Хозяев. Больше и не нужно.

— Даже чтобы пообщаться с нами? — спросил ван Рийн.

— У них каждый говорит сам за себя, — ответила Тея. — Кстати, вы ведь тоже не полномочный посол. Но после разговора с вами они известят своих товарищей. — Она произнесла все это с отсутствующим видом, а потом перешла вдруг на гортанное воркование — очевидно, это был язык шеннов. Ее как прорвало — она никак не могла остановиться.

— Они известят своих товарищей, — повторил Эдзел медленно, снова на непонятном женщине языке. — Из этой фразы следует, что решения в обществе шеннов принимает сравнительно небольшая группа существ. Однако вывод о неограниченной олигархии был бы преждевременным. Олигархи в большинстве случаев предпочитают живые экипажи — вроде нас с вами и по тем же причинам. Каким бы совершенным ни был робот, он все равно останется машиной, придатком живого мозга. В противном же случае, стань роботы вдруг во всем эквивалентными биологическим организмам, зачем их строить?

— Ага, эти рассуждения я слышал, — отозвался ван Рийн. — Природа снабдила нас всем необходимым для порождения новых биологических организмов, и вся эта операция обходится гораздо дешевле и доставляет куда больше удовольствия, чем производство роботов. Но как насчет того компьютера, о котором в свое время столько говорили? Полностью мотивированного в своих действиях и все же намного превосходящего любое существо из плоти и крови?

— Его создание — пока возможно лишь теоретически. Откровенно говоря, мне в это не верится. Но даже если предположить, что такой робот существует, — он ведь будет править, а не служить. А шенны отнюдь не производят впечатления слуг при машинах. Иными словами, дело обстоит так: их роботы, быть может, лучше наших, но это всего лишь роботы. Только этих роботов у них, похоже, гораздо больше, чем у нас; но ведь от присущих этому классу машин ограничений никуда не деться. Они используют их направо и налево, стремясь как-то компенсировать эти самые ограничения. Но почему?

— Малочисленность населения? Это, кстати, объяснило бы, почему решения у них принимают немногие, — если ты прав в своем предположении.

— Ээх-х… Возможно. Хотя мне трудно представить, как малочисленное общество может построить — да даже и сконструировать — столь сложные производства, которые, судя по их кораблям, есть на Датине

Так они переговаривались между собой, чтобы хоть как-то уменьшить напряжение, прекрасно понимая, насколько шатки все их построения. Когда бортовой компьютер сообщил:

— Получен сигнал, — они оба подскочили. Тея подавила крик.

— Давай, кто бы там ни был, — приказал ван Рийн, стирая с лица пот кружевной манжетой. Зажегся визиэкран. На нем появилось отдаленно похожее на человека существо. Но вздувшиеся мускулы, огромная бычья голова, сверкающая шевелюра, хриплый рев из раскрытой пасти — за всем этим чувствовалась такая мощь, что Эдзел, зашипев, невольно отступил на шаг.

— Моэт! — взвизгнула Тея. Она упала на колени, простирая руки к шенну. По лицу ее струились слезы.

В жизни почему-то все устроено так, что печали и радости приходят не по одиночке, а всегда гурьбой, так, что с ними трудновато бывает совладать. В промежутках же между их приходами время еле тянется, и жизнь становится до безобразия обыденной. Ван Рийн частенько беседовал на эту тему со святым Дисмасом, причем в резких тонах, но вразумительного ответа так и не добился.

И теперешнее его состояние лишь подтверждало этот вывод. После того, как Тея заявила, что ее владыка Моэт призывает ее к себе на корабль — это был самый большой звездолет эскадры, по размерам напоминавший дредноут и прямо-таки обросший всякими пушками, — и вошла в присланный за ней флиттер, по корабельным часам прошло сорок семь часов двадцать одна минута, в течение которых ничего не случилось. Шенны не выходили на связь и не отвечали на вызовы. Ван Рийн стонал, бранился, ревел, бегал по кораблю, ел шесть раз в день, мошенничал в солитер, напропалую курил и пил, задавая работу очистителям воздуха и мусороуборщикам, и не успокаивался даже от симфоний Моцарта. Наконец он довел Эдзела до белого каления. Захватив с собой еду и книги, одинит заперся в своей каюте и вышел из нее только тогда, когда его компаньон прокричал из-за двери, что чертова льдышка с расплавленными мозгами готова переводить и что теперь он, Николас ван Рийн, будет, может быть, хоть как-то вознагражден за свое ангельское терпение.

Однако, когда Эдзел примчался на мостик, торговец выговаривал Тее с поистине дядюшкиной нежностью:

— Просто удивительно, что все про нас забыли. Мы же прибыли сюда для встречи.

Тея изменилась. Одета она была теперь в свободное белое платье и бурнус; темные контактные линзы защищали ее глаза от яркого света в каюте на борту линкора. Она снова полностью овладела собой. Ответ ее был сухим, даже резковатым:

— Мои повелители шенны подробно расспросили меня, дабы приготовиться к разговору с вами. Как вы видите, на борту корабля нет больше никого из «Сириндипити».

На коленях ван Рийна — так, чтобы прибор не был заметен с экрана передатчика, — лежал скрибблер. Пальцы торговца, похожие на жирные волосатые сосиски, бесшумно двигались по его клавиатуре. Эдзел прочитал на разматывающейся ленте: «Глупо. Откуда им было знать, что с ней, их связником, все в порядке? Это лишь доказывает, что они сначала делают, а потом думают».

Тея продолжала:

— Кроме того, прежде чем я смогла говорить разумно, я должна была пройти через хаадеру. Я так долго была разлучена со своим владыкой Моэтом. Что такое хаадеру, вам не понять. — Она чуть покраснела, но дрогнул ли ее голос — это могла сказать только машина. — Считайте это церемонией, в которой он признает мою верность ему. Он требует времени. Кстати, у кораблей-разведчиков как раз была возможность определить, что за ними не следовал никакой злоумышленник.

Ван Рийн написал: «Не Юпитер. Минотавр. Голая сила самца».

— Не понимаю, — прошептал Эдзел ему в ухо.

«Вот что такое для нее этот зверюга шенн. Она всего лишь рабыня. Я видел много таких женщин в конторах — старые девы, фанатически преданные своему боссу. Неудивительно, что в шайке «СИ» четыре женщины и всего двое мужчин. Мужчины редко этим соблазняются, если только воля их не сломлена. Сомневаюсь, чтобы у них что-то было между собой. Супружество Латимеров — уловка для отвода глаз. Вся их сексуальная энергия направлена на служение шеннам. Естественно, они этого не осознают».

— Мои владыки выслушают вас, — сказала Тея Белдэниэл. На мгновение в ней проглянуло нечто человеческое. Она подалась вперед и быстро, тихим голосом прибавила: — Будьте осторожны, Николас. Я знаю вашу манеру и буду переводить не ваши слова, но то, что скрывается за ними. Осторожнее, прошу вас. Я не могу им лгать. И потом, они очень вспыльчивы, вы даже представить себе не можете. Я… — она сделала паузу, — я хочу, чтобы вы спокойно возвратились домой. Вы — единственный человек, который когда-либо был добр со мной.

«Ба, — написал он, — оказывается, я разыграл из себя Минотавра. Я видел, что ей хочется чего-нибудь этакого, но полагал, что изображаю Юпитера: Она бессознательно реагировала на свои побуждения. Надо было ее вернуть. С ней обошлись просто мерзко».

Тея махнула рукой. Изображение на экране сменилось. Появился большой зал, где на подушках восседали четыре шенна. Ван Рийн сморгнул и пробормотал сквозь зубы какое-то ругательство. В глазах у него зарябило от пестрой раскраски стен.

— Ну и безвкусица! Такого маразма и в аду не увидишь! — зал обставлен был с варварской роскошью; однако, в ходе разговора, поскольку угол зрения камеры на линкоре все время менялся, Эдзелу удалось разглядеть несколько древних на вид и красивых вещиц.

Одна из лохматых тварей что-то проревела. Съежившаяся, смятенная, но не отрывавшая восхищенного взгляда от шенна по имени Моэт, Тея перевела:

— Вы явились на переговоры. По какому поводу?

— Да так, пустяки, — отозвался ван Рийн, — кой-какая мелочишка, которой мы можем по-дружески поделиться, а не затевать из-за нее раздоры. Быть может, у нас найдется, чем торговать или чему научить друг друга. А вдруг вы открыли новый способ согрешить?

Тея начала было переводить, но ее перебили. Шенн произнес довольно длинную фразу, которую она передала следующим образом: На что вы жалуетесь?

По реакции ван Рийна и Эдзела Тея поняла, что вот здесь как раз буквальный перевод ни к чему.

— Жалуемся? — взвыл одинит. — Да жалоб столько, что я не знаю с какой и начать!

— Зато я знаю, черт побери! — вмешался ван Рийн. И пошло-поехало…

— Разгорелся спор. Тея бледнела, краснела, ее бросало то в дрожь, то в холод. В чем состояла суть пререканий, в этом не разобрались бы и сами спорщики, ожесточенно пытавшиеся перекричать один другого и упрямо отказывавшиеся слушать. Наконец ван Рийну кое-как удалось определиться, что к чему.

Обвинение: «Сириндипити» была организована для шпионажа за Галасоциотехнической Лигой в частности и за Техноцивилизацией вообще.

Ответ: шенны предоставили Лиге оборудование, до которого сама она еще не скоро бы додумались. Насильственная продажа «Сириндипити» является бандитским актом, и шенны требуют за это компенсации.

Обвинение: Дэвид Фолкейн был похищен агентами шеннов и подвергнут промывке мозгов.

Ответ: судьба одного примитивного индивида не заслуживает обсуждения.

Обвинение: шенны поработили одних людей и, предположительно, убили других.

Ответ: людям предоставлена была почетная возможность сужения высшим существам, а иначе бы они прозябали до конца своей жизни среди дикарей. Спросите у них самих, если не верите нам.

Обвинение: шенны попытались утаить знания о новой планете от тех, кому они по праву принадлежат.

Ответ: эти знания принадлежат шеннам. Советуем браконьерам поостеречься.

Обвинение: несмотря на свою шпионскую систему, шенны как будто не оценили могущества миров Технической цивилизации и в особенности Лиги, которая не потерпит угроз в свой адрес.

Ответ: и шенны тоже.

В этот момент Тея, наконец, не выдержала и потеряла сознание. Шенн по имени Моэт встал со своего места, подошел к ней и нагнулся над ее телом. Потом искоса поглядел на экран. Ноздри его раздулись, волосы встали дыбом. Он пробурчал команду. Связь прекратилась. И очень вовремя.

Ван Рийн проснулся так быстро, что успел услышать свой последний храп. Он сел. В каюте было темно, приглушенно гудели вентиляторы. Воздух в помещении был чуть спертым — никто не потрудился отрегулировать хемосистему. Механический голос повторил:

— Получен сигнал вызова.

— Чтоб тебя! Слышу, слышу, дай только вытащить из постели мое бедное усталое тело. — Металлическая палуба холодила ступни. Посмотрев на фосфоресцирующий циферблат, он увидел, что поспать ему дали совсем мало — шесть часов. А переговоры завершились часов двадцать назад, если только можно назвать этим словом тот обмен любезностями. Кстати, ну и характерец у этих быков-переростков! Для того чтобы строить роботы и звездолеты, цивилизация должна достичь определенного уровня технологического развития, а это невозможно без наличия нескольких качеств — дипломатичности, хотя бы в зачаточной форме, сдержанности, разумного эгоизма. Иначе свернешь себе шею прежде, чем чего-либо достигнешь… Быть может, связь не возобновляли так долго потому, что шенны обуздывали свой темперамент?.. Ван Рийн торопливо зашагал по коридору; полы халата колыхались в такт шагам.

На мостике никого не было. Эдзел, слух которого в условиях земной атмосферы, установленных на корабле, был менее тонким, чем обычно, еще не проснулся. Замолчавший было компьютер ожил:

— Два часа назад в космосе был обнаружен звездолет, следовавший по направлению от Циркуля. Он не вышел еще на постоянную орбиту, но явно находится в контакте с уже наличествующими…

— Заткнись и давай связь, — бросил ван Рийн. Он поглядел на экран. Так, угреподобный эсминец, чуть дальше — крейсер, за ним — светящаяся точка, очевидно флагман шеннов. Новоприбывшего нигде не видно. Но торговец не сомневался, что вызов связан именно с ним.

Зажегся визиэкран. Посреди залитого светом, заполненного бормотанием машин зала, откуда с ван Рийном разговаривали шенны, стояла Тея Белдэниэл. Торговцу еще не доводилось видеть ее в таком состоянии. Глаза налились кровью, рот исказила гримаса.

— Бегите! — и с голосом тоже что-то случилось. — Спасайтесь! Они разговаривают с Гэхудом, а приказать роботам, чтобы следили за вами, как будто забыли. Вы можете потихоньку уйти… тихо-тихо… оторветесь хоть немножко. Может, вам удастся затеряться в космосе… Но они убьют вас, если вы останетесь!

Ван Рийн не пошевелился. Его волнение выдавал разве что чуть погрубевший голос.

— Пожалуйста, объясните подробнее.

— Гэхуд… он прилетел один… Хью Латимер мертв или… Я спала у двери в каюте моего повелителя Моэта. Вдруг заработал интерком. Теллам просил Моэта прийти на мостик, Моэта и всех остальных. Он сказал, что с Датины вернулся Гэхуд, тот самый Гэхуд, которого отправляли к гигантской звезде на поиски планеты-бродяги, и вернулся он один, без Латимера. Теллам сказал, что они должны встретиться, выслушать рассказ Гэхуда и решить… — Она нервно сцепила пальцы. — Больше я ничего не знаю, Николас. Моэт мне ничего не приказывал. Я не смогу предать его… их… никогда… но кому будет хуже, если вы останетесь живы? Я слышу их ярость, я ощущаю ее! Я знаю шеннов. Они прикажут своим роботам расстрелять вас. Бегите!

Ван Рийн как будто превратился в статую. Он не произнес ни слова до тех пор, пока Тея немного не овладела собой. Она дрожала, дыхание ее было прерывистым, но пелена безумия спала с глаз. Тогда он спросил:

— Почему вы так уверены, что они убьют нас с Эдзелом? О'кей, они взбешены и не желают дальше переливать из пустого в порожнее. Но не разумнее ли с их стороны было бы захватить нас в плен? Мы ведь кое-что знаем и вполне можем сойти за заложников.

— Вы не понимаете. Я знаю шеннов. Вас будут пытать, наверняка накачают наркотиками… И мне придется помогать им в этом. А потом, когда вы станете для них обузой…

— Они огреют меня по голове чем-нибудь тяжелым. Ага-ага, ясненько. Однако моя старая черепушка еще достаточно крепка. — Ван Рийн подался вперед, легонько опершись пальцами на спинку стула; он в упор глядел на женщину, словно удав на кролика. — Тея, если принять ваш совет, шансов на спасение у нас ничтожно мало. Я готов поспорить на что угодно, что эти эсминцы спокойно нас догонят. Но если мы отправимся на Датину, то, пожалуй, сможем продолжить беседу, когда ваши боссы чуть поостынут. Быть может, у нас еще получится сторговаться с ними. В конце концов, что они теряют, забирая нас с собой? Как вы считаете, удастся вам убедить их не убивать нас, а взять в плен?

— Я… ну, я…

— Спасибо, что предупредили, Тея. Я догадываюсь, чего вам это стоило. Мой вариант, кстати, ничем вам не грозит. А вот если шенны увидят, что мы смылись, и поставят это в вину вам, тогда… Почему бы вам не пойти к вашему Моэту? Скажите ему, что вот они мы, предложите ему направить на них свои пушки, объявить нас пленниками и отвести на Датину. Согласится он, по-вашему?

Тея судорожно кивнула — говорить она уже не могла.

— Ладно, тогда отправляйтесь, — он послал ей воздушный поцелуй, так громко при этом причмокнув губами, что жест получился довольно комичным.

Экран погас. Ван Рийн отправился на поиски бутылки и Эдзела. Но сперва торговец на несколько минут присел перед святым Дисмасом. Если гнев у шеннов возобладает над благоразумием, несмотря на все просьбы и доводы этой женщины, их с Эдзелом уже ничто не спасет.

Глава 21

Перелет на пределе скорости от безымянной звезды к солнцу Датины занял чуть меньше недели. Плененному кораблю пришлось поднатужиться, чтобы не отстать от окружавших его боевых звездолетов. Но с этим он справился, и землянин с одинитом получили некоторое представление о возможностях кораблей шеннов.

Ничего другого узнать им не удалось. Они по-прежнему оставались в неведении, что же такое рассказал своим собратьям Гэхуд, из-за чего вся эскадра ринулась домой. Шенны то и дело принимались допрашивать их по гиперкому. Вопросы были случайными и частенько повторялись, из чего пленники справедливо заключили, что допрашивают их все, кто ни попадя, и когда взбредет в голову. Разговоры эти заканчивались обычно похвальбой и угрозами. Ван Рийн на многие вопросы отвечал искренне, ибо Тея легко могла поймать его на лжи в том, что касалось населенности крупных миров и продуктивности работающих на них производств, целей и задач Галасоциотехнической Лиги, тех или иных народов и культур. Однако ей явно было неприятно поведение ее владык, и она пыталась придать их словам хотя бы подобие вежливости при переводе. Но ван Рийну не составляло труда вывести ее на чистую воду. Обычно разговор шел таким вот образом.

— Лорду Нимрану хочется побольше узнать о ранней истории Земли, — сказала Тея торговцу. Компьютеры обеих сторон преобразовывали точки-тире в электромагнитные волны. — Особенно его интересуют наследовавшие друг другу цивилизации.

— Вроде греков с минойцами, западного христианского мира с Римской империей или турок с Византией? — уточнил ван Рийн. — Везде все происходило по-разному. И было это давным-давно. Чего это он вдруг заинтересовался?

Он представил себе, как она покраснела.

— Это не ваше дело.

— О, я ничуть не против прочитать ему лекцию. Вот только налью себе еще пивка. Вести беседу всухую… — ван Рийн заглянул в охладитель, который Эдзел для него перетащил на мостик. — Иди ко мне, моя рыбка.

Эти последние его слова тоже были преобразованы компьютером в гиперимпульсы. ЭВМ на корабле шеннов переводить не могла, но в память ее был введен лексический минимум английского языка. Так, значит Тея наверняка скажет Нимрану, что он не ответил на вопрос. Интересно, что сделает Минотавр — схватится за пистолет? Когда женщина заговорила вновь, в глазах ее послышалась мольба, несмотря на произносивший их механический голос:

— Не злите его. Они становятся просто ужасными, когда рассердятся.

Ван Рийн открыл бутылку и налил пиво в стакан.

— Ага, конечно, конечно. Я только пытаюсь помочь. Однако скажите ему, что мне надо знать точнее, чего он от меня ожидает. И зачем. Мне так кажется, что культура шеннов не породила ученых, интересующихся чем-то просто из любопытства.

— Люди переоценивают любопытство. Это обезьянья привычка.

— Ну как же, ну как же. У каждого свои инстинкты; порой они совпадают с инстинктами другого народа, а порой — нет. Так вот, мне нужно знать основные инстинкты ваших… хм, владельцев, иначе как я могу ответить на их вопрос? Быть может, получится так, что мой ответ будет для них бессмыслицей. Хорошо, вы мне сказали, что на Датине нет настоящей науки. Никто не проявляет интереса к тому, что не может быть употреблено с пользой, съедено, выпито (Ааахх!), продано, — ну и так далее. С вашего разрешения продолжать я не буду, чтобы не оскорблять в вас женщину.

— Вы упрощаете.

— Согласен. Разве можно в нескольких словах описать хотя бы одного индивидуума, не говоря уж о цивилизации? Конечно, упрощаю. Но, грубо говоря, неужели я не прав? Или вы будете утверждать, что в их обществе процветают абстрактные науки?

— Хорошо-хорошо, не буду. — Наступила пауза: скорее всего Тее снова пришлось успокаивать Нимрана.

Ван Рийн отер пену с усов и сказал:

— Отсюда я делаю вывод, что цивилизация у шеннов была лишь одна.

— Да-да. Подождите, я должна договорить с ним.

Через пару минут гиперком снова ожил:

— Если вы будете увиливать от ответа, последствия могут быть самые серьезные.

— Но, милочка, я же сказал вам, что не понял его вопроса. Он спросил меня не из научного любопытства, значит, он полагает, что история смены культур на Земле поможет ему разобраться в ситуации на Датине. Верно?

После секундного колебания:

— Да.

— Отлично, так давайте же установим, чего он хочет. Что его интересует? Как индусы выжили со своих земель прежних хозяев? Как обрадовались этносы-гибриды вроде арабов или нашей Техноцивилизации? Как одна культура влилась в другую, скажем, Рим в Византию? Что?

Ее ответ был исполнен отчаяния:

— Я сама ничего не знаю об истории Земли.

— Спросите его. Или лучше, давайте я спрошу через вас.

После нескольких подобных разговоров ван Рийн окончательно укрепился в своих подозрениях. Не сами шенны создали ту умопомрачительную кибернетическую структуру, которой они пользовались. Они переняли ее у неких своих предшественников вместе со многим другим. Однако еще больше погибло, ибо шенны были завоевателями, истребителями, дикарями, захватившими здание, воздвигнутое цивилизованными существами, и уничтожили последних (как такое могло случиться?)

Значит, они куда более опасны, чем казалось раньше. И эту опасность не уменьшает даже их травоядность (в результате какой эволюции смогли возникнуть воинственные травоядные?)

У них хватило мозгов, чтобы обратить внимание на рекомендацию компьютера «Сириндипити» относительно планеты у Беты Креста. Они поняли промышленную ценность бродяги. Но их больше заботило, чтобы об этом не догадались другие, чем использование планеты в собственных целях. Ведь они не были ни торговцами, ни сколько-нибудь серьезными промышленниками. Роботы обеспечивали их всем необходимым, строили оборудование и сами за ним присматривали. Поэтому шенны не стремились к коммерческим или культурным контактам с Техноцивилизацией. Даже наоборот — они считали, что сосуществование — невозможно. (Почему?)

Операция с «Сириндипити» была для них типичной. Когда впервые они столкнулись с другими народами, путешествующими по галактике и колонизирующими планеты, — а произошло это на задворках сферы влияния Техноцивилизации, — они принялись изучать их. Методы их отличались один от другого в пространстве и во времени. Силой они действовали не всегда; когда нужно шенн может быть ох каким хитрым. Поскольку никто не помнит точного числа планет, обитатели которых вышли в космос, шеннам вовсе ни к чему было признаваться, что они, так сказать, снаружи, и вопросы их не вызывали подозрения.

Тем не менее, всей желаемой информации таким вот образом они добыть не смогли. И нашелся гениальный самец, предложивший заслать на вражескую территорию шпионов, да таких, у которых отбоя не будет от предложений в сотрудничестве. Собратья согласились с его идеей. Однако ни у какого шенна не достало бы терпения возиться с этой лавочкой в Лунограде. И дело поручили компьютерам.

Пусть так, но ведь базовые программы для машин и правила поведения для людей составили сами шенны. И здесь снова проявила себя их природа. Если назревает что-то важное, то действовать нужно смело и решительно! Многие другие существа сначала продумали бы все до мелочей: Но не шенны. Им было некогда. Они всегда предпочитали действие выжиданию. Главное — нанести удар, а потери будем считать потом.

У шеннов была причина испытывать недоверие к бродящим по космосу существам иных рас. (А недоверие, естественно, породило в них ненависть.) Сами по себе они были малочисленны. Колонизация других планет продвигалась не очень-то успешно. Четыре пятых взрослого населения их планеты годилось только в помощники — ибо полигеничных изобретательных самцов было в четыре раза меньше, чем тупоголовых, подобострастных самок. Политическая система их общества была чрезвычайно примитивной. Патриархи с замашками баронов управляли громадными поместьями, напоминавшими независимые королевства, и в случае необходимости совещались между собой или что-либо вместе предпринимали — но на строго добровольной основе. И это именовалось государством. Экономическая структура тоже была не лучше. (Как вообще такой народ мог выбраться из палеолита и уничтожить своих предшественников, заполонивших планету машинами и стремившихся к звездам?)

Входящие в лигу компании обдерут их до последней нитки. Волна поселений не обязательно погребет их под собой — было бы из-за чего стараться, — но наверняка поглотит все мало-мальски пригодные для жизни планеты вокруг Датины. Лучшее, на что могут рассчитывать шенны — что попадут в число бороздящих в космос народов. А таких нынче наберется не одна сотня. Да и то, чтобы добиться хотя бы этого, им придется здорово поднапрячься.

Разумеется, даже одна мысль о подобном развитии событий была для них непереносимой.

Но каким бы нелепым их общество не казалось, с самими шеннами шутки были плохи. Они были такими же злобными, как бациллы в своем первом нашествии на Европу. Или даже больше — Европа ведь выжила.

Глава 22

Солнце Датины показалось Эдзелу знакомым — средних размеров звезда F-типа, в 5,4 раза ярче солнца, скорее белая, чем золотистая. Но, проверив показания имеющихся на борту приборов, он не поверил собственным глазам. Повторив исследования: получил те же самые результаты.

— Это не обычная звезда, — сказал он.

— Что, собирается стать новой? — с надеждой поинтересовался ван Рийн.

— К, сожалению, нет, — Эдзел увеличил изображение, одновременно убавив яркость. На экране показался диск звезды. Обширная корона сверкала незамутненным перламутровым светом, но на фоне ее метались огненные протуберанцы и плотным сгустком пульсировании пятна. — Смотрите, какое излучение. А этот сложный рисунок? Все свидетельствует о наличии сильного, о непостоянного магнитного поля. Ого!.. — На «поверхности» звезды ослепительным светом вспыхнула на мгновение точка размером с булавочную головку. — Ядерный взрыв в фотосфере! Представляете, какие нужны конвекционные течения и плазменные эффекты для того, чтобы он произошел! Спектроскопический анализ подтверждает факты, полученные при визуальном наблюдении, и измерение радиации тоже. Даже там, где мы сейчас находимся, солнечный ветер весьма ощутим. Судя по показаниям приборов, его строение в высокой степени подвержено изменениям. — Мясистые губы Эдзела сложились во встревоженную усмешку. — Мне доводилось слышать о таких звездах, но я и не предполагал, что повезет собственными глазами увидеть одну из них.

— Я вижу, тебе весело, — пробурчал ван Рийн. — Рад за тебя. Когда меня в следующий раз пригласят на похороны, возьму тебя с собой: будешь петь «Хей-нонни-нонни» и приплясывать. Нам-то что от этого?

— У этой звезды не только большие размеры, но и необычный состав: она нашпигована металлами. Возможно, она образовалась где-нибудь по соседству с недавней сверхновой. Нормальная эволюция ее усложнена дополнительными процессами синтеза, некоторые из которых закончились расщеплением. Это влияет на внутреннюю структуру звезды, что в свою очередь, определяет величину излучения. В общем, ее можно назвать нерегулярно переменной звездой. Конечно, это не совсем то, но и подобное случается крайне редко. Если я правильно понял, в данный момент мы наблюдаем послепиковое состояние, продолжающееся вот уже — занх-х-х — несколько тысячелетий.

— Но этот пик не уничтожил жизнь на Датине?

— По всей видимости, — нет. Светимость звезды до такой степени как будто не возрастала. Но, разумеется, раз планета попала в поток заряженных частиц, на ней должны были произойти существенные биологические сдвиги.

Ван Рийн что-то буркнул, поудобнее устроился в кресле и протянул руку за трубкой. Когда надо было крепко подумать, он курил именно ее.

Эскадра приблизилась к Датине. Компьютер плененного корабля, выполняя распоряжение экипажа, активировал все датчики и сообщил о бурной деятельности в окружающем пространстве: звездолеты строились, кружили по орбитам, прилетали и улетали. Но Эдзелу было не до этого: его внимание целиком захватила планета.

Она была четвертой по счету от солнца. Период обращения вокруг звезды составлял 2,14 стандартных года на среднем расстоянии в две астрономических единицы.

Масса ее приблизительно равнялась массе Марса: 0,433 земной. Экваториальный диаметр — всего 7950 километров. Несмотря на это и на втрое меньший по сравнению с Землей уровень получаемого тепла и свет, Датина имела протяженную кислородно-азотную атмосферу. На больших высотах давление было крайне низким, но на уровне моря даже чуть превышало земное. Такой объем газа объяснялся в первую очередь планетным составом; распространенность тяжелых элементов обеспечивала чистый удельный вес в 9,4 и поверхностное ускорение в 1,057 см/сек. На заре своей юности этот мир, должно быть, подвергся сильной дегазации, ибо богатое металлами ядро, несомненно, растрачивало свою энергию в мощных вулканических извержениях. Ныне же эта энергия и непривычно малый период обращения планеты вокруг своей оси — он равнялся семнадцати с планеты вокруг своей оси — он равнялся семнадцати с четвертью часам — порождали сильное магнитное поле, защищавшее атмосферу Датины от воздействия солнечной радиации. Задача облегчалась тем, что у планеты шеннов не было спутников.

Отороченная чернотой пространства, Датина представляла собой удивительное зрелище. Гидросфера ее была куда беднее земной: кванты ультрафиолетового излучения звезды расщепили множество молекул воды. Однако континентальные массивы этой планеты были, если можно так выразиться пологими, и потому вода покрывала примерно половину ее территории. Мелкие, лишенные приливов моря чуть колыхались под красно-желто-коричневым ковром каких-то водорослей.

Поскольку угол наклона планеты к оси был незначительным, а краевой эффект сравнительно небольшим, полярные области мало чем отличались от экваториальных. Но вот нагорья существенно разнились с долинами, что было вовсе не удивительно, если принять во внимание скачки атмосферного давления. Почва низин, особенно в прибрежных районах, как будто была плодородной: при максимальном увеличении на обзорном экране видны стали темно-золотистые леса, луга и поля. В горах же не было ничего, кроме камня и льда.

Но плодородные земли были оазисами среди огромных пустынь, где песчаные бури хлестали красные скалы. Пустыни эти возникли сравнительно недавно, с геологической, да и с исторической точек зрения, ибо тут и там виднелись башни, развалины древних городов, дороги и линии электропередач. Песок еще не успел похоронить все это под собой.

— Неужели солнце сожгло эти земли? — тихо, почти шепотом спросил ван Рийн.

— Нет, отозвался Эдзел. — Причина здесь в другом.

— Почему это?

— Повышение температуры ведет к испарению влаги — следовательно, более интенсивно начинают образовываться облака, увеличивается альбедо. Кроме того, если одним зонам скачок пошел во вред, то другим он был бы только во благо. Другими словами, жизнь мигрировала бы к полюсам и в горы. Но вы же сами видите, что на высоких широтах и на больших высотах здесь положение ничуть не лучше. И потом, развитая, создавшая генераторы энергии, цивилизация, уж как-нибудь бы выдержала простую перемену климата — ведь перемена эта случилась не в одну ночь.

— Тогда что же, война?

— Следов применения ядерного оружия не видно. А химическое и бактериологическое, насколько мне известно, не способны выжечь такие проплешины на поверхности планеты. Мне кажется, закончил Эдзел мрачно, — что причина катастрофы была куда серьезнее, а о последствиях мы даже не догадываемся.

Развить свою мысль он не успел, ибо корабль их получил приказ войти в атмосферу. Конвоируемый двумя эсминцами и тендером, на котором находились Моэт с Теей, звездолет опустился неподалеку от родового замка шенна. Едва корабли совершили посадку, к ним устремилась толпа вооруженных существ.

Следующие три дня ван Рийн с Эдзелом уделили осмотру местных достопримечательностей. Их сопровождала Тея.

— Я упросила своего повелителя разрешить вам эти прогулки, пока он занят на Большом Совете, — сказала она. — Мы надеемся, что лучше узнав наше общество, вы сообщите нам полезные сведения. — И добавила, не поднимая глаз: — Вы ведь не откажетесь, правда? Отказ означает смерть. А если вы хорошо ему послужите, мой повелитель хорошо с вами обойдется.

— Ладно, пойдемте, поглядим, где нам предстоит провести остаток своих дней, — сказал ван Рийн.

С них не спускали глаз. Куда бы они не пошли, за ними повсюду следовали несколько молодых шеннов — сыновья, племянники, вассалы Моэта, его дружина. Кроме того, над замком постоянно кружили вооруженные лазерными пушками автоматические шлюпки на воздушной подушке.

Эдзел привлекал к себе всеобщее внимание. Самки таращились на него, когда он проходил мимо. Юнцы и не занятые работой слуги преследовали по пятам.

Шенны, вопреки уверениям Теи, не лишены были любопытства. Вовсе нет, просто оно присутствовало у них далеко не в такой степени, как скажем у Гомо или Драконокентаурус сапиенс. Эти последние жадно стремились к познанию всего нового.

Вообще-то замком можно было назвать поместье Моэта только с большой натяжкой. Некогда это был ряд соединенных между собою зданий — огромный массив, километров пять-шесть длиной и метров пятьсот-шестьсот в высоту. Но несмотря на кажущуюся громоздкость, но не лишен был известного очарования: это буйство красок, эти радовавшие глаз хрустальные колонны, эти взметнувшиеся в небо башни, лепестковые шпили которых терялись среди облаков! Когда-то здесь жили и работали, сменяя друг друга, поколение за поколением, миллионы существ; когда-то этот замок, полностью автоматизированный, питавшийся от источника ядерной энергии, связан был со всей планетой шоссе и линиями коммуникации.

Теперь же он был наполовину разрушен. Колонны попадали, в крышах сияли прорехи, машины покрылись слоем ржавчины, в башенках поселились твари, похожие на птиц, а по комнатам шныряли твари, похожие на крыс. Хотя роботы и следили за сохранившейся частью замка, но гулкая пустота коридоров, комнат, холлов и террас произвела на Эдзела с ван Рийном еще более тягостное впечатление.

Тея отказалась рассказать, что здесь в свое время произошло.

— Вам, что, запрещено об этом говорить? — спросил у нее Эдзел.

Она закусила губу.

— Нет, — отозвалась она печально, — нет. Я сама не хочу. — Потом прибавила: — Вы не поймете. У вас сложится неверное представление. Быть может, потом, когда вы узнаете наших повелителей шеннов…

Из помещений в сохранившейся части замка использовалась примерно половина. Прошлое шеннов вроде бы не преследовало. Они как будто бы воспринимали эти грандиозные развалины как необходимую часть пейзажа. Поселившись однажды в замке, они тщательно обшарили руины, забрали оттуда все мало-мальски ценное и забыли про них.

Несмотря на запустение, царившее во внутренних помещениях замка, за стенами его и на замковом дворе жизнь била ключом. Роботы роботами, но у вассалов и крепостных Моэта забот хватало. Они наблюдали за машинами, копались в огородах, охотились, столярничали, ваяли, рисовали, учились, маршировали на плацу. То и дело совершали посадку авиетки с пассажирами и грузами из других поместий. (Для перелетов внутри своей планетной системы шенны пользовались гравилетами; с недавно же основанными колониями сообщение поддерживалось при помощи гиперзвездолетов.) Даже повседневным своим занятиям население Датины предавалось с поистине минотавровой одержимостью.

Однако обитатели этой богатой металлами планеты влачили жалкое существование. Заносимые песком поля давали скудный урожай. Покрывавшие поверхность морей водоросли погибали и гнили, и ветер разносил этот смрад далеко окрест. Деревья вырастали маленькими, почти карликовыми, лишь на восточных холмах нет-нет да попадались поваленные стволы прежних гигантов. Доносившийся по ночам из этих лесов звук охотничьего рога напоминал вой последнего оставшегося в живых волка.

Эдзел поразился, узнав, что шенны охотятся и даже держат скот на убой.

— Вы же говорили, что они травоядные! — воскликнул он.

— Так и есть, — ответила Тея. — Под воздействием лучей нашей звезды в растениях Датины образуются высококалорийные соединения. Поэтому питающиеся этими растениями существа более активны, следовательно, превосходят в умственном развитии тех, кто обитает в планетной системе звезды типа Солнца.

— Знаю, — сказал Эдзел. — Моя планета находится в системе звезды типа F5. Однако у нас на Одине вся дополнительная энергия у животных уходит в рост, а разумные существа всеядны. Насколько я понимаю, шенны едят не сырое мясо?

— Разумеется. Вы, наверно, лучше меня знаете, насколько размыта граница между «плотоядным» и «травоядным». Вот, скажем, я читала, что на Земле копытные четвероногие обычно после родов съедают собственную плаценту, тогда как собаки и кошки часто едят траву. А на Датине существуют особые условия. У нас есть несколько фруктовых соков, которые так воздействуют на энзимы, что вегетарианец с удовольствием начинает есть мясо. Все это делается очень просто. Открытие это было совершено в… очень давно, во времена дикарей-предков нынешних шеннов. Или даже раньше.

— А поскольку на планете, пострадавшей от экологической катастрофы, грешно отказываться от любой пищи, то… Понятно, — объяснение Теи удовлетворило Эдзела.

Но тут вмешался ван Рийн:

— Слушай, дракоша, но ведь шенны охотятся ради развлечения. Я в этом уверен. Вчера вечером я видел одного юнца: он привез с собой не туши, а только рога. И потом, хотя у него есть вполне приличное ружье, он охотится с луком. Нет, это забава.

Тея удивленно подняла брови:

— А почему бы и нет? — спросила она с вызовом. — Мне говорили, что охоту любят все, в том числе и люди.

— Ага-ага. Я же не говорю, что это плохо — разве что они начнут охотиться на меня. Но откуда взялся инстинкт, от которого у нас внутри все поет, когда мы убиваем загнанную жертву? Даже если у тебя в руках фоторужье… хотя очень немногим из тех, кто никогда не убьет оленя, довелось испытать сожаление, прихлопнув муху. Откуда он? — ван Рийн помахал пальцем. — Отвечаю. Наши с вами предки были охотниками. Африканский первобытный человек — это обезьяна-убийца. А те, у кого с самого рождения не было желания убивать, убивать, убивать, — те просто не выжили. Но ведь первые шенны ощипывали листики да травку! Быть может, их самцы дрались между собой в брачные периоды, но на других существ они не охотились. А теперешние шенны — только позови. Откуда это у них?

Тея переменила тему разговора. Сделать это было совсем не трудно, ибо вокруг оказалось столько непривычного, нового, неожиданного. Если употребить слово «цивилизация» в техническом смысле, то шеннов вполне можно было назвать цивилизованными существами. У них были машины, целая планетарная машинная культура, которой уже стало тесно на одной планете. Да, они унаследовали эту культуру от своих предшественников. Но не просто унаследовали, а восстановили, возродили — добавили кое-что свое.

Но патриархам их этого было мало. Насколько было известно ван Рийну, сейчас повсюду на Датине велись бурные дебаты. Но что служило предметом этих споров, пока оставалось для него тайной.

Торговец зябко поежился. Ночи в этой полупустыне были холодными. Как бы здорово было оказаться в теплой каюте звездолета!

Этого послабления ему удалось добиться после первой же ночи, которую они с Эдзелом провели взаперти в одной из комнат замка. На следующее утро он превзошел сам себя. Он бранился, кашлял, чихал, рыдал, поминал всех и всяческих святых, кричал, что еще одна ночь при такой температуре, при таком свете, при такой запыленности, да еще эти тяжелые металлы, вездесущность которых не только заставляет их глотать пилюли, чтобы не отравиться, но от которой самый воздух превращается черт его знает во что, эти всякие шумы, эта вонь, — короче говоря, еще одна ночь в условиях этой планеты, существование которой говорит в пользу манихейской ереси, ибо он, ван Рийн, не в силах представить себе, зачем все благому Творцу понадобилось создавать такой мир, и бедного несчастного старика спокойно можно будет хоронить, потому что он наверняка умрет, и некому будет его оплакать…

В конце концов, Тея встревожилась и взяла на себя ответственность изменить их место пребывание. Два инженера при помощи роботов сняли со звездолета Лиги силовые установки. Теперь пленникам не улететь, даже если они очень этого захотят. Поэтому они вполне могут спать на борту корабля, а для охраны их достаточно двоих-троих шеннов с бластерами.

На третий день, поздно вечером, вернулся Моэт.

Встречавшие его подданные подняли такой шум, что стоявшим поодаль ван Рийну с Эдзелом стало не по себе. Моэт обратился к своим вассалам с верхней шлюзовой палубы своего личного космофлиттера. Голос его напоминал раскаты грома. Ответом ему был восторженный рев. Молодые шенны вопили, приплясывали, водили хороводы, стучали кулаками по бортам флиттера, размахивали архаичными мечами и палили в воздух из самых суперсовременных ружей. Над самой высокой из сохранившихся башней замка развевалось ярко-красное знамя.

— Что он говорит? — спросил ван Рийн.

Тея стояла неподвижно, уставившись в пространство невидящим взором. Торговец схватил ее за руку.

— Переведите мне, что он говорит! — К ним двинулся было стражник, но на пути у него встал Эдзел. Ван Рийн гаркнул так, что голос его чуть не перекрыл рев Моэта: — Переведите мне, что он говорит! Я приказываю!

И она, находясь в шоковом состоянии, механически повиновалась.

Вскоре после этого пленников загнали обратно в звездолет. Зашипели клапаны шлюзов. На экранах холодные звезды сверкали над серыми тенями датинской ночи; у стен ярко освещенного замка полыхали громадные костры. Из шумоуловителей доносилось завыванье ветра, рев горнов, грохот барабанов, клацанье мечей и вопли шеннов.

Ван Рийн сказал Эдзелу:

— В твоем распоряжении целый час. Займись, чем хочешь. Мне надо посидеть со святым Дисмасом. Хочу, понимаешь, исповедаться. — Потом, хмыкнув, прибавил: — Спорим на что угодно: от моей исповеди у него уши завянут!

— Я, пожалуй, займусь медитированием, — сказал Эдзел, — а через час приду к вам на мостик.

Именно там, на мостике, ван Рийн объяснил одиниту, почему он сдался в плен у безымянной звезды.

— Но ведь мы могли и улизнуть от них, — возразил Эдзел. — Разумеется, шансов было ничтожно мало. Но в худшем случае они догнали бы нас и уничтожили. Наша смерть была бы мгновенной, зато мы умерли бы на свободе, так сказать, геройски. Неужели вы предпочли участь раба на Датине?

— Послушай, — ответил ван Рийн необычайно серьезно, — необходимо, крайне необходимо, чтобы у нас дома узнали, что это за личности и к чему они стремятся. По-моему, от них за версту разит войной. Они могут победить, а могут потерпеть поражение. Но даже одна-единственная внезапная атака на плотно населенную планету, да если еще с ядерным оружием — сколько жизней она унесет? Миллионы? Биллионы? А обожженные, ослепшие, калеки, мутанты… Я, конечно, греховодник, но не до такой же степени, чтобы не попытаться спасти своих сородичей!

— Конечно-конечно, — сказал Эдзел, непривычно взволнованный. — Но если бы мы сбежали, мы смогли бы дополнить те сообщения, которые вы отправили на Землю, еще раз предостеречь. Однако мы направились на Датину — и что? О да, здесь ценных сведений мы соберем гораздо больше. Но какая от этого польза? К находящемуся в рабочем состоянии звездолету нас наверняка не подпустят. А в военной разведке главное — не сбор сведений, а их доставка. Классический пример.

— Ты был бы прав, — отозвался ван Рийн, — когда бы не одно «но». Вполне возможно, что мы на этой планете не одни.

— Ярру! — только и сказал Эдзел. Он подобрал хвост, уселся прямо на пол и приготовился слушать.

— Вспомни-ка, — продолжил ван Рийн, попыхивая сигарой, в руке он сжимал стакан с джином, — то самый Гэхуд был владельцем Хью Латимера. Об этом нам известно от Теи. Кроме того, мы знаем, что он потерял Латимера. А еще мы знаем, что от его новостей у всех тут шарики позаходили за ролики. Правильно? Это нам известно наверняка. Но ведь тогда становится ясным и все остальное.

Судя по хронометражу, Датину от этой звезды отделяет неделя полета. Проведя прямую линию между ней и Солнцем, мы если и промахнемся, то ненамного. А до Беты Креста от Солнца две недели лету. Если немножко посчитать, прикинуть угол между Южным Крестом и Компасом — согласен, расчеты довольно приблизительные, но хронометраж подтверждает их, — то получается вот что.

Латимер, прилетев на Датину, сообщил своему боссу Гэхуду о бродяге. Гэхуд рванул к Бете Креста посмотреть на планету своими глазами — мы ведь убедились, что шенны ведут себя, как быки в посудной лавке, а жизнь эта самая лавка и есть — и прихватил с собой Латимера. Предположим, перелет у них занял две с половиной недели. Значит, когда они прилетели, Дэви Фолкейн и Чи Лан еще находились там! Наших друзей всего двое, и в меньший срок они уложиться не могли. Вот. Потом Гэхуд прямиком возвращается на Датину, где узнает о назначенной встрече с нами. Поэтому он мчится вослед своим дружкам, догоняет их и что-то им сообщает. По времени все совпадает, как и по всему остальному.

— Да, — выдохнул Эдзел. Кончик хвоста его шевельнулся. — Гэхуд прилетел сильно взволнованный и без Латимера, которого он потерял.

— Вот именно — и где же еще, как не у Беты Креста! — воскликнул ван Рийн.

— Если бы он погиб где-нибудь еще, никому бы не было до этого дела, исключая, быть может, Гэхуда. Так что, скорее всего, Гэхуд схватился с нашими друзьями. И получил по заслугам. Ведь если бы победил он, то вряд ли стал бы так верещать об этом… да и другие шенны вели бы себя поспокойнее.

И вот еще что: никто бы и не чихнул, если б Латимер погиб в бою. Одним рабом меньше, а? Но если его захватили в плен — хо-хо! Тогда картина получается совсем другая. Из него ведь можно выкачать много интересного, и в частности — координаты Датины. Неудивительно, что Гэхуд примчался сюда как ошпаренный! Ему надо было предупредить шеннов об изменившейся ситуации, пока они, чего доброго, не договорились с нами. Ну как? — ван Рийн залпом выпил джин.

— Значит, «Бедолага» сейчас летит к Земле со всеми необходимыми сведениями, — кивнул Эдзел. — Вы рассчитываете, что нас освободят десантники Космофлота?

— Вот уж нет, — сказал ван Рийн. — Не забудь, мы ведь в руках у тех, кто запросто способен сорвать на нас с тобой горечь своего поражения. А потому, сказать наверное, надвигается ли война, пока невозможно. Мы с тобою хотим не допустить ее. Кстати сказать, я не уверен и в том, что «Бедолага» направляется домой. Было бы здорово, если бы шенны думали, как ты.

— Но куда еще он может лететь? — спросил Эдзел озадаченно.

— Ты не человек и потому не всегда можешь уследить за ходом человеческой мысли. Как, между прочим, и шенны. Разве ты забыл: Фолкейн мог отправить на Землю капсулу с добытыми данными. Он видел, как улепетывает Гэхуд. Он знал, что Гэхуд переполошит всю Датину. Что в скором времени об исследовании этой планеты можно будет только мечтать. А вот если скоренько отправиться прямиком туда, покуда они считают, что координаты их мира нам неизвестны и потому, очевидно, не очень-то заботятся об обороне, — вот тогда можно проскочить.

— Вы считаете, что они до сих пор здесь?

— Вполне возможно. За один день планету ведь не изучишь.

Разумеется, Фолкейн должен был придумать, как им выбраться отсюда. — Ван Рийн поднял голову, выпрямился, развел плечи и выпятил живот. — Быть может, он захватит нас с собой. Быть может, нет. Но — великий Боже! — в любом случае он сможет доставить домой ту информацию, которую мы ему передадим. Я знаю, в моих рассуждениях много всяких «если». Расклад не в нашу пользу. Но нам не остается ничего другого, как рискнуть.

— Пожалуй, да, — медленно произнес Эдзел.

Когда они снова сошлись на мостике, праздник в замке уже заканчивался. Костры догорали, и холодные звезды проступили более отчетливо.

— Нам повезло, что они не сняли переговорные устройства, — сказал Эдзел.

Если их передачу засекут, смерти им не избежать. Но землянин с одинитом, считая себя обреченными, уже свыклись с этой мыслью, и потому о сантиментах не было и речи. Правда, когда ван Рийн уселся в кресло, дракон положил ему на плечо свою чешуйчатую лапу; человек легонько похлопал по ней.

— А с чего бы им это делать? — спросил ван Рийн. — Они ведь не подозревают, что Дэви и Чи могут быть неподалеку. Кроме того, я сказал Белдэниэл, что лучше пойму шеннов, когда послушаю их программы. — Он сплюнул. — Сплошной вой.

— На какой волне вы будете вызывать?

— На третьей стандартной технической. Я проверял: шенны ею почти не пользуются. А один из приемников «Бедолаги» должен быть настроен на нее.

— «Бедолага» нас услышит, если его не захватили, не уничтожили и если он достаточно близко. И если нашу передачу не перехватят.

— У нас нет выхода, приятель. Да и потом, радиооператор шеннов, которому случится запеленговать наш код, скорей всего, сочтет его обычным. Я ведь недаром выбрал эту частоту. Открой пиво и набей мою трубку, ладно? А я начну передавать.

Его пальцы проворно побежали по клавишам. «Говорит Николас ван Рийн, торговец, член Галасоциотехнической Лиги… О планете Датина и большей части ее населения мы узнали следующее… А теперь основная часть моего сообщения. Поняв, что местоположение их планеты, по всей видимости, больше не является тайной, шенны, в отличие от других разумных существ, не стали укреплять оборону, выискивая в то же время способы закончить дело миром. Их Большой Совет принял решение напасть на нас, пока слабо организованная Техноцивилизация не успела сплотиться в единое целое. Из того немногого, что мы смогли узнать, идея нападения не бред сумасшедшего. Корабли-роботы шеннов многочисленны и значительно превосходят по своей огневой мощи любое судно соответствующего класса. Разведка шеннов получила от «Сириндипити» много достоверных сведений о расах и обществах, входящих в Техноцивилизацию. Помимо всего прочего, им известно, что центром цивилизации является Содружество, которое давно уже не знало войн и не подозревает об угрозе нападения. Вражеский флот может проскользнуть на территорию Содружества незамеченным; когда же эти корабли обнаружат, будет уже поздно. Шенны планируют нанести несколько массированных ударов по основным планетам Содружества и по некоторым другим. Из хаоса, который возникнет в результате всего этого, Датина надеется извлечь все возможное и подчинить себе все миры Техноцивилизации. Преуспевают шенны в своих устремлениях или нет, но целым народам и культурам, несчетным биллионам разумных существ угрожает опасность уничтожения. Врагу потребуется некоторое время, чтобы собраться с силами и разработать план атаки. Учитывая высокомерие предводителей шеннов и полуанархический характер их общества, можно предсказать, что сборы будут довольно долгими. С другой стороны, врожденная агрессивность может заставить их ринуться в атаку сломя голову. Лига в состоянии принять необходимые контрмеры и отразить удар, не прибегая к правительственной помощи, если только ее заранее предупредить. Это предупреждение следует передать как можно скорее. Я обращаюсь к Дэвиду Фолкейну и Чи Лан, а также к тем, кто случайно оказался поблизости: не медлите ни секунды. Немедленно отправляйтесь домой и поставьте в известность обо всем случившемся руководство Лиги».

Глава 23

Нагревшаяся за день пустыня с наступлением ночи быстро растеряла тепло. Призрачно-серые дюны проступали из темноты в свете далеких звезд; скалы отбрасывали на песок неясные тени. Цинтианка распушила свой мех, чтобы согреться. Вот уже несколько минут, как она, приземлившись, лежит за этим колючим кустом, не слыша ничего, кроме ветра, не видя ничего, кроме пыльной завесы, не ощущая ничего, кроме острого запаха мускуса.

Она выжидала, и не столько из-за зверей, обитавших в развалинах. Нет, оружие — бластер, ручной пулемет, игломет и сканнер — надежно защищало Ли Чан от хищников; что касается ядовитых тварей, здесь она целиком полагалась на свои органы чувств и рефлексы. В основном она так осторожничала потому, что чаще всего в развалинах обитали датинцы. Хотя на вид это были наполовину одичавшие охотники и пастухи, они владели огнестрельным оружием. Хуже того, Тупица определил, что в их становищах имеются электронные трансиверы, доставленные, несомненно, купцами из «баронств».

Исследовать же более крупные и цивилизованные поселения Чи с Фолкейном опасались, ибо пока слабо представляли себе, что такое шенны и их планета.

«Бедолага» без труда смог совершить посадку. Повелители этого мира никак не предполагали, что их обнаружат, и потому не позаботились вывести на орбиту достаточное количество сторожевых звездолетов. По той же причине они пока не применяли мониторы контроля движения в атмосфере. Но стоит только какому-нибудь шейху столкнуться с чужаками, и ситуация изменится в одну секунду.

Поэтому корабль Лиги перелетал с места на место лишь ночью, а днем затаивался в пустыне. Поэтому Фолкейн не отваживался на вылазки. Он был слишком большим и неуклюжим. А Чи Лан с помощью гравиимпеллера могла забираться довольно далеко.

Развалины оказались пустыми. Цинтианка даже ожидала этого. Почва вокруг была так изъедена эрозией, что даже кочевники могли тут существовать, лишь перебиваясь с хлеба на воду. Чи заметила следы их пребывания: груды камней, кострища, мусор. Но все это покрывал слой пыли. Племя — вернее патриархальный клан — ушло дальше по своему бродяжьему пути. Порядок. Фолкейн перегонит сюда звездолет и сможет спокойно тут работать. Здешнее поселение как будто побогаче того, которое он сейчас раскапывает.

Все больше и больше они убеждались в том, что ключ к пониманию настоящего и будущего Датины лежит в ее недавнем прошлом, в падении могущественной цивилизации. В гибели целого народа.

Выбравшись из-за укрытия, Чи осторожно приблизилась к руинам. Выступавшие из песка обломки колонн, стен, лестниц, проржавевшие каркасы машин напоминали могильные камни. Высокие стены были наполовину разрушены непогодой и ветрами, местами проломлены; черными дырами зияли в них окна, и настежь распахнуты были двери. Мало кто из первых датинцев остался в живых; вряд ли теперь возможно найти на этой планете хотя бы одну уцелевшую крепость. Нет, шенны покоряли их, грабили, разрушали — а защитников убивали.

Что-то шевельнулось в тени. Чи, выгнув спину и подняв хвост, бросила руку к поясу с оружием. Но это оказалось всего лишь какая-то многоножка, которая поспешно ретировалась.

Главные ворота замка открывались в просторный зал, некогда, очевидно, он был изумительно хорош. Высоченные колонны, облицованные мрамором и малахитом, фонтаны, статуи… Но теперь — теперь это была мрачная пещера, по которой гуляло эхо. Пол покрыт был песком и мусором, словно становище кочевников, каменные украшения в большинстве своем разбиты, мозаичные панно едва проглядывали из-под толстого слоя сажи. Но когда Чи направила фонарь вверх, в луче света внезапно заиграли краски. Включив импеллер, она поднялась в воздух. Ютившиеся под потолком крылатые твари с тонким писком бросились врассыпную.

Стены были расписаны до самого верха. Чи привела в восторг благородная простота рисунка. Краски были богатыми и в то же время сдержанными, фигуры — героическими и живыми. Она не знала, что здесь изображено, какие события, мифы, какие аллегории; понимала, что этого ей никогда не узнать, и почему-то от этой мысли на мгновение ей стало больно. Чтобы успокоиться, она принялась разглядывать рисунки, пытаясь ухватить сюжетную канву.

До сих пор им ни разу не попадалось такой вот портретной галереи древних датинцев. Фолкейн раскопал их останки, заметил проломленные черепа и наконечники стрел между ребрами. Но сейчас, освещенные тонким лучом фонаря, они как будто ожили в беспредельной ночи. Увидев их лица, Чи Лан была потрясена.

Они чем-то напоминали шеннов, но только и всего. Фолкейн попытался было по строению костей доказать, что Древние так же близки к шеннам, как монголоиды к негроидам на Земле, но не смог. И эти рисунки на своем бессловесном языке опровергали его.

Разница между двумя народами была не просто типологической. Кроме Древних, на рисунках изображены были всякие растения и животные, некоторые из которых сохранились и по сей день. Потому Чи Лан смогла составить примерное представление о предшественниках шеннов на Датине. Они были меньше ростом — на картинах не было ни единого существа выше ста восьмидесяти сантиметров, стройнее, волосатее, хотя гривы у самцов отсутствовали. Но этим сходство и заканчивалось. На той части стены, которую рассматривала Чи, изображены были, очевидно, представители всех автохтонных племен в национальных костюмах и с символами — так показалось цинтианке — своего края в руках. Вот коренастый крупноголовый самец с золотистым мехом; в одной руке у него серп, в другой — саженец. Маленькая смуглая самочка в расшитом платье — веки чуть набрякли — играет на арфе. А вон лысый старик в юбке наподобие шотландского килта с искаженной гримасой физиономией, вознес свой посох над головой несущей спелые фрукты самки, словно обороняя ее от врагов. Лицо этой последней было совершенно круглым. У того, кто рисовал их, были искусная рука, верный тренированный глаз и любящее сердце.

Но сегодня на Датине существует только одна раса. Это было до того необычно, до того неправдоподобно, что мысли Чи Лан и Фолкейна невольно снова и снова возвращались к этой проблеме.

И опять двадцать пять! На картинах, где вроде бы нашлось место всем, не было и намека на шеннов.

Табу? Неприязнь? Гонения? — Чи даже сплюнула.

Все указывало на то, что погибшая цивилизация была единой и рационалистической, так что о каких гонениях может идти речь? Отдельные рисунки изображали, по всей видимости, как развивалось древнее датинское общество. На одном из них обнаженный самец, размахивая суком, отгонял от своей самки большого хищного зверя. На следующих уже появились заостренные металлические приспособления: но это были инструменты, а не оружие. Датинцы работали, по одному или целыми группами, но не сражались. И насколько Чи поняла, дело здесь было вовсе не в любви художника к батальным сценам. Нет, на двух рисунках изображены были схватки между двумя датинцами. Скорее всего, они отражали исторические или легендарные события, правду о которых уже никогда не узнать. На первом, по всей видимости, более раннем рисунке, в руках одного из самцов был нож, в руках другого — топор дровосека. На втором противники были вооружены примитивными фитильными мушкетами, предназначенными, очевидно, для борьбы с дикими зверями… а на заднем плане виднелись паровые машины и линии электропередач.

Кроме того, отдельные фрески, похоже, воссоздавали занятия датинцев. Некоторые из них были узнаваемы, вроде сельскохозяйственных работ или столярных. О смысле других можно было только догадываться. (Что это? Церемония? Научные исследования? — Мертвые уже не расскажут.) Но среди этих занятий не было ни охоты, ни пастушества — если не считать животных, которых явно разводили ради шерсти, ни рыболовства; никто не ставил капканов и не забивал скот на бойне.

Все это, вместе взятое, могло означать лишь одно — вегетарианство. На Датине разумом обладали травоядные существа. Это не то чтобы обычно, но случается довольно часто. Нельзя сказать, чтобы души вегетарианцев были чище душ плотоядных или всеядных существ. Нет, но вот грехи у них иные. Однако хотя они могут легализовать дуэли и терпимо относится к преступлениям, совершаемым из-за любви, но вот к войне они не стремятся, и даже самая мысль об охоте вызывает у них отвращение. Как правило, они живут стаями; эти стаи — семьи, кланы, племена, народности, не в названии дело — легко объединяются в более крупные образования по мере развития средств передвижения и коммуникации.

У шеннов же было все наоборот. Они убивали ради забавы, они поделили планету на поместья, они создавали оружие и строили боевые корабли, они угрожали соседней цивилизации, которая ничем их не оскорбила… «Короче, — подумала Чи Лан, — они ведут себя как люди. Если мы поймем, что породило их на свет, как они появились на этой некогда мирной планете, то, быть может станет понятным, что нам с ними делать. Или, по крайней мере, что они намерены сделать с нами».

Подумать она не успела — неожиданно заработал коммуникатор. Это было устройство, которое передавало сигналы через кости черепа, так что их нельзя было подслушать. Тем не менее, они с Фолкейном пользовались коммуникатором только в крайних случаях. Сигнал расшифровывался просто: «Возвращайся немедленно». Чи переключила импеллер на горизонтальную тягу и через дверь выскользнула наружу.

Холодно сверкали звезды, вспыхивали и тут же гасли зарницы. Решив, что в этот час ей опасаться некого, цинтианка надвинула на лицо маску и перевела импеллер на полный ход. Ветер засвистел в ушах. Путь предстоял неблизкий — сотня километров над закоченевшей пустыней.

«Бедолага» притаился на дне высохшего, поросшего кустарником каньона, так что его было незаметно с высоты. На краю каньона находилось то самое поселение, где Фолкейн усердно занимался раскопками. Очутившись в тени, Чи изменила частоту световых импульсов своего фонаря: он теперь работал в инфракрасном спектре. Затем нажатием кнопки активировала инфракрасные фильтры очков. Осторожность у Чи Лан, как и у любого другого плотоядного, была в крови.

Она продралась сквозь заросли и зависла над шлюзом звездолета. Детекторы опознали ее, и Тупица открыл клапаны. Чи рванула внутрь.

— Дэвид! — крикнула она. — Во имя Цуши, что случилось?

— Много чего, — голос его никогда еще не был таким невыразительным. Или это штучки интеркома? — Я на мостике.

Она могла бы пролететь по коридору, но решила, что будет быстрее и лучше поработать мышцами. На четырех лапах, воздев хвост, она промчалась по кораблю и плюхнулась в свое кресло. Глаза ее сияли зеленым пламенем.

— Няор! — воскликнула она.

Фолкейн поглядел на нее. С тех пор, как она покинула корабль, он не сомкнул глаз; на нем был все тот же пропыленный комбинезон. Кожа его задубела от работы, под ногтями была грязь. Выжженный солнцем вихор топорщился над виском.

— Я принял сообщение.

— Что? — она напряглась. — От кого?

— Лично от Старого Ника. Он на этой планете… вместе с Эдзелом. — Фолкейн повернулся лицом к главной панели управления, как будто там жил некий корабельный дух. — Прочитай текст сообщения еще раз, — приказал он.

Зазвучали суровые, гнетущие слова.

На мостике воцарилась тишина.

Наконец Чи шевельнулась.

— Что ты предлагаешь? — спросила она тихо.

— Подчиниться приказу, что же еще, — отозвался Фолкейн. Его голос был таким же бесцветным, как у компьютера. — Я боюсь, мы и так уже вернемся домой слишком поздно. Но сначала надо решить, как нам выбраться отсюда. По сведениям Тупицы, на орбиту выходят все новые и новые сторожевики. Очевидно, шенны наконец-то забеспокоились. Вопрос заключается в следующем. Что лучше: попытаться тихонько прокрасться, уповая на то, что нас не заметят или рвануть вверх на полной мощности, надеясь на внезапность и на то, что удастся затеряться в пространстве?

— Последнее, — сказала Чи. — Наша спасательная операция наверняка вызовет переполох. Но если мы все прикинем, так чтобы проскочить между патрульными звездолетами…

— Чего? — Фолкейн выпрямился. — Кого это ты собираешься спасать?

— Эдзела, — ответила Чи. Усы ее подрагивали. — И ван Рийна, разумеется. Мы ведь не можем бросить Эдзела тут, ты же знаешь.

— Нет, не знаю! Слушай…

— Да, мы с ним, бывало, ругались, — перебила Чи, — но он мой товарищ, да и твой тоже. — Она наклонила голову и поглядела на гермесца. — Я всегда считала тебя порядочным человеком, Дэви.

— Да, но… но я такой и есть! — воскликнул Фолкейн. — Разве ты не слышала? Приказ — отправляться прямиком домой.

— Да причем здесь это, в конце-то концов? Ты что, не хочешь освободить Эдзела?

— Конечно, хочу! Даже ценой собственной жизни. Но…

— Но позволишь ему умереть только потому, что этот пивной бочонок ван Рийн что-то там сказал.

Фолкейн судорожно вздохнул.

— Слушай, Чи, — сказал он. — Объясняю еще раз. Ван Рийн хочет, чтобы мы бросили и его. Он даже сказал нам, где они находятся. Он использовал волну, которая огибает планету. То есть он может быть где угодно.

— Тупица, — обратилась Чи к компьютеру, — ты можешь определить, откуда велась передача?

— По структуре отражений от ионосферы, да, с высокой вероятностью, — отозвался компьютер. — Это большое поселение, сравнительно недалеко отсюда, мы его видели при входе в атмосферу.

Чи снова повернулась к Фолкейну.

— Понял? — спросила она.

— Я что-то понял, а вот ты ничего не поняла! — крикнул он. — Что судьба Эдзела и ван Рийна — и наша тоже — по сравнению с судьбой целых миров? Так уж получилось, что они не могут известить Лигу, а мы можем.

— Мы так и сделаем, только захватим с собой Эдзела.

— Но нас могут подбить, пленить или… — Фолкейн остановился. Потом заговорил вновь, уже спокойнее: — Я знаю тебя, Чи. Твои предки были хищными зверями, охотившимися в одиночку или малыми группками. Поэтому ты так себя и ведешь. Твоему миру ничего не говорит слово «нация». Идея жертвования собой ради общества для тебя пустой звук. Чувство долга у тебя не слабее моего, даже, может быть, сильнее, но оно обрывается на родичах и друзьях. Все так. Это я понимаю. Но пораскинь мозгами, постарайся понять меня. Как тебе еще объяснить? Одна жизнь не стоит биллиона жизней.

— Конечно, — согласилась Чи. — Но это не дает нам права забывать о друзьях.

— Послушай…

Фолкейн замолк на полуслове. На него в упор глядело дуло сканнера. Будь Чи человеком, он, пожалуй, попытался бы выбить пистолет из ее руки, а так он знал, что не успеет. Поэтому он сидел не шевелясь и слушал:

— Я предпочла бы не оглушать тебя. Без твоей помощи у меня может ничего не получиться. Однако я все равно попробую. Давай поговорим начистоту, Дэви. Согласись, нам по плечу справиться с этими деревенщинами. Иначе нам прямая дорога в приют для слабоумных.

— Чего ты хочешь от меня? — прошептал он.

— Пообещай, что поможешь мне вытащить Эдзела.

— И ты мне поверишь?

— Да, потому что иначе один из нас должен будет умереть. — Пистолет по-прежнему нацелен был в лоб Фолкейну, но цинтианка отвела глаза. — А я вовсе этого не хочу, Дэви.

Он целую минуту сидел неподвижно. Потом ударил кулаком по подлокотнику кресла и расхохотался:

— Идет, чертовка ты этакая! Шантажистка. Твоя взяла… и клянусь Иудой, я рад этому!

Кое-как засунув пистолет обратно в кобуру, Чи прыгнула к нему на колени. Он погладил ее по спине и почесал под подбородком. Она хвостом провела ему по щеке. И сказала:

— Нам понадобится и их помощь. Нужно, чтобы они очень подробно описали то место, где находятся. Я подозреваю, что поначалу они упрутся. Постарайся втолковать, что им не остается ничего другого, как только помочь нам. Если мы не сможем вернуться домой все вместе, значит никто из нас не вернется.

Глава 24

И снова Чи Лан действовала на собственный страх и риск. На космодроме перед крепостью Моэта видны были заиндевевшие корпуса двух эсминцев, флиттера и звездолета, где держали пленников. Чи подобралась поближе. Так, охранников должно быть двое. Одного она разглядела: высокий, косматый, он беспокойно вертел головой, стоя на посту возле легкой пушки. Из ноздрей его вырывался белый пар; тихонько позвякивала металлическая амуниция. Чи принюхалась, вслушалась в шелест предрассветного ветра и изо всех сил напрягая глаза. Ничего. Либо ван Рийн с Эдзелом ошиблись, либо другой охранник покинул свой пост, не дождавшись смены, а может быть, он где-то поблизости, но так хорошо спрятался, что она его не замечает.

«Ну и черт с ним! Времени уже нет. Замок скоро проснется. Эй-ях, давай; Чи».

Преодолев в броске последние несколько метров по песку, она выбралась на бетонное покрытие космодрома. Лучше, конечно, было бы напасть сверху. Но какой-нибудь паршивый детектор вполне способен засечь ее импеллер. По той же причине, кстати, она не пыталась связаться по радио с находившимися внутри корабля товарищами. Ну ничего, это не беда.

Охранник пока ни о чем не догадывался. Очутившись достаточно близко, Чи припала к земле, вытащила сканнер и выстрелила. Она предпочла бы убить шенна; но кто знает, вдруг он успеет вскрикнуть — тогда пиши пропало.

Ультразвуковой разряд сразил охранника наповал. Он рухнул с грохотом на землю. Чи направила на звездолет луч фонаря, выключила, включила, снова выключила. Только бы они заметили!

Как будто все в порядке. В борту корабля открылся шлюзовой люк, потом оттуда выдвинулись сходни. Появился Эдзел: его огромная туша казалась свинцово-серой в свете звезд. На спине одинита, там, где была удалена дорсальная пластина, сидел Николас ван Рийн. Чи рванулась навстречу им. Ее переполняла радость. Если в самом деле удастся ускользнуть…

Вдруг из темноты у боевых звездолетов раздался рев. Сверкнул тепловой луч.

— Бегом… вон туда! — крикнула Чи, махнув фонарем в сторону невидимого отсюда «Бедолаги». Взмыв в воздух на антиграве, она включила коммуникатор: — Нас обнаружили, Дэви. — И ринулась вниз, чтобы отыскать стрелявшего.

— Моя помощь не требуется? — спросил Фолкейн.

— Подожди минутку. Может быть… — она не успела закончить. Тепловой луч прошел в считанных сантиметрах над головой. Она почувствовала запах озона; глазам на мгновение стало больно.

Шенна подвело его естество: вместо того, чтобы выждать несколько секунд и выстрелить снова, он выскочил из своего укрытия. Заметив его, Чи по крутой дуге устремилась вниз. Она нажала на курок сканнера, и шенн упал. Цинтианка снова взмыла вверх, едва не врезавшись в один из кораблей.

В замке загудели колокола тревоги. Тут и там засверкали огни. Из ворот вывалилась толпа шеннов, по большей части вооруженных. Должно быть, они и во сне не расстаются со своим треклятым оружием. Четверо из них на бегу надевали на Себя ранцы летательных мини-аппаратов. Чи понеслась вслед Эдзелу. От таких преследователей ему не оторваться. Но если она прикроет его с воздуха…

— Что там у вас? — рявкнул Фолкейн. — Мне не пора?

— Нет пока. Потерпи еще, — Чи вынула из кобуры бластер. Все хватит с нее этих сканнеров. Детские игрушки.

Четыре шенна, нагонявших одинита и человека, не замечали ее. Она поднялась чуть выше, прицелилась и дважды нажала на спуск. Один летун взорвался вместе со своим ранцем. У другого выстрел, похоже, повредил рулевое управление. Зато третий ринулся на нее. Это был достойный противник. Завязалась рукопашная. Тем временем четвертый шенн уже завис над головами беглецов. Эдзел остановился так резко, что ван Рийн перелетел через его голову и с воплем рухнул в заросли колючего кустарника. Одинит нагнулся, подобрал с земли камень и швырнул его в нападавшего. Клац! Импеллер отказал, и шенн был вынужден опуститься.

Однако его легкие на ногу приятели были уже совсем близко. Они открыли огонь. Эдзел помчался им навстречу, раскачиваясь из стороны в сторону. Пули то и дело рикошетили о его чешую, но он не обращал на них внимания. Разумеется, он был смертен. Достаточно мощный или достаточно прицельный выстрел мог бы убить его. Но он оказался среди шеннов раньше. В ход пошло все: копыта, руки, клыки, хвост.

Тот летун, которого сбил брошенный одинитом камень, не получил серьезных повреждений. Увидев свой валяющийся на земле пистолет, он бросился к нему, дабы завладеть оружием. Но на пути у него оказался ван Рийн.

— Нет уж, погоди, дружочек, — выдохнул торговец. — Я возьму эту штуку с собой; вдруг мне удастся ее запатентовать. — Высокий, широкоплечий, мускулистый минотавр кинулся на толстого старика. Но ван Рийн каким-то образом умудрился отскочить и как заправский каратист нанес удар ногой. Шенн завопил от боли. — Ага, не нравится! — хмыкнул ван Рийн.

Датинец чуть отступил. Противники уставились друг на друга, время от времени бросая взгляды на лежащий на песке между ними бластер. Шенн, нагнув голову, ринулся вперед. Руки он держал так, чтобы не пропустить еще одного удара, но в любой момент готов был пустить их в ход. А хватка у него была такая, что против нее не устоял бы ни один землянин.

Ван Рийн сделал шаг навстречу. И в последний миг снова отскочил, извернулся и прыгнул на спину воинственному великану.

— Бог помогает правому! — гаркнул ван Рийн, засунул руку под тунику, вытащил оттуда святого Дисмаса и огрел противника статуэткой по голове. Шенн медленно опустился на землю.

— Хо-хо, — произнес ван Рийн, раздувая щеки. — Был бы я помоложе, я бы тебе показал. — Он сунул святого обратно, подобрал пистолет, разобрался, как тот действует, и огляделся в поисках подходящих целей.

И не обнаружил, в кого стрелять. Ли Чан расправилась со своим противником. Эдзел вернулся. Шенны с криками бежали к замку.

— На это я и рассчитывал, — заметил ван Рийн. — Такая уж у них психология. Те, кто нападает сломя голову, обычно легко поддаются панике. В истории можно найти сколько угодно примеров.

Чи снизилась.

— Пошли скорее, пока они не опомнились, — сказала она.

— Ага, боюсь, не такие уж они тупые, — согласился ван Рийн. — Как только они вспомнят про своих роботов…

Ночь прорезал басовитый гул. Корпус одного из эсминцев задрожал.

— Уже вспомнили, — прокомментировала Чи. И произнесла в коммуникатор:

— Давайте, друзья.

«Бедолага» появился на горизонте через несколько секунд.

— Ложись! — крикнул Эдзел. Он укрыл товарищей собственным телом: его чешуйки достаточно надежно могли защитить от жара и радиации.

Засверкали лучи. Поднимись хотя бы один из кораблей в воздух, Фолкейну с Тупицей пришлось бы туго. Звездолет Лиги израсходовал свой запас торпед в битве у Сатаны. Но он появился сейчас так внезапно, что первый эсминец успел произвести всего один выстрел, да и тот в «молоко». Тепловой луч поразил его, и он упал — прямо на другой корабль; тот покачнулся, и оба звездолета с оглушительным грохотом рухнули на бетон. Еще три залпа — и выведен из строя флиттер Моэта.

«Бедолага» сел.

— Donder op! — крикнул ван Рийн. Эдзел схватил его под мышку. — Wat dromme! — запротестовал было он. Одинит хвостом подхватил Чи и ринулся к шлюзовому люку.

В этот момент корабль открыл огонь по замку. Эдзел зажмурился, споткнулся, уши у него заложило от грохота, от дыма стало трудно дышать.

Сидевший на мостике звездолета Фолкейн воскликнул:

— Чего ради убивать тех, кто не нападает на нас?

— Выполняя ваше распоряжение, я уничтожаю установки, которые, судя по радиорезонансу, являются тяжелыми орудиями или ракетными батареями, — отозвался Тупица.

— Ты можешь меня соединить с кем-нибудь внутри? — спросил Фолкейн.

— Я настроюсь на чистоту, на которой обычно переговариваются датинцы… Да. Нас пытаются вызвать.

Экран замерцал. На нем появилось искаженное ужасом и радиопомехами лицо Теи Белдэниэл. Комнату, где она находилась, сотрясали разрывы корабельных снарядов.

Фолкейн взглянул на другие экраны. Передней стены замка как не бывало. На ее месте клубилась пыль, сквозь которую то и дело прорывалось пламя. У него заболела голова; он сам уже наполовину оглох от этого грохота.

Голос Теи был еле слышен:

— Дэви, Дэви, что ты наделал!

Он ухватился за ручки кресла и процедил сквозь стиснутые зубы:

— Я не хотел. Вы меня вынудили. Ну да ладно, слушайте. Теперь вам должно быть понятно, что такое война. И учтите — это всего лишь капелька войны настоящей. Мы скоро улетаем. Я надеюсь, что буду уже достаточно далеко отсюда, когда вы осознаете, что произошло. Но это даже к лучшему. Догнать нас вы уже не успеете. Но даже если и догоните, вам теперь известно, чего от нас можно ожидать.

— Дэви… мой повелитель Моэт… он мертв… я видела, луч сжег его на месте… — она не смогла закончить фразу.

— Вам будет лучше безо всяких повелителей, — отозвался Фолкейн. — Вы ведь человек, в конце-то концов! Но поговорите с другими. Скажите им, что Галасоциотехническая Лига не имеет претензий и не желает войны. Но если нам придется сражаться, с шеннами будет покончено раз и навсегда. О нет, мы не убьем их; это они способны были уничтожить древних датинцев всех до единого. Но если они попробуют нам сопротивляться, мы лишим их всех роботов и превратим в пастухов-кочевников. Так что пусть решают, и поскорее. Покажите им свой замок, объясните, что произошло, и посоветуйте впредь не мешаться под ногами у свободных людей.

Взгляд ее выражал муку. Жалость сдавила ему грудь. В иных обстоятельствах он сказал бы больше. Но Эдзел, Ли Чан и Николас ван Рийн находились на борту звездолета; крепость противника разрушена; враг понес небольшие — по крайней мере, он на это надеялся — потери, но получил хороший урок. Фолкейн отключил связь.

— Хватит нам тут барражировать, — сказал он. — Команда на взлет. Курс — Земля!

Глава 25

— В течение двадцати четырех часов в пространстве не обнаружено ни одного работающего гипердвигателя, кроме нашего собственного, — доложил Тупица.

Фолкейн облегченно вздохнул. Он поудобнее устроился в кресле и положил ноги на столик.

— Как будто все в порядке, — улыбнулся он. — Считай, мы уже дома.

Ибо кто способен обнаружить в бескрайних просторах космоса крошечный звездолет — песчинку среди мириад звезд? Солнце Датины превратилось уже в одну из тысяч светящихся точек, заполнявших собой все обзорные экраны. Бормотали двигатели; вентиляторы гнали в салон свежий воздух, напоенный ароматом цветущих лугов; табак на вкус был просто восхитителен, — короче говоря, можно было спокойно отдыхать.

И, черт возьми — они нуждались в отдыхе!

Однако оставался еще один повод для беспокойства.

— Ты уверена, что вы не сильно облучились там, снаружи? — спросил Фолкейн.

— Я же сказала, что проверила каждого из нас вплоть до хромосом! — резко ответила Чи. — Как тебе известно, я ксенобиолог… Тебе ведь известно об этом, не так ли?.. А на борту звездолета есть все необходимое оборудование. Эдзел получил наибольшую дозу, потому что он прикрывал нас, но и то с имеющимися у нас лекарствами я с ним справлюсь в два счета. — Она села на скамейку, на которой до того лежала, свернувшись клубочком, и ткнула мундштуком в распростершегося на палубе одинита. — Разумеется, мне придется подзаняться тобой по дороге, когда я буду рисовать или лепить… Ах ты, слюнтяй этакий, ты что, не мог прикрыться листом свинца?

Эдзел хмыкнул.

— Так ведь весь свинец у тебя, — отозвался он. — Догадайся где.

Чи фыркнула. Ван Рийн хлопнул ладонью по столу, едва не опрокинув свой стакан с пивом:

— Тише! Я и не знал, что ты у нас остряк!

— Это называется остроумием? — пробурчала цинтианка. — Хотя, пожалуй, для него в самый раз.

— Да, ему не мешает подучиться, — согласился ван Рийн, — но ведь в любом деле главное — начать. Он у нас еще поиграет в салонных комедиях! Как насчет «Как важно быть серьезным», а, Эдзел? Ха!

Наперебой посыпались другие названия.

— Я бы предложил отметить это дело, — сказал Фолкейн, — но, к сожалению…

— Правильно, — откликнулся ван Рийн. — Сначала дело, потом забава. Только бы это «потом» не растянулось слишком надолго. Надо объединить нашу разрозненную информацию, пока она еще свежа у нас в памяти, а иначе глядишь — что-нибудь важное да упустим.

— То есть? — Фолкейн моргнул. — Что вы хотите сказать, сэр?

Ван Рийн подался вперед, ухватив в мясистую ладонь сразу все свои подбородки.

— Чтобы знать, как быть с шеннами, нам нужно уяснить себе, что они такое.

— Но не лучше ли оставить это специалистам? — спросил Эдзел. — Узнав об угрозе нападения и приняв необходимые меры, Лига найдет способы, как следует изучить Датину. Чего мы будем соваться не в свое дело?

— Ага, ага-ага, — ван Рийн не скрывал раздражения. — Времени-то у нас не так много! Откуда мы знаем, что еще выкинут эти шенны? А вдруг они попытаются напасть — несмотря на урок, который ты им преподал, Тупица.

— В моем программном обеспечении отсутствует функция обучения, — заметил компьютер.

Ван Рийн не обратил на него внимания.

— Конечно, это будет чистейшее самоубийство, и, быть может, они это понимают. В общем, гадать тут можно бесконечно и надо определиться. Даже ошибочное представление лучше, чем никакое, потому что тогда ксенологические команды смогут хоть на что-то ориентироваться. Поняв, что у этих шеннов за душой, мы сможем вести с ними уже не пустые разговоры, и, если повезет, добьемся мира.

— Конечно, не мне поправлять землянина, использующего земную идиому, — сказал Эдзел, — но, насколько я понял, вы хотите выяснить, каковы их основные стремления?

Ван Рийн побагровел.

— Лады, пусть будет так. Тоже мне, педагог выискался! Итак, чего они хотят? Что их влечет? Нам о них кое-что известно, но этого кое-что, Ли Чан, не выразишь формулами. Мы имеем, так сказать, поэтическое прозрение. Шенны для нас уже не бесчувственные монстры, но существа, с которыми мы можем договориться. Специалисты Лиги займутся своим делом потом. Время попусту терять некогда. Быть может, мы спасем миллионы жизней, вернувшись на Землю с перед… предо… dood ook ondergong, этот английский!.. с предварительной программой исследований и даже действий!

Он залпом выпил пиво. Успокоив таким образом нервы, зажег трубку, откинулся на спинку кресла и проворчал:

— У нас есть информация и есть опыт. И потом, нам могут помочь аналогии. Вряд ли в такой огромной Вселенной найдется хоть одна ни на кого непохожая раса. Так что мы можем воспользоваться своими знаниями относительно других народов.

Взять, к примеру, тебя, Чи Лан. Нам известно, что ты плотоядное существо — только маленькое; это означает, что при определенных обстоятельствах ты становишься агрессивной. Ты, Эдзел, крупное всеядное, настолько крупное, что твоим предкам и в голову не приходило, скажем, бравировать своей силой или задирать окружающих. Поэтому нрав у тебя мирный, но чертовски независимый, правда, в своем роде. Если кто-нибудь начнет указывать, как тебе жить, ты просто повернешься к нему спиной. А вот Чи убила бы его.

И, наконец, мы, люди. Мы тоже всеядны, но наши предки-приматы охотились стаями и круглый год занимались плотской любовью. Именно это наследие делает человека разумным существом. Лады? Я согласен, это все слишком общо. Но если нам удастся подогнать все, что мы знаем о шеннах, под одно какое-нибудь довольно общее определение…

Как выяснилось дальше, всем им на ум пришла одна и та же мысль. В ходе разговора они обсуждали ее то с одной, то с другой стороны. И решили наконец, что так оно и есть. Кстати сказать, позднейшие ксенологические исследования подтвердили их выводы.

Даже планетам вроде Земли, обращающимся вокруг постоянных звезд, знакомы периоды всеобщей экстинкции.

Условия существования внезапно — с геологической точки зрения, естественно, — изменяются, и организмы, обитавшие в этом мире миллионы лет, исчезают. Такая судьба постигла в конце мелового периода аммонитов и динозавров. А к концу плиоцена вымерли почти все крупные млекопитающие, название которых, данные им позднее, заканчивались обычно на «терий». Почему — остается неясным до сих пор. Но от самого факта никуда не деться: жизнь полна опасностей и тревог.

На Датине же положение было того хуже. Уровень солнечной радиации на ней выше, чем на Земле. А вот во время пиков солнечной активности, повторявшихся через нерегулярные промежутки времени, — гораздо выше. Магнитное поле и атмосфера не служили для планеты надежной защитой. Помимо всего мутации, вызванные одним из таких скачков пиков, привели к появлению говорящих, думающих, способных изготавливать инструменты травоядных. А раз так, значит дело обошлось без жестокого естественного отбора, ибо история любой такой планеты — это перечень экологических катастроф.

За последним пиком активности наступил довольно спокойный период, за время которого обитатели планеты достигли вершин познания, разработали свои технологии, научную методику, создали цивилизацию, мечтавшие о покорении пространства и, вполне возможно, предпринимавшие первые попытки в этом направлении. А затем солнце вспыхнуло снова.

Таяли снега, поднимался уровень воды в океанах и скрывались под волнами побережья. Тропики постепенно превратились в саванны или пустыни. Все это можно было пережить. Скорее всего, именно ухудшившиеся климатические условия подтолкнули к созданию всепланетного союза и к выходу в космос.

Но, как это всегда бывает, вмешалась непредвиденная случайность. Эта вспышка звезды ознаменовалась не столько увеличением тепла, света и электромагнитной энергии, сколько началом нескольких абсолютно новых процессов, возникших, когда звезда перешла в качественно иное состояние. Планета попала в мощный поток протонов, электронов, мезонов, квантов рентгеновских лучей.

Магнитосфера светилась под воздействием синхротронной радиации, верхние слои атмосферы — под воздействием вторичной. Многие биологические организмы вымерли в течение года-двух. За ними последовали другие, существовавшие в симбиозе с первыми. Экологическая пирамида рассыпалась.

Цивилизация, какой бы развитой она ни была, не есть автономное образование. Она не в состоянии сама себя обеспечить всем необходимым. Другими словами, цивилизация неотделима от природы. Но поля превратились в пустыни, деревья в садах сбросили листву, леса выгорели, морские водоросли сгнили. Появились новые болезни. Шаг за шагом население планеты уменьшалось, предприятия закрывались из-за нехватки ресурсов и рабочих рук, про науку забыли. Пределы возможного становились все уже и уже.

Короче говоря, датинцы не смогли приспособиться к изменившимся условиям. Те из них, кто выжил, постепенно превратились в дикарей.

А потом в их среде произошла мутация.

Травоядные не могут в мгновение ока стать плотоядными, даже если они употребляют в пищу не сырое, а приготовленное мясо. Зато они могут сбросить инстинкт, заставляющий их собираться в крупные стаи — слишком крупные, чтобы истерзанная земля могла их прокормить. Они запросто могут начать охотиться на животных, без мяса которых уже не в состоянии выжить. Они с исступленностью фанатиков будут защищать свою территорию, но бросят ее, как только она покажется им непригодной, и захватят себе новый клочок земли. Они создадут оружие и государственные институты; у них возникнут мифы, религии, легенды…

Они станут травоядными убийцами.

Причем до них будет далеко обычным плотоядным, которые убивают, лишь когда хотят есть. И не только им, но даже и всеядным, обладающим оружием с тех самых пор, когда у них появились первые проблески разума, и потому привыкшим остужать самые горячие головы своих соплеменников. Конечно, подобное истолкование фактов является весьма и весьма приблизительным. Но, быть может, станет понятнее, о чем идет речь, если мы сравним мирного льва и дикого медведя, который только и ищет, с кем бы ему подраться, или того же медведя и носорога или кафрского буйвола.

Древнее население Датины было обречено. Они храбро сражались, но силы их были разобщены. Победив в бою, они редко преследовали врагов; а, потерпев поражение, разбегались врассыпную. Древняя цивилизация пришла в упадок; ее политико-экономическая структура превратилась в некое подобие феодализма. А те, кто ее создал, были деморализованы до последней степени. Может кому-то и удалось убежать в космос, но обратно домой он так и не вернулся.

Шенны поступали просто: они нападали на замок, захватывали его и съедали тех датинцев, которые почему-либо не годились в рабы. Обосновавшись в замке, завоеватели заключали мир с окрестными поселениями, вожди которых истово убеждали себя, что чужаки удовлетворяться уже захваченным. Поначалу так оно и было. Но потом молодые шенны, которым тесно было в отцовских вотчинах, нарушили эту идиллию. Покорение одного народа другим вряд ли было результатом тщательно разработанного плана. Скорее всего, шенны одержали верх над датинцами потому, что они были лучше приспособлены. Случилось это не сразу, а в течение нескольких веков. В условиях, когда для поддержания жизни одного индивидуума требуется территория в несколько гектаров, агрессивность становится просто необходимой: ведь надо эти гектары захватить, а потом еще и отстоять.

Разница между полами, необычная среди разумных существ, также, вне всякого сомнения, возникла в итоге какой-либо мутации. Поскольку шенны-самцы были воинами и часто гибли во всяких схватках, для увеличения численности племени введена была полигамия. Основными занятиями самцов были охота и война. Присматривавшие за детенышами самки не могли принимать участия ни в том, ни в другом, и потому постепенно стали пассивными и туповатыми.

(Вначале шеннов было раз-два и обчелся, и в течение долгого времени численность их племени оставалась практически неизменной. То есть когда произошел генетический сдвиг, он оказался очень мощным. Побочными его эффектами были появление у самцов гривы и другие, не столь безвредные, но все же сильно повлиявшие на организм изменения.)

В конце концов, древняя раса была стерта с лица планеты. Уровень радиации потихоньку уменьшился; возникли новые биологические организмы, да и некоторые из старых вернулись к жизни. Прошло много времени, прежде чем на Датине восстановилась плодородность почвы. Но машинная культура возродилась гораздо раньше. По книгам, по преданиям, по ржавым каркасам с помощью немногих рабов шенны принялись воссоздавать то, что сами же разрушили.

Но тут их природа, верой и правдой служившая им на протяжении сотен лет, сыграла с ними злую шутку. О каком сообществе, без которого невозможно применение передовых технологий, могла идти речь, когда каждый самец жил в уединении со своим гаремом и готов был вызвать на смертный бой каждого, кто осмелится ступить на его территорию?

Однако дело обстояло вовсе не так просто. Говорят, что нет двух таких людей, которые во всем походили друг на друга. То же самое можно сказать и о шеннах. Те из них, кому не улыбнулась в жизни удача, стремились найти приют при дворе богатого сородича. Так образовался удел: несколько полигиничных семей жили вместе, подчиняясь наделенному абсолютной властью патриарху. Этот удел, в котором соблюдалась строгая иерархия, был основной единицей нового датинского общества — как племя у людей, матрилинейный клан на Цинтии или вольный табун на Одине.

На любой планете процесс слияния основных единиц в крупное образование идет со скрипом. В результате же чаще всего возникают патологические объединения, удерживаемые лишь силой и все равно, в конце концов, распадающиеся. Достаточно вспомнить империи и всемирные ассоциации на Земле.

Иногда, правда, бывает и по-другому. Шенны были разумными существами. Поэтому они, как и многие другие народы, понимали необходимость сотрудничества. Пускай они эмоционально были неспособны принять идею единого всепланетного правительства, — взамен его они создали конфедерацию баронств.

И тем более всякие раздоры были забыты, когда шенны открыли для себя дорогу к звездам!

— Ага, — кивнул Николас ван Рийн, — если они и в самом деле такие, мы с ними справимся.

— Загоним их обратно в каменный век и сядем им на шеи, — пробормотала Чи Лан.

Эдзел поднял голову.

— Ну и что за гадости ты говоришь? Разве можно допустить такое?

— Ну да, конечно, тебя послушать, так пусть они резвятся на свободе, да еще с ядерным оружием, — съязвила Чи.

— Ну-ну, — сказал ван Рийн. — Ну хватит. Вовсе ни к чему огульно хаять целый народ. Уверен, если найти к ним правильный подход, мы еще не раз потом помянем их добрым словом. — Он улыбнулся и потер руки. — Только вот чтобы их «расшеннить», понадобится куча денег. — Его улыбка стала шире и самодовольнее. — Ну что ж, друзья, на сегодня с делами как будто все. Наши бедные головы слишком устали. Пожалуй, надо им посочувствовать. Дэви, мой мальчик, будь так добр, принеси бутылочку «Джиневер» и пару ящиков пива.

Фолкейн собрался с духом.

— Я хотел подойти к вам раньше, сэр, да как-то не получилось, — сказал он. — Дело в том, что вы только что выпили последнюю кружку из наших припасов.

Ван Рийна, казалось, вот-вот хватит удар.

— Если вы помните, этот звездолет покидал Луну в большой спешке, — продолжил Фолкейн. — На борту у него лишь стандартные пищевые рационы. Разумеется, пиво тоже было… но откуда я мог знать, что вы присоединитесь к нам и… — Тут, наконец, Ван Рийн обрел дар речи.

— Что-о-о-о? — возопил он так, что по салону пошло гулять эхо. — Да ты… целый месяц в космосе… и нечем промочить горло, кроме как… И даже пива нет?!

В следующие полчаса в салоне творилось нечто невообразимое.

Глава 26

Полгода спустя по земному календарю.

Чандра Махавани, помощник министра иностранных дел Земного Содружества, бросил взгляд на коричнево-золотистый шар, на орбиту вокруг которого вышел линкор, и сказал:

— Нет, это просто недопустимо! Какая-то кучка капиталистов поработила весь мир!

Адмирал Флота Галасоциотехнической Лиги Вайахо холодно взглянул на него.

— Как, по-вашему, что шенны собирались сделать с нами? — Он был родом с Ферры, и саблевидные клыки весьма мешали ему говорить на любом из земных языков. Тем не менее, в его словах явственно прозвучала насмешка.

— Вы даже не потрудились известить нас. Если бы не результаты расследования мастера Гарвера, которые вынудили меня прибыть сюда лично…

— Чего ради Лиге связываться с Содружеством или любым другим правительством? — Вайахо ткнул когтем в медленно кружившуюся на обзорных экранах Датину. — Мы здесь слишком далеко от них. Пусть скажут спасибо, что мы собственными силами устранили угрозу, никого в это дело не впутывая.

— Угрозу? — воскликнул Махавани. — Вы пригнали сюда целую армаду… безо всякой видимой причины… заставили этих бедных… э… шеннов отдать вам все, что они с таким трудом построили: космические корабли, головные заводы… растоптали их суверенитет… ввергли их в экономическое рабство… О чем вы вообще говорите? Знаете, как это называется, сэр? Это называется породить ненависть, которая в скором времени приведет к серьезным конфликтам! А правительство Содружества твердо придерживается политики умиротворения. Прошу не забывать, что в случае войны мы тоже окажемся в нее втянутыми.

— Никакой войны не будет, — отозвался Вайахо. — Это я вам гарантирую. И потом, я бы не стал на вашем месте говорить о рабстве. Да, разумеется, зугайа, мы лишили их возможности развязать войну, мы контролируем их промышленность, мы стараемся сделать так, чтобы их экономика полностью зависела от нашей. Но все это — ради одной-единственной цели: не дать поднять голову реваншизму. По правде сказать, я не думаю, что все это возможно. Шенны как будто не испытывают особых сожалений, подчиняясь — подчиняясь тому, кто оказался сильнее их.

Мимо них по коридору, держа в руках мнемоленту, прошла женщина. Вайахо приветствовал ее.

— Вы не могли бы задержаться на минутку? Познакомьтесь: сударыня Белдэниэл. Мастер Махави с Земли. Сударыня Белдэниэл очень помогает нам в налаживании контактов с шеннами. Кстати, вы знаете, она с раннего детства воспитывалась у них? Сударыня, согласны ли вы, что шенны не видели от Лиги ничего, кроме добра?

Худощавая женщина средних лет насупила брови размышляя.

— Ничего не могу вам сказать, сэр, — откровенно ответила она. — Но с другой стороны, выбрав из двух зол меньшее и влившись в Техноцивилизацию, шенны, по-моему, поступили правильно. Иначе им оставалось только погибнуть. — Она фыркнула. — Всем ведь хочется жить, и они не исключение.

— Но как же с экономикой? — не сдавался Махавани.

— Естественно, мы хотим, чтобы наши усилия окупились, — сказал Вайахо. — Но мы не пираты. Мы вложили в их предприятия определенные средства и рассчитываем получить известные прибыли. Кроме того, вы должны помнить, что бизнес — это не игра в один карман. Мы улучшаем этот мир к выгоде его обитателей.

Махавани покраснел.

— Вы хотите сказать, сэр, что ваша треклятая Лига имеет наглость брать на себя функции правительства?

— Не совсем так, — промурлыкал Вайахо. — Никакому правительству не удалось бы добиться столь многого. — Он рывком поднял с сиденья свое длинное тело. — Прошу прощения, но нас с сударыней Белдэниэл ждут неотложные дела.

В саду на Земле Николас ван Рийн оторвался от экрана — только что промелькнули последние кадры видеофильма, привезенного недавней экспедицией на Сатану. Он вкрадчиво улыбнулся глядевшим на него с других, меньших экранов человеческим и нечеловеческим лицам, принадлежавшим могущественнейшим промышленникам галактики.

— Лады, друзья, — сказал он, — как вы видите, у меня есть все основания требовать себе монополии на разработку этих богатств. Но поскольку я всего лишь бедный старичок, которому только и нужно, что нежиться на солнышке да попивать вечерами сингапурский слинг, да поторговывать сахаром, пряностями и прочими вкусными вещами, меня эти сатанинские сокровища не прельщают. Я не собираюсь сам связываться с этой чудесной планетой, где деньги валяются прямо под ногами. Нет-нет, и не просите. Но я был бы рад продать вам особые права… естественно, договорившись сначала о дележе прибылей. Скажем, процентов тридцать-сорок… Заметьте, многого я себе не прошу. Вы как будто хотите возразить?

Выйдя за орбиту Луны, «Бедолага» начал набирать скорость. Фолкейн долго глядел в кормовой экран.

— Что за девушка! — пробормотал он.

— Кто, Вероника? — спросила Чи.

— Да. Такую поискать. — Фолкейн раскурил трубку. — И чего ради нас снова куда-то несет? Не понимаю.

— Хочешь, объясню, — предложила Чи. — Еще пару дней той жизни, которою ты там вел, и ты бы лопнул. — Она взмахнула хвостом. — А мне стало скучно. Так словно снова оказаться на воле!

— И очиститься, — добавил Эдзел.

— И правда, — согласился Фолкейн. — Я пошутил. Звучит довольно высокопарно, но ведь мы на самом деле принадлежим космосу.

Включив привод механических рук, смонтированных именно ради этого, Тупица швырнул на стол колоду карт и пригоршню покерных фишек.

— В таком случае, капитан, — сказал он, — следуя предложенной вами программе на ближайшие часы, рекомендую вам заняться делом. Ваша очередь сдавать.

ОБИТЕЛЬ МРАКА

(роман)

Торгово-техническая Лига распадается, разрываемая внутренними противоречиями. И на плечи Николоса ван Рейна и Дэвида Фолкейна ложится нелегкая задача — сохранить созданное Лигой до тех пор, пока эпоха упадка не сменится новым взлетом…

Пролог

Минус 500 000 лет

Была когда-то великая гордая звезда, яркая, как целая сотня солнц. Четыреста миллионов лет ее ровное бело-голубое сияние отторгало прочь окружающий звезду мрак и бросало вызов далеким ярким бриллиантовым россыпям других солнц, теснившихся на небосводе. По дальней орбите вокруг нее обращался спутник, вполне достойный своей величавой звезды; масса его в полторы тысячи раз превышала земную; отвердевая, планета сияла тусклым красным огнем. Вероятно, в системе звезды были и другие миры со своими лунами; теперь судить об этом невозможно. Мы знаем, что у исполинских звезд редко бывают спутники, а значит, эта планета была обязана своим существованием то ли причуде Всевышнего, то ли судьбе, то ли чистой случайности.

Исполины умирают молодыми, и смерть их так же исполнена величия, как жизнь. Настал день, когда ядро выработало свой запас водородного топлива. Вместо того чтобы разбухнуть и приобрести красный цвет, как сделало бы любое старое солнце меньшего размера, эта звезда сжалась под действием собственного притяжения. На волю вырвалась невообразимо огромная энергия; атомы сталкивались и соединялись, образуя причудливые, доселе неведомые химические элементы; в итоге звезда взорвалась, на миг воссияв яростной вспышкой, почти такой же яркой, как свет всей Галактики.

Ни одна заурядная планета не выдержала бы натиска такой тепловой волны. Мир размером с Землю исчез бы без следа, даже его железное ядро — и то обратилось бы в пар. Даже громадный спутник звезды потерял едва ли не всю свою массу; водород и гелий попросту улетели в бескрайнюю бездну. Но на это ушло столько энергии, что металлическое ядро планеты только расплавилось, и его захлестнуло кипящее вещество, выброшенное бившейся в предсмертных судорогах звездой.

Но еще больше этого вещества унеслось в космическое пространство. Десятки тысяч лет обломки звезды и планеты вихрем вертелись в центре туманности, похожей издалека на сияющее волшебное кружево. Но с расстояния в несколько световых лет туманность уже было не разглядеть: она тускнела и исчезала из виду, поскольку ее затмевал космический сумрак. Остов планеты сковал холод, и она только едва заметно поблескивала, когда ее кора, образованная сплавами различных металлов, отражала мерцание далеких созвездий.

Пятьсот тысяч лет останки планеты одиноко плыли сквозь бездну.

Минус 28 лет

Мир, который люди называют Бабуром, никогда не станет их домом. Покинув космический корабль, Бенони Стрэнг тотчас почувствовал неистовую силу здешнего тяготения. Нагрузка на его опорно-двигательный аппарат в полтора раза превышала притяжение Гермеса, где вырос Стрэнг, или Земли, вырастившей его расу. Мышцы заболели, не выдерживая собственного веса. Скафандр, обеспечивающий жизнедеятельность, давил на плечи, как каменный.

Но хотя Стрэнг мог включить свой пропеллер и вылететь из шлюзовой камеры, он предпочел спуститься на грунт по сходням, будто прибывшая с визитом венценосная особа.

Сначала он толком и не понял, что существа поджидают его. Могул стоял высоко в подернутом дымкой и затянутом красными тучами лиловом небе. Он сиял еще яростнее, чем Майя или Солнце, но был слишком далеко и оттого казался крошечным. Серебристый грунт, ледяная гора в километре от корабля и низвергающийся с ее отвесных стен каскад жидкого аммиака отражали свет, но его было недостаточно, чтобы видеть горизонт. Стрэнгу показалось, что слева, на самой границе видимости, стоит купа маленьких деревьев с длинными черными ветвями, а справа вроде бы поблескивает искорками город, которому там и надлежало находиться. Но все выглядело очень неопределенно, а о том, какой прием ему здесь окажут, ничего нельзя было сказать наверняка. Все формы жизни, которые мог различить Стрэнг, выглядели столь причудливо и чуждо, что он забывал их облик, едва отведя глаза. На этой планете ему придется заново учиться пользоваться зрением.

Атмосфера состояла из гелия и водорода; а оттого и шум падающего аммиака, и топот сапог по сходням, и скрип подошв на грунте звучали пронзительно. Зато дыхание облаченного в шлем Стрэнга и пульс в ушах казались глухими, как удары басового барабана. Стрэнг взмок, пот щекотал ноздри, но он почти не замечал этого из-за охватившего его возбуждения.

С каждым шагом размытые контуры впереди обретали четкость очертаний, пока не превратились в горстку существ. Их было с дюжину. Одно из них двинулось навстречу Стрэнгу. Он откашлялся и смущенно сказал в переговорное устройство:

— Я — Бенони Стрэнг. Вы хотели, чтобы я прибыл к вам.

У бабурита было переговорное устройство, превращающее хмыканье и бормотание в английские слова.

— Мы потребовали этого в равной мере и для твоего, и для нашего блага. Если тебе надлежит поддерживать с нами тесные связи и изучать нас так же, как мы будем изучать тебя, значит, тебе придется часто подниматься на поверхность и вступать в прямое соприкосновение с нами. Это посещение должно стать твоим испытанием на годность.

Его уже проверяли на годность в средокамерах школы, где он проходил подготовку. Но Стрэнг ничего не сказал, потому что такое заявление могло прозвучать обидно. Несмотря на два десятилетия тесных сношений, несмотря на торговлю, которая достигла высшей точки, когда в обмен на космическую технологию люди стали получать тяжелые металлы и некоторые другие товары, им по-прежнему очень мало было известно о бабуритах. «Нам и невдомек, сколько они про нас знают», — вспомнилось Стрэнгу.

— Благодарю вас, — отвечал он. — Боюсь, со мной будет хлопотно, но в конце концов я добьюсь того, что вы получите награду за ваши усилия.

— Каким образом?

— Разумеется, найдя новые области взаимовыгодного делового сотрудничества. — Стрэнг умалчивал о том, что его руководство весьма слабо надеялось на успех. Ему еле-еле удалось получить это задание — в основном потому, что он хотел за несколько лет приобрести кое-какой опыт практической работы. Стрэнг был молодым ксенологом, изучающим планеты, которые не превышали размерами Юпитер.

Он ничем не выказал своих честолюбивых устремлений. Время еще не пришло и придет не раньше, чем он раздобудет доказательства тому, что придуманная им схема вполне возможна. Если, разумеется, он их вообще раздобудет.

— После того что случилось на Сулеймане, — продолжал туземец, — мы подвергаем сомнению любые посулы Торгово-технической Лиги.

Ровный искусственный голос не мог передать неприязненных ноток. Но действительно ли эти слова были продиктованы неприязнью? Кто может заглянуть в сердце бабурита? Да у них и не было ничего похожего на сердце.

— Галактическая компания пряностей и спиртных напитков — это еще не вся Лига, — ответил Стрэнг. — Я представляю совсем других людей, которых связывает с компанией только общее членство в Лиге, а членство в наши дни утратило свое былое значение.

— Это мы будем изучать, — ответило ему существо. — Вот почему мы будем сотрудничать с вашей научной группой. Мы намерены не только давать, но и получать знания, такие сведения, которыми должна вооружиться наша цивилизация; прежде чем претендовать на место рядом с вашей. Стрэнг тотчас воспарил на крыльях мечты.

Минус 24 года

Оба спутника Гермеса стояли высоко над горизонтом: Кадуцей поднимался, маленький, но зато почти полный; широкий серп Сандалиона садился на западе. Высоко в сумрачном небе блеснули золотистой вспышкой два крыла, когда на них упали лучи молодого утреннего солнца. В шелестящей на легком ветру кроне миллионолистника запела тилирра. В каньоне, прорезанном рекой Паломино, журчали ее быстрые звонкие воды, но сюда, наверх, доносился только приглушенный рокот.

Сандра Тамарин и Петер Асмундсен вышли из дома на террасу. Остановившись у перил, они устремили взгляды вниз, в сумрак, в котором тускло поблескивала вода, потом обвели глазами лес, опоясывавший Ветреное Кольцо, и, наконец, посмотрели на лежавшие впереди лиловые силуэты холмов Аркадии.

Они взялись за руки.

— Жаль, что тебе надо ехать, — наконец проговорила Сандра.

— Мне тоже жаль, — ответил Петер. — Я так хорошо гостил здесь.

— Ты совершенно уверен, что не сможешь управлять делами отсюда? У нас есть полный набор оборудования, средства связи, вычислительные машины, аппаратура для сбора данных — все, что нужно.

— При обычных обстоятельствах этого было бы вполне достаточно, но сейчас… Мои работники с Травера правильно делают, что жалуются. На их месте я и сам пригрозил бы начать забастовку. Если уж я никак не могу избежать предоставления льгот Последователям, то надо по крайней мере попробовать разработать систему возмещения для ребят с Травера, хотя бы дополнительные отпуска, что ли. Их предводители скорее пойдут на уступки, если я возьму на себя труд приехать и лично встретиться с ними.

— Наверное, ты прав. В таких делах тебе чутья не занимать. — Сандра вздохнула. — Жаль, я не такая.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом Петер сказал:

— Ты такая. Даже в большей степени, чем тебе кажется. — Он улыбнулся. — Лучше бы… Вероятно, ты — наша будущая Великая Герцогиня.

— Ты правда так думаешь?

Вопрос, обсуждения которого они всячески избегали во время отпуска, вдруг снова встал перед ними, и деваться было некуда.

— Один раз и я в это уверовала. О да. Но теперь уж и не знаю. Вот почему я… укрылась здесь, в родительском доме. Слишком многие люди чересчур ясно дали мне понять, кем считают меня теперь, когда они своими глазами увидели, к чему привела моя глупость.

— Довольно говорить чепуху, — произнес Петер, возможно, чуть резче, чем ему хотелось бы. — Не будь у твоего отца собственного дела, которое помешало ему выставить свою кандидатуру, его бы наверняка избрали. Но ты — его дочь, лучший из всех возможных кандидатов. Ты не уступаешь ему, а может быть, и превосходишь. А посему ты достаточно умна, чтобы понимать это. Ты хочешь сказать, что позволишь горстке чистоплюев и зазнаек сделать себе больно? Да тебе следует гордиться Эриком. Со временем твой малыш станет лучшим Великим Герцогом в истории Гермеса.

Сандра отвела взгляд и посмотрела на сумрачный дикий мир, раскинувшийся вокруг. Потом сказала — так тихо, что Петер едва расслышал ее:

— Если уж он и способен обуздать самого черта, то лишь благодаря своему отцу.

Она выпрямилась, вновь посмотрела Петеру в глаза и произнесла уже гораздо громче:

— Я больше не сержусь на Ника ван Рийна. Он обошелся со мной куда честнее, чем я с ним и с собой. И как можно сожалеть о том, что у меня есть Эрик? Но последнее время, признаюсь тебе, Пит, мне бывает досадно при мысли о том, что Эрик — незаконнорожденный. Хотелось бы мне, чтобы его отцом был человек, который может жить с нами вместе.

— Что-нибудь в этом роде можно устроить, — выпалил Петер и тотчас осекся. Они долго стояли в молчании, два рослых светловолосых человеческих существа, пытливо смотревших друг на друга сквозь окружавший их сумрак. Ветерок стих, тилирра знай себе пела, а река весело несла свои воды к морю.

Минус 18 лет

Корабль рыскал по пространству, пока не нашел потухшую сверхновую. Капитан Дэвид Фолкейн осмотрел вращающееся ядро планеты и увидел, что оно в сносном состоянии, но выглядело оно настолько негостеприимно, что Фолкейн окрестил эту планету Обитель Мрака.

Вскоре он привел туда и другие корабли, набитые существами, исполненными решимости выжать надежду даже из этого безрадостного мира. Они знали, что времени отпущено всего ничего и, пока возможно, следует дерзать и трудиться в поте лица.

Фолкейн с сотоварищами не стал задерживаться на Обители Мрака: у них была своя жизнь. Время от времени они заглядывали сюда, чтобы проверить, как идут дела, и труженики всякий раз благословляли их.

Минус 12 лет

Опустившись на Бабур, Стрэнг перестал ходить пешком; его поддерживал каркас, установленный на гравитационных санях, и теперь он мог перемещаться более или менее свободно. Туземцы поняли, что он сможет держаться на их планете молодцом и завоюет уважение ее обитателей. Он вновь и вновь доказывал им это, иногда с риском для жизни, если в здешнем необузданном краю вдруг случался какой-нибудь катаклизм вроде землетрясения или снежной лавины. Сегодня он сидел в построенной из ледяных глыб комнате и вел многочасовую беседу с существом, которое про себя окрестил Ронзалом.

Разумеется, в действительности бабурита звали совсем не так. Просто встроенный в переговорное устройство компьютер решил передать серию импульсов именно этим словом: «Ронзал». Очевидно, оно ничего не значило, хотя Стрэнгу так и не удалось выяснить это наверняка. Как бы там ни было, но со временем он и носитель этого имени стали друзьями, или, во всяком случае, их отношения были настолько близки к дружеским, насколько это вообще возможно. А кто знает, насколько это возможно?

Язык, на котором они вели свои споры, зависел от того, что именно хотел сказать каждый из них. Английский или латынь Лиги лучше подходили для обсуждения одних вопросов, а сисеман — для других (эти три слога тоже были изобретением переговорного устройства). Но все равно им то и дело приходилось ощупью искать средства выражения своих мыслей. Иногда они не могли толком разобраться даже в собственных умозаключениях. И тот и другой посвятили все свое рабочее время кропотливому наведению мостов между разными разумами и историями, но их труды были еще очень далеки от завершения.

И тем не менее Ронзал как-то исхитрился сообщить Стрэнгу весть, от которой в душе его грянули трубы:

— Последние очаги сопротивления подавлены. Вся планета попала в сети Империи, и теперь мы готовы обратить взор к другим мирам.

«Наконец, наконец! Но пройдут, годы, прежде чем мы — Бабур и я — перейдем от созерцания к действию. Спокойно, Бенони, спокойно, парень!»

Человек заставил свой разум вернуться к размышлениям о менее возвышенных материях.

— Чудесно, — произнес он, выказав ровно столько воодушевления, сколько посчитал нужным. Земляне и бабуриты по-разному выражали свою радость. — Я и мои коллеги, разумеется, ожидали этого. Вы одерживали победы до тех пор, пока я не начал удивляться, как вообще то или иное общество осмеливалось оказывать вам сопротивление. По правде сказать, я только что вернулся с совещания с моими… — Он поколебался. — …с моим руководством.

«Хотя они мне больше не начальники. По мере ускорения хода событий, по мере того как Бабур делался все более похожим на тот инструмент, в который я надеялся его превратить, а сам я стал главным и жизненно важным связующим звеном между ними и Бабуром, я сравнялся с этими людьми. И в конце концов намерен стать их старейшиной.

По пока не будем од этом. Не стоит хвастаться. Мне предстоит пройти долгий и трудный путь, прежде чем я снова почувствую под ногами твердь Гермеса».

— Я уполномочен начать переговоры о создании вашего военного космического флота, — сказал Стрэнг.

— Мы обсуждали между собой, как сделать это экономически возможным, — отозвался Ронзал. — Как мы потянем расходы?

Пытаясь подавить распиравшее его возбуждение и вновь обрести хладнокровие, Стрэнг осторожно ответил:

— Вероятно, наши отношения уже прошли тот этап, когда мы строили их по принципу «деньги на бочку», как было до сих пор. Совершенно очевидно, что тех полезных ископаемых, которые вы можете предложить, не хватит на закупки наших вооружений. (Золото и серебро на Бабуре были дешевыми, потому что при здешних температурах их с гораздо большим успехом заменяла в промышленности твердая ртуть. Соки местных растений были хорошей основой для органо-галогенного синтеза. Некоторые другие материалы, по цепочке передававшиеся с планеты на планету до тех пор, пока потребители наконец не получали то, что хотели. Торговля между столь чуждыми друг другу мирами и в лучшем случае приносит доход, еле покрывающий затраты.)

— Наши народы могут обмениваться, не только товарами, но и услугами, — сказал Стрэнг.

Ронзал умолк и, несомненно, погрузился в размышления. Насколько можно доверять чудовищам, которые дышат кислородом, пьют жидкую воду, скафандры которых источают печной жар? Стрэнг его понимал. Он тоже когда-то терзался неуверенностью и знал, что ему всегда будет немного не по себе, как и бабуриту. Словно напоминая себе, насколько он чужд этому миру, Стрэнг прищурился в полумраке и пытливо взглянул на Ронзала.

Когда оба стояли в полный рост, макушка Ронзала едва доставала Стрэнгу до пояса. Позади вертикального торса у бабуритов располагалось туловище в горизонтальной плоскости, поддерживаемое восемью коротенькими ножками и не имевшее хвоста. На туловище этом виднелось нечто вроде шеренги жабр. На самом деле это были оболочки, защищавшие трахеи, которые при здешней плотной водородной атмосфере снабжали организм воздухом так же исправно, как легкие Стрэнга, насыщавшие его кислородом. Из торса, будто побеги, росли две руки, заканчивавшиеся клешнями, как у омара, а из запястий торчали мощные щупальца, служившие пальцами. Голова почти целиком состояла из похожего на губку рыльца и имела четыре крошечных глаза на затылке. Ровная гладкая кожа была покрыта оранжевыми, синими, черными и белыми полосами; бабурит почти полностью был закутан в прозрачную мантию.

У бабуритов не было рта. Они брали снедь клешнями и засовывали в пищеварительную сумку на брюхе, где она разжижалась, после чего бабуриты всасывали пищу рыльцами. Органы слуха и обоняния помещались в трахеях, голосовыми связками служили дрожащие мембраны по бокам головы. Бабуриты были трехполыми, и особи циркулировали по какой-то схеме в зависимости от обстоятельств, в которых Стрэнгу так и не удалось полностью разобраться.

Человек неопытный увидел бы только гротеск, но Стрэнг, наблюдавший этих существ в их родной стихии, обнаружил в них и достоинство, и мощь, и причудливую красоту.

Раздалось бормотание, тотчас переведенное устройством:

— Кто из нас будет в выигрыше?

— И мы, и вы, — ответил Стрэнг, а потом добавил, хотя и знал, что его слова покажутся слушателю бессмыслицей: — Безопасность. Мастерство. Слава. Справедливость.

Минус 9 лет

Отсюда, из-за прозрачных стен пентхауза Николаса ван Рийна, расположенного на вершине Крылатого Креста, Объединенный Чикаго выглядел как сказочное нагромождение шпилей, башен, разноцветных стен, хрустальных витражей, изящно изгибающихся транспортных магистралей, мерцающих гербов. Тут и там виднелись редкие купы деревьев и зеленые лужайки. И в небе, и на озере, равно как и на земле, царило оживление. Это зрелище так и не наскучило Фолкейнам, сколько бы они сюда ни приезжали. Правда, Дэвиду оно было еще более-менее внове, поскольку большую часть жизни он провел за пределами Земли. Но Койя, которая начала ездить в гости к дедушке сразу же, как только научилась ходить, тоже всякий раз воспринимала его как откровение. А сегодня оно захватило их, как никогда прежде: вскоре им предстояло отправиться в первое совместное путешествие — в такую даль, куда не залетает ни одна комета Солнечной системы.

Старик устроил им скромный прощальный обед, только для своих. Настоящие слуги из плоти и крови (он мог позволить себе держать их) в счет не шли. Их хорошо вышколили, и они умели не мозолить глаза, а двух своих нынешних любовниц старик отправил в Джакарту, где у него был дом и где им надлежало в течение суток или около того дожидаться его приезда. Зная, что, по понятиям ван Рийна, скромный обед длится часа два, начиная с белужьей икры и кончая чудесным пористым сыром, Фолкейны постарались нагулять аппетит. Приветственным тушем им стала соната Моцарта; высокие пивные кружки соседствовали со штофами ледяной водки и десятком всевозможных копченых даров моря; в воздухе витал нежный дух тайских благовоний. По случаю приема хозяин дома принарядился, облачившись в сорочку с длинными рукавами, кружевным воротником и манжетами, переливающийся всеми цветами радуги жилет и темно-лиловые брюки (хотя на ногах у него были плетеные сандалии), и, казалось, пребывал в игривом расположении духа.

И тут зазвонил телефон.

— Wat drommel?[42] — взревел ван Рийн. — Я же сказал Мортенсу: не соединять ни с кем, кто по рангу ниже архангела Гавриила. Видать, та овсяная каша, что у него в голове, совсем остыла и сбилась в комки, ха!

Шлепая ногами, он переместил свои дородные телеса по широкому ковру в дальний конец гостиной, где стоял аппарат.

— Ну, сейчас он у меня получит по заслугам, flambe,[43] проклятье!

Он ударил волосатым пальцем по кнопке «прием».

— Звонит госпожа Леннарт, сэр, — объявила фигура на экране. — Вы сказали, что поговорите с ней в любое время, когда она сочтет нужным удовлетворить вашу просьбу о беседе. Соединить ее с вами?

Ван Рийн заколебался. Он подергал себя за козлиную бородку, украшавшую его тройной подбородок. У него был покатый лоб, узко поставленные черные глазки, похожие на бусинки, и огромный крючковатый нос. Он метнул на гостей быстрый взгляд. Вопреки широко распространенному поверью, у владельца Галактической компании пряностей и спиртных напитков была настоящая душа, а не протез, сделанный из криогенного компьютера. Он просто обожал свою любимую внучку и всячески продвигал ее молодого супруга, пока не сделал его своим доверенным посредником.

— Я наперед знаю, о чем она будет кудахтать, — прорычал ван Рийн. — О Гризмале. Это не для нашего развеселого сборища.

— Пожалуй, тебе не следует упускать ни одной возможности пообщаться с ней, не правда ли, Гунунг-Туан? — сказала Койя. — Давай же. А мы с Дэви пока полюбуемся видом.

Она не предложила ему поговорить по телефону из другой комнаты. Подразумевалось, что ван Рийн мог доверять им, как самому себе. По мере того как понижалась степень взаимного доверия в общественных образованиях, таких, как Галактическое Содружество или Торгово-техническая Лига, лояльность становилась все более и более личной.

Ван Рийн испустил вздох, похожий на дуновение небольшого тайфуна, и устроился в кресле. Брюхо его величаво разлеглось на коленях.

— Я недолго, — пообещал он. — Будет спорить, тотчас окорочу. У меня от этой Леннарт несварение желудка, ja, там сок закипает. Но мы должны держать круговую оборону, спина к спине, и неважно, что у этой дамочки она костлявая… Соединяйте, — велел ван Рийн своему старшему секретарю.

Фолкейн и Койя со стаканами в руках вновь подошли к прозрачной стене и устремили взоры на город. Но вскоре отвели глаза и посмотрели друг на друга, ибо каждый считал другого куда более прекрасным зрелищем, чем тот мир, который раскинулся вокруг них там, внизу.

Возможно, он любил ее меньше, чем она его, поскольку был восемнадцатью годами старше и, вдоволь поскитавшись, познал немало женщин с самых разных планет. Но Дэвид нутром чуял, что после всех своих долгих странствий наконец обрел ту тихую гавань, которую всегда искал, сам того не сознавая. Койя Коньон, с гордостью следовавшая обычаю своего поколения и носившая теперь имя Койя Фолкейн, была высокой и изящной женщиной. Сейчас на ней был свободный алый костюм. Прямые темные волосы ниспадали на плечи, обрамляя овальное лицо с большими зелеными глазами, в которых играли золотые искорки, с широким пухлым ртом и маленьким твердым подбородком; носик у нее был такой же вздернутый, как у Дэвида, а кожа напоминала позолоченную солнцем слоновую кость.

Койя все никак не могла наглядеться на него. Дэвид тоже был высок, серый костюм не мог скрыть его атлетического сложения. Лицо было скуластое, узкое, с синими глазами, а волосы — белокурые, с соломенным оттенком, присущим представителям аристократических семейств Гермеса. Осанка у него была прямая, что тоже свойственно этому сословию, но вот губы казались унаследованными от кого-то еще, поскольку были слишком улыбчивыми. Пока Дэвид не нуждался в медитехнической помощи: он и так выглядел моложе своего возраста. А был ему сорок один год.

Дэвид и Койя чокнулись пивными кружками и улыбнулись друг другу, но вопль ван Рийна заставил их невольно переключить внимание на него.

— Что вы сказали?! — взревел торговец. Его черные кудри, какие были в моде лет тридцать назад, разметались по мясистым плечам. В голове Фолкейна пронеслось воспоминание о том, как совсем недавно одна конкурирующая фирма разработала целую шпионскую операцию, чтобы выяснить, завивается старик или нет. Ответ на этот вопрос помог бы ей рассчитать, как скоро начнет ослабевать его хищная деловая хватка. Но попытка шпионажа провалилась.

— Не надо шутить, Леннарт! — гремел ван Рийн. — Это вам не к лицу. Даже в шутовском наряде, с красным помпоном на носу и намалеванной ухмылкой, вы все равно будете выглядеть так, словно собираетесь цитировать какого-нибудь жалкого еврейского пророка, поющего за упокой. Давайте серьезно обсудим, как нам устроить все таким образом, чтобы положить конец этой заразе!

Взгляд Ханни Леннарт буравил его с расстояния в несколько тысяч километров. Она была тощей блондинкой болезненного вида, в нелепой тунике, расшитой золотом.

— Это вы занимаетесь шутовством, мастер ван Рийн, — ответила Ханни. — Я вам понятным языком говорю: «Домашние Компании» не пойдут против законопроекта Гарвера. И позвольте мне, ради вашего же блага, внести предложение. При нынешнем настрое общественного мнения вам будут давать дурные советы натравить на этот законопроект как ваших явных лоббистов, так и тайных мастеров подкупа. Они непременно дотерпят неудачу, и единственным вашим завоеванием станет всеобщая неприязнь.

— Но… Hel en verdoemenis![44] Разве вы не видите, чем это чревато? Если профсоюзы получат такой рупор в руководстве, это будет куда хуже, чем верблюжий нос в нашей палатке. Нет, черт возьми, это будет зловонное верблюжье дыхание и заляпанные песком копыта, а вскоре он втиснется в палатку целиком, и можете представить себе, что будет тогда.

— Ваши страхи преувеличены, — ответила Леннарт. — Как всегда.

— Никогда. Все, о чем я предупреждал, сбывается год за годом: хлоп, хлоп, хлоп. Слушайте. Профсоюз, как и любая компания, представляет собой организацию, предназначенную для извлечения прибылей. И неважно, как он будет сотрясать воздух, крича о рабской доле трудяг. Ладно, пока профсоюзы честны и жадны, вреда от этого нет. Но сегодня они превратились в политические организации, связанные с правительством, будто какие-нибудь головоногие сиамские близнецы. Дать им заправлять этими фондами — значит позволить правительству влезть в ваши дела.

— Но это можно поставить на взаимную основу, — заявила Леннарт. — Если честно… сейчас я говорю от себя лично, а не от имени «Домашних Компаний»; так вот, если честно, я полагаю, что ваше мнение о правительстве как о естественном враге любой разумной жизни, такое мнение характерно для мышления мезозойской эры. Хотите яркий пример того, куда оно может вас завести? Что ж, загляните за пределы Солнечной системы, посмотрите, что делает «Семерка» — методично, жестоко, губя одну планету за другой. Или вам безразлично?

— «Семерка» сама не пожелала вступить в открытое состязание…

— Мастер ван Рийн, мы оба — занятые люди. Я оказала вам любезность и позвонила, чтобы посоветовать не тратить попусту силы, пытаясь настроить «Домашние Компании» против законопроекта Гарвера. Теперь вы знаете, что мы говорим на полном серьезе. Мы будем вполне удовлетворены, если этот законопроект пройдет, и мы имеем все основания быть уверенными в этом, несмотря на любое возможное противодействие — ваше и вам подобных. А теперь, может быть, закончим этот спор и вернемся к нашим делам?

Физиономия ван Рийна сделалась красновато-бурой. Он пробормотал несколько слов, воспринятых Ханни как свидетельство согласия.

— Что ж, тогда до свидания, — сказала она и отключилась. Пустой экран тихо загудел.

Спустя минуту Фолкейн подошел к старику.

— Похоже, дурные вести, — рискнул предположить он. Мало-помалу ван Рийн перестал напоминать заткнутый пробкой вулкан.

— Да, весть неприятная, — пробормотал он. — Препротивнейшая весть. Мерзкая, гадкая, тошнотворная весть. Будем считать, что никто никогда ничего не вякал.

Койя подошла и, став рядом с креслом, погладила густую гриву деда.

— Нет, Гунунг-Туан, выкладывай, — тихо сказала она. — Тебе сразу полегчает.

Ван Рийн изложил полученную информацию, перемежая свою речь проклятиями и малопонятными фразами на разных языках. Эдвард Гарвер, парламентарий из Лунограда, внес законопроект, по которому управление частными пенсионными фондами для служащих компаний, которые являются гражданами Содружества, контролировалось профсоюзами. Применительно к Пряностям и спиртным напиткам это означало подчинение главным образом профсоюзному объединению техников. «Домашние Компании» решили не мешать принятию этой меры. Скорее уж их представители станут работать в соответствующих комиссиях, дабы усовершенствовать законопроект так, чтобы он устраивал обе стороны. Это означало, что Торгово-техническая Лига не могла выступить единым фронтом: «Домашние Компании» и их дочерние предприятия имели слишком много голосов в совете директоров. Кроме того, «Космическая Семерка» скорее всего воспримет случившееся совершенно равнодушно, поскольку этот закон почти не затронет ее. А вот независимые предприятия, такие, как у ван Рийна, работающие на межзвездном уровне, но продающие изрядную долю своих товаров в пределах Содружества, и впрямь окажутся в затруднительном положении, с точки зрения держателей основных денежных сумм.

— И когда объединение техников начнет говорить нам, куда вкладывать деньги, оно получит немалую власть в дополнение к уже имеющейся, — закончил торговец. — И это будет не просто влияние на наши дела, но и на всю финансовую политику, деловую жизнь и правительство, а правительство все более рьяно стремится командовать народом. Ах, не завидую я вашим будущим детям.

— Разве, по-вашему, нет никакой надежды направить события в другое русло? — спросил Фолкейн. — Уж я-то знаю, сколько раз вам приходилось опрокидывать всех, кто путался под ногами. Может, приналечь на связи с общественностью? Покатить бочку на кого надо? Вы же прекрасно знаете все эти приемчики…

— Наверное, это бесполезно, если «большая пятерка» против нас, — удрученно проговорил ван Рийн. — Возможно, я ошибаюсь, но… ja, ja, Дэви, малыш, я на тридцать лет старше тебя, а человек в конце концов устает, даже если у него вечные хромосомы и хорошие специалисты по омоложению. Я мало что могу сделать. — Он встряхнулся. — Эй, да что я мямлю? Мы же собрались повеселиться и напиться нынче вечером! А потом Койя отправится вместе с твоей командой и привезет мне много новых замечательных богатств. — Старик тяжело поднялся со стула. — Надо выпить еще, а то в глотке сухо, как на Марсе. Где этот неповоротливый дворецкий? Еще пива, я говорю! Еще водки! Больше, больше, черт побери!

Минус 7 лет

Солнце по имени Елена было карликом, но его планета, Валия, обращалась совсем близко, отчего красно-оранжевый диск солнца в небе цвета индиго казался огромным. Сейчас было утро, и зайдет солнце только спустя без малого сорок часов. Спокойная поверхность океана поблескивала, будто какое-нибудь озерцо. Холмы полого сбегали к воде. Они были покрыты бурым дерном и поросли жестким кустарником. Крошечные яркие летучие существа, которые, однако, не были насекомыми, парили на волнах теплого бриза, слегка отдающего железом.

На улице возле штаба научной экспедиции Эрик Тамарин-Асмундсен сердито и настойчиво повторял свои жалобы начальнику, Анне Карагацис. Рядом с ними неуклюже стоял долговязый, похожий на паука туземец, которого они окрестили Чарли. Он был покрыт синей шерстью, а голова его, снабженная антеннами, по форме была похожа на каплю.

— Повторяю: так вы ничего не добьетесь, только время зря потеряете, — говорила женщина. — Думаете, я сама не возражала, не молила и не прибегала к угрозам? Но Уайлер только смеялся надо мной — до тех пор, пока не разозлился и не начал угрожать мне расправой в случае, если я не перестану ему докучать.

— Я этого не знал! — Эрик застыл, кровь прилила к лицу, и он попытался взять себя в руки. — Пустые угрозы. Они не посмеют причинить вред кому-нибудь из нас. Да и что они могут сделать?

— Не знаю. — Карагацис вздохнула. — Но я была в их лагере и видела, как хорошо они вооружены. А мы? Всего лишь община, состоящая из исследователей и обслуживающего персонала. В нас сроду никто не стрелял. Люди из «Звездных» могут сотворить с нами все, что пожелают. И здесь не действуют законы ни одной цивилизации.

— Неужели? Содружество требует права наказывать своих граждан за проступки, совершенные в любом месте.

— Верно. Но я подозреваю, что многие члены группы Уайлера, если не все, имеют другое гражданство. Кроме того, никакая полиция не попрется проводить расследование по нашему вызову за две сотни световых лет.

— Гермес не так уж далеко отсюда.

Карагацис окинула его пытливым взглядом. Эрик был здоровенным верзилой. Из-за бурого загара он выглядел старше своих лет (ему был двадцать один год по стандартному летоисчислению). У него было широкое лицо с римским носом, квадратным подбородком и карими глазами. Обычно оно выглядело миловидно-безобразным, но сейчас окаменело от возмущения. Подобно мужчинам своей родной планеты и землянам, он не носил бороды и зачесывал черные кудри на уши. На нем был простой рабочий комбинезон и сапоги, но на лямке красовался герб герцогского рода.

— А что может сделать Гермес? — с сомнением проговорила Карагацис. — И что он станет делать? Валия не имеет для вашего народа никакой ценности, уж это точно.

— «Звездные металлы» ведут с нами торговлю, — напомнил ей Эрик. — Не думаю, что начальство скажет Уайлеру спасибо, если он станет провоцировать надежного торгового партнера.

— Неужели очередные беспорядки на какой-то отсталой планете и впрямь кого-нибудь разозлят? Если бы вы были там, никогда не служили здесь и знали обо всем этом только понаслышке, разве вас волновали бы здешние дела? Хоть себе-то не врите.

Эрик вздохнул:

— Госпожа, я здесь. Я должен попытаться. Или нет?

— Ну… — Она наконец пришла к решению. — Что ж, очень хорошо, лорд Эрик, — осторожно произнесла Анна, обращаясь к нему так, словно тот диалект английского, на котором говорили на Гермесе, был и ее родным языком. — Можете отправиться туда и выяснить, способно ли ваше влияние как-то исправить положение. Только не задирайте их. Не делайте глупостей. И не давайте никаких обещаний туземцам. — Боль прорвалась сквозь броню ее сдержанности. — Мне и без того мучительно видеть их, когда они в растерянности приходят сюда. Они ведь думали, что люди — их друзья. Больно сознаваться в своем бессилии хоть что-то для них сделать.

Эрик опустил глаза и искоса взглянул на Чарли. Этот туземец отыскал Эрика тотчас после его возвращения. Познакомились они, когда гермесец вел изыскания в горах, из которых Чарли бежал и где теперь не мог появиться. Эрик в растерянности произнес:

— Я не старался внушать этому парню ложных надежд, госпожа.

Карагацис грустно улыбнулась ему:

— По крайней мере, мне вы их не внушили.

— Наверное, я скоро вернусь, — сказал Эрик. — Пожелайте мне удачи. До свидания.

Он быстро зашагал прочь в сопровождении Чарли.

Несколько человек окликнули их, пока они шагали мимо. Приветствия были невеселые. Вторжение прямо или косвенно расстроило планы всех и каждого. Но гораздо важнее, вероятно, было то обстоятельство, что рабочие любили обитателей Валии. И им было нелегко стоять и беспомощно смотреть, как грабят горцев.

«Беспомощно? — подумал Эрик. — Это мы еще посмотрим». Но в то же время где-то на задворках сознания зудела мысль о том, что грабеж продолжается уже не первую неделю. И если обуздать «Звездные металлы» в принципе возможно, неужели никто до сих пор ничего не предпринял бы?

Сам он и его товарищи были на другом континенте и занимались в основном изучением ритуальных танцев. На этой планете хореография повсеместно считалась сокровенной и очень сложной стороной жизни здешнего общества. Дабы свести к минимуму эффект своего присутствия, Эрик и его товарищи поставили машину подальше от селения. Риск, связанный с отсутствием радиосвязи, был, похоже, несущественным. Но, вернувшись, он узнал, что стряслась беда, которую он, вероятно, мог предотвратить…

За пределами базы стояли штук пять покосившихся навесов. Их пластик резко выделялся на фоне тусклой красно-бурой местной растительности. Карагацис рассказывала Эрику, как работники «Звездных металлов» преследовали немногих независимых старателей, добывавших золото. Их деятельность не причиняла вреда — слишком невелик был ее размах. Тем не менее их прогнали, как и местных жителей, которые посмели оказать сопротивление. Беженцы ждали следующего корабля с припасами, чтобы улететь на нем.

Эрик увидел несколько человек, праздно сидевших неподалеку с унылым видом. Один из них поднялся и пошел навстречу. Эрик уже встречал его прежде. Человека звали Леандро Мендоса.

— Привет, мастер Тамарин-Асмундсен, — сказал он, но не улыбнулся.

Гермесец думал о своем и на долю секунды растерялся. Кто? К представителям его сословия редко обращались по фамилии. Его называли «лордом Эриком», а близкие друзья — просто Эриком или Стрелком. Но тут он вспомнил, что Мендоса предпочитает земной английский, и выругал себя.

— Здравствуй, — сказал он и неохотно остановился.

— Уезжал, что ли? — спросил Мендоса. — Только что узнал, да?

— Да. Извини, я тороплюсь.

— К Шелдону Уайлеру? Думаешь, ты сможешь что-то сделать?

— Я это выясню.

— Только осторожнее, если хочешь выяснить все по-хорошему.

— Да, я слышал, его вооруженные громилы выставили вас с ваших копей. Где ваше оборудование?

— Распродано. Выбора не было. Мы вложили в него все, что имели, и еще не успели заработать денег на перевозку оборудования в другое место. У нас его выкупили по приемлемой цене, так что мы еще только наполовину ободраны.

Эрик поморщился:

— Разумно ли это? Разве это не ослабит ваши позиции при судебном разбирательстве? Вы же будете подавать в суд? Мендоса издал трескучий смешок:

— В суд Содружества? Если «Звездные металлы» и не купили судью, то его купит другая компания. А у них все просто: услуга за услугу. Наше заявление выбросят, прежде чем мы успеем составить его по всей форме.

— Я имел в виду этический трибунал Торгово-технической Лиги.

— Ты шутишь? — Мендоса вздохнул раз-другой и добавил: — Ладно, если неймется, действуй. Ценю твои благие намерения.

Он понурил голову и отвернулся.

Эрик пошел дальше.

— Что сказал твой другой ты? — спросил Чарли — так звучал грубый перевод его певучей речи. Психологи по-прежнему бились над вопросом, какой смысл вкладывают жители гор в понятия «ты» и «я». А теперь всей горской культуре грозит уничтожение из-за развернувшихся там широкомасштабных разработок минералов.

Его собственный словарный запас был весьма скуден — итог занятий с индуктивным преподавателем.

— Он был одним из тех, кто забирал золото, прежде чем пришельцы выдворили их, — объяснил Эрик.

— Да, мы сами знаем их самих хорошо. Они щедро заплатили инструментом и одеждой за право выкопать несколько дыр. Пришельцы не платят ничего. Что есть много хуже, они разгоняют лесной скот.

— Человек, который говорил со мной, не надеялся, что я добьюсь успеха.

— А ты надеешься?

Эрик не ответил.

В гараже он выбрал машину и взмахом руки велел Чарли залезать. Антенна валианца дрогнула. Прежде ему ни разу не приходилось летать. Но когда аппарат бесшумно поднялся благодаря антиграву, Чарли посмотрел вниз сквозь пузырь кабины и сказал:

— Я могу указывать дорогу. Правь вон туда, — он показал на северо-восток.

«Человек, получивший сходное воспитание, не смог бы с первого раза так быстро сориентироваться в воздухе», — подумал Эрик. Он прибыл сюда около года назад, настроив себя на дружелюбно-покровительственный лад по отношению к существам, самая передовая культура которых достигла уровня каменного века. Постепенно Эрик дорос до восхищения ими. В технологическом отношении они не могли дать расам, освоившим межзвездные путешествия, никаких полезных знаний, но тем не менее он задавался вопросом, какой вклад в конечном итоге их искусство и философия внесут в общее дело.

Если, конечно, их общества вообще сохранятся. Устои существования зачастую бывают очень уязвимы. Вот вам пример. Горцы кормились в основном мясом травоядных животных, не диких, но и не домашних; к ним не было вполне применимо любое из этих определений. Заполонив лучшие земли ищущими, рыщущими, копающими, ревущими машинами, экспедиция «Звездных металлов» прогнала стада, чем поставила себя на одну доску с саранчой древней Земли.

«Клянусь тремя слепыми Парками, — вдруг подумал Эрик, — ну почему именно золото стало важным промышленным сырьем?»

На это взрослый человек в нем сухо ответил: «Потому что оно — проводник, потому что оно — ковкий металл, потому что оно относительно инертно». Но мальчик продолжал спор:

«А почему эти чужаки со своей корпорацией приехали грабить именно этот мир, когда есть тысячи необитаемых планет?» — «А потому, — ответил взрослый, — что один планетолог нашел богатое месторождение и об этом стало известно корпорации. Геологические изыскания уже были проведены, а к тому же на Валии не нужна дорогая и замедляющая работы аппаратура жизнеобеспечения».

«Но почему эти залежи оказались именно там, а не в другом месте?»

На этот вопрос ответа не было.

Машина стремительно летела над прибрежной равниной. Суша постепенно поднималась, превращаясь в лесистый горный склон. Вдруг в поле зрения попала безобразная полоса голого грунта возле какого-то озера. Чарли указал на нее, и Эрик пошел на снижение.

На земле, когда Эрик вылез из машины, к нему торопливо приблизились два охранника, человек и уроженец Мерсея.

— Что вы здесь делаете? — прошипел человек. — Здесь запретная зона.

— Кто дал вам права на владение этой землей? — сердито спросил Эрик.

— Не твое дело. Мы их имеем и пользуемся ими. Убирайся.

— Я хочу видеть Шелдона Уайлера.

— Хватит с него придурков вроде тебя, — рука охранника легла на кобуру бластера, висевшего на поясе. — Добром уберешься или погнать тебя взашей?

— Не думаю, что он одобрит ваше нападение на наследника гермесского трона, — сказал Эрик.

Наемникам не удалось скрыть волнения. До Великого Герцогства было не так уж много световых лет, и оно имело свой маленький военный флот.

— Ну ладно, пошли, — проговорил человек после долгих раздумий.

Пересекая пыльную площадку, Эрик видел всего нескольких рабочих. Почти все отправились валить лес. «Звездные металлы» не довольствовались разработкой жил и добычей золота из горных речек. Они брали золотоносный кварц, взрывая склоны гор, пропускали его через передвижной обогатитель и оставляли после себя ядовитый шлак. Компания пускала целые реки воды в гидросепараторы, не думая о том, сколько при этом погибнет плавучей живности.

В сборном бараке разместился по-монашески скромный кабинет. Уайлер восседал за письменным столом. Он был грузным мужчиной с грубыми чертами лица и усами, как у моржа. Поначалу он держался на удивление мягко. Отослав охранников, Уайлер гостеприимно сказал:

— Присаживайтесь. Вы курите? Эти сигары — из земного табака.

Эрик покачал головой и опустился на стул.

— Так, значит, когда-нибудь вы станете Великим Герцогом? — продолжал Уайлер. — Я полагал, что это выборный пост.

— Да, но обычно избирают старшего сына.

— Как же тогда вас угораздило угодить сюда в качестве ученого?

— Я готовлюсь. Великому Герцогу приходится иметь дело не только с человеческими существами. Кроме того, ксенологический опыт… — голос Эрика внезапно оборвался. «Проклятье! Этот хитрый гад уже вынудил меня оправдываться», — подумал он.

— Значит, вы не уполномочены говорить от лица вашей планеты?

— Нет, но… нет… Я пишу домой. А со временем вернусь туда.

Уайлер кивнул:

— Разумеется, мы хотели заручиться вашим добрым мнением о нас. Не желаете ли выслушать нашу точку зрения в этом споре?

Эрик подался вперед, уперевшись кулаками в колени.

— Госпожа Карагацис уже сообщила мне то, что… вы сказали ей. Я знаю, как вы получили ваши «права на изыскания и добычу». Как мне известно, вы утверждаете, что недвижимость не подпадает под местные юридические установления и, таким образом, вы не нарушаете ничьих прав. Кроме того, вы утверждаете, что через год-другой работы будут завершены и тогда вы соберете манатки и отправитесь восвояси. Да. Вам нет нужды повторять все это.

— Тогда, возможно, вам нет нужды повторять слова вашего начальника.

— Но разве вас оставляет равнодушным то, что вы творите?

Уайлер передернул плечами:

— Всякий раз, когда корабль садится на новую планету, это ведет к определенным последствиям. Насколько мы знаем, никто не возражал против вольного старательства, хотя у этих ребят не было никаких договоров и законных оснований на работы. Я был готов договориться о возмещении для попрыгунчиков… туземцев то бишь. Но тут мне понадобится помощь ваших знатоков. Однако я столкнулся с этим чертовым тупым сопротивлением.

— Да, поскольку уничтожение страны ничем не возместишь. Черт, да к чему этот разговор? — вспылил Эрик. — Вам все время было плевать на них. Вы с самого начала вели себя, как шайка мародеров.

— Это решит суд, не правда ли? Вряд ли они попытаются вчинить иск, коль скоро не могут предъявить свидетельств серьезного ущерба. — Уайлер водрузил локти на стол и соединил подушечки пальцев. — Откровенно говоря, вы меня разочаровали. Я-то надеялся, что вы не станете мусолить эту набившую оскомину тему. Я тоже могу заявить, что делаю благое дело, знаете ли. Промышленности нужно золото. А вы готовы противопоставить благополучие нескольких сотен этих чертовых дикарей потребностям миллиардов цивилизованных существ.

— Я… я… Очень хорошо. — Эрик вскинул голову. — Давайте начистоту. Вы нажили себе врага в моем лице, а я пользуюсь влиянием на Гермесе. Вы желаете, чтобы положение дел оставалось таким, как сейчас, или нет?

— Естественно, «Звездные металлы» хотели бы иметь друзей, с вашего позволения. А что касается ваших угроз… Признаюсь, я не знаток вашего народа, но, насколько помню, у вас есть свое собственное обездоленное сословие. Захочет ли оно проникаться чаяниями горстки паршивых чужаков, да еще когда все операции здесь будут благополучно завершены? Сомневаюсь. Думается, у вашей матушки больше здравого смысла.

В конце концов Эрик несолоно хлебавши вернулся к своей летающей машине. Он впервые в жизни потерпел такое разгромное поражение. Но, как и предупреждала Карагацис, ему стало еще больнее, когда пришлось рассказать о своем провале Чарли.

Минус 5 лет

Спутник Бабура, который люди окрестили Айша, был размером с Луну. Сидя на обзорной площадке одного из куполов колонии, Бенони Стрэнг разглядывал тускло освещенный каменный грунт, пепельно-серый и испещренный воронками. Звезды ровно сияли в черном небе. Атмосферы тут не было. Планета висела в вышине почти полным диском — громадный янтарный герб, украшенный лентами облаков, белизну которых смягчали оттенки охры и киновари. Над ближним горизонтом высилась похожая на скелет испытательная мачта для космических кораблей, напоминавшая осадную башню, возведенную для защиты от происков Вселенной.

Внутри куполов было более-менее тепло, земная гравитация и в общем пригодный для дыхания воздух. Стрэнг стоял на бархатистой траве среди цветочных кустов. В парке у него за спиной были площадка для игр в мяч, бассейн, фонтаны, столы, за которыми можно было вкусить лакомств и отведать отборных вин. По всей базе были сосредоточены разнообразные увеселения, от лавки, торгующей изделиями народных промыслов, и любительского театра до самых порочных заведений, не менее изощренных, чем на любой известной планете. Здешнему народу требовалось не только отдохновение от изнурительной работы. Людей надо было вознаграждать за то, что они проводят изрядную часть личной жизни на Айше, Бабуре и в окружающем их космическом пространстве, за отсутствие отпусков, запрет на прием гостей и цензуру отправляемых ими писем. Те, кто не мог больше этого выносить, несмотря на высокую зарплату, поступающую на их счета дома, перед отъездом подвергались принудительной очистке памяти. Этот пункт был одним из условий договора, и полиция колонии строго следила за его исполнением.

Стрэнг вспомнил ранние годы станции, тяжкий труд, опасности и лишения тех дней, когда люди выскребли себе первые опоры для ног в этой пустыне. Он едва ли не жалел их. Сам Стрэнг тогда был еще совсем молодым.

«Хотя, в общем, никогда особенно не резвился, как положено молодняку, — подумал он. — Слишком много было работы».

— О чем задумался? — спросила Эмма Рейнхардт. Он повернул голову и взглянул на нее. Это была миловидная женщина из Германии, помощник инженера, которая вполне могла стать его следующей любовницей: последнее время они довольно много общались друг с другом.

— Да просто подумал, сколько всего мы успели тут натворить, — ответил он. — И сколько еще надо будет сделать.

— Неужели ты никогда не размышляешь о вещах, не связанных с твоим… с твоим делом? — спросила Эмма.

— Работа всегда требовала от меня полной отдачи, — признался Стрэнг.

Эмма тоже пытливо оглядела его. Среднего роста, худощавый, с изящными движениями; лицо прямоугольное; волосы и усы гладкие, каштановые; глаза серо-голубые. Сейчас, в нерабочее время, он был облачен в изысканно сшитый свободный костюм.

— Иногда я спрашиваю себя, что будет с тобой после завершения этого проекта, — пробормотала она.

— Это случится еще не скоро, — ответил Стрэнг. — По моим нынешним оценкам, пройдет шесть стандартных лет, прежде чем мы сможем сделать первый важный ход.

— Если не будет никаких неожиданностей.

— Да. То, что не предусмотрено, практически неизбежно. Что ж, надеюсь, построенное нами окажется достаточно прочным, чтобы приспособиться к любым изменившимся условиям и не утратить способности к действию.

— Ты не так меня понял, — сказала Эмма. — Разумеется, тебе еще долго предстоит всем заправлять, но в конце концов ты перестанешь быть руководителем. Или, во всяком случае, тут разведется много других начальников. Что тогда?

— Тогда, а точнее немного раньше, я отправлюсь домой.

— На Гермес? Он кивнул:

— Да. В каком-то смысле я считаю здешнее предприятие средством достижения этой цели. Я говорил тебе, какие страдания мне пришлось пережить там.

— Если честно, я не считаю все это чем-то ужасным, — ответила Эмма. — Ты принадлежал к траверам, не имел права голоса, вся пригодная для обработки земля принадлежала аристократам, и… Что ж, это и впрямь могло повергнуть в уныние честолюбивого мальчика. Но ты покинул планету и сделал карьеру. И никто не пытался тебе помешать.

— А как же те, кого я оставил?

— Да, как же? Им что, и впрямь житья нет?

— Они — мелкие сошки. Неважно, насколько легкой кажется их жизнь со стороны. Они — из низов общества. Их слово в политических вопросах ничего не значит. Клану плевать на прогресс, он не заинтересован в развитии; он только и делает, что цепляется за свои помещичьи привилегии. Поверь мне, всю тамошнюю гнилую систему надо было разгромить еще лет сто назад. Нет, следовало придушить ее в зародыше… — Стрэнг взял себя в руки. — Впрочем, где тебе понять? Ты ведь этого не пережила.

Эмма Рейнхардт слегка вздрогнула. На миг она увидела, что он — одержимый.

Минус 1 год

Этот мир искали несколько экипажей, и когда Леонардо Ригасси, командир земного звездолета, нашел его, то с удивлением обнаружил, что здесь уже были люди. Они называли эту планету Обитель Мрака.

А потом — то ли по воле Всевышнего, то ли по иронии судьбы или по чистой случайности — настал тот самый год.

Глава 1

Дельфинбург медленно скользил под полной луной по поверхности Филиппинского моря. Мерцали и вспыхивали тысячи огней, слышалось эхо голосов, люди, задевая друг друга, протискивались в толпе по улочкам района увеселений. Были здесь и искатели более спокойного отдыха. Среди прочих отведенных для них мест числился и висячий сад на крыше Гондвана-хауса. На правом краю ведущего понтона располагалась обзорная площадка, с которой просматривался и весь океанский город, и сам океан с другой стороны. Днем здешние воды зачастую кишели лодками, но после наступления темноты тут обычно можно было увидеть только блуждающие огоньки одного-двух «рыбьих пастухов», вышедших на дежурство, а в тропиках — еще и корабли, качающие со дна минералы, необходимые, чтобы питать планктонные плантации. Они напоминали светлячков, занесенных в морские просторы.

Нынче вечером светящиеся растения в саду потускнели, а оркестр звучал тише обычного. Он играл танцевальную музыку времен Классического Возрождения: вальсы, мазурки, танго, под звуки которых танцующие крепко прижимались друг к другу и плавно скользили по площадке, обрамленной цветочными клумбами и кустами. В мягком воздухе плыли ароматы роз, жасмина, аурелии и животвора. До висевших над головой звезд, казалось, можно было достать рукой.

— Хорошо бы, чтобы это никогда не кончалось, — пробор-, мотала Койя Фолкейн.

Ее муж попытался усмехнуться.

— Нет, дорогая, на самом деле ты так не думаешь. Я никогда не встречал девушки, столь нетерпимой к однообразию и наделенной таким даром его избегать.

— О, я хочу, чтобы многие вещи были вечными, но только все вместе, ты понимаешь? — ответила она. По тону Койи он понял, что и она изо всех сил притворяется веселой. — Жизнь должна строиться по канторианским принципам. Бесконечное множество бесконечностей, мой милый математический тугодум.

«Но вместо этого, — подумал он, — мы идем сквозь единое пространство-время по единственному доступному нам пути — лет сто или около того, если удается создать наилучшие условия омоложения, и, разумеется, гораздо меньше, когда происходит нечто, обрывающее линию жизни того или иного мира. Мне по большому счету наплевать на то, что я смертен, Койя, но мысль о твоей смерти невыносима!»

— Были времена, — сказал он ей, — когда я мечтал о бесконечной череде женщин, прекрасных и доступных. Но вдруг обнаружил, что мне вполне достаточно тебя, даже с избытком. — Он склонил голову и прильнул щекой к щеке жены, ощущая благоухание ее волос, которое не смог заглушить тонкий аромат духов. — Но довольно, любовь моя. Вскоре у нас будет много дел, а посему давай потанцуем вволю.

Койя кивнула. Она двигалась все так же изящно, но Фолкейн чувствовал, что напряжение не оставляло ее, а пальцы Койи что-то уж слишком крепко вцепились в его руку.

Поэтому, когда танец кончился, он предложил:

— А что, если мы пропустим один номер и выпьем?

Он повел ее к бару. Взяв бокал шампанского, Койя сказала:

— Я бы с удовольствием полюбовалась морем. Они отыскали уединенное местечко возле внешнего ограждения. Провисшие под гнетом виноградных гроздьев лозы скрыли от них танцевальную площадку и заслонили от других парочек, искавших здесь покоя. Луна висела над правым бортом, отбрасывая на воду широкую дорожку света и заставляя искриться гребни ближних волн. За пределами лунной дорожки вода напоминала жидкий обсидиан. Во мраке тускло поблескивала листва. Палуба под ногами дрожала: там работали машины. Пульсация распространялась от стоп на весь опорно-двигательный аппарат, но была тихой и ровной, как стук сердца; шелест волн под форштевнем и вовсе был еле слышен. Ветерок приносил едва ощутимую ночную прохладу.

Фолкейн протянул руку, нежно взял Койю за подбородок и приподнял голову. Он криво улыбнулся одной левой стороной рта.

— Не тревожься за меня, — попросил он. — Ты ведь никогда не волновалась.

— О, еще как волновалась, когда была подростком, — отвечала Койя. — Стоило мне услышать о последнем приключении легендарной команды «Через пень-колоду», и я цепенела от ледяного страха при мысли о том, что может случиться с тобой.

— С тех пор как ты присоединилась к нам, я ни разу не видел тебя взволнованной, а между тем нам приходилось раз-другой попадать в передряги.

— То-то и оно. Я сама была там. Нам было либо нечего бояться, либо некогда трусить. И мне не приходилось ждать тебя дома, гадая, суждено ли нам свидеться опять.

Она отвела взгляд и подняла глаза к небу. Отыскав призрачный Млечный Путь, Койя устремила взор на одну из его белых звезд.

— Каждую ночь я смотрела на Денеб и терзалась сомнениями, — добавила она.

— Позволь напомнить тебе, — с деланной веселостью ответил Дэвид, — что в тех местах помимо Бабура и Обители Мрака есть еще и Гермес. Если уж я вернулся оттуда один раз, наверняка вернусь и опять.

— Но если разразится война…

— Ну и что? Я по-прежнему гражданин Гермеса, а не Содружества. И еду туда с четким и ясным заданием: навести справки и оказать неофициальное дипломатическое давление. Этим моя миссия исчерпывается. Возможно, бабуриты — не самая уживчивая раса во Вселенной, но они — разумные существа и не станут без нужды наживать себе врагов.

— Но если задание такое простое и безобидное, почему должен ехать именно ты? Фолкейн вздохнул.

— Ты сама знаешь почему. У меня есть опыт. Вот уже тридцать с лишним лет я веду дела с нечеловеческими обществами. Эдзел, Чи и я вместе действуем чертовски успешно. — Он снова улыбнулся. — Скромность — вторая из высших добродетелей, перечисленных в святцах. А первая — искренность, если желаешь знать. Но я говорю совершенно серьезно. Гунунг-Туан правильно сделал, попросив нас поехать. У нас больше шансов добиться хоть какого-нибудь толку, чем у кого-либо другого. Или, по крайней мере, привезти оттуда мало-мальски определенные сведения. И ты все это знаешь, дорогая. Если ты хотела выдвинуть какие-то возражения, зачем было тянуть с этим до нашего прощального вечера?

Койя закусила губу.

— Извини. Я думала, что сумею не выдать своих опасений… до твоего отъезда.

— Послушай, я не кривил душой, костеря судьбу за то, что она подкинула мне это задание именно сейчас, когда ты не можешь ехать со мной. Я не врал, громогласно выражая сожаление по этому поводу. Стал бы я так делать, кабы мне грозила хоть мало-мальски серьезная опасность? Самое важное неизвестное в этом уравнении сводится к вопросу, надолго ли мы уезжаем.

Койя медленно кивнула. Они с Дэвидом оба перестали бороздить космос, когда родилась Хуанита, поскольку полеты означали неопределенно долгую разлуку с Землей. Старшее поколение, более склонное к утехам и менее основательное, наплодило столько невротиков, что Койя не только сама прониклась, но и заразила мужа убеждением в том, что крепкий, надежный дом и необходим ребенку, и положен ему по справедливости. А ведь сейчас она снова была на сносях.

— Все равно не понимаю, почему непременно ты, — сказала Койя, уже почти смирившись. — Проведя три года в Солнечной системе…

— Можно малость заржаветь, да, — закончил за нее Дэвид. — Но ты только четыре года занимаешься вместе с нами торговым первопроходчеством, а я в этом деле двадцать с лишним лет. Все премудрости этой работы уже у меня в крови. Когда старик попросил, я просто не мог отказать.

«Не мог, ибо восемнадцать лет назад я обманул его доверие из-за Обители Мрака, — пронеслось в голове. — Меня простили, меня сделали кронпринцем империи ван Рийна, но сам я так и не простил себя до конца. И вот теперь у меня появилась возможность поправить дело».

Койя понимала, о чем он думает. Она подняла голову.

— Да, да, сэр, прошу прощения. Но если начнется война, многие женщины будут вести себя куда хуже, чем я.

— Совершенно верно. — рассудительно ответил Дэвид. — Но существует вероятность того, что моя шайка внесет кое-какой вклад в дело мира.

— Ну ладно. Однако у нас в запасе еще много часов. — Койя поднесла свой бокал к лучику лунного света. Снова грянула веселая музыка. — Первым делом мы обязаны отдать должное этому превосходному шампанскому, не правда ли?

— Вот слова, достойные моей подруги, — Фолкейн улыбнулся жене, и их бокалы соприкоснулись.

Когда два человека из команды «Через пень-колоду» удалились на покой, пути двух ее членов, принадлежавших к другим расам, разошлись. Чи Лан вступила в качестве ксенобиолога в новую команду торговых первопроходцев. Она чувствовала, что еще не созрела для оседлой жизни. Кроме того, ей хотелось до неприличия разбогатеть на своих командировках, чтобы получить возможность удовлетворить любую прихоть, когда она наконец вернется на планету, обозначенную в астрономических каталогах как гамма Эридана А-2 и именуемую по-английски Цинтией. Когда разразился кризис вокруг Обители Мрака, Чи была на Земле, и, возможно, это обстоятельство помогло Николасу ван Рийну утвердиться в мысли возродить эту троицу — хотя сначала он, должно быть, обратился к делопроизводителям своей фирмы, дабы узнать, есть ли надежда немедленно установить с нею связь.

— Что? — выпалила Чи, когда он позвонил ей домой. — Я? Шпионить и выманивать сведения лестью? Ни слова! Я знаю, вы назовете это «сбором разведданных» и «наведением мостов для переговоров». Вы сыплете словами, будто пьяный лексикограф. Вы и впрямь задумали отправить нас на Бабур? — ощетинилась Чи. — Бросить нас в котел весьма вероятной войны? Должно быть, вы спятили оттого, что каждый день сжираете бочонок сливочного масла.

Ван Рийн на экране благочестиво возвел очи горе.

— Не надо волноваться, кошечка, — произнес он елейным голоском. — Ты только подумай: новое путешествие в обществе твоих ближайших друзей. Подумай: ты можешь оказать содействие и предотвратить беспорядки, которые губят людей, а возможно, и сокращают доходы. Подумай о славе, которую можешь сыскать себе своими дерзкими подвигами, о славе, которая бросит отблеск на твоих детей. Подумай о…

— Я лучше подумаю о наличных, — оборвала его Чи. — Назовите сумму.

Ван Рийн в страхе воздел руки.

— Ты столь корыстолюбива, а ведь речь идет о возможности ужасных событий! Да что же ты за создание такое?

— Мы оба знаем, что я за создание. А теперь давайте договоримся о стоимости моих услуг. — Чи поудобнее устроилась на мягком сиденье. Вместо того чтобы освежиться спиртным, которое не оказывало на нее ровным счетом никакого воздействия, Чи вставила в древний мундштук из слоновой кости сигарету с легким наркотиком и раскурила ее. Похоже, разговор будет долгим.

Он причитал, она презрительно насмехалась над ним, и оба немало позабавились, обсуждая гонорар за работу, которая, возможно, окажется опасной и уж наверняка не принесет денежной выгоды. Чи добилась, чтобы Эдзелу заплатили столько же. Оставшись не у дел, одинит совсем пал духом, и, позаботившись об интересах этого здоровенного книжника, Чи сочла, что доброе дело, намеченное на этот месяц, сделано. Ван Рийн подтвердил ее подозрения: он и впрямь подрядил Эдзела, бесстыдно воззвав к его чувству долга.

Тот по-прежнему был в Андах и собирался покинуть горы только накануне отлета. Когда этот день настал, Чи узнала из сводки справочной службы, что Эдзел снял комнату в дешевой гостинице Террапорта. Название гостиницы она сразу вспомнила: там не умели создавать домашние условия представителям негуманоидных рас. «Ну и что? — подумала она. — Эдзелу в общем-то и не нужна гравитация, в два с половиной раза превышающая обычную, не нужен плотный жаркий воздух, слепящий свет Солнца класса F5, не нужны и иные прелести, которыми изобилует планета, известная людям под именем Один. Он годами обходился без всего этого на борту «Через пень-колоду», не говоря уж о буддийском монастыре, где провел последние три года в качестве брата-мирянина».

«Несомненно, он замыслил отдать все свои сбережения, бедным или пожертвовать на какую-нибудь другую глупость того же пошиба», — решила Чи, а потом поймала такси и отправилась в ближайший аэропорт, чтобы вылететь оттуда первым же трансокеанским рейсом.

На борту к ней были прикованы взгляды всех пассажиров. Инопланетянин в качестве попутчика все еще был редкостью на Земле. Даже обитатель Цинтии, самая развитая цивилизация которой уже давно освоила космические маршруты. Чи к этому привыкла и была не прочь продемонстрировать людям, как выглядят истинно грациозные создания. Они увидели перед собой маленькое существо, девяносто сантиметров в длину, с пушистым хвостом, добавлявшим еще полстолько. Ноги у нее были длинные относительно туловища, стопы заканчивались пятью цепкими пальцами; руки были такими же длинными и шестипалыми. Круглая голова, огромные глаза цвета изумруда, остренькие ушки, короткая мордашка с широким носом; изящный ротик с очень острыми зубками обрамляли густые жесткие бакенбарды. Шелковистый мех покрывал все ее тело, за исключением серых стоп и кистей рук; он был белоснежный, только вокруг глаз виднелись похожие на маску серо-голубые круги. Однажды Чи довелось услышать, как ее сравнивают с помесью ангорской кошки, обезьяны, белки и енота. Тогда она лениво подумала, что неплохо бы выяснить, которые из этих тварей составляли мужскую линию ее рода, а которые — женскую. Такие мысли были вполне естественны, ибо Чи происходила от состоящей из представителей двух полов живородящей расы, что роднило ее с Эдзелом; кроме того, оба они были теплокровными, хотя ни того ни другого, строго говоря, нельзя было назвать млекопитающим.

Какой-то маленький мальчик воскликнул: «Ой, кошечка!» — и хотел было погладить ее. Чи подняла глаза от распечатки лондонской «Таймс» и любезно спросила мать малыша:

— А почему вы не поедаете свой молодняк?

После чего ее оставили в покое. Прибыв на место, Чи опять взяла такси и дала машине адрес гостиницы. Солнце здесь уже зашло, значит, Эдзел, должно быть, сидит дома. Чи надеялась, что он не слишком погружен в медитацию и услышит дверной звонок. Когда до нее донеслось сухое шуршание чешуи, Чи поняла, что Эдзел распрямляет свое тело и сейчас впустит ее. Вот и хорошо. Наверное, приятно будет снова увидеть старого нескладеху.

Дверь открылась. Чи подняла голову, а потом и вовсе задрала се. Голова Эдзела возвышалась над полом на два с лишним метра; ее поддерживали толстая драконья шея и грузное кентаврье туловище, из которого торчали две мощные руки с четырехпалыми кистями. Длина тела этого создания составляла, от шеи до кончика хвоста, похожего на крокодилий, четыре с половиной метра. Голова тоже отдаленно смахивала на голову земноводного: удлиненная пасть, плотные, будто резиновые, губы, зубы всеядного существа, перемежающиеся несколькими клыками зловещего вида; большие глаза цвета янтаря, защищенные выпуклыми надбровными дугами; костистые уши. Вдоль всей спины тянулся ряд треугольных пластинчатых зубцов. Один из них, чуть позади торса, был удален хирургическим путем, дабы друзья Эдзела могли ехать на нем, не опасаясь увечий. Все его тело было покрыто блестящей чешуей, темно-зеленой на спине и золотистой на брюхе.

— Чи Лан! — загремел он по-английски. — Какой милый сюрприз! Входи, дорогая, входи. — Четыре раздвоенных копыта, поддерживавшие тушу весом в тонну, выбили громовую барабанную дробь, когда Эдзел посторонился, чтобы пропустить гостью. — Я и не надеялся, что смогу приветствовать тебя раньше завтрашнего дня, когда мы встретимся на корабле. Я думал, мне лучше…

— Вряд ли нам понадобится проводить предварительную проверку. Нам троим и Пню,[45] — согласилась Чи.

— …лучше попробовать…

— Но все-таки я решила, что мы правильно сделаем, если заблаговременно обменяемся информацией. Дэви от семьи багром не оттащишь, пока не наступит время отбытия, но мы с тобой сейчас никем не увлечены.

— Я пытаюсь…

— Правда?

— Что? Я пытаюсь ознакомиться со сложившейся обстановкой, — Эдзел указал на видеоэкран. Диктор говорил:

«…сделать обзор событий, предшествовавших кризису. Предпосылки к нему возникли гораздо раньше, чем была открыта Обитель Мрака, а это случилось в прошлом году. По сути дела, это было повторное открытие. Прежде планета около пятнадцати лет принадлежала консорциуму «Сверхметаллы», который добывал из ее недр богатства, не ставя никого в известность о том, откуда берутся сокровища, которые он продает. Консорциум пытался создать впечатление, будто источником его богатств была некая секретная технология производства, гораздо более высокая, чем любая из уже известных. Этот обман до известной степени удался. Но в конечном итоге многочисленные ученые пришли к заключению, что сверхметаллы, вероятнее всего, производит и концентрирует сама природа…»

— Ты слышал? — спросила Чи, махнув хвостом в сторону экрана.

— Да, разумеется, но у меня есть надежда, что он толком объяснит, что сейчас происходит, — ответил Эдзел. — Не забывай, я три года не слышал ни одного выпуска новостей, не читал никакой светской литературы, кроме журналов по планетологии.

Чи обрадовалась, узнав, что Эдзел не забыл свою работу. Возможно, в нынешнем путешествии его профессиональные умения не понадобятся, но как знать? В любом случае, раз Эдзел следил за последними достижениями науки, значит, он еще не совсем соскочил с катушек с этой своей кармой.

— Время от времени к нам приезжали посетители, — продолжал дракон, — но я старался по возможности избегать общения с ними, боясь, что моя наружность может отвлечь их от восприятия просветляющего влияния тамошнего окружения.

— Наверняка, особенно если бы ты попытался сесть в позу лотоса, — съязвила Чи. — Ладно, я объясню тебе все куда лучше, чем этот пустозвон.

— Не желаешь ли выпить чаю? — спросил Эдзел, указывая на пятилитровый термос. — Мне его заварили в том месте, где я ужинал. Вот эта пепельница чистая.

Он поставил пепельницу на пол и до краев наполнил ее чаем, чтобы Чи могла вылакать его, а сам поднес свой термос ко рту.

Телевизионный лектор тем временем принялся бегло повторять основы физики.

После ряда актиноидов в Периодической системе числятся только радиоактивные элементы. В крупнейших атомах взаимоотталкивающее действие протонов обязательно берет верх над силами притяжения в ядре. У трансурановых элементов скорость распада настолько велика, что древние ученые Земли не обнаружили этих элементов в природе. Им пришлось создавать нептуний и плутоний самим. Позднее выяснилось, что микроскопические количества этих элементов все-таки попадаются в скальных породах. Но их присутствие — не более чем свидетельство желания природы соблюсти формальности. Почти все, что существовало в самом начале, распалось на более мелкие ядра. А у всех трансплутониевых элементов период полураспада настолько короток, что даже самые мощные и действенные средства едва способны произвести их в количестве, достаточном для обнаружения сверхчувствительными приборами. А мгновение спустя исчезает даже эта толика вещества.

Однако теория предполагает существование некоего «островка устойчивости», и расположен он между 114-м и 122-м элементами Периодической таблицы: это девять элементов, большинство изотопов которых обладает лишь слабой радиоактивностью. Получение бесконечно малых количеств этих элементов в лабораторных условиях стало триумфом науки. Чтобы соединилось такое сонмище частиц, требовалась гигантская энергия. Теория туманно намекала на существование каких-то физических и химических свойств, присущих то ли этим материалам, то ли их устойчивым составляющим, которые сами по себе, взятые отдельно, устойчивы не были. Инженеры мечтали получить такие материалы, чтобы сделать из них катализаторы, проводники, создать сверхпрочные сплавы. Но никто не видел способа осуществить эту мечту. До тех пор, пока вдруг не родилась одна идея.

(Первым, кого осенило, был Дэвид Фолкейн, и случилось это восемнадцать лет назад. Но теледиктор не знал об этом и теперь повторял выкладки более поздних мыслителей.)

По нашим представлениям, материя начиналась с беспорядочного скопления атомов водорода, самых маленьких на свете. Некоторые из них соединились; когда случился большой взрыв, и образовался гелий; процесс этот продолжался и потом (при гигантских температурах и давлениях), в недрах звезд, рожденных из сгустков газа. Там-то и образовались более сложные элементы. Это происходило постепенно, по мере взаимодействия атомов. Звезды разбрасывали свое вещество солнечным ветром, превращались в умирающих красных гигантов, в новые и сверхновые; первые поколения светил насытили межзвездный вакуум ядрами, которым впоследствии и было суждено превратиться в солнца и планеты. Углерод в наших белках, кальций в наших костях, кислород, которым мы дышим, — все это было создано в древних горнилах Вселенной.

Если бы в космосе не образовались очень большие звезды, цепочка превращений оборвалась бы на железе. Этот элемент занимает место в низшей точке энергетической кривой. Стянуть вместе большое количество протонов и нейтронов не под силу ни одному ровно горящему солнцу. Но чудовищно крупные звезды не умирают тихой смертью. Они превращаются в сверхновые и какое-то мгновение сияют так же ярко, как все остальные светила Галактики, вместе взятые. В этот миг непостижимого уму неистовства стихий и происходят химические реакции, невозможные при любых других условиях. И рождаются медь, золото, уран, равно как и элементы с атомным весом меньше, чем у железа. Их выбрасывает в пространство, и они соединяются с веществом других звезд и планет.

Среди веществ, зародившихся таким образом, — и сверхметаллы с «островка устойчивости». В результате всех трудностей их возникновения эти металлы встречаются в очень маленьких количествах, настолько мизерных, что поначалу их вовсе не могли обнаружить в природе. Даже после того, как человек вырвался за пределы Солнечной системы и стал исследовать свой уголок Галактики. И все же эти металлы наверняка были. Задача заключалась в том, чтобы обнаружить такое их скопление, которое можно измерить с помощью приборов.

Представьте себе гигантскую звезду, у которой есть гигантская планета, достаточно тяжелая, чтобы ее ядро могло уцелеть после взрыва. Теоретически это невероятно, но все-таки не невозможно. Взорвавшееся солнце обдаст ядро планеты неистовым потоком элементов. Самые тяжелые из них образуют сгустки, а возможно, даже твердые пластины. Разумеется, они будут составлять ничтожную толику всего того вещества, которое извергнет в пространство сверхновая. Но и эта толика даст миллиарды тонн ценных металлов и какое-то количество неизмеримо более дорогих сверхметаллов. При их сравнительно малой радиоактивности сверхметаллы, судя по всему, могут в течение нескольких миллионов лет существовать в виде месторождений, достойных промышленной разработки…

«…очевидно, ее первооткрыватели проводили математический анализ с помощью самого мощного компьютера, — продолжал диктор. — Используя имеющиеся данные о плотности и орбитах звезд в этом районе Галактики в сочетании с данными о межзвездном газе и пылевых скоплениях, магнитных полях и так далее, можно было создать сложную программу и рассчитать вероятность существования в соответствующих пространственно-временных пределах сверхновой звезды, имеющей планету, которая больше Юпитера. Программа позволяла весьма приблизительно определить вероятное местонахождение такой звезды в современную эпоху. Затем более точная программа рассчитывала пространственно-временное распределение координат по степени вероятности, а это, в свою очередь, позволяло выработать наилучшую схему поисков. Судя по всему, самые высокие шансы давал поиск в направлении Денеба, примерно на полпути к нему.

Если наши ученые смогли прийти к этому заключению год или два назад, значит, вполне разумно было бы допустить, что «Объединенные сверхметаллы» сделали такой же вывод еще раньше. Следовательно, сокровищница существует, и ее в конце концов обнаружат, если поиски будут вестись достаточно энергично. И вот в космос отправились корабли с пылкими искателями на борту.

Повезло капитану Леонардо Ригасси из Европейского исследовательского объединения.

Тайна стала достоянием гласности. Существа, представлявшие интересы «Сверхметаллов», теперь открыто хвастались тем, что разрабатывали богатства планеты, которую они называли Обитель Мрака. Они пытались узаконить свое обладание ею, но тотчас возник целый рой вопросов. Первым и самым острым из них стал вопрос о юрисдикции. Какое из правительств имеет право распоряжаться здесь? Существа, руководящие «Сверхметаллами», не получают поддержки ни от одного из правительств, они сами по себе, и…»

— Да выключи ты этот болтливый ящик, — потребовала Чи Лан. — Наверняка ты уже знаешь все то, что он может тебе сообщить.

— Извини меня, но это — весьма легкомысленное отношение, — укорил ее Эдзел, но тем не менее протянул руку и нажал выключатель. Невзрачная комнатка на миг наполнилась тишиной.

Наряду с тишиной ее заполнило и громадное туловище Эдзела. Проделав уже знакомые Чи по былым временам телодвижения, он уселся на пол и свернул свой хвост колечком, чтобы Чи могла вольготно расположиться на нем. Она воспользовалась приглашением и села, прихватив с собой пепельницу с чаем.

— Во-первых, — сказал Эдзел, — для меня было большим облегчением узнать, что мы, то есть ты, Дэви и я, пока не разоблачены как подлинные первооткрыватели Обители Мрака, которым планета и обязана своим названием. От известности и славы одно расстройство, правда?

— О, я уже подумывала, как бы нажиться на этом, буде такое случится, — ответила Чи. — Но при нынешней безумной неразберихе… Да, несомненно, ребята из «Сверхметаллов» правильно сделали, сдержав слово. Не знаю, надолго ли их еще хватит. У них больше нет никаких видимых причин хранить в тайне наши имена. Полагаю, они и сейчас делают это скорее по привычке, чтобы не делиться ничем, даже воспоминаниями, с теми слизняками, которые норовят отнять у них сокровище.

— И надежду, — вполголоса добавил Эдзел. — Как ты думаешь, они получат справедливое возмещение?

— От того правительства, которое сумеет отстоять свои притязания? От Бабура или Содружества? Хо-хо-хо! Власть Содружества — это власть корпораций, которые интересуются только богатыми месторождениями, это власть политиканов и столоначальников, которые ненавидят «Сверхметаллы», потому что эта компания никогда не раболепствовала перед ними. А власть Бабура — кто знает, что это такое. Но я верю, что бабуриты возвысят голос в защиту прав горстки существ, дышащих кислородом.

— Ты и впрямь думаешь, что Обитель Мрака может достаться Бабуру? Их притязания основаны на принципе «области интересов», а это звучит нелепо.

— Но не более вздорно, чем выдвигаемый Содружеством довод о «праве первооткрывателей». Осмелюсь предположить, что этот спор разрешит какая-нибудь молниеносная война.

— Неужели они и впрямь будут драться за… за несчастный комок затвердевшего сплава? — с горечью спросил Эдзел.

— Друг мой, им придется хорошенько постараться, чтобы избежать войны. Разве что Бабур блефует, в чем я сомневаюсь. — Чи глубоко вздохнула. Воздух пах чаем и чуть-чуть отдавал теплым терпким духом, присущим одинитам. — Ты ведь понимаешь, почему ван Рийн посылает нас туда, не правда ли? Главным образом за сведениями какого угодно содержания, они необходимы ему, чтобы продумать дальнейшие действия. Сейчас у всех голова кругом. Правительство Содружества, подобно всем остальным, вынуждено действовать вслепую, оно не знает, чего можно ждать от столь чуждых созданий, как бабуриты. Но кроме добычи сведений мы должны, если удастся, попробовать заключить, или хотя бы предложить, сделку. При их нынешнем настрое они могут причинить серьезный ущерб недвижимости Галактической компании пряностей и спиртных напитков и повредить ее торговой деятельности. Ну а на нас они и вовсе зуб точат.

— Почему?

— А ты не знаешь? Лет тридцать назад Бабур пытался втереться в компаньоны компании при заключении сделки с товаром, именуемым «голубец», на одной из соседних планет. Бабуриты могли извлечь из этого «голубца» большую выгоду, чем мы. Тем не менее глава нашей тамошней фактории не видел причин покорно мириться с откровенным грабежом. Он сделал хитрый ход и отнял у бабуритов всю их добычу, а заодно устроил все таким образом, чтобы возвращение на планету не принесло им никаких выгод. Это было первое воинственное деяние бабуритов в космосе. Теперь они, похоже, считают, что готовых настоящей битве, а всему космосу хорошо известно, что Содружество к такой битве не готово.

— И поэтому мы снова отправимся в путь. Наша троица и наш корабль. Будто молодость вернулась, — со вздохом сказал Эдзел. — Разве что на этот раз нас отправляют не в страну надежд.

Глава 2

Майя, солнце Гермеса, еще пряталось за горизонтом, но шпили и верхушки башен Звездопада уже поблескивали, будто позолоченные. Когда светило поднялось над Рассветной бухтой, его лучи устремились на запад, через реку Паломино, вдоль Олимпийского проспекта, к холму Паломников. Здесь яркое сияние рассеивалось и тускнело в кронах деревьев, в садах, под сенью зданий — серого нагромождения камней, именуемого Старой Крепостью, среди плавных линий и стеклянных стен Новой Крепости, строгих высоких корпусов Сигнальной Станции. Один лучик ниточкой протянулся над перилами балкона на верхнем этаже Новой Крепости, проник в спальню через застекленную дверь и упал на кровать Сандры Тамарин-Асмундсен.

Сандра проснулась.

— Пит, дорогой, — шепнула она и протянула к нему руки. Глаза Сандры открылись, и она вспомнила, что одна. На миг ее охватило ощущение пустоты.

Но ведь несчастный случай, лишивший жизни Петера Асмундсена (здоровенного, сильного, шумного, но, прежде всего, доброго человека), произошел четыре с лишним года назад. Время притупило боль — время и тяжкий труд: она была Великой Герцогиней и возглавляла планету, на которой жили пятьдесят миллионов своенравных упрямцев.

Сандра села на постели, заставляя себя насладиться прохладным воздухом и мягким светом. Она, как обычно, проснулась раньше, чем зазвонил будильник. Выключив его, Сандра поднялась и вышла на балкон. Бриз, напоенный свежестью росы на клумбах внизу, ласково коснулся обнаженной кожи. Вокруг, похоже, не было ни одной живой души, хотя Сандра и смотрела вниз с верхушки холма, откуда открывался вид на город, бухту и океан Авроры. Мимо пролетел нидифекс с его пестрыми шелестящими крыльями и мелодичными трелями.

Спустя минуту Сандра снова вошла в комнату, переключила телефон на режим телеприема и приступила к ежедневной получасовой зарядке, в которую верила куда больше, чем в искусственное омолаживание, хотя прилежно принимала и эти процедуры, поскольку ей было уже за пятьдесят. Ее крупное тело мало изменилось со времен юности. На широком скуластом лице почти не было морщин, разве что «сорочьи лапки» вокруг зеленых глаз под темными бровями. А вот белокурые волосы сделались серебряными. Она двигалась совершенно бездумно и разгоняла скуку, слушая утренние новости. Перво-наперво сообщили о кризисе, связанном с Обителью Мрака.

«Широкое распространение получили слухи о том, что Бабур выступил с новым заявлением, один экземпляр которого попал на Гермес. Представители престола отказываются подтвердить или опровергнуть это, но обещают вскоре сделать публичное заявление.

Возникновение такого рода слуха связано со вчерашним приземлением в Уильямс-Филд скоростного военного корабля, прибывшего с Валии. Вот краткий обзор создавшегося положения. Бабуриты передали три свои последние заявления на англике через примитивную планету Валию, выведя на орбиту вокруг нее космический корабль, который и передал сообщение на научную станцию на Валии, а заодно и просьбу как можно шире распространить его содержание. Поэтому несколько правительств, и наше в том числе, держат поблизости от места событий свои корабли и по общему согласию не допускают туда представителей информационных служб. Никто еще не соприкасался так близко с этой негуманоидной расой, и правительственные чиновники опасаются вредных последствий, которые может повлечь за собой преждевременное разглашение любых сведений».

Слухи оправдались, хотя вряд ли стоило так уж волноваться. В действительности «Автархия Объединенного Бабура» (что бы сие ни означало) просто подтвердила свои притязания. Поскольку Обитель Мрака находится совсем близко (по межзвездным меркам), а также из-за неизмеримо большой важности сверхметаллов как стратегического сырья, Бабур не может и не желает смириться с тем, что эта планета, возможно, станет собственностью одной из держав, выражавших свое враждебное отношение к вполне законной деятельности бабуритов в космическом пространстве. Новым в заявлении было лишь то, что на сей раз бабуриты открыто назвали эти державы: Галактическое Содружество и. Торгово-техническая Лига. Прислушавшись к настоятельным призывам своих советников, Сандра отложила обнародование этой ноты до тех пор, пока комиссия ксенологов не исследует ее на предмет наличия некоего скрытого подтекста. Впрочем, она сомневалась, что они обнаружат его.

«Вчера мы получили также запись обращения премьер-министра Галактического Содружества, Лапьера, к участникам Партии Справедливости. Он по-прежнему утверждал, что его правительство охотно вступит в переговоры, однако Бабур до сих пор не предпринял никаких общепринятых предварительных шагов в этом направлении, таких, как, скажем, обмен посланниками. В то же время, по словам министра, Содружество ни при каких обстоятельствах не отступит перед лицом «неприкрытой агрессии», как выразился Лапьер. Он с огорчением признал, что, судя по всему, Бабур располагает огромным военным флотом. Министр упомянул о том, как офицеров, представителей человеческой расы, вызывали для наблюдения за скоплением военных кораблей, обнаруженным вскоре после того, как один из звездолетов Бабура с поразительной наглостью передал с околоземной орбиты первое заявление о притязаниях на Обитель Мрака. Подчеркнув, что имеющиеся у него сведения далёко не исчерпывающи, министр сказал, что, судя по некоторым признакам, Бабуру долгое время удавалось каким-то образом скрывать строительство своего флота, гораздо более многочисленного, чем та его часть, которую бабуриты сочли возможным выставить напоказ. Но тем не менее, подчеркнул Лапьер, Содружество намерено проявить твердость, а при необходимости, цитирую, «принять меры силового воздействия»».

Сандра тихо чертыхнулась. Глубокая древность. Самое быстрое судно на гиперпространственной тяге не доберется от земного Солнца до звезд Бабура, Гермеса или Обители Мрака и за две недели по земному календарю. Время в пути даже и между любыми двумя системами в этом секторе измеряется в сутках. Общества могут вступить в столкновение просто потому, что у них не будет нужных сведений. «Жаль, что не существует никакого сверхсветового эквивалента радио», — с горечью подумала Сандра.

С другой стороны, благодаря изоляции у ранних поселенцев на Гермесе было достаточно свободы, чтобы создать совершенно новую цивилизацию, которая в общем и целом устраивала Сандру.

Но не все разделяли мнение Великой Герцогини. В телепрограмме сообщили о последней шумной выходке Освободительного Фронта, снабдив материал видеорядом. Горячность ораторов, численность и воодушевление толпы встревожили Сандру. Если уж столько траверов собралось на холодном морском берегу, сколько же их осталось дома и смотрело митинг по телевизору, поддерживая участников?

Менее важные новости вскоре заставили ее переключить внимание на докладные записки, составленные помощниками, пока она спала. Сандра тотчас насторожилась. Забыв о зарядке, она села на пол и устремила взор на изображение своего исполнительного секретаря.

«Около полуночи в Уильямс-Филд сел корабль «Сверхметаллов», — вещал тот. — Капитан доложил портовому начальству и позвонил мне домой. Он настоятельно просил о личной встрече с вами наедине, мадам. Я подумал, не разбудить ли вас, но, вероятно, поступил правильно, назначив прием на половину десятого, если вы согласны. Пока же, предосторожности ради, я распорядился, чтобы его команду не выпускали с корабля. Командир — одинит по имени Нади. — На экране появилась громадная фигура, шествовавшая в толпе людей. — Он возглавляет небольшой отряд сил обороны, который «Сверхметаллы» держат в окрестностях Обители Мрака. Теперь вы, возможно, вспомнили, что Нади захватил корабль Леонардо Ригасси, недавно повторно открывшего планету, но вскоре приказал освободить его, поскольку тайну сохранить не удалось, а пленение людей могло лишь обострить вражду, почти не отсрочив наступления неизбежного. Вместо этого компания решила обратиться к Гермесу с просьбой установить наш протекторат над Обителью Мрака. Вот что он хочет обсудить с вами».

Сандра оцепенела. «Вот она, раскаленная докрасна железка, брошенная мне на ладонь», — подумала она, заставляя себя возобновить занятия гимнастикой. Благодаря этому она немного успокоилась, а после холодного душа ей стало еще лучше. Потом Сандра неторопливо уложила волосы и оделась, облачившись в более строгий костюм, чем обычно; единственным ярким пятном на платье был погон на плече — знак рода Тамаринов. Одевшись, она ленивым шагом отправилась завтракать.

Двое младших детей, подаренных ей Питом, еще нежились в постелях. Эрик сидел за столом и жадными глотками пил кофе. В комнату просачивались вкусные ароматы с кухни. Западная стена представляла собой сплошное окно, из которого открывался вид на склон холма Паломников, окраину Звездопада и ярко-зеленые поля. Над горизонтом плыла бледная заснеженная вершина Облачного Шлема.

Когда Сандра вошла, Эрик встал, как было принято у мужчин Гермеса при появлении женщины. Он был облачен в свежую тунику и отглаженные брюки, но выглядел как после бессонной ночи. Неужели где-то пировал? Обычно ее старший сын и возможный наследник вел себя довольно ровно, но иногда в нем нет-нет да и взыграет отцовская кровь.

«Нет, — подумала Сандра, вглядевшись в его черты, — на сей раз пронесло».

— Доброе утро, матушка, — буркнул Эрик. — Вот что, я слышал о Нади, ходил к нему и разговаривал с его командой… Мы ухватимся за эту возможность? Еще чуть-чуть, и мы ее упустим.

Сандра уселась и наклонила кофейник, наполняя чашку.

— Спустись с небес, — посоветовала она сыну.

— Но мы можем этим воспользоваться! — Эрик принялся расхаживать туда-сюда, шлепая по паркету. — Бабур, Содружество, Лига — все они дрожат от страха, хоть и бахвалятся. Боятся влипнуть в заваруху. Один решительный шаг…

Появился официант с подносами.

— Садись и ешь, — велела сыну Сандра.

— Но послушай, матушка, ты же знаешь, я не питаю иллюзий и не считаю, что мы — империя. Нам не удастся противостоять никакой другой державе. Но если мы будем владеть Обителью Мрака и вступим в тесный союз с ее первооткрывателями, имеющими очевидное моральное право на планету, разве остальные не отступятся?

— Не знаю. Похоже, нынче моральное право мало что значит. Да сядь же. Твоя еда остынет.

Эрик послушался. Он сжал левую руку в кулак, но продолжал резко размахивать правой.

— Само собой разумеется, что третейскими судьями должны стать мы, — сказал он. — Никому нет нужды бояться нас. Мы способны позаботиться о том, чтобы все получили по справедливости. — Лицо Эрика было безмятежно, но в душе бушевал огонь. — Но прежде, черт возьми, нам надо как можно быстрее заявить о своих правах!

— Торгово-техническую Лигу тоже выдвигали на эту роль, — напомнила ему Сандра.

— Эти? — Эрик презрительно рубанул рукой воздух. — Они слишком разобщены и продажны, не в силах даже собственных членов удержать в этических рамках. Нет, ты шутишь?

— Не знаю, — мрачно ответила Сандра. — В дни моей юности Лига стояла за мир, потому что по большому счету мир выгоднее войны. А теперь… Порой я содрогаюсь. А иногда сплю и вижу, что ее успеют реформировать, пока не поздно.

«Но кто? Такие люди, как Николас ван Рийн, твой отец, Эрик? — подумала она. — Вряд ли ему когда-нибудь захочется сделать святое дело. Скорее уж он хотел бы сохранить свою независимость, а заодно всеми правдами и неправдами вытрясти из Вселенной побольше денег».

Неужели слишком поздно?

В ее сознании промелькнули картинки истории, знакомые ей не хуже, чем эпизоды собственной жизни. Но Сандра решила вспомнить их еще раз, в слабой надежде на то, что ей удастся обрести надежду.

Имея вдоволь ядерной энергии, сравнительно дешевые и простые в управлении космические корабли с гиперпространственными двигателями и технические разработки соответствующего уровня, межзвездные торговцы, по идее, должны были процветать. Теоретически всякая обитаемая планета могла сама обеспечить себя, синтезируя любые вещества, которые не встречались в природе. На практике же зачастую было выгоднее ввезти товар извне, особенно при существующих ограничениях на промышленное производство, введенных в целях защиты окружающей среды. Кроме того, по мере обогащения технологическая цивилизация все больше торговала предметами роскоши, произведениями искусства, изощренными услугами и иными товарами, которые она не могла производить или воспроизводить в домашних условиях.

Частные предприятия, умеющие достигать таких глубин космоса, которые недоступны правительствам и где зачастую вовсе не существовало сколь-нибудь работоспособных властей, вскоре становились богаче любого государства и прибирали к рукам едва ли не всю экономику. Эти предприятия и образовали Торгово-техническую Лигу — ассоциацию взаимопомощи и в какой-то степени всеобщую жандармерию. Pax Mercatoria[46] расползался по межзвездному пространству.

«Когда он сбился с правильного пути? Неужели все эти недостатки — суть продолжение достоинств?»

Великим купцам Лиги часто приходилось выступать в роли правителей, законодателей, полководцев. Обычно это были люди необузданные, алчные, индивидуалисты с громадным самомнением, а посему со временем они начинали все более и более жить так же, как короли древности. Злоупотребления превращались в нечто повседневное; насилие, подкуп, хищническое разграбление недр стали обычным делом. Необъятная сфера деятельности и огромный информационный поток сделали борьбу с большинством этих злоупотреблений явно невозможной.

«Погодите-ка. Но ведь Лига могла бы снова взять себя под контроль — если бы такая попытка не привела к образованию двух могучих фракций, с годами становившихся все более разительно непохожими одна на другую».

Первая называлась «Домашние Компании» и вела дела главным образом в пределах Солнечной системы: «Глобал кибернетикс», «Дженерал атомикс», «Объединенные средства связи», «Терран синтетике», «Планетарная биология». Их связи с крупнейшими профсоюзами — Союзом техников, Кораблестроителями, Ассоциацией ученых Содружества — становились все теснее.

А вторая именовалась «Космической Семеркой»: «Галактические проекты», «Ксенотехнологические системы», «Межзвездные перевозки», «Санчес инжиниринг», «Звездные металлы», страховая компания «Остановись, время», «Предприятия Абдаллы». Это были гиганты предпринимательства, действующие в других звездных системах.

Остальные, такие, как Галактическая компания пряностей и спиртных напитков, сохраняли шаткую независимость и открыто соревновались со всеми. Большинством из них заправлял либо один человек, либо какое-нибудь семейство.

«Есть ли у них будущее? — спрашивала себя Сандра. — Или они — просто ископаемые останки прежних, более свободных эпох? О, Ник, бедняга ты мой!»

— Хватит сотрясать воздух, давай добьемся присутствия Гермеса на Обители Мрака, — сказал Эрик. — Подумай, какой мощный рычаг это нам даст, если придется торговаться с «Семеркой». Они уже давно вытворяют с нами все, что хотят. Нам нет нужды бояться войны с Содружеством. Общественное мнение не потерпит, чтобы человеческие существа дрались между собой, а бабуриты оставались в тени и злорадствовали.

— В этом я не уверена. Как и в том, что бабуриты будут сидеть сиднем. Честно говоря, их держава внушает мне страх.

— Они блефуют.

— Лучше на это не рассчитывать. Все всегда считали, что существа, дышащие кислородом, и твари, которые дышат водородом, никогда не будут всерьез враждовать между собой, потому что им нет нужды делить территории, а война на идеологической почве невозможна, поскольку эти расы слишком не похожи одна на другую. Вот почему на Бабур почти не обращали внимания, вот почему он до сих пор окутан тайной. Но… судя по имеющимся у меня разведданным, Имперское Кольцо Сиземы — сильный агрессор, который заграбастал всю планету, но так и не насытился. А Обитель Мрака — лакомый кусочек для кого угодно.

«И дело тут не в жадности, — подумала Сандра. — «Сверхметаллы» уже оказывают революционное влияние на технологию — в электронике, металлургии, ядерной промышленности и еще неизвестно, в каких областях. И если Бабур наложит лапу на их единственный источник, он может лишить человечество этих материалов».

— Я согласна, что людям, пожалуй, стоило бы оставить свои междоусобицы до лучших времен, — сказала она. — Возможно, Гермесу надо начинать сотрудничать с Содружеством.

— Возможно. Но разве ты не понимаешь, матушка? Если мы выступим первыми, то сможем обставить передачу Обители Мрака своими условиями, а если… если будем сидеть сложа руки, нам придется довольствоваться чужими подачками.

Эрик напомнил Сандре его отца — не столько этой вспышкой идеализма, сколько своей яростной и неукротимой жаждой деятельности.

Одинит в людской толпе был личностью весьма приметной, и Звездопад, должно быть, уже наполнился пересудами. Тем не менее содержание утренней беседы между Сандрой и Нади было известно только им двоим.

Комната, в которой они встретились, была предназначена для закрытых совещаний: длинная, с темными деревянными панелями на стенах, с окнами, выходившими на лужайку, где сидел бдительный мастифф. Сандра убрала комнату по своему вкусу, украсив трофеями, которые привозила в юности из космоса; на стенах висели фотографии далеких планет, разные мелкие художественные поделки, образчики оружия, сделанного в расчете на руки существ, непохожих на людей. Войдя сюда за несколько минут до аудиенции, Сандра поймала себя на том, что разглядывает боевой топорик с Диомеда. И душа ее вновь устремилась сквозь толщу лет в прошлое, к Николасу ван Рийну.

Она никогда не любила этого купца. Даже на том этапе жизни, когда Сандра не отличалась особой разборчивостью, этот человек казался ей до невозможности примитивным во многих отношениях. Но, с другой стороны, именно его неотесанная сила спасла их обоих от гибели тогда, на Диомеде. А она как раз искала мужчину, который мог бы стать партнером, не деспотом и не подкаблучником, а ровней, под стать ей, наиболее вероятной наследнице гермесского престола. (Герцог Роберт был стар и бездетен. Выборщики, естественно, проголосовали бы за Сандру, его племянницу, поскольку другие возможные кандидаты из рода Тамаринов мало что из себя представляли.) Никто из мужчин, встреченных Сандрой на Гермесе, не смог сколь-нибудь серьезно увлечь ее. Отчасти именно поэтому она и отправилась путешествовать. При всех своих недостатках ван Рийн не мог оставить ее равнодушной. Ни один ее прежний роман не был до такой степени насыщен бурями и катаклизмами и не оставил по себе столько радостных и потешных воспоминаний. Спустя год после знакомства Сандра поняла, что он и не думает на ней жениться и вовсе не хочет того, чего хотела она. Эрик уже лежал в ее чреве, ибо в те времена Сандра рьяно увлекалась евгеникой. Но, несмотря на беременность, она ушла от ван Рийна, а тот и пальцем не шевельнул, чтобы удержать ее.

Расстались они, почти не держа зла друг на друга, и потом изредка обменивались деловыми посланиями, составленными в отнюдь не враждебных выражениях. Шли годы, и в воспоминаниях Сандры о ван Рийне начали преобладать добрые нотки, не те, что прежде. Впрочем, после встречи с Петером Асмундсеном она редко думала о Николасе.

Петер был уроженцем Гермеса, но не из правящего клана, а из почтенной семьи Последователей. Он основал и лично возглавил разные предприятия на соседних с Гермесом планетах системы Майи и совершил множество подвигов, сделавших его народным героем. Когда он женился на Сандре и законным порядком усыновил Эрика, скандал, связанный с ее возвращением домой, утих. Впрочем, и скандал-то был не ахти какой. Равняясь на Лигу и Содружество, аристократия Гермеса тоже стала проще относиться к личной жизни граждан. Тем не менее, вероятно, именно супругу Сандра была в огромной степени обязана своим избранием на престол после смерти Герцога Роберта.

А когда и сам Пит ушел из жизни, Сандра даже мысли не допускала о том, что ей снова захочется замуж.

«Тогда почему я думаю о Нике, когда мне полагалось бы размышлять о том, как быть с Нади? — спросила она себя и тотчас ответила: — Да, наверное, потому, что у меня есть Эрик. Эрик унаследует эту планету в том виде, в какой она была приведена не без моей помощи, будь то к добру или к худу. То же, разумеется, относится к Джоан и Сигурду, но на Эрика, возможно, ляжет вся тяжесть власти.

Если, конечно, ему будет чем править».

Сандра в волнении прошлась по комнате, остановилась возле топорика, и ее пальцы сомкнулись на рукояти. Как же ей не хотелось в такой чудесный день сидеть в четырех стенах. Сейчас бы поохотиться, проехаться на лошади, перескакивая через препятствия, покататься на лыжах, поплавать на лодке, погонять на крылатом мотоцикле со скоростью, повергающей в ужас ее добрых подданных. Или навестить актеров, которым она покровительствует. Сандра всю жизнь обожала театр. Или…

Открылась дверь.

— Мадам, капитан Нади, сотрудник компании «Сверхметаллы», — объявил охранник и, пропустив в комнату огромного одинита, закрыл дверь.

Прежде Сандре не доводилось встречаться с одинитами. Большинство обитателей этой планеты были дикими охотниками, хотя и смогли создать несколько культур, весьма сложных и утонченных. Те немногие одиниты, которые поддерживали связь с торговыми центрами Торгово-технической Лиги, сумели либо получить образование, либо найти какой-то иной способ попасть в космос.

Нади с мрачной торжественностью протянул руку, и ладонь Сандры утонула в его ладони. Почувствовав, какая она теплая, Сандра удивилась. Ей казалось, что это покрытое чешуей существо должно быть холодным, как чешуйчатые создания Гермеса или Земли.

— Добро пожаловать, — с легким смущением проговорила она.

— Благодарю вас, моя госпожа, — Нади говорил по-английски бегло и отчетливо, но с каким-то неописуемым акцентом, поскольку его речевой аппарат был устроен совсем не так, как у человека. — Я постараюсь не отнять у вас слишком много времени. Тем не менее я чувствую, что мое сообщение в высшей степени важно для вашего народа, как и для моего.

— Полагаю, это так. О… извините, но здесь нет подходящей для вас мебели. Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее, насколько это возможно.

— При вашей ничтожной силе тяготения я могу стоять сколь угодно долго. — Притяжение Гермеса составляло 0,97 земного. — Как я понимаю, вы, люди, предпочитаете сидеть.

— Да, я присяду. Но прежде позвольте предложить вам закурить. Не хотите?

Сандра извлекла из коробки сигару, раскурила ее и опустилась в унаследованное от предков кресло. Массивное, украшенное резьбой, оно придавало Сандре чувство уверенности в себе, а дым сигары успокаивал нервы.

— Перейду прямо к сути дела, — пророкотал Нади. — Вам известно, как и почему я покинул Обитель Мрака?

Сандра кивнула. После завтрака ее целый час вводили в курс дела.

— Вы предлагаете Гермесу предпринять определенные действия, чтобы предъявить свои права на планету.

— По четко и ясно выраженной воле первооткрывателей и законных владельцев, моя госпожа. Разумеется, мы понимаем, что вам придется подумать и о других, но вы сможете устроить все таким образом, что каждая группировка получит свою долю, и мы в том числе.

— Если нам позволят великие державы.

— Быть может, они еще и обрадуются, если вы предложите им такую формулу. Пожалуйста, поверьте, наше решение принималось не во внезапном приступе отчаяния. Мы с самого начала знали, что не сохраним свою монополию надолго, и прикидывали, какой тактики нам придерживаться, когда весть распространится. Сам Дэвид Фолкейн предложил Гермес в качестве попечителя. Правда, он думал, что Обитель Мрака будут оспаривать только Лига и Содружество. Он не предвидел вмешательство Бабура. Тем не менее мы решили, что его предложение — лучшее, что нам удалось придумать.

— Дэвид — герой Датины? Как, вы сказали, его имя?

— Так вы не знаете? Я полагал, что сведения уже получили широкое распространение. — Нади ненадолго умолк. Сандре показалось, что она видит, как в его голове крутятся громоздкие шестеренки. Наконец он сказал: — Что ж, я не обману ничье доверие, рассказав вам все без утайки. Возможно, вы лучше поймете нашу точку зрения, если узнаете, на чем она основывается.

Она откинулась в кресле. Нади был прав. Даже если экскурс в историю ничего не даст, у нее хотя бы будет время привести в порядок нервы и мысли.

— Продолжайте, — попросила Сандра.

— Восемнадцать стандартных лет тому назад, — сказал Нади, — Дэвид Фолкейн, как вы, несомненно, помните, был торговым первопроходцем Галактической компании пряностей и спиртных напитков. Вместе с партнерами он тайно отправился в космос, имея целью отыскать планету, похожую на Обитель Мрака. Оценка астрономических данных убедила его, что такая планета, возможно, существует, и подсказала ее приблизительное местонахождение. Фолкейн нашел планету.

Вместо того чтобы сообщить о находке своему работодателю, как полагается делать торговому первопроходцу при обнаружении многообещающих новых территорий, Фолкейн отправился с этими сведениями совсем в другое место. Он обратился к некоторым вождям отсталых народов, бедных и униженных, таких, которыми Лига пренебрегала и которых притесняла. Это возмущало его. И он помог им образовать консорциум старателей и торговцев богатствами Обители Мрака, дабы выгоду извлекали народы.

Сандра кивнула. Со времен экспедиции Ригасси представители «Сверхметаллов» именно в этих выражениях отстаивали правоту своего дела. Она вспомнила одного человека, произносившего в Звездопаде такую речь:

«Как могут обитатели планет вроде Одина, Икрананки, Айвенго, Ванессы добраться до звезд? Как могут они приобщиться к технологии, облегчающей труд, защищающей здоровье, предотвращающей голод, обучающей, дающей господство над безучастной природой? Им почти нечего продавать, разве что пряности, меха, произведения искусства, возможно, какие-нибудь полезные ископаемые вроде нефти или доступных минералов. Но вырученных на все это денег не хватит на приобретение космических кораблей, энергетических установок, автоматов, исследовательских лабораторий, школ. Лига не заинтересована в их материальной поддержке. Частные и общественные благотворительные организации уже не справляются с наплывом просьб. Неужели целые расы должны тысячелетиями испытывать мучительные лишения, чтобы создать для себя все то, что уже существует в других местах?

А поселения, которые так и плодят повсюду люди, цинтиане и иные существа, осваивающие космос? Это не счастливые и процветающие колонии типа Гермеса, а голодные и заброшенные в глухомань поселения, почти единственное достояние жителей которых — независимость и гордость. Они могли бы смягчить суровые природные условия, будь у них возможность купить средства для этого. В противном случае им грозит вымирание.

Компания «Сверхметаллы» основана заслуживающими доверия обитателями таких планет. Прибыль, которую можно было получить при сравнительно низких капиталовложениях, казалась баснословной. Но станут ли магнаты Лиги уважать чужие права собственности? Оставят ли их в покое правительства? Приз-то был слишком велик…»

— Э… моя госпожа, — донесся до нее голос Нади. Сандра мало-помалу очнулась от воспоминаний.

— Прошу прощения, — сказала она. — Я отвлеклась.

— Боюсь, я вас утомил.

— Нет, нет, отнюдь. Даже наоборот. Чуть позже мне хотелось бы подробнее узнать о тех приемах, которые вы применили, чтобы скрыть свои владения. Обманные маневры, чтобы сбить с толку разведывательные корабли, предосторожности против подкупа, похищений, вымогательств. Удивительно, что вы продержались так долго.

— Мы почувствовали близость конца, когда работодатель Фолкейна, Николас ван Рийн, догадался, что сверхметаллы, очевидно, поступают с планеты того же типа, что и Обитель Мрака, и прибег к такому же методу ее поиска… Я вас расстроил?

— Нет. Но вы сказали вещь, для меня неожиданную. Ван Рийн? Когда же?

— Десять стандартных лет тому назад. Фолкейн и его будущая жена уговорили ван Рийна хранить молчание. По сути дела, он любезно помог нашим агентам внести в дело путаницу, и это позволило оттянуть повторное открытие планеты.

— Гм, да. Ник наверняка немало позабавился бы, занимаясь этим, — Сандра подалась вперед. — Ну что ж. Это интересно, но все уже в прошлом. Как вы сказали, сведения эти большей частью давно мне известны, а подробности можно выяснить и потом, если мы с вами и впредь будем поддерживать связь. Я вам сочувствую, но вы понимаете, что превыше всего для меня — мой долг перед Гермесом. Что получит мой народ? Чем оправдать риск и расходы?

Исполинское существо тотчас сделалось одиноким и беспомощным.

— Мы просим вашей помощи. Если благодаря вам мы останемся в деле, вы разделите с нами прибыли.

— И станем мишенью для любого, кто захочет получить такую же прибыль или еще большую. — Сандра глубоко затянулась сигарой. — Быть может, вам это неведомо, капитан, но я — не самодержавный правитель. Великого Герцога или Великую Герцогиню избирают из представителей рода Тамаринов, не связанного ни с одной из территорий, а выборщики — президенты территорий Гермеса. Я имею лишь очень ограниченную власть.

— Я понимаю, моя госпожа. Но мне сказали, что вы можете созвать законодательное собрание при помощи электронных средств связи, и на это у вас уйдет не более часа. Я слышал, что ваши вожди, живущие на планете, являющей собой пограничный мир, привыкли быстро принимать решения. Моя госпожа, ваше вторжение предотвратит столкновение огромных армад. Но у вас осталось очень мало времени, чтобы что-то предпринять. Если не начать действовать быстро, лучше и вовсе не начинать.

У Сандры заколотилось сердце. «Клянусь космосом, он прав, — думала она под стук пульса. — И он, и Эрик, и… наверняка многие другие. Риск не так уж велик, если действовать осторожно и оставить за собой пути к отступлению. Разумеется, мне понадобятся дополнительные сведения, мнения, и только потом можно собирать президентов и выкладывать им свои рекомендации. Но сейчас мне кажется, что у нас есть шанс.

Да, у нас! Слишком долго я работала дотошно и осторожно, а ведь я — главнокомандующий военным флотом. И если Гермес снарядит экспедицию, возглавить ее должна буду я».

Глава 3

Совет Торгово-технической Лиги собрался в Лунограде, чтобы обсудить все, что связано с Обителью Мрака. Созывали его в спешке, поэтому представители некоторых членов Лиги не прибыли. Кое-кого из руководителей независимых компаний не успели разыскать, другие не могли бросить все дела и тотчас сорваться с места. Но «Домашних Компаний» и «Космической Семерки» почти хватило для кворума; кроме того, приехавших и уже бывших на месте представителей независимых компаний оказалось достаточно, и кворум составился.

Прошло двадцать четыре часа, а Совет так и не сдвинул дело с мертвой точки. Тогда Николае ван Рийн пригласил двух делегатов в свои покои в гостинице «Вселенная». Они приняли приглашение, хотя вряд ли поступили бы так, если б оно исходило от любого другого независимого торговца. Предприятие ван Рийна было настолько крупным, и щупальца его протянулись так далеко, что он стал очень влиятельной фигурой. Многим наблюдателям с трудом верилось, что один человек, даже обладая современными системами обработки данных и компьютерами, способен возглавлять такую фирму, избегая слияния с другими компаниями, которые объединились, дав начало гигантским корпорациям. Он оказался естественным предводителем для всех тех предприятий, которые избегали слишком тесных союзов, таких, как «Космическая Семерка» или пять «Домашних Компаний». Первой руководил гений Байарда Стори, вторыми — Ханни Леннарт.

Близилась лунная полночь. Вид, который открывался из широкого окна в главной комнате покоев ван Рийна, повергал в трепет. Здания стояли поодаль друг от друга и были довольно низкими, чтобы поместиться в создаваемом силовыми полями куполе, удерживающем воздух и озоновый слой. Между домами раскинулись парки, деревья в них взмывали вверх и изгибались, делаясь похожими на струи фонтанов благодаря небольшой силе тяжести; вокруг буйно цвели огромные яркие цветы. Повсюду сияли фонари, установленные на шестах, похожих на виноградные лозы. Их свет не мешал видеть голую поверхность кратера за силовыми барьерами, крутые утесы и склоны цирка Платона на ближнем горизонте и небосвод. На фоне кромешной бесконечной черноты горели мириады звезд, ярких, похожих на бриллианты, светивших ровно, без мерцания; Млечный Путь напоминал реку из ртути; на юге висела бело-голубая Земля, такая прекрасная, что сжималось сердце. На фоне этого великолепия роскошно убранный зал казался кричаще-безвкусным.

Леннарт и Стори пришли вместе. Ван Рийн подплыл к двери, чтобы впустить их. Он не стал включать прибор, создававший притяжение, равное земному.

— Хо-хо! — воскликнул он, открывая дверь. — Не иначе как вы уже посовещались перед приходом сюда, nie? He отрицайте, не лгите старому одинокому толстяку, который стоит одной ногой в могиле. Лучше угоститесь его выпивкой.

Стори смерил его быстрым взглядом и добродушно сказал:

— С тех пор как я впервые услышал о вас, мастер ван Рийн, и это произошло раньше, чем мне хотелось бы, все только и говорят о том, как вы сетуете на старость и немощь. Готов биться б заклад, что вы будете шалить еще лет двадцать, если не больше.

— Ja, вид у меня здоровый, я сложен, будто кирпичный свадебный торт. Но это из-за низкой гравитации, вы и представить себе не можете, как она помогает. Вы, двое, которые могли бы быть мне сыном и дочерью, если бы я не смыслил в женщинах достаточно, чтобы этого не случилось. Как я мечтаю удалиться от дел, отрешиться от глупостей и ловушек этого нечестного мира, отмыть свою грешную душу, пока она не заскрипит, как чистая кожа.

— Дабы освободить в ней место для новых и более тяжких грехов?

— Прошу вас, прекратите эту болтовню, — подала голос Леннарт. — Мы собираемся вести серьезный разговор.

— Если вы настаиваете, госпожа, — сказал Стори. — Что до меня, то я не прочь немного позабавиться. Вам это тоже не помешало бы. Нынешний Совет — образчик бесплодия. И зачем только я на него приехал?

Леннарт и ван Рийн прищурились и посмотрели на него, как будто и их тоже занимал этот вопрос. Прежде они никогда не видели Стори и знали лишь (благодаря рутинному сбору сведений), что вот уже десять лет его имя числится в списке директоров «Галактических предприятий» и живет он в штаб-квартире этой корпорации на Германии. Очевидно, денег и влияния у него было столько, что он мог позволить себе пресечь любую огласку и сделаться едва ли не невидимкой.

Он был довольно привлекательным мужчиной: среднего роста, худощавый, с правильным загорелым лицом; глаза у него были серо-голубые, волосы и усы каштановые с искорками седины. Судя по упругой походке, он давал своим мускулам достаточную нагрузку и, возможно, в весьма неблагоприятных природных условиях. Его мягкий выговор был едва заметно сдобрен неземным акцентом, но время уже успело сделать этот акцент совершенно неузнаваемым. Свободный дорогой костюм, выдержанный в мягких зеленых тонах, сидел на Стори столь естественно, что казался частью его тела. Рядом с ним облаченная в черное Леннарт выглядела безвкусно и болезненно. Ван Рийн на их фоне являл собой вызывающее зрелище — в своем любимом одеянии, заляпанной нюхательным табаком рубахе и саронге, охватывающем его телеса, не уступающие по округлости Юпитеру.

— Ешьте, пейте, курите, — настойчиво пригласил хозяин, взмахом руки указав на изобилующий напитками бар, подносы, уставленные тонкими яствами, коробки с сигарами и сигаретами. Сам он попыхивал длинной трубкой, служившей ему уже долгие годы и день ото дня делавшейся все более вонючей. — Я хотел поговорить с вами здесь, а не посредством защищенной от подслушивания электронной связи, чтобы мы могли расслабиться, не темнить и не обижаться на высказывания собеседников.

Стори кивнул и жестом хорошо воспитанного человека налил себе шотландского виски, запив его водой. Ван Рийн снова наполнил свой высокий стакан дженеверским джином, добавив в него чуточку какого-то горького зелья, которое он называл angst en onrust.[47] Мужчины уселись в кресла, а Леннарт опустилась на диван напротив. Она сидела прямо и не притрагивалась к угощению.

— Итак, — проговорила она, — что вы задумали?

— Мы должны выяснить, можем ли мы пойти на взаимные уступки, и, если нет, обозначить те области, в которых между нами нет согласия. Верно? — предложил Стори.

— И обменяться сведениями, — добавил ван Рийн.

— Этот товар может быть чертовски дорогим, особенно когда его не хватает, — заметил Стори.

— Надеюсь, вы понимаете, что никто из нас не может ничего обещать, мастер ван Рийн, — произнесла Леннарт, чеканя слова. — Мы — всего-навсего исполнители, работающие на свои корпорации. — Сама Ханни была одним из вице-президентов «Глобал кибернетикc». — Да и вообще, ни «Домашние Компании», ни «Семерка» не являют собой монолиты. Их составные части связаны между собой лишь определенными деловыми соглашениями.

Это повторение школьной программы не обидело ван Рийна.

— И еще общими Советами директоров, — вкрадчиво добавил он, беря маленький бутерброд с копченым угрем и кусочком холодной яичницы. — Кроме того, в делах ваш голос значит гораздо больше, чем вы хотите показать. Ja, стоит вам захотеть, и вы можете рявкнуть, как взрывное устройство. А все эти деловые соглашения означают лишь, что «Семерка» и «Домашние Компании» — два картеля, имеющие немало лакеев из числа высокопоставленных политиканов.

— Только не мы, — сказал Стори. — Это у вас плутократия, госпожа Леннарт, а не у нас.

Впалые щеки Ханни залились румянцем.

— Вы можете с полным основанием сказать это и про свои марионеточные государства с ваших несчастных маленьких планеток, — парировала она. — А если уж говорить о Содружестве, то мы уже пятьдесят лет проводим прогрессивные преобразования, направленные на укрепление демократии.

— Проклятье, — пробормотал ван Рийн, — вы и впрямь, небось, в это верите.

— Надеюсь, мы собрались здесь не для того, чтобы упражняться в этой набившей оскомину партизанской политике, — сказал Стори.

— Я тоже, — ответил ван Рийн. — Этим и кончится нынешний Совет, если мы пустим его на самотек. Члены Совета упрутся, и их уже не сдвинешь, потому что они слишком унавозили почву. Теперь они будут грызться, покуда с неба не посыплется штукатурка, но ничего не добьются… если некоторые ведущие личности не позаботятся об этом. Вот о чем я и хочу посудачить с вами.

— Предмет спора очень прост, — заявила Леннарт. И повторила то, что уже не однажды утверждала за столом переговоров: — Обитель Мрака — слишком ценный источник стратегического сырья, чтобы мы могли позволить расе, уже выказывавшей враждебность к нам, наложить на него лапу. Я имею в виду и человеческие существа тоже. Содружеству по справедливости принадлежат права на эту планету, коль скоро первооткрыватели не представляли никакое правительство, а экспедиция Ригасси состояла из наших граждан. Содружество имеет обязательства перед человечеством, перед самой цивилизацией и должно охранять эту планету. «Домашние Компании» разделяют эту точку зрения. Это патриотический долг, и я искренне удивлена тем, что такие образованные люди, как вы, пренебрегаете им.

— Я получил образование в школе синяков и шишек, — ответил ван Рийн. — Подозреваю, что и вы тоже, мастер Стори, верно? Мы с вами должны понимать друг друга.

— Понимаю, почему вы меняете тему, — бросила Лен-нарт. — Разговоры о нравственности смущают вас.

— Кстати, о нравственности, не говоря уже об ее отсутствии, — сказал ван Рийн. — Что там с первооткрывателями Обители Мрака, а? Какие, по-вашему, права у них?

— Это может решить суд, но после того как Обитель Мрака будет в безопасности.

— Ja, ja, в суде, судей которого вы продаете и покупаете, как биржевые акции. Я уже слышал шепоток о том, что вы подмазываете своих законников. Вот почему «Сверхметаллы» действовали втайне.

Стори вскинул брови:

— Думаете, мы поверим, что вы десять лет помогали и попустительствовали им из обостренного чувства справедливости, а, мастер?

— Почему вы считаете, будто я участвовал в каком-то заговоре? Это я-то, простой старый толстый коробейник, впавший в чревоугодие?

— Огласке это не предавалось, но Ригасси узнал от рабочих на Обители Мрака, что один из членов Торгово-технической Лиги помогает прикрывать их с тех пор, как отыскали планету. Рабочие не сказали, кто он. Они просто предприняли довольно жалкую попытку похорохориться…

Леннарт ахнула.

— Откуда вы это знаете? — воскликнула она. Стори усмехнулся. Он не собирался приоткрывать завесу над системой шпионажа, разработанной его группировкой. Он продолжал, обращаясь к ван Рийну:

— Сейчас, задним числом, я полагаю, что это были вы. Великолепно поработали. В особенности когда роняли намеки и подбрасывали свидетельства тому, что сверхметаллы производит целая цивилизация, гораздо более развитая, чем наша. Торжественные проводы исследовательских экспедиций, отправляющихся на поиски… Да, наверняка это самая блистательная мистификация в истории. — Он мгновение помолчал. — Вы не хотели бы рассказать нам, зачем все это делали?

— Вы бы назвали меня лжецом, кабы я сказал, что считал свои действия правильными, да и сам я, вероятно, думал бы так же. — Ван Рийн проглотил пирожок с сыром лимбургер и луком, примял табак в трубке указательным пальцем с толстым ногтем и втянул в легкие дым. — Готов признать, отчасти я пошел на это потому, что меня уговорило одно дорогое мне существо, — продолжал он, пуская кольца дыма. — А отчасти — потому, что независимые торговцы вроде меня предпочитают, чтобы сверхметаллы свободно продавались на рынке. Я не хочу, чтобы один из ваших картелей обрел мощь, которую дает обладание монополией на Обители Мрака. Куда разумнее сохранить это предприятие в его первозданном виде.

Вот в чем он убеждал Совет. Торгово-техническая Лига должна собраться с силами, вспомнить времена своего былого единства и попытаться сделать так, чтобы Обитель Мрака была объявлена независимой планетой под протекторатом Лиги, в которую вступит и компания «Сверхметаллы». Он прекрасно понимал, что такую резолюцию можно будет принять, только переубедив множество упрямцев. «Домашние Компании» твердили, что будут поддерживать Содружество; «Семерка» ратовала за неучастие Лиги в какой-либо борьбе вообще, ее строгий нейтралитет и готовность вести переговоры с теми, кто возьмет верх.

Ван Рийн решил снова поднять этот вопрос.

— Стори, — сказал он, — какой смысл сидеть и сосать большой палец? Госпожа Леннарт по-своему права: если Бабур завладеет Обителью Мрака, это станет худшим исходом для всех нас. А Бабур, возможно, вооружен лучше, чем Содружество. Во всяком случае, у него не так растянуты коммуникации.

— А кто довел дело до этого? — Голос Леннарт зазвучал пронзительно. — Кто первым начал торговать с бабуритами, кто продал им космическую технологию, польстившись на презренный металл? «Семерка»!

— Да, мы заключали сделки, — мягко ответил Стори. — В те времена такого рода обмены были в порядке вещей, как вы помните. Никто не возражал. А позднее… что ж, готов признать, что торговля наших компаний почти сошла на нет, потому что перестала приносить хороший доход, а вовсе не потому, что мы предвидели милитаризацию Бабура. Этого не предвидели ни мы, ни кто-нибудь другой. Да и кто мог предвидеть такое? Там еще только начинались исследования, а необходимое развитие… Невероятно, что они проделали все это за какие-нибудь несколько лет.

Однако, — тут он поднял руку, будто читал лекцию, — однако из всего предыдущего опыта мы знаем, что с бабуритами можно вести дела. Перспектива покупать сверхметаллы у них пугает нас ничуть не больше, чем перспектива приобретать их у «Домашних Компаний», ведь этим дело и кончится, если Содружество приберет планету к рукам. Нам, так или иначе, будет что предложить Бабуру для удовлетворения его нужд.

— А не лучше ли закупать сверхметаллы по более низким ценам у нынешних владельцев и у других компаний, которые тоже будут разрабатывать недра Обители Мрака и продавать сырье на свободном рынке? — спросил ван Рийн.

— Еще неизвестно, подешевеет ли оно, — ответил Стори. — Существа, дышащие кислородом, слишком рвутся открыто состязаться с нами. — Он соединил кончики пальцев и посмотрел поверх них сначала на Леннарт, затем на ван Рийна. — Если начистоту, то я думаю, что страх перед Бабу ром — это не что иное, как детская боязнь неведомого. Вы даже не потрудились что-нибудь разузнать о Бабуре, хотя он, похоже, был самой таинственной планетой в обследованной части космического пространства. Но я волею судеб когда-то был ксенологом и занимался планетами меньше Юпитера. Я изучил все имеющиеся у «Семерки» отчеты о ее сношениях с Бабуром. В прошлом я и сам побывал там и вел переговоры с предводителями бабуритов. Поэтому я заявляю вам, а заодно намерен заявить и всему Совету, что Бабур — отнюдь не логово великана-людоеда. Это — обитель существ, которые по своим меркам так же разумны, как мы — по нашим.

— Вот именно, — прорычал ван Рийн, — да поможет Бог разуму, если мы и бабуриты — лучшее, что этот разум смог сотворить. Однако у меня у самого как-то раз возникли легкие трения с бабуритами. А недавно я просмотрел все данные о них, какие только можно достать в Солнечной системе. Их цели очень переменчивы.

— Их притязания на Обитель Мрака смехотворны, — вставила Леннарт. — Это всего лишь лозунг, прикрывающий захват чужих владений.

— Но только не с точки зрения господствующей на Бабуре цивилизации, — ответил Стори.

— Значит, нельзя допустить, чтобы эта цивилизация вошла в силу. Она исполнена решимости основать собственную империю. Добро бы, если б речь шла только о родственных Бабуру планетах. С этим мы, возможно, и смирились бы. Но, насколько я поняла по их заявлениям и недавним действиям, они намерены добиться господства над всем открытым космосом, а этого терпеть нельзя.

— А как вы им помешаете?

— Для начала примем соответствующие меры в отношении Обители Мрака. Быстро и решительно. Из наших разведданных ясно, что Бабур отступит, если поставить его перед свершившимся фактом.

— Из «наших» разведданных? — пробормотал Стори. — У вас что, такие тесные связи с Министерством обороны? Ван Рийн выдул несколько клубов густого сизого дыма.

— По-моему, вы только что дали мне ответ на один занимавший меня вопрос, Леннарт, — сказал он.

Ханни вытаращила глаза. Судя по выражению ее лица, она была обеспокоена.

— Я не… я просто высказываю свою точку зрения, вы понимаете…

— У меня там тоже есть связи. Правда, я не имею допуска к тайнам, в которые, похоже, посвящены вы. Нет, мне известны самые пустячные сведения, такие, как, к примеру, разрешения на полеты в дальний космос для гражданских кораблей. Недавно большую их часть вдруг перестали выпускать туда. Ja, я собираю факты по крупицам. Кап-кап-кап, пока не натечет целая лужа. Я знаю вас не первый год, Леннарт, и то, как вы ведете беседу, тоже о многом мне говорит.

Ван Рийн поднялся. При здешней гравитации он сделал это так же легко, как встающая Луна заслоняет собой сияющий диск Земли.

— Стори, — сказал он, — об этом еще не скоро объявят, но я готов поставить свои рубины против вашего ревеня, что правительство Содружества уже отправило к Обители Мрака военный отряд. И я совсем не уверен, что Бабур стерпит это, поджав хвост. — Он повернулся к вырезанной из марсианского песчаного корня фигурке святого Дисмаса, стоявшей на баре и всю жизнь сопровождавшей ван Рийна в странствиях. — Пожалуй, тебе стоило бы помолиться за нас, — сказал он святому.

Глава 4

Космический корабль «Через пень-колоду» на полной тяге уходил от Солнечной системы в направлении звезды, которую люди окрестили Могулом. Пульсирующие волны Шредингера влекли корабль вперед с псевдоскоростью, в тысячи раз превышающей истинную скорость светового луча, а по галактическим меркам Солнце и Могул были близкими соседями. Тем не менее корабельные часы отмерят две с половиной недели, прежде чем он прибудет на место, — настолько огромна наша Вселенная. Мыслящие существа легко говорят о путешествиях на расстояния во много световых лет, ибо они и сами не понимают, что делают.

Дэвид Фолкейн, Чи Лан, Эдзел и Пень дулись в покер в салоне. Точнее, играли только трое. Компьютер был представлен в их обществе аудиовизуальным сенсором и парой металлических рук. Это была новейшая модель, действующая да уровне сознания и способная управлять системами корабля в полете, используя лишь малую толику своей мощности. Ну а живым существам на борту и вовсе почти нечего было делать.

— Ставлю кредит, — сказала Чи. Синяя фишка с треском покатилась к центру стола.

— О Боже, — Эдзел положил карты. — Принести кому-нибудь еще прохладительного?

— Спасибо, — Фолкейн протянул ему пустую пивную кружку, — Повышаю, — он удвоил ставку. Прошло полминуты, слышалось только тихое урчание механизмов и вентиляторов. — Ну, что ты там застрял, Пень?

— Шансы за и против меня оценены как равные, — произнес ровный механический голос. Электронные раздумья продолжались еще несколько секунд. — Ну что ж, — решила машина и поставила столько же, сколько Фолкейн.

— Кияо? — с вопросительной интонацией произнесла Чи. Ее бакенбарды начали топорщиться, а хвост принялся постукивать по стулу. — Ну, если вы настаиваете, — сказала она и тоже подняла ставку.

Фолкейн возликовал в душе. У него была отличная карта. Но он нарочито поколебался, прежде чем опять поднять ставку. Пень раскусил его.

— Ты уверен, что тебе не нужна подстройка? — угрожающе спросил Фолкейн машину.

— Кого боги хотят наказать… — самодовольно проговорила Чи, тоже поднимая ставку. Глухо стуча копытами по ковру, вернулся Эдзел с кружкой пива для Фолкейна. Сам одинит не употреблял этот напиток во время перелетов, ибо ни один корабль не мог взять на борт необходимое ему количество пива. Он потягивал мартини со льдом из литрового стакана.

Фолкейн снова увеличил ставку. Пень удвоил. Чи и Фолкейн взглянули на него, словно могли уловить какое-то выражение в его витриловых линзах. Чи медленно положила в банк две фишки. Фолкейн подавил улыбку и снова поднял ставку. Пень сделал то же самое. Мех Чи встал дыбом.

— Будь ты неладен со всеми твоими лживыми транзисторами! — воскликнула она и швырнула карты.

Фолкейн заколебался. Пень дал понять, что карта у него неважная, но… Дэвид предложил открыться. Пень показал четыре дамы.

— Что за черт? — возмутился Фолкейн, приподнимаясь со стула. — Ты же сказал, что шансы…

— Я имел в виду шансы надуть тебя, — объяснил Пень и сгреб банк.

— Похоже, после долгой разлуки нам придется заново изучать манеру игры друг друга, — заметил Эдзел.

— Послушайте, — сказала Чи, тасуя карты, — мне уже надоел простой покер. Выбирает банкующий, верно? Так вот, все бьет семерка карт подряд, маленьких ставок не делать.

Фолкейн поморщился:

— Ты говоришь ужасные вещи.

— Шансы при игре вразнос точно так же непредсказуемы, как и при обычной, — объявил Пень.

— Да, но только ты ведь компьютер, — проворчал Фолкейн.

— Не хочешь снять? — спросила Чи Эдзела.

— Что? — дракон захлопал глазами. — О, прошу прощения. Я воспользовался случаем и занялся медитацией.

Громоздкая рука с удивительным изяществом разделила колоду карт.

На этой раздаче ему крепко досталось, но Эдзел, похоже, не расстроился. Однако, когда пришла его очередь сдавать, он невозмутимо объявил:

— Теперь счет будет, как в бейсболе.

— О нет, — застонал Фолкейн. — Что с вами случилось за эти три года?

Он сложил руки на груди и погрузился в мрачное раздумье, потягивая пиво.

Потом пришла его очередь сдавать.

— Ну, негодяи, я вам покажу, — сказал он. — Номер первый. Знаете, что это такое? Старшая комбинация — семь карт подряд, короли и десятки не в счет, семерки и двойки — только одной масти.

— Om mani padme hum,[48] — прошептал потрясенный Эдзел.

Чи выгнула спину и фыркнула. Вновь устроившись на сиденье, она возразила:

— У Пня предохранители сгорят.

— Эта задача проще, чем расчет орбиты снижения, — заверил ее корабельный компьютер, — хотя она довольно нелепа.

Игра продолжалась, но как-то бестолково. Фолкейн сорвал банк главным образом благодаря тому, что вовремя перестал торговаться.

— Надеюсь, все мы усвоили урок, — сказал он. — Тебе сдавать, Пень.

— Полагаю, мне тоже разрешат объявить необычную игру, — ответила машина.

Фолкейн поморщился, Чи Лан распушила хвост, но Эдзел предложил:

— Пусть будет по справедливости. Однако потом давайте ограничимся простым штудом и прикупом.

— По моей оценке, эта игра укрепит тебя в таком желании, — пообещал Пень, тасуя карты. — Сделаем так: можно брать прикуп, хотя в этом нет смысла: игроки держат карты рубашками к себе, так что все видят, что сдано другим, а своих карт не видят.

Все оторопело замолчали, потом Чи сердито спросила:

— Что за извращенцы программировали тебя в последний раз?

— Я самопрограммируюсь в рамках того типа задач, для решения которых предназначен, — напомнил ей компьютер. — Поэтому всякий раз, когда меня включают, но не нагружают, я стараюсь использовать это в созидательных целях.

— Один-ноль в пользу манихейской ереси,[49] — заметил Эдзел. Ван Рийн понял бы, что он имеет в виду, но до Фолкейна так и не дошло, хотя он был неплохо начитан.

Что ж, по крайней мере, игра, к счастью, не затянулась. Когда кон завершился, Фолкейн встал.

— Играйте без меня, — сказал он. — Хочу проверить, как там наш обед.

Приготовление лакомств было одним из увлечений, помогавших Фолкейну скоротать время в полетах; Чи занималась для этой цели живописью и лепкой, а Эдзел музицировал и изучал историю Земли.

Полив жаркое подливкой, Фолкейн не сразу вернулся в салон, а раскурил трубку и отправился на мостик. Его тяжелые шаги громко отдавались в тишине. Каждые сутки в течение нескольких часов корабельный генератор тяготения бывал настроен на 155 процентов земной силы тяжести, и сейчас был именно такой отрезок времени. Благодаря этому экипаж привыкал к условиям, ожидавшим его на Бабуре, если придется садиться там. Лишние 45 килограммов веса не очень утомляли Дэвида. Нагрузка равномерно распределялась по всему хорошо тренированному телу. Фолкейну и его товарищам требовалось адаптировать главным образом сердечно-сосудистые системы. Тем не менее опорно-двигательный аппарат чувствовал избыточную тяжесть.

Оптические преобразователи в рубке с точностью воспроизводили вид того полушария небесной сферы, на которое были настроены. Фолкейн остановился перед панелью управления. Над перемигивающимися огоньками приборов обзорный экран разворачивал панораму бесчисленных звезд. Их сверкающие рои окружали корабль со всех сторон, Млечный Путь казался серебряным водоворотом, Магеллановы облака и туманность Андромеды в своем недостижимом далеке выглядели маленькими и чуждыми. Как будто ощутив космический холод, Фолкейн сжал в руке свою трубку — символ костра на привале. За пределами корабельных шорохов лежала необъятная тишина.

«И, однако, — подумал он, — дальние солнца не безмолвны. Их пылание ошеломляло, пространство вокруг них кипело материей и энергией, рождая новые светила и новые миры. Вселенная не бессмертна: она имеет начало и конец, собственную странную судьбу. Заглянуть в эти глубины — значит познать печаль и великолепие жизни».

Койя не раз говорила, что хочет заняться в космосе любовью.

Фолкейн попытался отыскать глазами Солнце, хотя оно, разумеется, уже давно скрылось из виду. Наметанным глазом он все еще мог ориентироваться по созвездиям, облик которых успел измениться (некоторых — до полной неузнаваемости). Они уже почти растворились в сонмище звезд, сиявших в безвоздушном пространстве.

«Как ты там, милая? — подумал Дэвид, понимая, что «там» — всего лишь бессмысленный набор звуков, возглас, летящий из межзвездной дали. — Я не ожидал, что в этом полете меня охватит тоска по дому. Я забыл, что дом — это место, где находишься ты».

Дэвид почувствовал, что к грусти примешивается ощущение вины. Он не был честен с женой. По его мнению, путешествие сулило большие опасности, а он не признался ей в этом (хотя, с другой стороны, она ведь пыталась скрыть от него, что думает о том же). Но все равно после трех лет размеренной жизни кровь в его жилах тотчас закипела, стоило ван Рийну подбросить ему эту идею полета. В голове пронеслись строки какого-то из древних поэтов, которых Фолкейн так любил:

Я часть всего, что встречу на пути,

Пусть жизнь — лишь образ, видимый в окно,

Открытое в неведомый мне мир, куда идти,

Не ведая преград, мне суждено.

Как скучно завершить свой путь, уснуть,

Подобно лезвию, ржавеющему втуне.

Ведь жизнь — борьба, вот суть…

Ощущая утешительное тепло трубки, Дэвид подумал, что, пожалуй, стоит признать очевидное: он безнадежно болен лихорадкой странствий. Возможно, потом Койя и… о да, и дети тоже начнут скитаться вместе с ним, ну а пока:

Спутники в бедствиях, мы не безопытны; всё мы сносили

Твердо; теперь же беда предстоит не страшнее постигшей

Нас, заключенных в пещере свирепого силой циклопа…

Он усмехнулся. Вряд ли Эдзелу или Чи Лан придется по душе мысль об уделе гребца на греческой галере. Хотя им иногда доводилось и, возможно, еще предстоит заниматься не менее странными делами. Пожалуй, лучше вернуться за карточный столик. После обеда, если они будут в соответствующем настроении, он достанет свою скрипку и поиграет им. Ему никогда не наскучит смотреть, как эта парочка отплясывает джигу.

Глава 5

Солнце Бабура в два с лишним раза превосходило яркостью земное, но планета была в шесть раз дальше от него, чем Земля — от своего светила. Могул представал взору в виде нестерпимо яркого меленького диска на небесных просторах. Одна из четырех лун Бабура была так близко, что виднелись кратеры, но остальные три напоминали тонкие острые серпы. Сама планета представляла собой рыжевато-бурый шар, частично затемненный, частично скрытый полосками и спиралями облаков, белых с золотистым, буроватым или красным отливом. Увидев это величественное зрелище, Фолкейн понял, почему открывшие планету люди нарекли ее в честь завоевателя, которого многие поколения индусов помнили под прозвищем Тигр. «Они и сами не знали, насколько удачным оказался их выбор», — подумал Фолкейн.

На мостике Дэвида окутала глубокая тишина, слышалось только дуновение вентиляторов. Гиперпространственные двигатели были выключены, и «Через пень-колоду» маневрировал на гравитационных со скоростью несколько километров в секунду. Чи сидела в рубке управления вооружением, Эдзел — в машинном отделении, то есть в местах, куда они отправлялись, когда складывалась тревожная обстановка. На Фолкейне лежала нелегкая обязанность определить степень опасности и решить, настало ли время драться или бежать. Дэвид сомневался, что либо то, либо другое возможно здесь. Два военных корабля, окликнувших их на подходе к планете и теперь сопровождавших звездолет на посадку, летели справа и слева от остроконечного носа «Через пень-колоду», будто два волка, гнавших добычу. На расстоянии они казались крошечными, но, увеличив изображение, Дэвид увидел, что корабли не уступали размерами броненосцам Торгово-технической Лиги, но были оснащены гораздо более тяжелым вооружением и представляли собой летающие арсеналы.

Когда Пень заговорил, Дэвид вздрогнул, натянув сетку безопасности, удерживающую его в кресле.

— Я начал анализ данных, полученных детекторами нейтрино и массы, радарами, датчиками гравитации местного межпланетного силового поля. По предварительным сведениям, примерно пятьдесят кораблей обращаются на отдаленных орбитах вокруг Бабура. Лишь один из них имеет размеры, сопоставимые с габаритами дредноута или корабля того же класса. Многие, похоже, вовсе небоеспособны. Вероятно, транспортные челноки. Скоро, я полагаю, мы получим более подробные сведения.

— Полсотни? Ого! — воскликнул Фолкейн. — Но после того представления, которое Бабур устроил возле Валии, мы знаем, что их флот по меньшей мере не уступает флоту Содружества. Где же основные силы?

Товарищи слушали его по внутренней связи. До Фолкейна донесся ленивый бас Эдзела:

— Гадать бесполезно. Нам не хватает сведений о замыслах бабуритов и даже об обществе, руководители которого вынашивали эти замыслы.

«Никого это не волновало, а когда спохватились, было уже поздно, — подумал Фолкейн. — Мы не обращали внимания на этих существ, дышащих водородом. Они мало что могли предложить нам, потребителям кислорода. Они так чужды нам, что не в состоянии дать почти никаких товаров и ресурсов. По той же причине нам нечего было с ними делить. Слишком много нашлось планет, которые манили нас своими богатствами, пригодными для жизни условиями, жители которых были не так уж безнадежно чужды нам. Мы почти забыли, что Бабур вообще существует — целый мир, такой же древний, многоликий и чудесный, как сама Земля».

— Кажется, я знаю, где их недостающие корабли, — сказала Чи. — Их ведь строили не для того, чтобы дать прохлаждаться на орбите.

Мысли Фолкейна устремились по наезженной колее.

«Как же Бабуру это удалось? Как можно создать такую громадную военную мощь за жалкие два-три десятка лет? Ведь они не просто вооружили те считанные купеческие суда, которые смогли построить. И они не могли просто воспользоваться чертежами Военных кораблей, построенных людьми. Им пришлось подгонять все конструкции под весьма необычные условия Бабура, приспосабливать их к нуждам его обитателей».

Он вспомнил, как выглядели сопровождающие «Через пень-колоду» корабли. Пузатые, будто на сносях. (Интересно, что за детенышей они выродят?) В их несуразно больших корпусах помещались криогенные камеры. Одной лишь очистки воздуха истребителям водорода было мало, поскольку этот газ медленно утекал, просачиваясь между атомами оболочки корабля, и его запасы надо было пополнять за счет жидких газов. Тонкий слой одного из сверхметаллических сплавов на корпусе мог бы остановить утечку, но, когда принималось решение строить военный флот, ни один бабурит еще не знал о существовании Обители Мрака. А ведь течь — самая малая и явная из всех напастей, с которыми столкнулись инженеры.

Исследовательская и подготовительная работа, предшествовавшая постройке кораблей, очевидно, была весьма и весьма сложным делом. Как же бабуритам удалось провести ее за столь короткое время? Ведь в ту пору когда люди впервые встретили этих существ, они еще ни разу не покидали родную планету.

Могли они нанять специалистов со стороны? Если да, то откуда? И чем расплачивались?

Бессмысленная череда вопросов, которые возникли, когда люди впервые ощутили угрозу, вдруг оборвалась, потому что Пень решил внести свою лепту в разговор, что случалось нечасто.

— Судя по всему, бабуриты предвидели возможность столкновения с другими существами, дышащими водородом, — сказал он.

— Нет, — возразил Эдзел. — В исследованной части космоса нет других существ, которые бы имели сопоставимую по уровню технологию. Только аймириты, а они так же похожи на бабуритов, как и на нас.

— Предлагаю ввести в меня программу политических наук, — заявил компьютер.

— Может, перестанете наконец болтать, трепачи? — рявкнул Фолкейн. — Истина заключается в том, что бабуриты имеют в своем, распоряжении гораздо больше кораблей, чем держат здесь. И я разделяю опасения Чи относительно того, куда направились остальные их корабли. Если мы…

Пискнул сигнал внешней связи. Дэвид включил прибор, и на экране возникло изображение бабурита крупным планом.

Его жуткую фигуру, похожую на гусеницу, кентавра и морского рака одновременно, но ни на какую из этих тварей в отдельности, окутывал сумрак, в котором мелькали какие-то призраки. Четыре крошечных глаза, расположенные позади губчатого рыла, никак не могли поймать взгляд Дэвида. Существо загудело на латыни Лиги, и переговорное устройство превратило этот шум в членораздельные звуки:

— Мы поставили в известность Имперское Кольцо Сиземы, и скоро вы получите указания. Оставайтесь на связи.

Это заявление прозвучало ни вежливо, ни грубо. Им просто сообщили, как обстоят дела.

Изображение потускнело и исчезло. С минуту Фолкейн сидел, погрузившись в раздумья, перебирая в памяти те скудные сведения, которые были ему известны.

«Сизема» — всего лишь слово, которым переговорное устройство передавало тихий писк. А «Имперское Кольцо» представляло собой попытку бабуритов (вероятно, с легкой руки первых исследователей-людей) облечь в слова некое понятие, тождественного которому на Земле не было. Судя по всему, в Акарро (так переговорное устройство окрестило один из районов планеты) первичной ячейкой общества была не личность, семья, клан или племя, а некое объединение существ, связанных между собой такими крепкими и всепроникающими узами, какие неведомы и недоступны человеку. Основывались они на какой-то взаимозависимости, или взаимном дополнении, циклов половой активности, но распространялись на все стороны жизни. У каждого Кольца была своя индивидуальность, и кольца эти отличались друг от друга больше, чем составляющие их особи. И тем не менее, как сообщили ксенологам наблюдатели, каждая личность в составе Кольца была уникальной и вносила свой особый вклад. В этих конгломератах не было никакой субординации, там царило то ли единение, то ли слияние, существовавшее на каком-то более глубоком уровне, чем уровень сознания. Телепатия? Трудно сказать, какой смысл следует вкладывать в это слово на Бабуре. Более толковых объяснений наблюдатели дать либо не смогли, либо не пожелали. Каждый бабурит испускал разнообразные излучения на радиочастотах, достаточно мощные, чтобы их мог принять чувствительный прибор, находящийся неподалеку. Если дело было в специфике нейрохимических процессов (?), то, вероятно, другая нервная система (?) могла действовать как приемник. Возможно, именно поэтому какая-то часть здешнего культурного наследия передавалась не устно или письменно, а воспринималась непосредственно.

Потенциально бессмертное, Кольцо пополнялось как путем приема новых членов, так и через рождение потомства. Перекрестные «усыновления» связывали группы так же, как династические браки некогда объединяли семейства людей. Имперское Кольцо, похоже, пользовалось при этом преимущественным правом выбора и, таким образом, могло считаться господствующим. Постепенно под его предводительством оказалась вся планета, но Кольцо представляло собой вовсе не монархию или диктатуру в строгом смысле этого слова. Самоуправляемые и не склонные к столкновениям с себе подобными, кольца почти не нуждались в верховной власти в ее земном понимании.

«И это еще больше затрудняло оценку причин внезапного приступа воинственности бабуритов, — подумал Фолкейн. — Лет тридцать назад они попытались было вести не очень честные дела в этом секторе, но были побеждены «Пряностями и спиртными напитками». Однако это, клянусь солнцепеком, было пустячное столкновение. Из-за такой мелочи они не стали бы потом трубить о своем «праве распоряжаться окружающим космосом». Идея о разделе звезд на области интересов тоже вряд ли годится в качестве объяснения. Лига никогда не смирилась бы с этим, коль скоро она намерена сохранить себя как систему участников свободного рынка. Содружество еще могло бы в принципе согласиться с такой идеей, но только при условии сохранения за собой Обители Мрака. А ведь бабуриты решили поднять именно этот взрывоопасный вопрос и таким образом ускорили кризис.

Наверное, даже агенты компаний «Семерки», которые первыми начали вести тут дела, были сбиты с толку и никак не могли предугадать, что замышляет этот разум, столь чуждый нашему, — подумал Дэвид. — Хо-хо!»

В этот миг экран снова преподнес ему подарок в виде изображения бабурита. Хотя Фолкейн неплохо умел примечать индивидуальные особенности нечеловеческих особей, он распознал нового собеседника лишь по цвету и покрою одежды. Причудливость образа затмевала все детали, делая их недоступными для его восприятия.

— Ты — капитан А-кайе? — без предисловий спросило существо. Похоже, оно не расслышало имя Фолкейна и не смогло достаточно точно воспроизвести его мычанием. — Этот член говорит с тобой от имени Имперского Кольца Сиземы. Ты сообщил нашим часовым цель своего прибытия. Переизложи ее в точных подробностях.

Мышцы на животе и между лопатками напряглись, и на миг Фолкейн вдруг воспринял звезды, планету, ее спутники и солнце на небосводе гораздо острее, чем стоявший перед его глазами образ. «Умереть, лишиться всего этого великолепия, потерять Койю, Хуаниту и еще не родившееся дитя… Но эти военные корабли, сопровождающие его к планете, вряд ли станут открывать огонь без всяких на то причин. А может, станут?» Но тут в нем проснулось привычное бесстрашие, и Дэвид спокойно ответил:

— Прости, если я обойдусь без приветствий и тому подобных любезностей. Мне сказали, что твой народ не нуждается в такого рода фразах, во всяком случае, при общении с существами других видов. — И это было вполне разумно, ибо какие уж тут общие ритуалы? — Мои товарищи и я прибыли сюда не как правительственные посланники, а как представители одной из компаний Торгово-технической Лиги, Галактической компании пряностей и спиртных напитков. Как нам известно, более двух ваших лет назад мы не поладили друг с другом на планете, которая зовется у нас Сулейманом. Надеемся, это не помешает вам выслушать нас.

Он пустил в ход переговорное устройство — не потому, что был мало-мальски знаком с языком бабуритов, а для того, чтобы оно превратило его слова в звуки, которые собеседник сможет воспринимать без всяких усилий. «Интересно, насколько же прибор исказил смысл его высказываний?» — подумал Дэвид. Если речь Сиземы так же тональна, как, скажем, китайская, до бабурита дойдет почти бессмысленное верещание. Но у туземца достало мудрости потребовать повторить.

— Мы слушаем, — сказал он.

— Боюсь, что не смогу изложить вам какой-либо конкретный план. Нас очень беспокоит противостояние, связанное с Обителью Мрака. «Нас» означает компанию, на которую работаем я и мои спутники. Разумеется, это беспокойство разделяют и руководители сотрудничающих с нами фирм. Война столь же губительна для торговли, как и для всего остального. Не только… гм… экономические соображения, но и справедливость, как таковая, вынуждает нас сделать все возможное, чтобы предотвратить войну. Вам, несомненно, известно, что Торгово-техническая Лига — не государство, однако ее мощь сопоставима с мощью любой державы. Она с радостью окажет любую помощь в деле достижения мирного соглашения.

— Ты говоришь не от имени всей Лиги. В ней больше нет единогласия.

«Туше,[50] — подумал Фолкейн: чувство было такое, будто его и впрямь пронзили клинком. — О космос, откуда бабуритам то известно? По идее, они должны знать о политике Технических цивилизаций так же мало, как мы — об их политической возне.

Правда, если они уже долго готовятся к войне с нами, значит, заранее успели тщательно нас изучить. Но когда и как?

Если бы среди нас терся не в меру любопытствующий бабурит, ван Рийн наверняка прослышал бы об этом: слишком уж приметные они создания. Разумеется, бабуриты не могли надеяться, что такого рода сведения им будут доставлять заезжие купцы «Семерки», особенно после того как торговля, по сути дела, замерла.

Узнать о том, что они так хорошо осведомлены, уже само по себе означало добыть животрепещущие важные сведения. Надо поставить в известность ван Рийна».

Фолкейн принял решение едва ли не по наитию. Лучше всего, пожалуй, не показывать этому офицеру (?), что он в смятении.

— Мы будем рады обсудить с тобой и этот, и какой угодно другой вопрос, — сказал Дэвид, стараясь выиграть время.. — Если мы сумеем что-то вам объяснить и получить объяснения от нас, наше путешествие можно будет считать успешным. Хотел бы подчеркнуть, что мы никоим образом не представляем Содружество. Скажу больше, ни один из нас троих не числится среди его подданных. Не имеет значения, к кому в конце концов отойдет Обитель Мрака: компании Лиги все равно будут торговать с ее владельцами (если только планету не захапает Бабур и не оставит все сверхметаллы себе). Надеюсь, вы воспримете нас как своего рода послов (при первой же возможности готовых заняться заодно и шпионажем). Мы имеем опыт сношений с разными расами, поэтому, возможно, наши шансы произвести обмен сведениями и идеями намного выше среднего.

Бабурит выстрелил очередью каверзных вопросов, на которые Фолкейн дал как можно более уклончивые ответы. Коль скоро это существо знало, что в Лиге раздор, Дэвид постарался создать впечатление, что дрязги не такие серьезные, какими они были на самом деле. В конце концов проводивший допрос бабурит сказал:

— Вас сопроводят к месту посадки на Бабуре. Вам будут отведены покои с земными условиями.

— Мы вполне можем остаться и на борту находящегося на орбите корабля и общаться с вами посредством экрана, — ответил Фолкейн.

— Нет. Мы не можем допустить, чтобы вооруженный корабль, наверняка оборудованный приборами наблюдения, оставался без присмотра в ближнем космосе.

— Я вас понимаю, но… Мы могли бы сесть на одной из лун.

— Нет. Возможно, нам понадобится тщательно изучить вас, и вам будет закрыт доступ на ваш корабль. А еще вы можете попытаться ускользнуть от нас, если дело примет нежелательный для вас оборот. Корабль сопровождения уже выслан. Исполняйте указания его командира.

Экран померк.

Какое-то время Фолкейн просто сидел и слушал, как ругается Чи. Наконец он сказал:

— Ладно. На худой конец сможем осмотреть поверхность невооруженным глазом. Пень, не отключай приборы наблюдения.

— Они работают, — заверил его компьютер. — Анализ данных тоже идет полным ходом. Теперь очевидно, что большинство кораблей в окрестностях Бабура принадлежит существам, дышащим кислородом.

— Вот как?

— Судя по инфракрасному излучению, в кораблях слишком жарко для обитателей этой планеты.

— Да, да, это очевидно, — донесся голос Чи. — Но что там за экипажи? Наемники? О, волосатый пупок Ника ван Рийна! Как бабуритам удалось вступить с ними в контакт? Я уж не спрашиваю, каким образом они исхитрились нанять их.

— Подозреваю, что нам лучше воздержаться от такого рода вопросов, — сказал Эдзел. — Хотя мы наверняка обязаны попытаться найти ответы на них.

Появился корабль сопровождения. Он был побольше «Через пень-колоду», но имел такие же обводы корпуса, свидетельствовавшие о способности садиться на поверхность планеты. Только видимая часть его вооружения превосходила весь арсенал любого из кораблей Лиги. Фолкейн даже и не помышлял о побеге.

Он получил указания касательно курса, передал их Пню для исполнения и сосредоточился на появлявшихся на экране изображениях. Время от времени он менял изображаемый сектор или увеличивал какой-то его фрагмент, стараясь рассмотреть все, что только можно, причем не только в надежде извлечь пользу из увиденного. Здесь был новый, совершенно чужой мир, и Дэвиду предстояло вот-вот ступить на него. Мир. Несмотря на то что Фолкейн много лет странствовал по Вселенной, несмотря на то что сейчас он летел под конвоем, его охватило давно знакомое волнение.

Бабур рос перед глазами, когда корабли начали торможение. Следуя посадочной траектории, «Через пень-колоду» облетел вокруг планеты, и Фолкейн видел, как маленькое огненное солнце сначала село в золотых лучах заката, а потом взошло над окрашенным всеми оттенками алого океаном облаков. Потом «Через пень-колоду» резко сбавил скорость. Теперь планета была уже не прямо по курсу и не сбоку, а внизу. Фолкейн услышал тонкий визг разрываемой атмосферы. Звезды исчезли в бездне лилового неба. Корабль с ревом пронзал воздух; где-то далеко внизу вспыхнула молния — там была гроза.

Показалась поверхность планеты. Тускло поблескивали сине-белые горы, либо покрытые льдом, либо сплошь ледяные. Вода здесь существовала в виде твердого минерала. Ее место занял жидкий аммиак. Воздух состоял из водорода и гелия, с маленькой примесью аммиачного пара, метана и более сложных органических веществ. Некоторые из здешних соединений эволюционировали и превратились в живые существа.

Под розоватыми облаками тяжко вздымались волны серого океана. Он был довольно мал для планеты, имевшей массу в двенадцать и три десятых больше земной и диаметр, превышавший поперечник земного шара в два и восемь десятых раза. Аммиак распространен не так широко, как вода. Внутренние районы, громадных континентов были засушливы, растительность — черная и редкая; на широком горизонте поблескивали пылевые облака, и нигде не было видно ни единого признака того, что планета обитаема.

Какой-то вулкан извергал высоченный столб дыма и пламени. Извержение не было похоже на земное; вулкан расплавлял сам себя, огненные потоки неслись вперед, застывали и замерзали в виде гладких, как зеркала, листов или сеточек, подобных хитросплетению кровеносных сосудов. Бабур был чужд Земле даже самим своим строением: металлическое ядро, покрытое льдом и скальными породами; вода в недрах превратилась в горячее твердое тело, готовое взорваться, едва лишь ненароком ослабнет давление. На Бабуре были настоящие Атлантиды — страны, погрузившиеся в пучину волн всего за какой-нибудь год, если не меньше. Новые участки суши возникали с такой же быстротой. Фолкейн мельком заметил одно такое место, пока не имевшее почти никаких признаков жизни; дикие горные кряжи и равнины все еще содрогались от толчков.

Идя по пологой траектории снижения, корабли пролетели над пустыней, потом — над плодородным морским побережьем и лесом, в котором росли низкие коренастые деревья с длинными черными беспокойными кронами. Летающие создания с короткими крыльями неслись по воздуху навстречу ураганному ветру. В сером озере, поверхность которого секли струи аммиачного дождя, неуклюже барахтался какой-то зверь, схожий обликом и размерами с левиафаном. Постепенно дикая местность сменялась возделанными участками, темными шестиугольными полями, зданиями из тусклого блестящего льда, прикрепленными к грунту кабелями, чтобы их не повалило ураганом. Увеличив изображение, Фолкейн разглядел рабочих и вьючных животных. Он едва сумел отличить их друг от друга. Неужели и бабуриты не заметят разницу между человеком и лошадью?

Показался прибрежный город. Поскольку он не мог вознестись ввысь, ему оставалось лишь расползаться вширь. Многие километры куполов, кубических коробок, пирамид, окрашенных в мрачные, тусклые цвета. В новых районах дома были построены с учетом аэродинамики, чтобы выдерживать напор ветров, каких на Земле никогда не было и не будет. Среди домов сновали колесные и гусеничные транспортные средства, над городом проносились самолеты, но для такого огромного поселения движение было на удивление вялым.

Город исчез за горизонтом.

— Берите курс на то поле, — передали с корабля сопровождения.

Фолкейн увидел площадку, испещренную огромными круглыми комингсами, в большинстве своем прикрытыми откидными стальными дисками. Несколько таких труб стояли открытыми, виднелись внутренности пустых цилиндров, уходивших глубоко в толщу грунта. Фолкейну объявили, что из соображений безопасности все садившиеся здесь космические корабли держали в таких шахтах. Проводник указал Фолкейну, какую из них занять, и «Через пень-колоду» пошел на снижение.

— Приехали, — без всякой нужды произнес Фолкейн. Слова звучали громко, но глухо; теперь он видел только залитую светом пустоту. — Надеваем скафандры, живо! Вряд ли хозяевам понравится, если мы заставим их ждать… Пень, всем системам — полная готовность к действию. Никого, кроме нас, на борт не пускать. Если начнутся пререкания по этому вопросу, отсылай всех спорщиков к нам.

— Нам может понадобиться пароль, — раздался голос Эдзела.

— Хорошая мысль, — похвалил его Фолкейн. — Хм… кому-нибудь из вас знакома эта мелодия? — Он просвистел несколько нот. — Мне почему-то кажется, что бабуриты никогда не слышали «Одноглазого Райли».

Но он просто хорохорился. На самом же деле Фолкейн думал:

«Что в этом толку? Мы же в их власти». Но потом в голову пришла другая мысль: «ан нет, не обязательно, Богом клянусь!»

Возле главного люка Фолкейн, Чи и Эдзел облачились в скафандры. Они не поленились тщательно все проверить. Идти предстояло недалеко, но любая неисправность могла погубить их.

— Счастливо оставаться, Пень, — произнес Эдзел, опуская забрало шлема.

— Но только не надо выдумывать, как бы еще изуродовать покер, — добавила Чи.

— Как насчет вариантов игры в триктрак? — спросил компьютер.

— О Юпитер, да идемте же! — позвал их Фолкейн.

Покончив с приготовлениями, они взяли загодя упакованные сумки и протиснулись в люк. В нише изогнутой стены помещалась платформа подъемника с рычагом управления. Она вынесла их на поверхность. Эдзелу пришлось подниматься в одиночестве, но все равно добрая половина его туловища свисала с края платформы. Тем не менее способность лифта поднять дракона говорила о многом. Подъемник был сугубо пассажирский: в разных концах поля Фолкейн видел клети для обслуживания кораблей и погрузочно-разгрузочное оборудование. Значит, у бабуритов довольно часто бывали гости, превосходившие размерами их самих, иначе в такой машине не было бы нужды, верно?

Выходя, Фолкейн заприметил, как управляется крышка люка. При помощи колеса можно было включать и выключать моторчик, поднимавший и опускавший тяжелую металлическую плиту.

Тяжесть. Теперь, когда Фолкейна не защищало внутреннее гравитационное поле корабля, тяжесть навалилась на него. Без оптического усилителя окружающий мир показался сумрачным. Слева сиял Могул, висевший над самыми крышами домов; короткий день Бабура был на исходе. В лиловом небе плыли янтарные облака, а под ними неслись гонимые ветром розовые клочья тумана. Напор ветра составлял три и три десятых земных атмосферы, поэтому создавалось ощущение, что идешь по грудь в водах реки. Ветер пронзительно завывал. Впрочем, все звуки в здешнем воздухе становились истошно-визгливыми.

Фолкейна встретила группа бабуритов, вооруженных энергетическим оружием. Указывая дорогу, они повели гостей по широкой площади. Один ее край полностью занимал комплекс каких-то сооружений. Когда Фолкейн подошел достаточно близко и мог различить детали, он увидел, что это не цеха и не склады, сложенные из ледяных глыб, блестевших вокруг, а построенная людьми планетарная станция — продолговатое здание из долговечных сплавов и прочных пластмасс, возведенное надолго, с толстыми стенами и тройной изоляцией. Из армированных окон лился желтый свет. Фолкейн знал, что здание наполнено теплым очищенным воздухом. Цикл очистки предусматривал обработку просачивающегося внутрь водорода катализаторами. Таким образом осуществлялось водоснабжение. Проникавший в здание гелий занимал место азота в соответствующей пропорции, а двадцать процентов атмосферы составлял кислород. Генератор гравитационного поля поддерживал земную силу тяжести.

— Наш дом вдали от дома, — пробормотал Фолкейн.

В наушниках раздался удивленный голос Чи:

— Такое здоровенное сооружение! Сколько же народу умещается там одновременно? И зачем?

Один из конвоиров заверещал что-то в переговорное устройство возле шлюзовой камеры. Очевидно, существо просило обитателей здания о помощи: через две минуты внешний клапан открылся, уйдя внутрь помещения. Трое гостей из Солнечной системы вошли в шлюзовую камеру, когда их жестами пригласили внутрь. Тут едва хватило места. Взревели насосы, изгонявшие воздух Бабура. Из патрубка пошел газ, заполнявший помещение станции, и открылся внутренний шлюз.

За ним располагалась своего рода прихожая, совершенно пустая, если не считать шкафчика для скафандров. Тут гостей поджидали два существа. Одежда на них была очень легкая, зато оба были при оружии. Один был обитателем Мерсейи, двуногим существом, с лицом, немного смахивающим на человеческое, но с зеленой кожей, тощим туловищем и грузным хвостом. Рядом с ним стоял человек.

Фолкейн вышел из шлюзовой камеры, едва не потеряв равновесие, потому что сила тяжести уменьшилась. Он отстегнул забрало шлема и услышал:

— Привет. Добро пожаловать в нашу обитель.

— Спасибо, — промямлил Фолкейн.

— Первым делом хочу предостеречь, — сказал человек. — Не пытайтесь дергаться, как бы ни был силен ваш приятель одинит. У бабуритов везде вооруженные часовые. Вы пробудете здесь довольно долго.

— Почему?

— Вы же не думаете, что они отпустят вас до окончания войны? Или вы еще ничего не знаете? Основные силы флота Бабура отправились на захват Обители Мрака. Разведчики сообщают, что земные корабли тоже летят туда.

Глава 6

Человек — здоровяк с грубыми чертами лица и жесткими густыми усами — сказал, что его зовут Шелдон Уайлер.

— Естественно, я работаю на бабуритов, — с легкой прохладцей добавил он. — Содружество и Лига для меня — ничто. Нет, нет, никаких подробностей вы от меня не получите, и не расспрашивайте.

Тем не менее Уайлер назвал имя своего угрюмого и молчаливого напарника, Блиндвира с Вах Рюэтена.

— Немало мерсейцев служат в военном флоте, — пустился он в объяснения. — В большинстве своем они принадлежат к аристократии Мерсейи и недолюбливают Лигу, что неудивительно, если вспомнить, как она оттеснила их, чтобы прибрать к рукам торговлю с Гетфенньюэйской группировкой. Мало кто в Лиге понимает, сколько врагов в космосе она нажила себе за эти годы.

Когда вновь прибывшие сняли скафандры, Уайлер протиснулся мимо Эдзела к встроенному в стену телефону. Он нажал кнопку, и на экране появилось изображение бабурита.

— Они здесь, — по-английски доложил Уайлер и рассказал о трех пассажирах «Через пень-колоду». — Сейчас мы покажем гостям отведенное им жилье, — закончил он.

— Вы проверили их вещи на предмет наличия оружия? — раздалось из переговорного устройства.

— Нет, а зачем? Что толку… ну ладно, подождите. — Уайлер повернулся к пленникам. — Слышали? Мы должны посмотреть все ваши пожитки.

— Приступайте, — обиженно ответил Эдзел. — Мы не такие дураки, чтобы пользоваться огнестрельным оружием внутри единственного помещения с пригодной для нашей жизни средой, поэтому и не привезли его с собой.

Уайлер расхохотался:

— Мы с Блиндвиром достаточно хорошие стрелки и способны разнести вас на части, не проделав в стенах ни единой дырочки.

Он быстро перетряхнул багаж. Мерсеец тем временем продолжал держать руку на рукоятке своего оружия. Бакенбарды Чи яростно встопорщились, шерсть встала дыбом, а в глазах загорелся ледяной зеленый огонь. Фолкейн почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

Убедившись, что самыми опасными предметами в сумках были наборы рабочих инструментов, Уайлер отключил экран и повел гостей по коридору в комнату; там оказалось четыре койки и окно, за которым быстро темнело.

— Ванная и прочие удобства — вон там, — Уайлер махнул рукой. — Можете сами стряпать себе еду, на кухне всего полно. Мы с Блиндвиром сейчас живем в другом месте, но, держу пари, вам придется немало общаться с нами. Ведите себя прилично, и вам не причинят вреда. Хорошее поведение включает в себя и ответы на наши вопросы.

Передние конечности Эдзела переступили через порог, и в комнате сразу сделалось тесно.

— А тебе, парень, лучше, пожалуй, спать в холле, — сказал Уайлер. — Знаете что, пойдемте-ка прямиком в кают-компанию, где нам всем хватит места. Там и поговорим.

Фолкейн оставался настороже, как при схватке врукопашную; даже шея заболела от напряжения. «Нужно его разговорить, — подумал он, — собирать сведения, как бы ни малы были шансы передать их тем, кто может ими воспользоваться».

— Для чего предназначено это здание? — спросил Фолкейн, стараясь говорить как можно более ровным тоном.

— Поначалу его использовали инженерные бригады, — ответил Уайлер. — Потом тут жили дышащие кислородом офицеры вспомогательных сил, проходившие обучение.

— Ты слишком разболтался, — укорил его Блиндвир. Уайлер закусил губу.

— Я не нанимался в следователи, черт возьми, — сказал он, потом немного расслабился. — Да и в чем дело? Разве они не знали ответ заранее? К тому же они никуда эти сведения не увезут. Ну вот, мы пришли.

Кают-компания представляла собой просторное гулкое помещение. Вдоль стен теснилась мебель, воздух был затхлый, как будто здесь уже давно не настраивали кондиционирующее оборудование. Эдзел застыл, будто статуя демона стихий. Чи присела у него в ногах, постукивая хвостом по полу и собственным бокам. Фолкейн и Уайлер пододвинули себе стулья и уселись. Блиндвир стоял поодаль, ни на миг не ослабляя бдительности.

— Начните, пожалуй, с рассказа о том, кто вас прислал и зачем, — потребовал Уайлер. — До сих пор вы изъяснялись чертовски туманно.

«Само наше задание весьма туманно, — подумал Фолкейн. — Ван Рийн понадеялся на наше умение импровизировать по ходу дела и по мере накопления сведений. А вместо этого нас поймали, будто рыбу в сети. С легкостью. И, возможно, без всякой надежды на освобождение?»

Он рискнул заговорить вызывающим тоном:

— Возможно, нам обоим стоит повнимательнее приглядеться к тому, чем вы тут занимаетесь. Какие у вас основания утверждать, что это не измена собратьям по виду?

Уайлер нахмурился.

— Вы намерены читать мне проповедь, капитан? Я в этом не нуждаюсь. — Он задумался. — Ну ладно, ладно, я объяснюсь. Что плохого в этих бабуритах? Без военного флота у них нет ни единого шанса. Содружество загребет Обитель Мрака и совершит промышленную революцию, которую сулит обладание этой планетой, а всем остальным достанутся лишь крохи. А может быть, это сделает Лига. Но у бабуритов — свое мнение. Для них это — не вопрос прибылей и издержек. Нет, это шанс, который предоставляется расе. Владея планетой, они купят себе место в первом ряду. Они приобретут корабли, снарядят экспедиции, обустроят поселения, не говоря уже о том, что смогут сделать на собственной планете. Причем очень быстро!

— Но никто не мог предвидеть открытие Обители Мрака, — возразил Фолкейн. — Почему же Бабур начал вооружаться? Почему стал вынашивать воинственные замыслы и с кем собирался сражаться?

— У Содружества есть военный флот, не так ли? Компании Лиги тоже держат боевые корабли. И они знали, зачем это нужно. Мы понятия не имеем, с чем можем столкнуться завтра. Уж вам ли не помнить Шенну?! Бабур имеет право на самооборону.

— Вы говорите как новообращенный.

— А вы не хотите говорить как деловой человек, капитан Фолкейн, — сердито ответил Уайлер. — По-моему, вы лукавите. А я этого не потерплю, слышите? Может, вы надеетесь, что ваша слава защитит вас? Забудьте об этом. Вы находитесь на территории, где ваша слава ничего не значит. Тут никто не считает своим долгом отправить вас восвояси целым и невредимым и даже отпустить вас вообще. Если возникнет необходимость, мы накачаем вас наркотиками правды. А коли это не поможет, пойдем еще дальше. — Уайлер сглотнул и совладал с лицом и голосом. — Хотя что это я? Давайте не будем ссориться. Вы — разумный собеседник, я в этом уверен. Вы говорите, что одна из целей полета — добыча сведений для вашего нанимателя. Что ж, возможно, я сумею помочь вам в этом, если сначала вы поможете мне. Давайте заварим кофе и поговорим как умные люди.

Чи Лан выдала очередь непонятных звуков.

— Что? — спросил Уайлер.

Чи принялась выстреливать слова, будто пули:

— Я высказала кое-какие замечания относительно этих ваших замороженных сороконожек. Вряд ли вам захочется перевести мои слова на их язык.

Фолкейн застыл. Пульс в ушах мешал слушать. Чи перешла на хайякатанский язык, которого в радиусе многих световых лет наверняка никто, кроме них, не знал:

— Если мы не сбежим отсюда, рано или поздно нам конец. Важно привезти домой даже ту малость, что мы узнали. Думаю, с этими двумя мы справимся, а потом Дэви переоденется в одежду одного из них и доберется до корабля.

— Ее замечания, однако, весьма уместны, — вставил Эдзел. — Я и сам, вероятно, мог бы сказать… — Тут он перешел на хайякатанский: — Если ты набросишься на зеленокожего, Чи, я возьму на себя человека.

— Правильно, трижды правильно, — цинтианка не расхаживала по комнате, а прыгала, будто игривая кошка, но хвост ее воинственно распушился.

Рука Уайлера скользнула к оружию. Блиндвир издал шипящий вздох и попятился прочь, схватившись за лежавший в кобуре лучемет. Фолкейн застыл в неподвижности; как ему казалось, он понимал, что задумали его товарищи, но полной уверенности в этом Фолкейн не испытывал, и ему оставалось лишь положиться на них.

Для начала надо отвлечь внимание.

— Вы не можете винить моих друзей за эту вспышку негодования, — заговорил он. — Они — не подданные Содружества. Я тоже. Мы прибыли сюда вовсе не от имени Лиги, а представляем лишь одну компанию. Тем не менее нас намерены интернировать на неопределенный срок и допрашивать, прибегая к угрозам, а возможно, даже к наркотикам и пыткам. Лучшее, что вы можете сделать, Уайлер, — это добиться, чтобы нас выслушали предводители бабуритов. Пора бы им покончить с этой слепой враждебностью по отношению к Лиге. Ее независимые члены желают, чтобы Лига осуществляла управление Обителью Мрака. Это обеспечит доступ к сверхметаллам всем желающим.

— Правда? — фыркнул Уайлер. — В Лиге разброд, и бабуритам это известно.

— Откуда? При том, что мы знаем о них так мало, им вдруг удалось столько о нас разнюхать. Каким образом? Кто просветил их? И почему они ставят на карту все свое будущее, основываясь лишь на утверждениях этих осведомителей?

— Я знаю далеко не все, — признался Уайлер. — Проклятье, площадь поверхности этой планеты в восемь раз превышает земную; и большую ее часть составляет суша. Почему же Имперское Кольцо не должно испытывать уверенности в себе? — Он вздернул подбородок. — Ну, задавайте свой последний вопрос, Фолкейн, мне пора отправляться.

Бегая по комнате, Чи будто невзначай оказалась возле мерсейца, который опять перевел настороженный взгляд на сидевших людей. И тут Чи резко прыгнула на него, развернувшись боком. Приземлившись прямо посреди брюха мерсейца, она вцепилась пальцами ног в его одежду, а руками обхватила оружие. Мерсеец закричал и попытался высвободиться, но Чи была слишком сильна и удержалась на нем. Мерсеец ударил ее кулаком, но только разбил его в кровь о зубы Чи.

Эдзелу хватило одного шага, чтобы оказаться вплотную к Уайлеру. Дракон выдернул человека из кресла, швырнул на пол, и Уайлер покатился вверх тормашками. Эдзел ударил его хвостом в диафрагму и пригвоздил к полу. Тем временем туловище Эдзела продолжало движение. Дракон приблизился к Блиндвиру, схватил его за шею, осторожно встряхнул и опустил ошеломленное создание на пол. Чи завладела лучеметом и отскочила в сторону. Уайлер попытался дотянуться до оружия, но подоспевший Фолкейн извлек лучемет из его кобуры.

Эдзел отпустил Уайлера, отступил на шаг и присоединился к своим товарищам. Уайлер с трудом поднялся на ноги, Блиндвир сидел на полу, пыхтя и отдуваясь.

— Вы что, спятили? — запричитал человек. — Что за глупость? Вы же не сможете, не сможете…

— Вероятно, сможем. — Фолкейна вдруг охватило веселье. Он понимал, что следовало бы действовать более осторожно, запретить это нападение и вести себя кротко, дабы не доводить дело до смертоубийства.

«Но если даже ни один из нас не гражданин Земли, все равно остается землянка Койя, — подумал он. Да и к нам Земля была довольно добра. Кроме того, в этих местах в нашем распоряжении только один корабль, принадлежащий старому Нику. Он прислал нас главным образом за сведениями, дабы ему не пришлось действовать совсем уж вслепую. А благополучие Ника означает благополучие тысяч его работников, миллионов существ на разных планетах, торгующих с ним… А, к черту все это. Главное — вырваться на свободу!»

Его объял огонь, и огонь этот ревел так громко, что заглушал голос страха. В то же время разум Дэвида напряженно работал.

— Не двигайтесь, вы оба, — велел Дэвид Уайлеру и Блиндвиру. — Эдзел, Чи, ваша идея — чтобы я вышел наружу в одежде этого парня, так?

— Разумеется, — цинтианка опустилась на все четыре конечности и принялась приводить себя в порядок. — С точки зрения бабурита, все люди, наверное, на одно лицо.

Эдзел склонил голову и потер морду; звук был громкий, будто дракон тер себя наждачной бумагой.

— Возможно, не совсем. У мастера Уайлера темные волосы и усы. С этим надо что-то делать.

— Ну а пока снимай одежду, Уайлер, — велела Чи. Тут мерсеец, частично пришедший в себя, дернулся, будто намереваясь встать. Чи быстро направила на него лучемет. — Оставайся на месте, — приказала она на его родном наречии эрио. — Я неплохо стреляю.

Уайлер побледнел и воскликнул:

— Зачем пробивать лбом стену? Говорят же вам, что уйти не удастся. Погибнете ни за что, черт возьми!

— Тебе велели раздеваться, — повторила Чи. — Или хочешь, чтобы Эдзел сделал это за тебя?

Увидев дуло лучемета и неумолимый взгляд ее глаз за прорезью прицела, Уайлер начал снимать одежду.

— Фолкейн, у вас что, совсем нет здравого смысла? — воззвал он.

— Да, — задумчиво ответил Дэвид. — Я как раз пытаюсь сообразить, как нам взять вас с собой для допроса. Чи вздернула уши.

— Нам, Дэвид? — спросила она. — Но как мы с Эдзелом выберемся отсюда? Нет, лучше ты потом выкупишь нас.

— Нет уж, вы двое наверняка пойдете со мной, — ответил Фолкейн. — Мы не знаем, насколько мстительны бабуриты или их приятели, люди и мерсейцы.

— Но…

— Кроме того, вы должны будете помочь мне с Уайлером. Я уж не говорю о том, как вы нужны мне в космосе. Эдзел, рывшийся на кухне, вернулся в комнату.

— Вот средство, которое даст тебе черные волосы и усы, — горделиво объявил он. — Бутыль шоколадного соуса.

Средство было не из тех, которыми воспользовался бы настоящий герой, бегущий из узилища, но придется удовольствоваться тем, что есть. Пока Фолкейн переодевался в платье Уайлера и покорно сносил все издевательства гримеров, он обменялся несколькими словами со своими спутниками, и они разработали план действий, немногим более рискованный, чем тот, которым руководствовались до сих пор.

Эдзел стащил с Блиндвира одежду и надежно связал его. Уайлера они связывать не стали. Он сидел голышом, и Чи держала его на прицеле. Одинит пробормотал слова благословения. На более пространное прощание, по мнению Фолкейна, времени не было. Возможно, им троим больше не суждено путешествовать вместе, быть может, он уже не вернется к Койе и Хуаните, но сейчас нельзя тратить время на раздумья об этом.

Шаги его четко прозвучали в коридоре. Возле шлюзовой камеры он нажал кнопку с заранее примеченной цифрой и принялся ждать. Чувство было такое, будто он участвует в дуэли и его вот-вот застрелят. Когда четыре глаза бабурита уставились на Дэвида с экрана, он невольно облизал пересохшие губы. Сладкий привкус во рту напомнил Фолкейну, насколько несовершенен его грим.

Следуя примеру Уайлера, он заговорил без всяких предисловий:

— Похоже, пленники приуныли. Они попросили меня доставить с корабля кое-какие лекарства и предметы первой необходимости. Думаю, это поможет нам заручиться их сотрудничеством.

Фолкейн рассчитывал на то, что о человеческой психологии здесь знают не больше, чем о строении человеческого тела.

Его сердце успело сократиться дважды, прежде чем существо ответило:

— Хорошо, охране сообщат о твоем приходе.

Экран потух.

Фолкейн отыскал в шкафу скафандр Уайлера и внутренний комбинезон. Скафандр был покрыт особым узором. Вероятно, каждый инопланетный служащий для простоты опознания имел свой неповторимый рисунок на костюме. Стало быть, надо подогнать скафандр так, чтобы он налез на Фолкейна, который был немного выше Уайлера. Дэвид не отказался бы от помощи, но не осмеливался позвать кого-нибудь сюда, в зону обзора переговорного устройства. Вполне возможно, что бабурит снова выйдет на связь.

Протиснувшись в люк, Фолкейн попал в бульдожью хватку местной силы тяжести. Перед ним раскинулось голое поле, испещренное крышками шахт. Время от времени его пересекали гусеничные машины, выполнявшие какие-то непонятные задания. Сине-белые огни горели на фасадах домов, заставляя лед поблескивать, будто сам холод вдруг стал видимым. Завывал порывистый ветер. В нависавшей над головой мгле тускло светились две луны, но звезд видно не было. Дэвиду предстоял долгий пеший переход.

Невероятно, но факт: никто не окликнул Фолкейна, когда он открывал шахту, вставал на площадку подъемника и спускался вниз. Когда он добрался до входного люка корабля, в шлеме уже было столько пота, что Дэвид начал задыхаться, и он еле-еле сумел издать условный свист. Из темных глубин детских воспоминаний всплыло суеверие: это не может продолжаться долго, ты слишком искушаешь судьбу.

«Но мы уже проиграли, — как бы оправдываясь, подумал Фолкейн. — Мы прибыли слишком поздно; Флот уже в пути.

Нас не стерегли бы так беспечно, будь он еще здесь».

Крышка люка повернулась. Стоя в шлюзовой камере и дожидаясь, пока сменится воздух, Фолкейн вспомнил кое-какие буддийские приемчики Эдзела и сумел в какой-то степени вновь обрести спокойствие.

«Тут не будет ни луков, ни лучников, ни стрел, а будет только пальба».

Очутившись в корабле, Дэвид не стал снимать свой космический доспех, хотя его тотчас покрыл белый иней. Щелкнув выключателем отопителя, он очистил от изморози забрало шлема и поспешил на мостик. Неуклюже втискиваясь в противоперегрузочное кресло, Дэвид сказал в микрофон радиосвязи:

— Пень, нам надо освободить Эдзела и Чи. Ты не видел место, где они находятся, поэтому поведу я. Мы сядем перед входным люком. Тотчас взрывай его, ибо иначе они не успеют выбраться, и открой для них внешний клапан грузового люка номер два. Как только они будут на борту, взлетай в космос и выписывай самые хитрые кренделя, какие только могут придумать твои приборы. Едва мы удалимся на достаточное расстояние, включай основную тягу. Подчеркиваю: сразу же. Забудь обо всех ограничениях. Тебе ясно?

— Как обычно, — ответил компьютер.

Машина с гудением пробудилась к жизни. Антигравитационные генераторы оттолкнулись от хитросплетения разнообразных физических взаимодействий и сил, которые мы в обиходе называем пространством, и корабль скользнул вверх.

— Вон туда! — непонятно зачем закричал Фолкейн. Его пальцы плясали на кнопках ручного управления. Перчатки стесняли движения. Но если противник выстрелит и в корпусе образуется большая пробоина, любому беззащитному дышащему кислородом существу на борту придет конец. Послышался рев забортного воздуха. Дэвид не стал выключать амортизатор ускорения, потому что хотел иметь лишний сенсор, необходимый для выполнения хитрого маневра, и теперь на него навалились перегрузки. Дэвида прижало к защитной сетке, потом опять швырнуло в кресло. Эх-ха!

Здание было прямо по курсу. Дэвид резко снизился и перешел на режим парения. Из орудийной башни вылетел конический заряд. Вспыхнуло пламя, и весь передний портал здания обрушился. Энергетическая пушка выпустила луч, который взрезал внутренний клапан шлюза, будто скальпель хирурга. Металл раскалился добела и потек.

Гусеничные машины на поле бросились врассыпную. «Неужели тут нет противовоздушной обороны? Хотя кто мог ожидать такого нападения? Стоп, вот они, наверху, в лунном свете. Пикируют. Самолеты».

Преграда рухнула. Закипело морозное облако — это воздух Бабура слился с земным. Фолкейн почувствовал мимолетную радость при мысли, что автоматические двери закупорят модуль, в котором лежал Блиндвир. На улицу выскочил Эдзел, еще более громадный в своем скафандре. Может быть, он тащил на себе Чи и Уайлера? Сверху открыли огонь. Эдзел скрылся из виду, забежав под обвод корпуса корабля. «Что же случилось? Господи, что же произошло?»

— Они на борту, — доложил Пень и резко направил корабль вверх.

Ускорение припечатало Фолкейна к креслу.

— Компенсаторы, — хрипло выдавил он, и тотчас тяготение уменьшилось до одного g. Ревела разрываемая кораблем атмосфера; уже показались первые звезды. Фолкейн открыл замок забрала и дрожащей рукой потянулся к кнопке внутренней связи.

— С вами все в порядке? — крикнул он.

Совсем рядом взорвался снаряд. Грохот, вспышка, палуба под ногами заходила ходуном. «Через пень-колоду» несся прочь от планеты.

Сквозь эту адскую какофонию до Дэвида донесся раскатистый голос Эдзела:

— Мы с Чи в общем-то целы и невредимы. К сожалению, в нашего пленника угодила пуля, выпущенная с самолета. Я прижимал его к правому боку. Пуля проникла в скафандр и убила человека на месте. Я бросил труп.

«Вот не повезло! — с яростью подумал Фолкейн. — Я мог бы одурманить его и, вероятно, выяснить… Проклятье! О проклятье!»

— Мой скафандр тоже был поврежден, но не очень серьезно, и заклеился, а меня только немного обожгло, — продолжал Эдзел. — Чи была слева от меня, и ей ничто не угрожало… Я хотел бы помолиться за Шелдона Уайлера.

Фолкейн снова успокоился.

— Потом, — сказал он. — Сначала надо уйти от преследования. Мы имеем преимущество в скорости и застали их врасплох, но сейчас уже, наверное, объявлена космическая тревога. Займите боевые посты.

Все знали, что им конец, если придется вступить в ближний бой с любым кораблем тяжелее корвета. Какое-то время они смогут отражать снаряды, но это вполне по силам и противнику. А его энергетические лучи, выпускаемые такими массивными генераторами, что «Через пень-колоду» их было бы не поднять, будут тем временем прогрызать обшивку, которая значительно тоньше корпусов бабуритских кораблей.

Но вероятность столкновения была не так уж велика. Возможно, сейчас ни один корабль бабуритов не занимал выгодной позиции и не имел достаточной скорости, чтобы уравнять векторы при помощи гравитационного двигателя и оказаться в той точке пространства, куда с диким ускорением несся земной корабль. Между тем почти все перестрелки в космосе возникали именно тоща, когда противники настойчиво стремились к встрече.

Другое дело — самонаводящиеся торпеды. Масса их была достаточно мала, и они могли менять скорость и направление полета в широчайшем диапазоне. Или лучи, несшиеся со скоростью света.

Небосвод Бабура остался далеко за кормой, а диск планеты хоть и казался огромным, но понемногу уменьшался в размерах. Вспыхнули многочисленные звезды, некоторые из них имели цвет крови.

— Когда мы сможем совершить прыжок, Пень? — спросил Фолкейн.

Должно быть, уже скоро. Корабль уже преодолел гравитацию Могула и быстро вырывался из поля тяготения Бабура. Вскоре метрика пространства станет ровной и не сможет влиять на тонко настроенные осцилляторы. А как только корабль пойдет с максимальной псевдоскоростью, превышающей скорость света, никакой рукотворный летательный аппарат уже не сможет догнать его.

— Один и шестнадцать сотых часа, при нынешнем векторе, — ответил компьютер. — Но я предлагаю увеличить это время на несколько минут, включив боковую тягу. Это позволит нам приблизиться к спутнику Бабура, имеющему название Айша. Мои приборы говорят, что там, возможно, существует радиационная аномалия.

Фолкейн на мгновение заколебался. Если на поверхности спутника установлено тяжелое вооружение…

— Ладно, действуй, — решил он.

Время еле ползло. Дважды доносились злорадные возгласы Чи, когда ее пушки уничтожали пущенные на перехват ракеты. Фолкейну же оставалось только сидеть и размышлять, а мысли его представляли собой главным образом обрывки воспоминаний. Полеты над Луноградом с Койей, вечное красное солнце над пустыней на Икрананке, отец с его неизменным «положение обязывает», боязнь уронить только что родившуюся Хуаниту, когда ему впервые позволили взять ее на руки, его первая ночь с Койей и последний юношеский спор о Боге и девушках в пивнушке, роденовские «Граждане Кале», двойная лунная дорожка на поверхности Аврорианского океана, огнепад на полпути между двумя звездами, Койя, стоящая рядом с ним и глядящая на причудливые башни города на планете, которой люди еще не успели дать имени, мать, которая с помощью призмы показывала ему, как зарождается радуга, опять Койя, со смехом играющая с ним в снежки на курорте в Антарктиде, великолепие крылатого итрианина, снова Койя, притащившая ему бутерброды, когда он сидел в ночной вахте и изучал поступавшие данные о новой планете, вокруг которой летал их корабль; Койя…

На экране появился выщербленный лунный диск. Его изображение все росло, но Фолкейн включил увеличение и пристально вгляделся в картинку. Внезапно он нашел то, что искал: большой комплекс куполов, башен, ангаров для кораблей, космодром, испытательные установки…

— Данные! — вырвалось у него. Неужели в голосе Пня прозвучали нотки обиды? Быть того не может!

— Разумеется, — ответил компьютер. — Инфракрасное тестирование показывает наличие существ, чья термодинамика либо очень похожа на человеческую, либо тождественна ей.

— Ты хочешь сказать, что все эти постройки предназначены не для бабуритов? Но ведь тогда…

— Айе! — вскрикнула Чи Лан. Вспышка была совсем рядом. — Они почти попали в нас, друзья.

— Предлагаю не мешкать здесь, — сказал Эдзел. Поселение, или что там это было, исчезло из виду, скрывшись за горным хребтом. Корабль пронесся мимо Айши.

— Судя по приборам, — доложил Пень, — если мы и дальше будем идти нынешним курсом, окружающие условия начнут становиться все менее неблагоприятными для нас.

«Значит, мы унесем ноги, — подумал Фолкейн. — Мы вырвались».

Боль и покалывание от перенесенного напряжения поползли вверх, к голове. Он услышал, как Чи спросила:

— Куда же мы направляемся?

— К Обители Мрака, — выдавил Дэвид; — Возможно, мы прибудем туда раньше бабуритов и успеем предупредить приближающиеся корабли людей, кто бы они ни были, и тамошних рабочих.

— Я в этом сомневаюсь, — ответила цинтианка. — Вероятно, противник слишком опережает нас. Да и стоит ли рисковать? Разве не важнее привезти домой добытые сведения и сообщить, что бабуритам как-то удалось получить в свое распоряжение большой отряд дышащих кислородом военных и техников? Курьерская торпеда может и не дойти.

— Нет, мы должны попытаться предупредить своих, — сказал Эдзел. — Это могло бы предотвратить сражение. Хватит и одной насильственной смерти.

Фолкейн устало кивнул, снова обратив взор к безучастным, равнодушным звездам.

«Бедняга Уайлер, — подумал он. — И все мы бедняги».

Глава 7

На экране внутренней связи появился капитан «Альфы Лебедя».

— Мадам, — проговорил он, — штурманы докладывают, что мы на расстоянии одного светового года от места назначения.

— О! — Сандра собралась с мыслями. «Уже? Но почему же тогда путь от Гермеса занял так много времени? Световой год, — мелькнула мысль. — Максимальное расстояние, на котором можно уловить колебания пространства, порожденные нашими кораблями на гиперпространственной тяге. Уловить мгновенно. Теперь они знают, что мы приближаемся к планете. А «они» могут оказаться и врагами».

— Прикажите всем расчетам готовиться к бою.

— Всем — повышенная боевая готовность. Есть, мадам. Изображение исчезло. Сандра огляделась. Адмиральский мостик был похож на узкую мрачную пещеру, которую скрашивали только экраны с видами неба. Он слегка дрожал в такт пульсации двигателя; в теплом воздухе едва уловимо пахло маслом и какой-то химией. Сандру охватило ощущение нереальности, мундир военных космических сил показался ей театральным костюмом, а все происходящее — нелепой сценой из спектакля.

Эрик был облачен в такую же двухцветную форму, поверх которой можно было натягивать скафандр. Он искоса посмотрел на мать.

— Медвежья болезнь? — пробормотал он. — У меня тоже. Эрик мог не стесняться в выражениях, потому что, кроме него и матери, на мостике никого не было.

— Полагаю, она самая, — ответила Сандра, тщетно пытаясь улыбнуться.

— Удивляюсь, — сказал Эрик. — Ведь ты — одна из немногих присутствующих здесь людей, у которых есть хоть какой-то боевой опыт.

— На Диомеде все было не так. Там дрались врукопашную. И… и никто не рассчитывал, что я буду отдавать приказы.

«И почему только я много лет назад не набрала наемников, чтобы составить из них костяк полноценного офицерского корпуса? — подумала она. — Да потому, что, как нам казалось, царивший на Гермесе вечный мир никогда не подвергнется опасности. Военные стычки из-за звезд происходили так далеко, что мы их, по сути дела, и не замечали; ничего более серьезного не случалось. Нас предупреждали о том, что чуждые расы осваивают космос, но они не представляли такой уж большой опасности — даже шенны, которых Лига положила на лопатки раньше, чем те сумели всерьез навредить нам. Мы были дважды, даже трижды уверены, что внутри Технической цивилизации никогда не будет междоусобиц. Человек перерос это, как перерос он паранджу, тиранию и людоедство. Мы держали несколько военных кораблей с минимально необходимыми командами, используя их в качестве блюстителей порядка или спасателей, а также для отражения нападений, которые вряд ли считали возможными. Теперь-то я вижу, что это было непозволительное благодушие, но тогда мы рассматривали учебные стрельбы из тяжелых орудий как своего рода забаву, и нам бывало не до шуток, только когда объединения налогоплательщиков присылали нам жалобы».

— Да чтоб мне пусто было! — проворчала Сандра. — Зря я позволила тебе поехать. Тебе стоило остаться и возглавить резервные силы.

— Не слишком ли часто мы это обсуждаем, как ты думаешь, матушка? Никто не справится с делами дома лучше, чем Майк Фолкейн. Я о другом жалею — о том, что мне недостало ума попросить задание, благодаря которому я был бы по-настоящему занят здесь. Твой офицер по особым поручениям — это звучит громко, но на деле я — персонаж комической оперы.

— Ну что ж, я и сама мало чем отличаюсь от простого пассажира, и что-то изменится только с началом переговоров. Молю Бога, чтобы я справилась. История учит, что комические оперы зачастую превращались в трагедии.

«Если бы только Нади был со мной, — подумала Сандра. — В его обществе я успокаиваюсь».

Но она отправила командира патруля «Сверхметаллов» вперед, чтобы он заранее подготовил свою компанию к сотрудничеству с ней.

Идя на максимальной псевдоскорости, они прибудут на место часа через три… Сандра несколько раз глубоко вздохнула. «Не думай о бое. Если начнется, предоставь все капитанам, а общее руководство доверь командиру флагманского корабля, как было решено перед отлетом». Цель их почти наверняка сведется к тому, чтобы отбиться и убежать. Сил у них немного. Легкий линкор «Альфа Лебедя», два крейсера, четыре броненосца и носитель десяти истребителей класса «метеор». И при этом дома не осталось почти никакой охраны.

Сандре надлежало предотвратить столкновение и добиться для Гермеса статуса единственной силы, которая будет следить за соблюдением правовых норм и восстановлением порядка. А она кое-что понимала в управлении людьми.

Сандра опустилась в противоперегрузочное кресло, закурила сигару и заставила себя расслабить мышцы, одну за другой. Эрик принялся расхаживать взад-вперед.

— Мадам! — послышался резкий и немного дрожащий голос. — Мы засекли корабль с гиперпространственным двигателем.

Сандра сделала над собой усилие и не встала.

— Нас кто-то встречает?

— Нет, мадам. Они в нашем четвертом секторе. Насколько можно предположить, у нас с ними одна цель.

Сандра завертела головой, пытливо вглядываясь в экран. Солнце Обители Мрака все еще пряталось во тьме. Они увидят это тусклое небесное тело, доживающее свой век, лишь когда окажутся прямо над ним. Четвертый сектор. Сандра никак не могла найти то, что искала. Это была лишь крошечная далекая искорка, затерянная среди тысяч себе подобных. Но ведь в четвертом секторе находился и Могул.

Эрик ударил кулаком по ладони.

— Бабуриты!

— Минутку, сэр, прошу вас, — ответил капитан. — Поступают результаты предварительной обработки данных… Отряд крупный. Подробности пока недоступны, но, во всяком случае, численность армады огромна.

На миг к горлу Сандры подкатил тошнотворный комок, будто ее ударили в солнечное сплетение. Мгновение спустя разум ее заработал в аварийном режиме. Всякие сомнения рассеялись, и она приняла решение.

: — Это меняет дело, — сказала Сандра. — Пожалуй, нам стоило бы попытаться вступить в переговоры. Коль скоро я здесь, будем вести их с борта этого корабля. Рассчитайте наш курс перехвата. А остальные наши смогут прибыть к Обители Мрака гораздо раньше, не так ли? Хорошо. Пусть летят прежним курсом под предводительством «Ахиллеса», встретятся с Нади и будут в боевой готовности. Но если возникнут сомнения и если по каким-то признакам они поймут, что здесь, на «Альфе», с нами стряслась беда, пусть немедленно возвращаются домой.

— Есть, мадам.

В глубине души Сандре стало жаль капитана. Он был еще молодым человеком, но изо всех сил старался сохранить хладнокровие и деловой вид перед лицом катастрофы. Он повторил указание Сандры, и его изображение исчезло с экрана.

— О нет, — простонал Эрик. — Что мы можем сделать?

— Боюсь, что очень мало, — признала Сандра. — Пожалуйста, не разговаривай сейчас со мной, я должна подумать. Она откинулась на спинку кресла и смежила веки.

Прошел час. Время от времени поступавшие сведения ненадолго отрывали ее от навязчивых мыслей. Бабуриты шли по курсу с умеренной псевдоскоростью. Их самодовольство было почти оскорбительным. Наконец один корабль покинул боевые порядки и пошел навстречу приближающемуся гермесцу. Чуть погодя начался обмен сигналами: модуляция гиперпространственных колебаний: «Мы хотим вести переговоры — мы будем их вести». Сигналы были шаблонные, обычная морзянка в режиме, достаточном для восприятия смысла, и передавались мучительно медленно, ибо принцип неопределенности очень быстро превращал импульсы пространства в полную неразбериху. Достаточно внятное общение посредством голосовой связи возможно, лишь когда корабли сближаются на две-три тысячи километров. А видеокартинка появлялась на еще меньших расстояниях.

«Вот почему мы не можем посылать сообщения прямиком от звезды к звезде, — мелькнула у Сандры мысль, скорее воспоминание об усвоенных в молодости уроках физики. — Никто не в состоянии поставить столько ретрансляторов. Да и не остаются они на месте. Вот и приходится использовать гонцов, а посему может случиться черт-те что, прежде чем мы узнаем, что творится неладное».

Приборы накапливали все больше данных, компьютеры обрабатывали их, пока наконец не стало ясно, что незнакомый корабль примерно равен размерами «Альфе» и наверняка так же хорошо вооружен. Наконец на экране вновь появилось лицо капитана. Он был бледен.

— Мадам, мы получили устное сообщение. Там сказано… там сказано… цитирую: «Не приближаться, уравнять гиперскорость с нашей и ждать указаний». Конец цитаты. Вот что они говорят.

Эрик побагровел. Сандра закусила губу, потом сказала:

— Мы согласимся. Но сформулируйте вот как… гм… «Мы выполним вашу просьбу».

— Благодарю вас, ваша светлость. — Всем своим обликом капитан выказывал признательность, которую, очевидно, испытывала и команда… Хотя, разумеется, тонкости английского языка ускользнут от бабуритов.

На экранах по-прежнему были только звезды. Сандра представила себе чужой корабль, такой же шар, как и ее собственный, не предназначенный для посадок на планеты, испещренный пушками, пусковыми установками, энергетическими лучеметами, покрытый броней из стали и силовых полей и несущий боезапас, достаточный для уничтожения половины континента. Наяву Сандра его никогда не увидит, даже если начнется бой. Одушевленные создания на его борту не вступят в соприкосновение с созданиями из плоти и крови на борту «Альфы», не увидят гибели друг друга и не услышат стонов раненых. Эта безликость боя была сродни кошмару. Петер Асмундсен, Николас ван Рийн, сама Сандра — все они присутствовали на месте действия во плоти: дерзко встречали опасность, обменивались ударами, словами, рукопожатиями. И все это — при непосредственном соприкосновении. «Неужели наше время прошло? Неужели кончился безумный и счастливый век пионеров? Быть может, сейчас мы уже переступаем через порог будущего?»

Должно быть, капитан уже успел провести предварительные переговоры.

— Госпожа Сандра Тамарин-Асмундсен, Великая Герцогиня Гермеса, — объявил он. — Делегат имперского военного флота Сиземы.

Голос в переговорном устройстве звучал бесстрастно и невнятно из-за перебоев несущей волны. Но неужели она все-таки услышала грубые нотки?

— Приветствую, Великая Герцогиня. Почему вы здесь? Сандра подавила отчаяние и метнула ответную стрелу:

— Приветствую, адмирал, или какое там наименование вы предпочитаете. Мы тоже испытываем вполне естественное любопытство. Какова ваша цель? Вас занесло так же далеко от дома, как и нас.

— Нам приказано овладеть Обителью Мрака в интересах Автархии Объединенного Бабура.

Сандра немного жалела, что корабли так далеко друг от друга и видеосвязь невозможна. Почему-то ей казалось, что будет легче, если она заглянет в четыре маленьких глаза на этой нечеловеческой физиономии. Тогда ей уже не будет казаться, будто она беседует с привидением.

«Однако его решимость так же весома, как и их невидимое солнце, — подумалось ей. — И поддерживающее ее оружие столь же осязаемо».

Сандра осторожно проговорила:

— Разве не ясно, зачем сюда прибыли представители Гермеса? Наша цель состоит в том, чтобы просто… принять на себя ответственность и попечение о планете до тех пор, пока не будет выработано соглашение. Поскольку мы независимы от Содружества, Лиги и Бабура, мы надеемся, что сможем удержать все спорящие стороны от опрометчивых поступков, убедить их подумать еще раз и избежать войны. Еще не поздно, адмирал.

— Поздно, — отозвался искусственный голос. Неужели в нем прозвучала едва заметная нотка язвительной насмешки, когда он сообщил ей эту ошеломляющую весть? — Мы не станем говорить о том, что Имперское Кольцо считает ваше вмешательство нежелательным. Достаточно и того, что, по данным нашей разведки, флот Содружества уже находится на Обители Мрака. Мы прибыли, чтобы прогнать его отсюда. Гермесцы должны послушаться доброго совета и удалиться до начала боевых действий.

Сандра услышала, как Эрик выдохнул: «Сукин сын!», а потом и свой собственный голос: «Боже милостивый!»

— Присоединяйтесь к вашей эскадре и ведите ее домой, — сказал бабурит. — Когда начнется битва, мы будем нападать на любой корабль людей, который увидим.

— Нет! — вскричала Сандра, приподнимаясь с кресла. — Подождите, подождите!

Ответа не последовало. Спустя минуту капитан доложил:

— Чужак удаляется, мадам, и возвращается к своим кораблям.

— Боевым постам — товьсь! — приказала Сандра. — Курс — на перехват наших кораблей. Полный вперед!

Звезды, будто струйки воды, потекли по экранам, когда «Альфа» резко развернулась. Дрожь двигателей стала заметнее.

— Этот гад ползучий врал? — закричал Эрик. Словно отвечая ему, капитан начал считывать показания приборов: в окрестностях планеты обнаружились многочисленные корабли с гиперпространственными двигателями. Очевидно, здесь был еще кто-то. И эти пришельцы обнаружили вновь прибывших захватчиков. Но кто это мог быть, если не экспедиционные силы Солнечной системы?

— Клянусь космосом, мы просто сборище любителей, — сказал Эрик, и рот его растянулся в болезненной усмешке. — Бабуриты наблюдали за Обителью Мрака. Они знали, когда прибудут земляне. А мы… мы неслись сломя голову, будто бык, у которого лихорадка.

— Нет, вспомни, мы понадеялись на патруль Нади, который должен был предупредить нас, — машинально возразила Сандра. — Я не сомневаюсь, что земляне захватили их: у Нади не было очень быстроходных и мощных кораблей. Захватили их под тем предлогом, что-де надо сохранить преимущество внезапности. А у бабуритов в тех местах были скоростные разведчики, — Сандра поморщилась. — Похоже, самые бездарные любители сидят в адмиралтействе Содружества.

«Им никогда не приходилось воевать, — подумала она. — Воинское искусство, доктрина, мышление — все это сошло на нет много поколений тому назад. Этому придется учиться заново, а времени нет».

Известия продолжали поступать. Разместившийся прямо по курсу флот покидал Обитель Мрака и строился в нечто, похожее на боевой порядок. Он значительно уступал армаде бабуритов. Разумнее всего было бы обратиться в бегство, но командир флота, несомненно, руководствовался приказами, полученными дома от политиков:

— Не сдаваться. Мы уверены, что эти клопы просто блефуют. Не могут же они на полном серьезе напасть на нас. «Еще как могут, — подумала Сандра. — И нападут».

Эрик замер. Казалось, в душе его пылает огонь, хотя голос и звучал негромко:

— Матушка… матушка, если мы присоединимся к флоту Содружества, к таким же людям, как мы… может, в конце концов…

Сандра покачала головой:

— Нет. Это почти ничего не изменит, мы только положим гермесцев и лишимся кораблей, необходимых для обороны родной планеты. Я намерена приказать нашим кораблям разворачиваться и немедленно отправляться восвояси.

Эрик угадал, что она задумала.

— А мы? «Альфа Лебедя»?

— Мы пойдем дальше, к Обители Мрака. Очевидно, когда мы прибудем туда, все силы Солнечной системы уже отправятся навстречу бабуритам. Как бы там ни было, никто не станет связываться с таким грозным кораблем. Мы должны помочь соплеменникам Нади обрести свободу, если удастся. Они в какой-то степени наши союзники. И технические специалисты на поверхности планеты тоже. — Сандре удалось выдавить улыбку. — К тому же с тех пор как я впервые прослышала об Обители Мрака, мне всегда хотелось увидеть ее.

На планете не было никакой охраны. Дозорные корабли «Сверхметаллов» находились на орбите в беспилотном режиме. Быстрый обмен радиосигналами подтвердил, что их командиры отправили команды на базу старателей, тщательно запрятанную в недрах планеты. Гермесский корабль лег на орбиту, и из портов вылетели космические шлюпки, чтобы эвакуировать с планеты персонал. Несмотря на возражения Эрика, Сандра оставила его на борту якобы за старшего, а сама улетела на одном из вспомогательных судов.

Впереди маячила чудовищная громада Обители Мрака. Отсюда было не разглядеть тускло светящиеся останки ее солнца, и планету можно было принять за бродячее небесное тело, вечно плывущее среди ярких, как зимний снег, созвездий. Правда, такое сходство было неполным. Планета не была от полюса до полюса покрыта снегом скованной морозом атмосферы. Она испускала металлический блеск, яркий и острый, местами почти зеркальный. Горы и ущелья были бесформенными пятнами тьмы. Потеки темного железа образовывали узор, похожий на лик тролля.

Вскоре шлюпка приблизилась к поверхности и пошла горизонтально. Позади Сандры простиралась равнина, а горизонт был так далеко, что рождал в душе наблюдателя страх перед бескрайней пустыней. Здешний грунт не был покрыт пылью и испещрен кратерами, как на других, лишенных атмосферы планетах. Поверхность была ровной, тускло блестела, а кое-где ее пересекали немыслимые горные хребты — в этих местах отвердевал жидкий металл. Темная планета резко выделялась на фоне Млечного Пути. И слева, и справа по курсу на равнине были видны признаки разработки недр. Это было невероятно (хотя нет, наоборот, вполне естественно), но работы шли своим чередом. Трактор-робот тащил вереницу вагонов с рудой. Впереди громоздился крутой откос — результат древних конвульсий планеты: сверхновая заставила металл прорвать застывшую кору. Откос представлял собой черную стену, под которой теснились кубы, купола и башенки рудника, казавшиеся игрушечными по сравнению с природным образованием; радиомачта на верху откоса выглядела приставшей к нему паутинкой.

Эта картина покосилась и, казалось, подпрыгнула, когда шлюпка пошла на снижение. Посадочные стойки коснулись грунта, и шлюпку, а заодно и команду, резко встряхнуло. Гул двигателя смолк, и на судне воцарилась гнетущая тишина.

Ее нарушила Сандра.

— Я пошла наружу, — сказала она, поднимаясь с кресла.

— Мадам, — возразил пилот, — здесь же пять с лишним g гравитации.

— Я довольно сильная.

— Мы… вы ведь знаете, сами же приказали. Мы просто заберем их прямо на борт и стартуем.

— Я не сомневаюсь, что даже с этим возникнут сложности, и хочу быть на месте лично, чтобы справиться с ними, а не вести переговоры по радио.

«Вряд ли я смогу сказать об этом вслух, — подумала она, — но я чувствую, что мне надо… испытать это, пусть и совсем недолго. Узнать, из-за чего было принесено столько жертв и вскоре, возможно, прольется море крови. Обитель Мрака должна стать реальностью для меня».

Ее сопровождали двое членов экипажа; они с особым тщанием проверили скафандр Сандры и стали слева и справа от нее, когда она протиснулась в люк и шагнула вперед. И слава Богу! Покинув гравитационное поле шлюпки, Сандра попала в объятия такой мощной силы тяжести, что наверняка рухнула бы и переломала себе все кости, если бы мужчины вовремя не поддержали ее. Все трое поспешно включили пропеллеры; прикрепленный к ним каркас давал опору и позволял с горем пополам перемещаться по металлической поверхности. Люди с усилием вдыхали и выдыхали воздух, потому что ребра их стали тяжелые как свинец. Веки и глазные яблоки тоже отяжелели, и зрение утратило четкость, перед глазами заплясали пятна. Невидимой и неощутимой радиации было достаточно, чтобы убить их за несколько недель.

«А рабочие приезжают сюда на восемнадцать лет, — вспомнила Сандра. — Способна ли я на такую любовь к своим согражданам?»

Они выходили из купола. Несмотря на скафандры разной формы, Сандра узнавала представителей многих рас — либо потому, что уже встречала прежде, либо потому, что видела изображения в книгах или на фотографиях. Вел их, конечно же, одинит Нади. Рядом с ним шли два икрананкца, напоминающие обликом воронов, четверорукий косматый обитатель Горзуны, похожий на льва уроженец Айвенго, отдаленно смахивающий на динозавра посланец Ванессы, двое цинтиан (из более отсталых сообществ своей планеты, нежели то, которое уже начало осваивать космос и не выказало желания помочь в развитии другим) и четыре человека (с планет-колоний, жизнь на которых можно было бы значительно облегчить путем соответствующих финансовых вливаний, однако капиталы Технической цивилизации были вложены в более заманчивые проекты). Здесь, среди пустыни, эти существа казались гротескными символами жизни. Быть может, Вигеланн[51] даже создал бы их скульптурный портрет.

Неудивительно, что их так мало. В здешних условиях теплокровные могли работать лишь очень недолго и были вынуждены проводить почти все время в помещении. Существа из плоти и крови занимались здесь в основном ремонтом, связью и решением необычных задач. В основном же Обитель Мрака была обителью машин. Машины вели поиск и добычу, машины перевозили руду, обогащали ее, грузили, выполняли самую тяжелую работу, а заодно и почти всю квалифицированную. Некоторые механизмы трудились в рабстве у других машин, оснащенных самопрограммирующими компьютерами, а главный компьютер базы работал на уровне сознания. Все это было чудом технической изобретательности, но в еще большей степени, по мнению Сандры, — примером sisu, esprit,[52] упорства и самоотверженности.

С трудом передвигая ноги, вперед выступил один из людей. Лицо за витриловым забралом шлема было усталым и изможденным.

— Миледи с Гермеса? — начал он по-английски, но с сильным акцентом. — Я — Генри Киттредж с Виксена, начальник этой смены.

— Рада… вас… видеть… — задыхаясь, ответила Сандра.

— Уж и не знаю, госпожа, — с тусклой улыбкой проговорил бригадир. — Обстоятельства не очень радостные, не так ли? Но… э… я хочу сказать, что мы безмерно признательны вам. Мы уже работаем сверхурочно, нас должны были сменить много дней тому назад. Если бы пришлось остаться дольше и работать в обычном режиме, мы бы схватили опасные дозы. И вскоре умерли.

— Разве вы не могли оставаться в помещении?

— Вероятно, земляне разрешили бы нам, но бабуриты вряд ли позволят. Какое им до нас дело? И они наверняка захотят, чтобы мы показали им, как работает прииск.

Сандра кивнула, хотя ей пришлось приложить усилие, чтобы снова поднять голову.

— Вы много лет накапливали опыт, иногда даже ценой жизни, верно? — сказала она. — Со стратегической точки зрения это — достаточно веская причина, чтобы эвакуировать вас, поскольку без вашей помощи любым существам придется изрядно раскошелиться и потратить очень много времени, прежде чем они смогут возобновить добычу. Вы и ваши коллеги — неважно, откуда они родом, — можете стать весьма ценным предметом торгов.

— Да, мы уже обсуждали это между собой. Послушайте, — в усталом голосе вдруг зазвучали нотки возбуждения, — давайте заберем с собой хоть часть самого необходимого оборудования. А если вы не хотите ждать так долго, давайте его уничтожим. Ну как?

Сандра заколебалась. Она не задумывалась о такой возможности и теперь оказалась не готова принять решение. Осмелится ли она провести здесь несколько лишних часов?

Да, осмелится. Похоже, битва армад кончится еще не скоро.

— Мы вывезем оборудование, — сказала она и спросила себя: что это, мудрость или просто злость?

Глава 8

— Мы опоздали.

Казалось, слова на миг повисли в тишине мостика, наполненной легким урчанием машины. Их мог произнести любой — и Эдзел, и Чи Лан, и Дэвид Фолкейн, потому что все трое чувствовали боль и ярость. Они пустыми глазами смотрели во тьму, где сияли безучастные, отрешенные звезды. Там полыхало зарево — далекое и совсем маленькое, но яркое и страшное.

Еще искорка, еще. Вокруг Обители Мрака рвались ядерные боеголовки.

Чи потянулась к гиперволновому приемнику. Она вертела ручки настройки, и в зависимости от диапазона динамик то гудел, то трещал, то булькал, то кудахтал: это были шифрованные сообщения, передаваемые с корабля на корабль на расстояния в несколько световых часов. Передовые подразделения флотов вступили в бой и перешли в нормальное пространство; теперь они двигались с истинными скоростями, измеряемыми в километрах в секунду, и истинными ускорениями, равными нескольким g. Корабли норовили достать друг друга ракетами, энергетическими лучами, снарядами, шлюпками класса «метеор».

Эдзел изучил показания приборов, тихонько посовещался с Пнем и объявил:

— Бой не мог начаться очень давно. Иначе мы увидели бы гораздо больше взрывов, более сложные нейтринные шлейфы, оставляемые двигателями. Нам не удалось добраться вовремя, мы опоздали на издевательски короткое время.

— Не знаю, так ли уж им помогло бы наше предупреждение, — со вздохом ответил Фолкейн. — Судя по этим данным, — он широким жестом обвел циферблаты, — первым прибыл флот Содружества; он бросил вызов бабуритам, надеясь, что они пойдут на попятный, а когда оказалось, что не тут-то было, вступил в бой с единственной целью: выжить.

— Но почему он попросту не обратился в бегство? Фолкейн пожал плечами, словно ему было противно отвечать вслух.

— Конечно же, из-за приказа. Причинить максимально возможный ущерб, если разразится сражение. Эти приказы отдают политиканы, которые сидят дома в полной безопасности и считают, что военная теория и практика являют собой науку, недостойную цивилизованных людей.

«Бой может длиться несколько суток, прежде чем адмирал Содружества примет решение отступить, — подумал он. — Корабли станут ускоряться, замедлять ход, налетают по кругу миллионы километров, отыскивая противника, сближаясь с ним, изрыгая огонь в оргазме насилия и снова расходясь с огромными скоростями, чтобы развернуться и опять броситься навстречу, возможно, уже новому врагу».

— Конечно, мы должны были попытаться, — глухим голосом продолжал он. — Но сейчас надо решить, как быть дальше.

Они ломали головы, выдумывая планы и отвергая их один за другим, а «Через пень-колоду» тем временем несся от Бабура к Обители Мрака.

— Не стоит вступать в контакт, — сказал Эдзел. Они могли бы встретиться с каким-нибудь кораблем из Солнечной системы и через него связаться с адмиралом, но им нечего было теперь ему предложить, а между тем такой контакт сулил немалую опасность.

— Болтаться поблизости и выжидать? — спросила Чи.

Это означало ждать, приглушив силовую установку до такого режима, когда ее работу уже почти невозможно обнаружить, и болтаться на краю театра военных действий до тех пор, пока не станет ясно, что произошло. Но ведь те, кто выживет, все равно привезут эти сведения на Землю.

Но теперь нельзя было наверняка знать, что правительство Содружества будет откровенным со своим народом, как прежде. А ван Рийну нужен полный отчет.

Неизвестно даже, получит ли он депешу, которую они отправили ему с курьерской торпедой сразу же после побега. Когда эта штуковина войдет в Солнечную систему и передаст сигнал, космическая служба, которая заберет торпеду, может и не переслать заложенную в нее записку. Фолкейн сомневался, что шифр будет разгадан достаточно быстро, но от этого не легче: все равно ван Рийн останется в неведении.

Значит, прежде всего надо руководствоваться соображениями безопасности команды, не говоря уже о Койе, Хуаните и еще не родившемся малыше. Но тем не менее здесь уже погибли и продолжали гибнуть живые существа; они получали раны и увечья, подвергались смертельной опасности. И этот ужас продлится еще долго. А посему отсиживаться в бездне и удирать домой было неприлично.

А еще…

— Пока нам вообще-то не очень везло, верно? — пробормотал Фолкейн. — Угодили в плен, смылись, из-за нас убили человека.

— Не считай себя виноватым в этом, Дэви, — посоветовал Эдзел. — Да, это была трагедия, но Уайлер сотрудничал с врагом.

— Но это так бессмысленно! — костяшки пальцев Дэвида побелели.

— Вам следовало бы совладать со своей совестью, — сказала Чи. — Слишком она вас терзает. — В ней проснулись хищные инстинкты, Чи прыгнула на консоль и остановилась — белая фигура на фоне черного неба, звезд и далеких взрывов, там, где погибали корабли. — Мы можем заняться активным; а не пассивным сбором разведданных, — с жаром заявила Чи. — Чего мы ждем? Летим к Обители Мрака.

— Есть ли смысл высаживаться там? — возразил Эдзел. Они уже обсуждали спасение служащих «Сверхметаллов», попавших в плен к планете, но все равно им удалось бы взять на борт только двух-трех существ, чтобы не перегрузить систему жизнеобеспечения.

— Вероятно, нет, — ответила Чи. — Однако мы попадем в гущу боя, если возьмем курс туда. А там уж кто знает, что из этого выйдет. Поехали!

На подходе к планете они получили сообщение, переданное по лазерному лучу. Следовательно, оно предназначалось только им. Стало быть, их обнаружили. Сообщение было закодировано шифром Содружества. Фолкейн понял это, сравнив разные полученные сигналы. Прочесть его Фолкейн не смог, но смысл был ясен: назовитесь, иначе подвергнетесь нападению.

Пень принялся выдавать анализ данных. Встречный корабль скорее всего был броненосцем класса «континент». Его координаты, скорость и ускорение поддавались более точному определению. На своем теперешнем курсе корабль не мог приблизиться на расстояние, позволяющее разглядеть его невооруженным глазом, пусть даже как черную полоску не толще бритвы на фоне Млечного Пути. Но его дальнобойные снаряды и ракеты вполне могли достать «Через пень-колоду». К тому же мертвое солнце было слишком близко, и ни один из кораблей не мог перейти на гиперпространственную тягу.

— Уходим, — приказал Фолкейн и послал в ответ устное сообщение на английском: «Мы не враги. Нас случайно занесло сюда с Земли».

Минуту спустя Пень доложил, что в них пустили ракету. Фолкейн не удивился: люди в этом корабле, должно быть, ошалели от усталости и подавляемого ужаса; нервное напряжение превратило их в машины, выполняющие свои обязанности, и если он, Фолкейн, не ответит им кодовым сигналом, стало быть, он — бабурит, который норовит нанести удар.

На таком расстоянии луч успеет рассеяться и не сможет причинить вреда. Маленький корабль, на каком летел Фолкейн, был не в состоянии нести на борту достаточно мощный генератор силового поля, способный отразить скоростную боеголовку. К этот корабль, даже при небольшой массе, не сумеет удрать от смертоносной торпеды, наводящейся на выхлоп от дюз.

Но «Через пень-колоду» имел мощность, которой хватило бы на два таких корабля, и он не должен был тратить ни капли этой мощности на энергетические экраны. Небосвод неистово завертелся перед глазами Фолкейна — это компьютер послал корабль по дуге. Двигатель обычного судна не выдержал бы такой нагрузки. Увернувшись от торпеды, «Через пень-колоду» открыл по ней стрельбу. Торпеда развалилась, превратившись в ливень огня и раскаленных обломков стали. Корабль снова развернулся и лег на прежний курс, а крейсер землян пошел прочь, не пытаясь атаковать еще раз.

На миг перед глазами Фолкейна возник образ: человек на борту броненосца. Он родом… возможно, из Японии, и в нем всегда жива память об этих прекрасных островах, о древних изогнутых кровлях, цветущих вишнях у подножия чистых склонов Фудзи, о садике, где жили садовник и бонсаи,[53] всю жизнь любившие друг друга, о холодном звоне вечерних колоколов, под который он брел по улице бок о бок с девушкой. А сегодня он сидит как привязанный перед дурацкими мордами приборов, и в костях его отдается рев двигателей. Язык распух от жажды, от волнения человек весь покрылся потом, одежда воняет, соль щиплет глаза, горькой коркой лежит на губах. Проходят томительные часы, а он ждет, ждет, пока дом не превращается в полузабытый, лихорадочный сон; потом раздается тревожный гудок, существа, которых он никогда не видел даже в кошмарах, появляются где-то далеко за переборками (во всяком случае, так говорят приборы), и человек выполняет приказ рассчитать траекторию торпеды, поставить ее на боевой взвод и снова ждет, чтобы узнать, стал ли он убийцей или, наоборот, ему суждено быть убитым. И мечтает, чтобы гибель его была быстрой и безболезненной, чтобы не трещала рвущаяся кожа и не плавились глазные яблоки. А может, на миг и в его голове промелькнет мысль о том, вспоминают ли свою прекрасную родину эти чудовища, в которых он только что выстрелил. Интересно, где родился Шелдон Уайлер? Фолкейн взял микрофон внутренней связи и произнес:

— Кажется, на этот раз пронесло.

Любую команду происшествие вынудило бы спешно искать укрытие. А вот Чи оно навело на одну мысль. Эдзел выслушал ее, задумался и решил, что возможный выигрыш оправдывает риск. Фолкейн малость поспорил, но потом сдался; юноша, которого он считал оставшимся в далеком прошлом, взял в нем верх над мужем Койи.

Не то чтобы у них был шанс совершить молниеносный бесшабашный подвиг. Время уходило, корабль осторожно продвигался вперед, напрягая все свои детекторы. Пень просеивал и отбрасывал данные. Фолкейн пыхтел трубкой до тех пор, пока обожженный язык не перестал ощущать вкуса пищи, которую он заставил себя проглотить. Чи лепила фигурку из глины — так яростно, словно этот материал был ее злейшим врагом. Эдзел медитировал и спал.

Бесконечность наконец кончилась.

— Корабль Солнечной системы уничтожил корабль бабуритов, — объявил компьютер и выдал координаты. Задремавший в кресле Фолкейн вздрогнул.

— Ты уверен? — спросил он, вскакивая на ноги.

— После характерной для взрыва вспышки один из двух источников нейтринного излучения перестал действовать. Второй источник удаляется и при любом доступном ему ускорении не сможет вернуться к месту боя раньше, чем через стандартный сутки.

— Да и вряд ли у него возникнет такое желание…

— Мы сумеем подойти к уничтоженному кораблю через три и семь десятых часа, плюс-минус примерно сорок минут по моим расчетам.

Фолкейна охватило возбуждение.

— И, надо полагать, пятьдесят шансов из ста — за то, что корабль будет с Бабура?

— Нет, это известно наверняка. Я провел статистическое исследование состава излучения термоядерных реакторов обеих армад. У выведенного из строя корабля спектр строго бабуритский.

Фолкейн кивнул. Двигатели, принцип действия которых основан на слиянии ядер, предназначенные для работы в условиях планет с массой, близкой к юпитерианской, отличаются по спектру излучения от двигателей, взятых на вооружение существами, дышащими кислородом. Фолкейн это знал, но не думал, что удастся собрать достаточное для точного математического расчета количество данных.

— Браво, Пень, — сказал он. — Ты не перестаешь удивлять меня своей инициативностью.

— А еще я изобрел три новых карточных игры, — сообщил Фолкейну компьютер.

Неужели с надеждой в голосе?

— Забудь о них! — прошипела Чи. — Бери курс на эти хорошенькие обломочки.

Вибрация двигателя усилилась.

— Когда мы впервые попали в этот уголок космоса, наше путешествие было более веселым, — задумчиво произнес Эдзел. — Но ведь восемнадцать земных лет тому назад и мы были моложе.

Неужели Эдзел щадил их чувства? Такой срок при средней продолжительности жизни на его планете значил для него гораздо меньше, чем для обитателей Земли или Цинтии.

— Мы были полны гордости, — ответил Фолкейн. — Это было наше открытие, и оно могло дать десятку рас тот шанс, в котором они так отчаянно нуждались. А теперь… — Его голос замер.

Эдзел положил руку ему на плечо. Фолкейну пришлось напрячься, когда ее вес прибавился к силе тяжести.

— Не считай себя виноватым в том, что из-за планеты идет война, Дэви, — с жаром проговорил одинит. — Наше открытие принесло пользу. А возможно, и опять принесет.

— Мы же понимали, что долго хранить тайну невозможно, — добавила Чи. — Лишь по чистой случайности первым, кто повторил наши логические выкладки, был старина Ник, и нам удалось уговорить его не распространяться. Но рано или поздно наверняка должна была начаться какая-нибудь заваруха.

— Конечно, конечно, — ответил Фолкейн. — Но война! Я-то думал, цивилизация уже переросла это.

— Шенны не переросли, и бабуриты тоже, — сердито сказала Чи. — Ты не должен винить Техническое общество, если У чужаков дурные манеры. Это чувство симметрии порочности, присущее вашему виду, — весьма странная штука.

— Почему-то я, не вижу здесь параллелей, — возразил Фолкейн. — Проклятье, когда шенны плели заговоры и нападали на нас, ими руководил какой-то извращенный здравый смысл. Но бабуриты? Зачем они так вооружились? Они же не предвидели, что придется биться за Обитель Мрака. Да и зачем им вообще воевать? Если они смогли купить инструменты и технологии, необходимые для строительства такого флота, то могли бы за ничтожную толику этих денег приобрести все сверхметаллы. Меня не оставляет чувство, что мы, Техническая культура, как-то повинны в этом.

— Уайлер мог бы малость просветить нас, останься он в живых. Перестал бы ты так убиваться по нему, Дэви. Он не был хорошим человеком.

— А кто в наши дни может позволить себе быть хорошим. Ладно, к черту! — Фолкейн упал в кресло.

— Согласна. К черту, и побыстрее! Что до меня, то я намерена опять заняться лепкой, — сказала Чи и покинул мостик.

— Пожалуй, уж я-то могу поиграть с тобой в карты, Пень если ты хочешь отвлечься, — предложил Эдзел. — Все равно до прибытия на место нам нечего делать.

«Разве что сидеть и надеяться, что на нас не свалится какая-нибудь задачка, которая окажется нам не по силам», — подумал Фолкейн.

«Страх и трепет надежды, безмолвие и предвидение; смерть костлява, время сумрачно…»

Облачившись в скафандр, он включил ракетный ранец на самую малую мощность и преодолел сотню метров вакуума, отделявшего его корабль от разбитого звездолета.

Его окружали звезды и окутывало безмолвие. Здесь не видно было никаких следов боя; боль и страдание растворились в глубинах космоса, осталась только эта искореженная груда, маячившая впереди и окруженная металлическими обломками. Дэвид боялся даже подумать о том, сколько жизней было загублено здесь (бабуриты наверняка радовались своему солнцу не меньше, чем он земному), и предпочел равнодушно сосредоточить свое внимание на стоявшей перед ним задаче.

Размеры корабля более-менее соответствовали габаритам крейсера. Ракета преодолела защиту и врезалась в борт. Поскольку вокруг корабля не было воздуха, мощности взрыва не хватило, чтобы превратить его в груду обломков. Те, кто выжил (если таковые вообще были), нашли спасательную шлюпку помещавшуюся в отсеке, который автоматически отстыковывался в случае столкновения или удара, и спаслись бегством. Самый большой из уцелевших обломков корпуса превосходил размерами «Через пень-колоду» и, должно быть, был щедро оснащен всевозможной аппаратурой, которую еще можно было осмотреть, поскольку она вряд ли получила слишком уж большие повреждения. Счетчик на запястье подсказал Дэвиду, что уровень радиации не превышает допустимый.

Он услышал и почувствовал глухие удары, едва его подошвы коснулись настила и прочно закрепились на плитах. Чи парил неподалеку, а чуть дальше на фоне неба виднелся громадные силуэт Эдзела.

— Оставайтесь снаружи, а я пойду осмотрюсь, — велел им Дэвид и тяжелой поступью двинулся дальше. Ощущение было немного сродни тому, какое испытываешь, когда идешь вниз головой, потому что Дэвид ничего не весил, а мертвый корабль медленно поворачивался вокруг продольной оси. Созвездия плавно скользили мимо, и казалось, будто рубки и орудийные башни окутаны мглой. Дэвид слышал свое громкое дыхание.

Добравшись до того места, в котором корпус разломился пополам, он осторожно протиснулся сквозь хитросплетение торчащих во все стороны искореженных железок. Между двумя заусенцами застряло мертвое тело. С минуту Фолкейн смотрел на него, подсвечивая себе фонариком. В безвоздушном пространстве луч не рассеивался, и тусклый свет окутывал фигуру, слишком чуждую, чтобы вызывать ужас, какой обычно чувствуешь, глядя на тела людей, погибших насильственной смертью: бабурит казался жалким, маленьким и хрупким.

«Я теряю время, которое у меня еще есть, но у него уже нет», — подумал Фолкейн и пошел дальше; преодолев край корпуса, он очутился в чреве вымершего корабля.

В свете звезд и фонарика виднелись какие-то сюрреалистически сложные формы, тонувшие во тьме. Дэвида охватило мрачное удовлетворение.

«Как нам повезло! — подумал он. — Похоже, тут главное машинное отделение. А значит, и приборы управления, если бабуриты строят свои корабли приблизительно так же, как мы».

Это могло оказаться осуществлением той надежды, которая подвигла Фолкейна и его спутников на эти поиски. Так мало было известно о существах, построивших эту захватническую армаду. Может быть, в их инженерных разработках есть нечто такое, что поможет понять их натуру?

Пришла ли такая же мысль в голову адмиралу флота Содружества? Приказал ли он провести операцию по осмотру обломков в разведывательных целях? Вероятно, нет. Слишком уж наседали на его эскадру. Кроме того, вся организация дела указывала на идиотизм высших чиновников правительства. Впрочем, давайте будем снисходительны и назовем это невежеством.

Кроме того, даже если допустить, что эти реликвии все-таки попадут на Землю, едва ли правительство покажет их ван Рийну. Фолкейном руководила не просто преданность своему покровителю. Он считал, что, кроме старика, в Солнечной системе не осталось больше ни одного грамотно мыслящего существа. Ван Рийн сумел бы извлечь выгоду даже из тех крох, которые любому другому показались бы бесполезными.

Фолкейн понимал, что по-настоящему серьезную работу здесь провести не удастся.

«У нас нет средств, — думал он. — К тому же застрять тут слишком долго было бы чертовски опасно. Но мы можем провести здесь несколько часов и посмотреть, что к чему, а кое-что и забрать для более глубокого исследования. Быть может, мы ненароком сделаем какое-нибудь полезное открытие. Бить может».

— Вперед! — приказал он себе и подобрался к одной из возвышавшихся пред ним громадин.

Глава 9

Вечером накануне отъезда Байард Стори пригласил Николаса ван Рийна на обед. Совет Лиги разъехался, так и не придя к согласию, и теперь делегатам предстояло в меру сил и возможностей заняться каждому своим делом.

Зал Сатурна в гостинице «Вселенная» был почти полон, хотя благодаря расположению столиков и полумраку у посетителей не возникало ощущения толпы. Наверное, теперь, когда повсюду настырно расползались слухи о войне, друзья и влюбленные старались воспользоваться любой возможностью развлечься, пока она была. А может быть, дело обстояло совсем иначе. Солнечная система не имела опыта непосредственного участия в вооруженных столкновениях, ничего подобного не происходило так долго, что теперь даже трудно было сказать, кто как себя поведет. Танцующие на пятачке льнули друг к другу. Неужели в музыке оркестра, составленного из живых музыкантов, и впрямь сквозили тоскливые нотки?

Над головой на фоне лилового небосклона нависали громадные полукружия колец, окрашенных в более изысканные цвета; чем радуга; сейчас в небе было четыре луны. Ткань неба разрывали метеориты, оставлявшие за собой искрящиеся изогнутые шлейфы. Крошечное заходящее солнце, тусклое из-за плотной атмосферы, виднелось над бурыми и розоватыми облаками.

— Это место больше подходит для влюбленных, чем для двух усталых дельцов, — с легкой улыбкой заметил Стори.

— Любое совпадение наших точек зрения будет весьма романтичным явлением, — проворчал ван Рийн, углубившийся в чтение меню. Свободной рукой он по очереди подносил ко рту то рюмку с водкой, то кружку пива. Стори потягивал шампанское с ромом. — Дайте-ка я рассмотрю… dood en ondergang…[54] Тут темно, как в мозгах у столоначальника. Начну, пожалуй, с дюжины устриц из Лимфьорда. Лимфьорд, запомните, официант. Охлажденные ножки краба и спаржа, и еще пятьдесят граммов страсбургского паштета. А пока я буду поглощать закуску, принесите-ка мне хорошенькую порцию лукового супа по-анзийски. Не упустите шанс, Стори, в этом супе есть специи, которых мы можем больше никогда не попробовать, если случится какая-нибудь глупость вроде войны. Так, теперь вино к супу… — Он еще несколько минут продолжал в том же духе.

— Э… ну а мне принесите обычный бифштекс средней поджаристости, — со смехом сказал Стори. — И… ну ладно, отведаю лукового супа, коль уж мне советуют.

— Вам надо бы обращать побольше внимания на то, что вы едите, мальчик, — бросил ван Рийн. Стори пожал плечами:

— Я не возвожу свой желудок в ранг божества.

— Думаете, я это делаю, ха? Нет, проклятье, я заставляю желудок работать на меня, и он вкалывает, как раб. Язык и нёбо — вот о чем я забочусь. И что в этом плохого? Кому это приносит вред? Самым первым чудом Господа нашего было превращение воды в вино, да еще какого урожая! — ван Рийн покачал головой, и кудряшки зашелестели о парчу костюма. — Смутьяны все как один недовольны доброй пищей, выпивкой, музыкой, женщинами и доходами, этими дарами Божьими. Нет, они ввергают мир в разорение, потому что сами хотят поиграть в Бога, стать на место Спасителя и вообще валять дурака.

Стори посерьезнел.

— А вы уверены, что сами не фарисействуете? То, что вы отстаивали на Совете, почти наверняка ввергло бы Лигу в войну. Ван Рийн угрюмо насупил брови, похожие на живую изгородь.

— Не думаю. Лига и Содружество вместе Бабуру не по зубам. Бабуриты пошли бы на попятный.

— Возможно, если бы Содружество согласилось отдать Обитель Мрака под власть Лиги. Но вы знаете, что «Домашние Компании» нипочем не пошли бы на это. Власть или опекунство Содружества означают, что именно они распоряжались бы сверхметаллами. И получили бы возможность вести операции в космосе с таким размахом, что могли бы угрожать «Семерке» и независимым торговцам, а то и вовсе прижать их к стенке.

— И вы лишили нас возможности действовать, вы со своей «Семеркой», чума на нее. Теперь объединенная Лига ничего не предпримет, как если бы ее и вовсе не существовало.

— Вы хотите сказать, что Лига останется нейтральной. Вам и впрямь нужно, чтобы в ней шли открытые нескончаемые раздоры? Ведь при более-менее добрых отношениях между «Семеркой» и Бабуром Лига как целое сохранит за собой право голоса в случае победы любой из сторон. Более того, вернувшись в свою штаб-квартиру, я попытаюсь выяснить, способна ли «Семерка» оказать помощь в улаживании разногласий, — Стори поднял палец. — Вот почему я хотел встретиться с вами сегодня вечером, мастер ван Рийн. Это последняя просьба. Если вы согласитесь сотрудничать с нами и попробуете сплотить вокруг себя независимых торговцев…

— Сотрудничать? — ван Рийн достал табакерку и поднес к носу понюшку табаку. — Чем же это кончится? Исполнением всех ваших повелений? Хррррыххх! Ап-чхи!

— Ну разумеется, мы должны будем выработать определенную стратегию. Она включит в себя гласное или негласное эмбарго на торговлю с любой из сторон. Мы можем использовать в качестве предлога риск, это позволит нам обставить дело дипломатично. Очень скоро обе стороны почувствуют нехватку материалов, в том числе военных, и с большой охотой вникнут в доводы Лиги.

— Только не Лиги, — ответил ван Рийн. — Не всей Лиги. Каким боком сюда смогут затесаться «Домашние Компании»? Они и правительство Содружества — что орел и решка фальшивой монеты, черт побери. И такое положение сохраняется и укрепляется уже… сколько? Да, пожалуй, что со времен Совета на Гайавате.

— Я повторяю лишь то, что уже не раз говорил прежде, — стоял на своем Стори. — Просто у меня есть… Не буду называть это способом заставить вас взглянуть на вещи разумно. Давайте выразимся так: я считаю своим долгом до последней минуты не оставлять попыток убедить вас.

— Но слушать вас — вовсе не мой долг. Уж сколько раз я вам говорил: если независимые торговцы примкнут к «Семерке» или «Домашним Компаниям», Лиге конец, поскольку вольные торговцы — последние носители ее духа, — ван Рийн откинулся на спинку кресла, поднес стакан к губам и поднял глаза к огромной живой картине над головой. Там уже настала ночь, спутники были обрамлены холодными коронами, а тень Сатурна начала наползать на кольца. Ни единой звезды в небе. Ван Рийн вздохнул. — Мы опоздали родиться на свет. Кабы я был на Совете Гайаваты, уж я бы их предостерег!

— Они вынесли вполне логичное решение, — ответил Стори.

Ван Рийн кивнул:

— Ja. Это нас всех и погубит.

В том, что собрание состоялось именно там, а не в каком-либо ином месте, заключалась определенная ирония, но историки еще нескоро осознают и оценят ее. Если выбор места и диктовался какой-либо символикой, то лишь самой оптимистической. Так казалось тогда. Ведь колонии О'Нейла стали не просто первым космическим обиталищем человечества — в них расцвели совершенно новые отрасли промышленности, и это сыграло важнейшую роль в возрождении свободного предпринимательства. Ну а уж оно решительно изменило не только экономику, но и сам образ мысли, да так, что прежде разрозненные земные общества слились воедино, и все это в совокупности привело к возникновению новой цивилизации — Технической. После изобретения гиперпространственного двигателя началась стремительная экспансия человечества за пределы Солнечной системы, и маленькие рукотворные планеты пришли в запустение. Тем не менее они продолжали исправно двигаться по орбите в своих точках Лагранжа,[55] следуя по тому же пути, что и Луна, но с шсстидесятиградусным опережением или отставанием. И люди не сразу покинули их. Например, Гайавата и ее сестра Миннеаха все еще давали приют значительному числу работающих людей даже в те времена, когда Торгово-техническая Лига собралась на самую судьбоносную из своих сессий.

Стоявшая перед участниками задача была очень сложна, и большинство правительств, естественно, было настроено самым задиристым образом. Хотя по конституции Лига представляла собой лишь ассоциацию взаимопомощи, она превосходила силой любое отдельно взятое государство. Лига и утесняла, и унижала правительства, не давая им участвовать в принятии решений, которые в значительной степени влияли на местную торговлю. То ее твердая валюта вытесняла их пустые деньги, то она тайком срывала или открыто презирала все их попытки навести порядок. И дело было не только в чиновничьем властолюбии. Многие претензии и впрямь были справедливы. Ни одна система, созданная смертными, не являет собой образчик совершенства: все они ломают судьбы, одни — в большей степени, другие — в меньшей. Парень или девушка из бедной семьи, равно как и не-человек, могли достичь уровня жизни, достойного богов, и управлять силами, которые творцы мифов даже и представить себе были не в состоянии. Наделенные хваткой обыватели из низших сословий тоже вполне могли прекрасно обеспечить себя. Но, как водится, были и простофили, и неудачники. В большинстве своем они не очень огорчались, становясь илотами, хотя некоторые и превращались в желчных злословов. Гораздо важнее было то, что изрядное число людей никогда и не хотело обрести подлинную свободу. Большинство этих людей желало безопасности, которую сулили им политиканы. Более деятельное меньшинство так и подмывало сплотиться под какими-нибудь зажигательными лозунгами, и этому меньшинству казалось, что все остальные жаждут того же.

У Лиги были свои трудности. Широкий размах и разнообразие деятельности, захлестывающий с головой поток информации — все это осложняло руководство крупнейшими компаниями. Система свободных контрактов все чаще страдала от злоупотреблений, как, к примеру, произошло, когда в обиход ввели договоры с печатями. Оголтелая эксплуатация народов и природных ресурсов переходила всякие границы. Отсталым расам запросто навязывали современные технологии, это делалось бездумно и безответственно, ради быстрого обогащения, и никого не заботил вопрос о том, стоило ли позволять таким культурам свободно владеть космическими кораблями и ядерным оружием.

Наконец был избран парламент Содружества, который клятвенно обещал провести всеобъемлющие и коренные преобразования. Под юрисдикцию парламента попал самый крупный рынок Лиги и источники рабочей силы. За «тысячу дней» он принял на удивление много новых радикальных законов и, что гораздо важнее, начал проводить их в жизнь наряду с большинством уже существовавших.

Поэтому Торгово-техническая Лига созвала на Гайавате большой Совет, чтобы обсудить, как быть дальше.

Совет принял несколько резолюций, положивших начало более гуманной и дальновидной политике. Но, сам того не ведая, потерпел неудачу в вопросе об общих для всего Содружества мерах. К их числу относились полномочия банков, проценты на капитал, подоходные налоги, антитрестовские законы, обязательный арбитраж при возникновении споров определенного рода, государственные займы убыточным предприятиям, вливания в отрасли, переживающие кризис, квоты на производство и многое другое.

Несколько горячих голов из числа делегатов ратовали за разрешение разногласий силой оружия, но их заставили замолчать. Если отдельные члены Лиги иногда свергали неугодные правительства, то вся Лига в целом и правительства-то не имела. И надо было решать, то ли бойкотировать Содружество до тех пор, пока не будет избран новый законодательный орган, то ли уйти на вторые роли в Солнечной системе.

Верх взяли приверженцы смирения. Бойкот обошелся бы неслыханно дорого, напрочь разорил членов, не имеющих страховок, и нанес серьезный ущерб всем остальным. Кроме того, он был бы чреват созданием неприглядного образа алчного хищника, выступающего против сердобольного государства. Напрасно некоторые ораторы настойчиво убеждали остальных, что по большому счету лучше твердо придерживаться принципов, а принципом, благодаря которому Лига обрела свое исключительное значение и право на существование, была свобода. Противники утверждали, что-де свобода предполагает многочисленные компромиссы, а если выражаться не столь возвышенным языком, то требует здравого смысла. Законы не так уж и плохи, с точки зрения выгоды в них есть немало привлекательного. Да и вообще, оставшись на сцене, компании Лиги смогут сохранить влияние и добиваться усовершенствования законов.

Оказалось, что так оно и есть. Управлявшие отраслями производства комиссии вскоре превратились в ставленниц этих отраслей и поначалу мешали новым конкурентам, а впоследствии принялись попросту душить их. Этому немало способствовала налоговая политика, возлагавшая самое тяжкое бремя на низшие классы. Вскоре крупнейшие банки уже не просто хранили деньги, но воспроизводили их инфляционным путем. Ворочавшие огромными фондами профсоюзные деятели очень хорошо вписались в систему: не вступишь в профсоюз, не получишь работу, а директора и профсоюзы договариваются между собой об условиях твоего труда. Антитрестовские мероприятия вредили толковым руководителям к вящему удовольствию менее предприимчивых. Той же цели служили квоты, тарифы, ограничения зарплат и цен, льготная контрактная политика. Целый ряд бесполезных, но самовоспроизводящихся социальных программ помогал получить голоса, необходимые для поддержания корпоративного государства.

Ибо именно таким государством стало Содружество. Магнаты «Домашних Компаний» уже не отмежевывались от политиков и чиновничества и получили право участвовать в принятии решений, никак не связанных ни с финансами, ни с техникой. Их естественные союзники заправляли всеми сторонами жизни общества — культурой, геополитикой, подготовкой специалистов, что позволило поставить это под неусыпный контроль правительства.

А компаний, которым не удалось с самого начала занять прочное положение в Содружестве, вскоре почувствовали, что их вытесняют. Разумеется, они направили свои усилия на создание рынков за пределами Содружества. С их легкой руки несколько планетарных поселений заявили о своей независимости. Со временем компании прибрали к рукам политику некоторых из этих планет. Пошли в ход соглашения о сотрудничестве, ограничивающие внутреннюю конкуренцию, но не распространявшиеся на всю остальную Лигу. Так мало-помалу на свет появилась «Космическая Семерка».

Компании помельче боялись, что их проглотят, а оттого не примыкали ни к одной из враждующих сторон и не создавали никаких организаций. Это и были независимые торговцы.

Разумеется, такое положение создалось не сразу после Совета на Гайавате. Напротив, тогда казалось, что наступили времена невиданного доселе расцвета капитализма. Это была самая вольная, самая блистательная пора, какую когда-либо переживала Техническая цивилизация. Лекарства, которыми лечили политику, мало-помалу всасывались в кровь, а побочное их действие было совершенно незаметно. На границах звездного мира открытие следовало за открытием, триумф за триумфом; каждый год поступали сообщения о победе над очередным врагом, о найденном сокровище. Людям приходилось бороться, не жалея сил, но зато они были полны надежд. Древо цвело, и крона его никогда не оголялась, хотя корни уже подтачивал червь. В прошлом такое часто случалось и на Земле — во времена Чуньцю,[56] в эпохи Делийского султаната[57] и Возрождения. Но вот прошло столетие…

— Оставьте в покое историю, — сказал Стори. — Мы живем в век нынешний. Вы присоединитесь к «Семерке», чтобы попытаться добиться мира?

— Присоединиться? — переспросил ван Рийн, дергая свою козлиную бородку. — Вы хотите сказать, что я буду выполнять все распоряжения, не задавая никаких неудобных вопросов?

— Разумеется, мы приложим все усилия, чтобы создать свой Совет, но средства связи работают так медленно, а кризисы назревают молниеносно, поэтому нам понадобится четкая и ясная структура командования.

Ван Рийн покачал головой.

Стори рубанул рукой воздух.

— Нет, такие проволочки с кормежкой не для моего аппетита.

— Стало быть, вы хотите отмежеваться от любого объединения миротворцев?

— Не уверен, что объединение будет, и уж тем более не знаю, под какую дудку оно станет плясать, если все же возникнет. О, вот и мои закуски. Вы удивитесь, сударь, когда увидите, сколько я способен проглотить один, без посторонней помощи.

Глава 10

Сандра Тамарин-Асмундсен охотилась в Аркадианских горах, когда ей сообщили новость. Она чувствовала себя виноватой, потому что покинула Звездопад во время кризиса (не только внешнего, но и внутреннего, поскольку сословие траверов совсем разбушевалось), но ей хотелось убежать хоть ненадолго. Отдых был сродни глотку ключевой воды, смочившей пересохшее горло.

Собаки взяли след сианопса. Их лай эхом гулял под пологом леса, будто песнь дикарей под зеленой сенью собора. Сандра бежала на шум, раздвигая руками ветки и густые кусты, перепрыгивая через поваленные деревья; легкие вновь и вновь втягивали сладкий воздух, перед глазами мелькали высокие стволы и пышные ветви деревьев, мельтешили солнечные блики и сверкающие крылья нидифлекса. Тело ликовало. За Сандрой бежали человек пять мужчин из ее фамильного поместья на Ветреном Кольце. Кроме охотников, в этих диких местах не было ни души.

Сандра взлетела по склону и очутилась на лугу, который тянулся над обрывом. Здесь, на открытом месте, среди маленьких белых цветов, сияние Майи почти слепило. Перед Сандрой простирались холмы и горы, они возносились к небу горделивыми кряжами, а вдали виднелся одинокий снежный пик Облачного Шлема, окутанный туманом. Собаки загнали сианопса на самый край. Это были стройные мускулистые твари с мощными челюстями и серовато-бурой шерстью. Породу вывели местные жители. Собаки были слишком умны, чтобы атаковать серый, как сталь, панцирь и вооруженные мощными когтями лапы. Но поскольку все же они могли скопом завалить этого крупного герпетоида, он предпочитал бежать от них своей тяжелой, неуклюжей рысью. Теперь сианопс стоял, готовый к бою, и издавал вызывающее шипение.

— Прекрасно! — радостно воскликнула Сандра. Она сняла с плеча винтовку и осторожно двинулась вперед. Чересчур поспешный выстрел мог убить собаку или привести зверя в бешенство. Убить сианопса наповал было непросто, требовалось всадить пулю точнехонько в один из его невинных испуганных синих глаз.

В этот миг зажужжал висевший на поясе Сандры телефон. Она замерла, слух ее разом перестал воспринимать и лай собак, и крики мужчин. Через ретранслирующий спутник телефон связывал Сандру только с Новой Крепостью. Он загудел снова. Отстегнув маленькую плоскую коробочку, Сандра поднесла ее к лицу.

— Да?

— Это Эндрю Брэйд, ваша милость, — послышался надтреснутый голос чиновника, которого она оставила за старшего на время своего отсутствия. — Мы получили вести от адмирала Майкла. — Майкл Фолкейн был заместителем командующего маленьким флотом Гермеса. — Они обнаружили довольно крупную эскадру, направляющуюся к нам на гиперпространственной тяге. Очевидно, она идет от Могула. Еще очень далеко, и связь возможна только посредством простейших кодовых сигналов. До сих пор пришельцы таких сигналов нам не посылали и не отвечали на наши.

Казалось, вместо охваченной ужасом женщины заговорила не ведавшая страха машина:

— Поднимите в космос все боевые корабли, которые еще не там, — велела Сандра. — Пусть доложат адмиралу, что готовы выполнить свои задачи. Всем полицейским силам и спасателям — тревога. Держите меня в курсе событий. Приблизительно… через девяносто минут я доберусь до своей машины, а еще через час прилечу к вам.

Не тратя времени на слова прощания, Сандра снова укрепила телефон на поясе и резко повернулась. Охотники стояли, сбившись в кучку, и в тревоге смотрели на нее. Словно почуяв что-то, притихли и собаки.

— Я должна немедленно вернуться домой, — сообщила Сандра. Она поднесла к губам фляжку, прополоскала рот и медленной трусцой побежала вниз, к лесу. Двое охотников замешкались, отзывая свору. Сианопс смотрел им вслед, не понимая, почему ему посчастливилось остаться в живых.

Сандра летела на восток, держась реки Паломино, которая блестела, будто брошенный на равнину клинок сабли. Вокруг раскинулись сельскохозяйственные угодья имения Рюнеберг. В эту пору зелень пастбищ уже начинала тускнеть, но даже отсюда, с высоты, гулявшие на них стада являли собой величавое зрелище. Изобильные пшеничные поля перемежались рощами и фруктовыми садами. Виднелись красные черепичные крыши в обрамлении зеленых садов — это были родовые дома Последователей, отвечавших за те или иные производства. Вдали мелькнул особняк Рюнебергов. Сандра бывала там и помнила уютные комнаты, портреты предков, неукоснительное соблюдение традиций, детский смех, звучавший здесь как бы в знак того, что древность не в силах подавить фонтан новой жизни.

В который уже раз Сандра почувствовала мимолетную тоску. Если бы только она была отпрыском кланов, той тысячи семей, которые управляли имениями. Род ее был таким же древним, предки Сандры тоже принадлежали к числу первых переселенцев с Земли. Едва ли не по чистой случайности родоначальники Тамаринов не основали собственную корпорацию, чтобы закрепить за собой и освоить уголок этой планеты. Они предпочли заниматься главным образом наукой и техникой. В роду были советники, исследователи, учителя, люди свободных профессий.

«Слишком поздно что-то менять», — подумала Сандра. Когда писалась конституция независимого Гермеса, в ней было сказано, что высшие чиновники должны принадлежать к роду Тамаринов, но им не полагалось иметь вотчин. Слава и одиночество — вот их удел.

«Я могла бы взять самоотвод на выборах, — вспоминала Сандра. — Почему я не сделала этого? Гордыня. Да еще Пит, мой помощник, мой супруг. Ну а если бы его не было? Взяв самоотвод, я стала бы такой же, как любой другой Тамарин, которому недоступен пост Великого Герцога или Герцогини. Пришлось бы по мере возможности зарабатывать на жизнь, и стала бы я травером, только с именем и… и еще с правом голоса».

И, как бы в оправдание, она добавила про себя, будто обращалась к оппоненту из этого сословия на очередных открытых дебатах:

«А чем плох удел травера? Разве это слово не происходит от французского «травайе», «рабочий»? Разве не означает оно «потомок поздних поселенцев», «наемный работник» или «неприсоединившийся делец»?

Я могла бы стать членом какого-нибудь семейства из кланов, породнившись с ним через брак. И это было бы лучше всего».

Точно так же Сандра могла бы получить промежуточный титул Последователя, связав себя узами крови с семейством, владевшим долей заповедного имущества, которая давала право на партнерские отношения с хозяином угодий. Но ей было неловко делать реверансы перед высокопоставленными людьми, когда-то бывшими наперсниками ее детских игр.

А вот приобщившись к кланам (не обязательно к сонму сиятельных землевладельцев, скорее уж к промышленникам, ученым, деятелям культуры или служащим по связям с общественностью в какой-нибудь корпорации), она могла бы пустить на своей планете глубокие корни и наверняка обеспечить детям прочное положение.

На экране в машине возникло изображение Эрика.

— Матушка! — вскричал он. — Ты слыхала? Знаешь, что… Я сейчас… и… и…

— Не занимай линию, — перебила Сандра. — Брэйд может выйти на связь в любую минуту.

Эрик был обручен, и Сандра надеялась, что у нее будут внуки, поэтому она добавила:

— Ты бы лучше позаботился о Лорне и отвез ее в безопасное место. Ведь сам ты, осмелюсь предположить, захочешь остаться в Крепости.

— Да… я… я буду в Сапфировой Палате.

Изображение исчезло.

Машина неслась, с ревом рассекая воздух фонарем кабины. Сандра выпрямилась и поудобнее устроилась в кресле. Что проку жалеть? Она такая, какая есть. Да неужто она и впрямь сетует на это? Кому-то ведь надо держать бразды правления государством. А она, вероятно, справляется с этим лучше, чем кто-либо другой, хотя бы в силу одного лишь опыта.

«Держитесь, — мысленно обратилась Сандра к тем, кто ждал ее прибытия. — Я скоро».

На горизонте возник Звездопад, сперва черной полоской на фоне яркой глади Рассветной бухты, а потом, когда Сандра пошла на снижение, полоска превратилась в дома, улицы, парки, набережные, памятники столь любимой ею старины. Вон мэрия — исполненное достоинства здание из красного кирпича. Рядом — тонкий шпиль собора Святого Карла. А вот отель «Зевс», вознесшийся над бульваром Феникса. Цветы, будто знамена, обрамляли изваяние Элвандера на Прибрежной Пустоши. На площади Конституции было полно машин, а в уличных кафе — битком народу. Сандра разглядела Сапожную улицу, на которой стояла таверна «Приют разведчиков». В юности она захаживала туда выпить, поболтать, попеть песни, следуя примеру своих многочисленных предшественников… Впереди маячил холм Паломников. Над Сигнальной Станцией зависла полицейская летающая машина. Сандра передала свое имя световыми сигналами и направилась к герцогской посадочной площадке на крыше. Ей стало невыносимо больно при мысли о том, что город может в мгновение ока погибнуть в пламени ядерного взрыва.

Гербовый зал был просторен и строг; стены украшали лишь гербы и девизы кланов. Они были цветные, но вся эта пестрота очень скоро переставала восприниматься сознанием, потому что в совокупности гербы выглядели безлико. Зал располагался на верхнем этаже, и окна смотрели прямо в небо. Отсюда была видна длинная полоска заката, кусочек океана. Мимо окна пролетел орнитоид.

Но когда Сандра села за свой стол, зал показался ей маленьким, уютным, теплым, хотя дальний его конец был погружен во мрак.

Половину той дальней стены занимал трехмерный экран. От изображения, казалось, веяло холодом, пронизывавшим до самых костей. Бабурит на экране не был ни карликом, ни какой-нибудь причудливой диковиной. Напротив, это было изображение ликующего гиганта. Кроме него в кадре виднелся уголок корабельного отсека. Корабль висел над городом на стационарной орбите и посылал вниз узкий луч. Приборы и обстановка отсека были слишком чужды и непонятны, и Сандра даже толком не разглядела их. Существо на экране окутывал красноватый сумрак, в котором мельтешили какие-то тусклые фигуры.

— Слушайте нас внимательно, — произнесло переговорное устройство. — Мы представляем Имперское Кольцо Сиземы и объединенную расу.

Война между Автархией Бабура и Солнечным Содружеством неизбежна. По нашим разведданным, Содружество попытается захватить систему Майи. Совершенно очевидно, что ваши ресурсы представляют огромную ценность для флота, воюющего вдали от своих баз. Тем более что Гермес — планета земного типа. Здесь нетрудно построить базы, производить ремонт и пополнять боезапас, вымывать из систем жизнеобеспечения кораблей накапливающиеся там токсичные вещества. Личный состав может отдыхать и лечиться здесь, а среди населения, вероятно, найдутся новобранцы для подкреплений. Имперское Кольцо не может этого допустить.

— Мы соблюдаем нейтралитет, — ответила Сандра, соединив ладони и плотно сжав их. Ладони были влажными от испарины, а пальцы словно заледенели.

— Мы не намерены уважать ваш нейтралитет, — заявил бабурит. — Имперскому Кольцу необходимо остановить Содружество и учредить свой протекторат. Слушайте нас внимательно. Подразделение флота, которое, как в должное время скажет вам адмирал, значительно превосходит силой весь ваш флот, сейчас заняло позиции на дальних подступах к системе Гермеса. Ему поставлена задача не пропустить сюда силы Содружества. Вы окажете содействие этому подразделению. Команды составлены в основном из существ, дышащих кислородом, и они будут базироваться на Гермесе. Мы ручаемся за их корректное поведение, но любое враждебное действие против них повлечет за собой суровое возмездие. Вы будете держать связь с ними, равно как и с командованием бабуритов, через нашего военного уполномоченного. Ведите себя должным образом, и вам не будет нужды чего-либо бояться. В системе Майи нет ни одной планеты, пригодной для устройства поседения бабуритов. Вы так не похожи на нас, что возникновение споров и трений крайне маловероятно. Вам бы следовало бояться империалистов из Содружества, от которых мы вас защитим.

Сандра приподнялась со стула.

— Но мы не нуждаемся в вашей защите, — сказала она и хотела добавить еще пару ласковых слов вроде «грязный червяк», но осеклась.

— Нужно, чтобы вы согласились, — ответил ей бесчувственный голос. — Если вы окажете сопротивление, Имперское Кольцо понесет потери, но вы лишитесь всех своих вооруженных сил. И тогда Гермес не будет иметь защиты от космической бомбежки. Подумайте о благе вашего народа.

Сандра снова села.

— Когда вы намерены прибыть? — шепотом спросила она.

— Мы отправимся в путь, как только закончится этот разговор.

— Нет, подождите. Вы не понимаете. Я не могу приказывать всей планете, я не облечена диктаторской властью…

— У вас будет время для убеждения. Корабли Имперского Кольца должны развернуться в порядок, коль скоро они не могут идти на гиперпространственной тяге во внутренних районах планетной системы. Вам дается время, за которое ваша планета совершает четыре оборота, потом ваш флот должен сдаться, а вы — принять первые оккупационные войска.

Засим последовало продолжение: горячие протесты и ледяное «вынь да положь», мольбы и отказы, бесконечный мелочный торг, гнев и отчаяние, наталкивавшиеся на непоколебимое спокойствие. Но на все это ушло гораздо меньше времени, чем если бы переговоры вели два человеческих существа. Бабурита просто не интересовали такие вещи, как уважительные формулировки, стремление сохранить лицо, право выбора, взаимные уступки. Вероятно, все могло быть иначе, не будь между двумя расами такой непреодолимой пропасти. Сандре вспомнился сианопс на краю обрыва, собаки и охотники.

Когда экран наконец опустел, она ненадолго смежила веки, а потом созвала кабинет министров, чтобы показать видеозапись и, возможно, получить какой-нибудь совет.

Эрик Тамарин-Асмундсен мерил шагами гостиную в апартаментах матери. Сандра приглушила освещение и оставила открытой стеклянную дверь, выходившую на балкон. Стоял дивный вечер. В небе висели две почти полные луны, на лужайках и кронах деревьев блестела роса, холодный воздух был напоен благоуханием далецвета и наполнен трелями тилирры. За садовой оградой, в неярком зареве над городом виднелись несколько пирамидальных крыш. Фары пролетавших над головой машин сверкали, будто разноцветные светлячки.

Эрик вышагивал по ковру, сердито топая сапогами.

— Мы не можем просто сдаться, — в десятый раз пылко повторил он. — Иначе навеки угодим в рабство.

— Нам обещают самоуправление, — напомнила ему сидевшая в кресле Сандра.

— А чего стоит это обещание?

Сандра глубоко затянулась сигарой. Дым драл горло: последние несколько часов она слишком много курила.

— Не знаю, — бесцветным голосом проговорила она. — Но не представляю себе, с чего бы вдруг бабуритам интересоваться нашей внутренней политикой.

— И ты собираешься сидеть сложа руки, пока не выяснишь это?

— Мы небоеспособны. Майкл считает, что у противника подавляющее численное преимущество. Зачем же это бессмысленное убийство своих и чужих?

— Мы можем организовать партизанское движение.

— Партизанам придется заботиться только о том, как бы выжить самим.

Сейчас на Гермесе был только один континент, Великая Земля, такой огромный, что почти все его глубинные территории представляли собой пустыню, где летом стояла немилосердная жара, а зимой — стужа.

— Хуже того, они навлекут кару на всех остальных, — продолжала Сандра. — И им никогда не победить хорошо вооруженные войска на поверхности, не говоря уж о кораблях, пускающих ракеты с орбиты.

— О, конечно, в одиночку нам не освободиться, — Эрик рубанул рукой воздух. — Но разве ты не понимаешь? Если мы ляжем им под ноги, если сами начнем топтать себя, позволив нашим заводам работать на них, объединив наш флот с их флотом, то почему Содружество должна волновать наша судьба? Оно может оставить нас под пятой Бабура, если это будет частью сделки. А вот став их союзниками, пусть и совсем незначительными…

Сандра кивнула:

— Поверь мне, я уже давно обсуждала это с членами Совета. Я не осмелюсь приказать Майклу увести наши корабли. Их перехватит эскадра бабуритов, и нашим придется прорываться с боем.

Эрик стал как вкопанный.

— Гермес не будет нести ответственности, если Майкл и его люди нарушат твой приказ, не так ли?

Несколько секунд Сандра смотрела ему в глаза.

— Между мной и адмиралом существует взаимопонимание, — сказала она наконец.

В сознании Эрика будто сверкнула вспышка.

— Что?

— Мы с ним не обменялись ни одной неосторожной фразой. Пожалуй, мне лучше больше ничего не говорить даже тебе.

— Ты тоже отправишься! — закричал Эрик. — Правительство в изгнании, о Святая Троица!

— Долг повелевает мне остаться здесь.

— Нет.

Сандра тяжело опустилась на стул.

— Эрик, дорогой, меня уже выжали досуха. Не дергай меня больше. Ты должен идти к Лорне.

Эрик уставился на крупную женщину, которая сидела вполоборота к нему и глядела в ночь. Наконец он сказал:

— Ладно. Понимаю. Ну а ты поможешь Лорне простить меня? Сандра устало кивнула.

— Я знала, что ты захочешь присоединиться к флоту, и не буду умолять тебя, — тихо ответила она. — Ты — мой сын.

— И сын своего отца.

Сандра покачала головой. По губам ее пробежала тень улыбки.

— Он бы не бросился очертя голову щеголять воинской доблестью. Он бы сидел на месте и плел заговоры до тех пор, пока бабуриты не пожалели бы, что вообще покинули свою планету. — Тут спокойствие изменило ей.

— О, Эрик! — Она бросила сигару и, поднявшись, протянула руки к сыну. Говорить было больше не о чем. Они стиснули друг друга в объятиях, потом Эрик поцеловал мать и ушел.

Он не стал брать герцогскую космическую яхту, а воспользовался своим челноком, которому с горем пополам удалось догнать гермесские корабли. Они уже набирали скорость, выходя из планетной системы. Адмирал Фолкейн не стал приглашать Эрика на борт «Альфы Лебедя», а послал его на броненосец «Северная Атлантида». Это оказалось весьма разумно.

Как можно было без труда предсказать, вскоре они встретили те из бабуритских кораблей, которые были ближе и могли перехватить их. Гравитационное поле Майи не давало возможности без риска перейти на гиперпространственную тягу.

— Продолжайте движение в прежнем направлении, — приказал Фолкейн. — Этот бой будет единственным. Открывайте огонь, не дожидаясь приказа.

Капитан «Северной Атлантиды» любезно разрешил Эрику находиться на мостике при условии, что наследник престола станет хранить молчание. Это был приказ, сковывавший не хуже любых цепей. А вскоре, когда вражеские силы пошли на сближение, Эрик почувствовал и плетку.

Вокруг, куда бы он ни посмотрел, сияли тысячи звезд. Млечный Путь, будто пенная полоса, опоясывал небосвод; где-то далеко тускло сияла туманность, носившая в чреве своем солнца и миры. Поблескивали таинственные галактики Магеллановых облаков и Андромеды. Но это была только половина действительности. Вторая, совсем не похожая на первую, была жестка и сурова: тихое биение двигателей, шуршание вентиляторов, люди, порабощенные приборами и рычагами управления, мокрая и зудящая от пота кожа, шепот: «Они первыми пустили снаряд. Должно быть, его отразила ракета с «Кадусея»», короткий проблеск пламени вдали.

Кинетические скорости двух эскадр были слишком высоки, и их не удалось уравнять во время первого захода. Флоты смешались, обмениваясь залпами, и это продолжалось несколько минут. Потом дистанция стала чересчур большой для прицельного огня. Эрик увидел безобразную распускающуюся розу в том месте, где ракета с его корабля настигла очередного противника. Остальные взрывы были далеко, за сотни километров, и с борта броненосца виднелись только тусклые искорки. А энергетический луч, поражающий цель, был и вовсе невидим.

Капитан броненосца сидел, будто изваяние, и слушал доклад офицера, проводившего анализ боя. Тот вещал трескучим хриплым голосом:

— Сэр, почти все их удары нацелены на «Альфу Лебедя». Должно быть, они надеются подавить его защитные поля.

— Этого я и боялся, — глухо ответил капитан. — Наш единственный линкор. Естественно, бабуриты хотят остановить его, а не заниматься битьем мух вроде нас.

— Если мы с хорошим ускорением пойдем в ту сторону, то сможем перехватить несколько предназначенных ему ракет, сэр.

— Нам приказано держаться своих векторов. — Лицо капитана оставалось совершенно бесстрастным, но он бросил взгляд на Эрика. — Самое главное — увести хотя бы несколько наших кораблей.

Офицер сделал глотательное движение.

— Есть, сэр.

Спустя несколько минут поступило сообщение о том, что в «Альфу Лебедя» угодила боеголовка. Больше с линкора не передали ни слова, но в той стороне вспыхивал один огненный шар за другим: системы перехвата и защитные экраны линкора были выведены из строя, и бабуриты, даже отступая, могли превратить его корпус в пыль и шлак.

Капитан «Северной Атлантиды» в упор посмотрел на Эрика.

— Полагаю, вы наш новый главнокомандующий, сэр, — сказал он.

— Так держать, — ответил сын Герцогини, подавляя стон. Битва стала угасать, и в конце концов эскадра Гермеса отважилась перейти в гиперпространство. Датчики показали, что неприятель не бросился в погоню. Поскольку все их внимание было сосредоточено на линкоре, бабуриты тоже понесли потери, и их флот временно утратил численное превосходство. Дивизионы их армады разлетелись слишком далеко, и пытаться преследовать гермесцев не имело смысла. Кроме того, бой на сверхсветовых скоростях требовал довольно мудреных маневров: надо было подойти борт к борту и уравнять фазы, но ради уничтожения какого-то корабля не стоило этим заниматься. Надо было еще надеть ярмо на шею Гермеса.

Эрик поднялся, чувствуя боль в каждой мышце.

— Следуйте полным ходом к Солнцу, — приказал он. — Всем приготовиться выслушать мое обращение. — Юноша кисло улыбнулся. — Пожалуй, сейчас мне следовало бы поговорить с ними, не так ли?

Эта битва стоила жизни Майклу Фолкейну, старшему брату Дэвида. Вот уже два года, со дня смерти их отца, Майкл был главой рода Фолкейнов.

Глава 11

«Через пень-колоду» на полной скорости пересекал ничтожный, мало-мальски исследованный участок нашей Галактики. Поэтому он прибыл на Землю почти одновременно с первыми гонцами, которые принесли весть о разгроме экспедиции к Обители Мрака. Ее оставшиеся в живых участники притащатся домой только через две недели, если не больше. Служба управления движением много часов продержала «Через пень-колоду» на орбите, но экипажу удалось снестись по радио с Николасом ван Рийном.

— Буду встречать вас на Ронге, — сообщил торговец, но больше почти ничего не сказал, поскольку переговоры наверняка прослушивались.

Осознав вероятность войны, чиновники, отвечавшие за космическую безопасность, похоже, насмерть перепугались. Но все-таки в конце концов дали разрешение на посадку. И корабль, и его капитан могли приземлиться в любой точке планеты, где была пригодная для этого посадочная площадка. «Через пень-колоду» направился к одному из атоллов в южной части Тихого океана.

Пейзаж, если смотреть на него сверху, был невероятно красив. Вода блестела, отливая тысячей оттенков голубого и зеленого; подернутые рябью просторы искрились на солнце, коралловое ожерелье острова было окружено серебристой пеной прибоя, а за изогнутой линией рифов лежала похожая на аметист лагуна. На западе виднелась высокая гряда облаков, их девственная белизна оттеняла морскую лазурь. На севере, на юге и востоке небосвод был ясным и светлым.

«На Земле теперь почти не осталось таких мест, — мельком подумал Дэвид Фолкейн. — Не честолюбие, не любовь к приключениям, а тоска по тому покою, который сохранился только в нашей генетической памяти, — вот что, наверное, гонит нас во Вселенную».

Посадочные опоры легко и мягко коснулись мощеной поверхности летного поля. Открылся главный люк, опустился трап. Фолкейн замешкался, и Чи Лан, прошмыгнув у него между ног, первой спустилась на землю; подпрыгнув высоко в воздух, она стремглав бросилась к ближайшему пляжу и принялась кататься по теплому белому песку. Дэвид пошел следом. Он двигался чинно, но лишь до тех пор, пока не увидел, кто прибыл встречать его. А увидев, тоже помчался во все лопатки.

— Дэви, о, Дэви!

Койя бросилась к нему, и они слились в поцелуе на целую минуту или больше. Эдзел тихонько прошествовал мимо. С шелестом набегали на берег волны, кричали морские птицы.

— Я пытался дозвониться до тебя после разговора с боссом, — пробормотал Фолкейн. Все-таки слова были никуда не годным средством выражения радости при встрече.

— Он связался со мной и велел ехать сюда, — ответила Койя, блаженно прильнув к мужу.

— Как наши Хуанита и Икс?

Все эти недели, пока его не было, Дэвид чувствовал, как в ее чреве растет дитя, а теперь и увидел это.

— Толстая и бойкая на язык. Посмотри-ка туда. Идем, — Койя потянула, его за собой.

У края поля стоял ван Рийн, держа за руку свою внучку. Когда вновь прибывшие приблизились к ним, девочка высвободилась, бросилась навстречу отцовским объятиям и, подняв глаза на Эдзела, прощебетала:

— Покатаешь?

Дракон усадил ее к себе на спину, и все направились к дому. Пальмы шелестели на соленом ветру, подслащенном благоуханием жасмина; буйно цвели гибискус и бугенвиллеи.

— С приездом, черт возьми! — зычно воскликнул ван Рийн. — Мы тут все истомились, не знали, то ли вас на котлеты изрубили, то ли еще что стряслось.

Фолкейн остановился. Его ликующую душу будто обдало холодом.

— Значит, вы не получили нашу депешу? — спросил он. — Мы послали ракету из окрестностей Могула.

— Нет, ничегошеньки. Наш банк данных был гол, как зад русалки.

Фолкейн крепче обнял Койю за талию. За время его отсутствия она, должно быть, прошла по девятому, ледяному, кругу ада.

— Я боялся, что она не дойдет, — задумчиво проговорил он.

— Ты хочешь сказать, что ее могли перехватить? — спросила Койя.

— Ja, — прорычал ван Рийн. — Космическая служба, больше некому. Нетрудно понять, что им приказали всю корреспонденцию на мое имя переправлять куда-то еще.

— Но это незаконно! — возмутилась Койя.

— За всем этим, разумеется, стоят «Домашние Компании», и при сложившихся обстоятельствах им чихать, законно это или незаконно. Надеюсь, ты пользовался шифром, Дэви.

— Да, разумеется, — ответил Фолкейн. — Не думаю, что они уже успели разгадать его.

— Нет, но, как ты понимаешь, они не позволили мне получить преимущество, а обстановка хуже поноса. Я был в этом уверен на семь и три десятых… А, вот мы и пришли.

Все поднялись по ступенькам, пересекли веранду и вошли в несколько легкомысленно обставленную комнату, где стоял накрытый стол, ломившийся от яств и напитков.

Чи вспрыгнула на стул, свернулась на нем и затараторила:

— Полагаю, вы слышали о битве, которая разгорается на Обители Мрака. Мы там побывали. Но прежде эти wan-yao jan-qwo chai reng pfs-s-s-t бабуриты упрятали нас за решетку.

В этой фразе, произнесенной на родном языке цинтианки, содержалась краткая оценка всех предков бабуритов, их нравственной и телесной чистоты, равно как и участи, которая постигла бы их, будь на то воля Чи Лан.

— О нет, — выдохнула Койя.

— Погодите, погодите, — скомандовал ван Рийн. — Я решил, что сперва нам надо отведать шнапса, да запить его литровым глоточком пива и закусить спинкой селедки или еще чем-нибудь таким, дабы наполнить трюмы. Ты же не хочешь, чтобы твой новый малыш пристрастился к адреналину, а?

— И эта юная леди тоже, — вставил Эдзел, потому что смех Хуаниты стих, сменившись тревожным молчанием. Эдзел повернулся, снял девочку со своих плеч и принялся перебрасывать с одной исполинской ручищи на другую. Хуанита завизжала от восторга. Родители не роптали, ибо с Эдзелом ребенок был в большей безопасности, чем с любым другим их знакомым, да и с ними самими.

— Ну-с… — что-то мешало Фолкейну безоглядно предаться удовольствиям, — как дела дома?

— Да никак, разве что часовой механизм адской машины уже тикает, — отвечал ван Рийн. — Байард Стори в последний раз попытался втянуть меня в союз с «Семеркой», сиречь сделать ее подчиненным. Я велел ему катиться, и он покинул Солнечную систему. В остальном — только слухи да радиообзоры, авторам которых я бы сделал прививку от истерии.

— Кто такой Байард Стори? — спросила Чи.

— Один из директоров «Галактических проектов», делегат луноградского слета, — ответил ван Рийн. — Нечто вроде рупора «Семерки», но я подозреваю, что он и есть рулевой.

— Хм-м, да, теперь припоминаю. Я случайно увидел его в выпуске новостей, — вставил Фолкейн. — Мне очень понравилось его краткое, резкое и прямое заявление для репортеров, в котором ровным счетом ничего не говорилось. — Он повернулся к Койе: — Ну да ладно. Ты не хочешь рассказать мне что-нибудь интересное, дорогая?

— О, мне предложили контракт с «Грузовыми перевозками Дэнструпа», — ответила Койя, назвав одну из независимых компаний в рамках Лиги. Койя уже не занималась торговым первопроходчеством и поэтому работала на дому в качестве компьютерного программиста высокой квалификации. — Они хотели получить оценку своей наилучшей стратегии на случай войны. Она всех приводит в ужас, никто не знает, какие будут последствия, никто не хочет войны, но мы безвольно плывем по течению. Это ужасно, Дэви. Ты представляешь себе, насколько это ужасно!

Фолкейн коснулся губами ее волос.

— Ты согласилась на эту работу?

— Нет. Как я могла согласиться, не зная, что сталось с тобой? Я занималась всякой текучкой, чтобы скоротать время.

И… много играла в теннис и ему подобные игры, это помогало засыпать.

Подобно мужу, Койя не верила в успокоительные снадобья. В какой-то степени не верил в них и ван Рийн. Алкоголь был нужен ему не как костыль, а скорее как хворостина.

— Пейте вы, слюнтяи! — взревел он. — Или я должен вливать это в вас через капельницу? Вы благополучно прибыли домой, вот что важно. Так радуйтесь же. А потом взгляните на этот заваленный лакомствами стол и набрасывайтесь на них.

Эдзел поставил Хуаниту на землю.

— Пошли, — сказал он. — Сядем в уголке и устроим чаепитие.

Девочка погладила Чи. Цинтианка покорилась судьбе и только помахала хвостом.

И все же они не могли долго делать вид, будто за голубым небосводом не существует вовсе никакой вселенной. Вскоре троица с «Через пень-колоду» уже рассказывала о том, что ей довелось пережить. Ван Рийн слушал внимательно и прерывал повествование гораздо реже, чем Койя; то и дело вставляющая то вопрос, то восклицание. Наконец ван Рийн спросил:

— А это оборудование, которое вы сняли с подбитого корабля? Вам удалось что-нибудь узнать о нем по пути домой?

— Очень мало, — Фолкейн почесал в затылке. — А то, что узнали, сбивает с толку. Почти все, что мы видели и забрали с собой, сделано по чертежам Технической цивилизации, как и следовало ожидать. Но вот некоторые транзисторы… мы не можем представить себе, как их смогли изготовить в водородной атмосфере. Водород выводит из строя полупроводники.

— А может, их делали не на Бабуре, а на каком-нибудь спутнике, — предположила Койя.

— Возможно, — ответил Фолкейн. — Хотя я и не понимаю почему. Существуют же альтернативные транзисторы, не требующие таких ухищрений. Была там и еще одна штуковина, как мы поняли, генератор сдерживающего силового поля. Там применен химический очиститель, работающий при высоких температурах. Это понятно. Но очиститель состоит из окиси меди. При нагревании водород восстанавливает это вещество, и получаются медь и вода. Да, конечно, деталь заключена в чугунный защитный кожух. Но водород просачивается сквозь чугун. Значит, эта деталь ненадежна, и бабуритам приходится заменять ее чаще обычного.

— Плохая конструкция, сделанная второпях, — с лукавой улыбкой предположила Койя. — Эка невидаль.

— Правильно, — согласился Фолкейн. — Однако… Слушайте, бабуритам помогали инопланетяне. Это они согласились признать, а на одном из спутников Бабура мы распознали поселение существ, дышащих кислородом. Помните? Да еще эти наемники со стороны, тоже дышащие кислородом. Очевидно, бабуриты наняли таких пришельцев, чтобы те помогли им в исследованиях, проектировании и при строительстве военной машины. Почему же эти пришельцы не сделали свою работу получше?

Ван Рийн мерил комнату тяжелыми шагами, теребя свою козлиную бородку и хрустя испанской луковицей.

— Гораздо любопытнее узнать, как бабуриты отыскали этих людей и чем оплачивали их труд, равно как и другие издержки, — рассудил он. — Бабур — планета небогатая и не очень населенная, если учесть ее размеры. Не говоря уж о ее промышленной отсталости. Там мало жидкого аммиака, поэтому значительная часть поверхности представляет собой пустыню. Чем Бабур может расплатиться?

— В прошлом они вели кое-какую межзвездную торговлю, — напомнил Фолкейн. — Может, кто-то вступил с ними в контакт, или… Не знаю. Вы правы: их достижения трудно объяснимы с точки зрения экономики.

— А их действия — с любой точки зрения, будь я проклят. Посылая вас туда, я никак не предполагал, что вы попадете в такую передрягу. Нет, я был уверен, что бабуриты поговорят с вами. Быть может, не скажут вам слишком много, но, по крайней мере, проведут переговоры. С их точки зрения, разумнее всего было бы сохранить дружбу с Лигой, коль уж они собрались бодаться с Содружеством. Или, во всяком случае, не наживать в лице Лиги активного врага. Nie?

— Нам показалось… На основе того мизерного контакта, который все же был у нас с ними, нам показалось, что бабуриты презирают Лигу. Они наверняка знают, что в ней царят распри.

— Как они могут быть столь непоколебимо убеждены в этом? Мы что, знаем все тайные ходы и выходы их политики? И почему они не попытаются извлечь выгоду из наших разногласий? Например, бабуриты могли бы заставить «Семерку» и независимых торговцев драться за право вести с ними дела… Если бы только мало-мальски вежливо обращались с их представителями.

— А вы не могли попросту нарваться на какого-нибудь слишком усердного чиновника? — спросила Койя. Фолкейн покачал головой.

— Вряд ли, если судить по той малости, которую мы знаем о бабуритах, — ответил он. — Похоже, у них вовсе нет такого института. Там не существует иерархии личностей, занимающих те или иные посты. Их главная культура, если не все, построена по принципу переплетения колец. Какое-то количество отдельных существ несет ответственность за определенную часть совместной работы, обсуждая ее между собой. Одно существо может состоять сразу в нескольких таких командах.

— Это помогает свести к минимуму противоречия, — добавил Эдзел, — хотя в то же время, я подозреваю, затрудняет работу воображения и замедляет восприятие нового.

— А значит, они загодя решили сразу бросать в морозилку всех пришельцев, — сказала Чи. — О, у нас было немало времени на всякого рода догадки!

— А вы пытались угадать, какие компании «Семерки» могут тайком поддерживать отношения с Бабуром? — спросила Койя.

— Пытались, — ответил Фолкейн, пожимая плечами. — Если это правда, вряд ли при сложившихся обстоятельствах они станут афишировать такое сотрудничество, верно? «Семерку» без труда можно десятилетиями держать в неведении относительно намерений Имперского Кольца.

— Ты в этом уверен, дорогой?

— Ну а к чему могли свестись такого рода отношения? Редкие наезды одного или нескольких агентов в строго ограниченный район планеты, которая в двадцать два раза превосходит Землю площадью поверхности и имеет гораздо большую пропорцию пустынь по отношению к другим территориям.

— И тем не менее, — промурлыкала Чи, — район, в котором разворачиваются сколь-нибудь значительные события, вовсе не обязательно должен быть обширным.

Запищал телефон.

— Kai-yu! — вскричала Чи. — Эта штуковина — жесточайший из всех тиранов, которых вы, люди, когда-либо сажали себе на шею!

— О том, что я здесь, известно только моему старшему секретарю, — сказал ван Рийн и, шлепая по татами босыми ступнями, подошел к телефону. Когда он нажал кнопку приема, аппарат объявил: «Эдвард Гарвер желает лично говорить с вами. Что мне ему сказать?»

— То, что вы могли бы ему сказать от моего имени, совершенно нецензурно, — проворчал ван Рийн. — Ладно, давайте его. Э… а вы отойдите подальше от экрана. Какой смысл просто так раздаривать информацию?

На экране возникли квадратные плечи, лысая голова и физиономия мопса.

— Так вы на Ронге. Там же, надо полагать, и ваш шпионский корабль, — без всяких предисловий заявил министр безопасности Содружества.

— Так вам о нем рассказали? Ха! — отвечал ван Рийн. Он был спокоен, как центр урагана.

— Я отдал приказ о наблюдении, как только узнал о его отлете, — Гарвер сгорбился и подался вперед, словно хотел пролезть сквозь витрил экрана. — Вы уже чертовски давно стали объектом моего особого интереса.

Фолкейн помнил об этом. Но еще лучше помнил Эдзел, ибо однажды его арестовали после некоего происшествия, участником которого он стал. Гарвер ненавидел ван Рийна еще в те годы, когда служил старшим офицером бюро наблюдения за исполнением законов Лунной Федерации. Отношения ван Рийна с парламентом Содружества еще больше обострили эту ненависть. Чувство было необычайно стойкое и однозначное. После нескольких случайных и весьма примечательных встреч ван Рийн стал в глазах Гарвера олицетворением всех тех черт Торгово-технической Лиги, которые были ему особенно омерзительны.

— Я хочу знать, где была команда, что она делала и с какой целью, — заявил Гарвер. — Я звоню вам самолично, чтобы вы знали, что для меня это — личное дело.

— Что ж, можете и впредь хотеть всего, что душе угодно, — ван Рийн лучезарно улыбнулся. — Хоть купайтесь в своих желаниях. Хоть брюхо ими чешите. Хоть пузыри из них пускайте. Хоть букет из них составьте.

Он спрятал руку за спину и согнул палец. Фолкейн, в свою очередь, подал знак Чи и Эдзелу, и те быстро вышли из комнаты. Дэвид остался с Койей. Его друзья и вдвоем могли снять с корабля бортовой журнал и аппаратуру бабуритов (на которую карантинный инспектор не обратил особого внимания, когда давал разрешение на посадку), прежде чем туда нагрянет бригада с ордером на обыск.

На борту останется другой журнал, поддельный. Такая практика была в порядке вещей. А сейчас надо быстро проинструктировать жену и ее деда.

— …довольно с меня ваших обезьяньих ужимок, — шипел Гарвер. — Полагаю, вам известно об учиненном бабуритами нападении на наши корабли. Это война, ручаюсь вам. Не пройдет и часа, как начнется сессия парламента по многоканальному телефону. Но я и так знаю, за что они проголосуют.

«Я тоже знаю, — с грустью подумал Фолкейн, видя, как к глазам безмолвной Койи подступают слезы. — Конечно, мы не должны бездействовать, когда убивают наших людей. Но неужели надо так торопиться? Что ж, «Домашние Компании» видят в Обители Мрака зону жизненных интересов. Пусть ею владеет Содружество, это будет его космическая опора в борьбе против «Семерки»».

— Война станет нашим обрядом очищения, — заявил Гарвер. — Она даст правительству небывалую доселе власть над свободным предпринимательством. Теперь «Домашние Компании» больше нельзя считать вольными предприятиями. Нет-, они — уже частица властных структур. Они ненавидят нас, потому что мы никогда не присоединялись к коалиции картелей и не заискивали перед политиканами и чиновниками. Для них мы — олицетворение Хаоса.

Гарвер опомнился и перестал ораторствовать. С ледяным злорадством он продолжал:

— Около часа назад премьер объявил чрезвычайное положение. По его условиям все космические корабли переходят в ведение моего учреждения. Отныне командовать будем мы, ван Рийн, и ни один корабль не сдвинется с места без нашего разрешения. Я позвонил вам в слабой надежде, что смогу заставить вас осознать всю серьезность положения и понять, что вас ждет, если вы откажетесь сотрудничать.

— Как любезно с вашей стороны сообщить мне об этом, — бесцветным голосом ответил торговец. — Что-нибудь еще? Хорошо, тогда — пи-пи-пи!

Ван Рийн отключил связь. Повернувшись, он сказал:

— Не хватало еще, чтобы он злорадствовал! — ван Рийн подпрыгнул так, что загрохотал пол, и принялся колотить кулаками по воздуху. — Shijt, pis, en bederf![58] — гремел он. — Боже, швырни его в выгребную яму преисподней! О плод кровосмесительства! Пусть он пожалеет о своей подлости! Да чтоб ему знать только четыре англо-саксонских буквы, из которых составлено неприличное слово! Эх-х-х!

Эдзел уже успел вернуться в дом и, поспешно бросив свою ношу, зажал Хуаните уши. Чи прошмыгнула мимо него, держа в руках катушку с бортовым журналом и выискивая, куда бы ее ненадежнее спрятать. Койя и Фолкейн прильнули друг к другу. С улицы доносился пронзительный нарастающий вой: две машины центральной полиции показались из-за горизонта и стали заходить на посадку.

Глава 12

Неужто это и впрямь Земля?

Эрик больше не мог усидеть на месте. Программа, которую он смотрел, была интересная. Местному жителю она, несомненно, показалась бы банальной, но Эрику — весьма экзотической. Однако он был слишком взволнован. Рывком поднявшись с кресла, он широким шагом пересек комнату и остановился у окна.

На Объединенный Рио-де-Жанейро крадучись надвигались сумерки. Эрик разглядывал с высоты плавные линии ярко раскрашенных небоскребов, четкие силуэты Сахарной Головы и Корковадо, блестящие, будто полированные, воды бухты, мост Нитерон, легкий и воздушный, как рисунок на кальке. Внизу, по улицам и надземным эстакадам, двигался стремительный поток машин; вверху летательные аппараты исполняли какой-то замысловатый танец, следуя своими воздушными коридорами. Эрик коснулся кнопки, окно открылось, и он втянул в легкие влажный теплый некондиционированный воздух. По сути дела, шум транспорта не долетал до него, но Эрик чувствовал присутствие машин, ощущал неслышимые содрогания чудовищного механизма, очень похожие на пульсацию космического корабля. Само существование такого гигантского города повергало его едва ли не в ужас, особенно теперь, когда Эрик и город смотрели в глаза друг другу.

Эрик крепче сжал правой рукой запястье левой и, как бы бросая вызов этой необъятной громадине, подумал:

«Я тебе не какое-нибудь ничтожество. Я привел сюда большой отряд военных кораблей».

От двери донесся звонок. Эрик повернулся на каблуках, и сердце у него екнуло без всяких на то причин.

— Войдите, — пригласил он. Дверь распахнулась настежь. За порогом стоял человек в причудливом мундире и с пакетом в руках. Он был приземист и черноволос, как, очевидно, почти все бразильцы.

— Это вам, сэр, — объявил человечек по-английски, но с акцентом. В отеле «Сантос-Дюмон» работал обслуживающий персонал из плоти и крови.

— Что? — озадаченный Эрик подошел к двери. — Кто может мне что-то прислать?

— Я не знаю, сэр. Это пришло по конвейеру несколько минут назад. Мы знали, что вы еще здесь, и подумали, вам захочется тотчас получить.

— Ну что ж… э… благодарю вас, — Эрик взял посылку, завернутую в простую упаковочную бумагу, на которой, кроме его имени и адреса, не было никаких надписей. Человечек еще несколько мгновений потоптался на месте, потом ушел. Дверь за ним закрылась.

«Проклятье! — подумал Эрик. — Может, надо было дать ему денег? Разве я не читал, что на Земле так принято?» Его лицо зарделось.

Так, ладно… Он положил подарок на столик и распечатал, потянув за шнурок. Внутри оказались какая-то коробка и конверт. В коробке лежал новенький костюм, а в конверте — два листка бумаги. На первом было выведено: «Его превосходительству Эрику Тамарину-Асмундсену в знак признательности за его рыцарские подвиги — от члена Объединенного Человечества».

«Кто? Стоп! Вчера, когда я общался с политиками и офицерами, об этом упоминали. Умеренно расистское объединение, которое, естественно, терпеть не может бабуритов. А если учесть, какую огласку получило наше бегство с Гермеса… Хм, еще одна записка. Стоп, стоп, минуточку!»

«Сын мой, прочти это и уничтожь. Вторую записку оставь на виду, дабы удовлетворить любопытство твоих соглядатаев.

Мне не терпится встретиться с тобой для твоего блага и для блага двух наших планет, а возможно, и многих других. Это надо сделать тайно, иначе встреча потеряет смысл. Сейчас могу сказать лишь, что ты и твои люди в опасности и вас могут взять в заложники.

Если есть возможность, отмени все встречи, которые назначил, облачись в присланный мною наряд и в 20.00 по земному времени, а не гермесскому, ступай на стоянку на крыше. Возьми такси номер 7383 и следуй дальнейшим указаниям. Не сможешь сегодня, проделай все это завтра в то же время.

Да здравствует свобода, и к черту все идеологии! Твой отец, Н. ван Рийн».

Засим следовала подпись, похожая на росчерк сейсмографа.

Целую минуту Эрик стоял истуканом.

«Сам старина Ник, — в голове будто работал кузнечный молот. — В космосе о нем ходят легенды, будто он — уже мифический персонаж. Разумеется, я хотел поискать его, но…»

У Эрика заиграла кровь. После изнурительного перелета, настороженного приема, двух напряженных и мучительных совещаний с высокопоставленными землянами, больше похожих на допросы, после интервью для телевидения… еще и это. А почему нет?

Эрика пригласили на обед в Петрополис, в дом гермесского посла. Он мог остановиться там, но у посольства был очень маленький бюджет (коль скоро до сих пор послу было почти нечего делать), и оно не имело возможности принимать гостей. Поэтому правительство Содружества предоставило Эрику его нынешнее жилье. Вполне возможно, тут стоят подслушивающие устройства. Эрика и команды его кораблей держали врозь. Остальных поселили на… как бишь ее? На базе на островах Зеленого Мыса.

Но почему он должен подозревать в чем-то Содружество? Его повсюду принимали если и не восторженно, то, по крайней мере, вежливо.

«Может быть, нынче вечером я что-то узнаю», — подумал Эрик. Он позвонил, сказался усталым и перенес назначенную встречу на следующий день. Прислуга принесла ему бутерброды и молоко. (Земные еда и питье имели немного странный привкус.) Затем Эрик облачился в свои обновки. Костюм был пышный и цветистый: блестящая голубая туника из вельвила, белые иридоновые чулки, багровая шимерлиновая накидка. Он будет бросаться в глаза даже здесь, где принято носить яркие наряды. Может быть, разумнее было бы оставаться неприметным?

Эрику кое-как удалось скоротать часы ожидания. Стемнело. Точно в назначенное время он вышел из гравилифта и ступил на крышу. Удушливый воздух почти не остыл; весь горизонт был озарен радужными огнями, и казалось, будто город мучает лихорадка. На крыше стояла шеренга такси, а напротив, возле парапета, какой-то человек делал вид, будто любуется местными красотами.

«Может, это соглядатай?» — подумал Эрик.

На бортах обтекаемых, похожих на слезинки машин были начертаны номера. Эрик стоял в самой середине ряда.

«Как же мне сесть в такси, не подавая виду, что я хочу взять именно эту машину? Ага, знаю! Надеюсь, что знаю».

Он немного побродил туда-сюда; накидка развевалась за плечами. Эрик был похож на человека, который толком не знает, что ему делать. Проходя мимо такси под номером 7383, он будто спохватился и взялся за дверцу машины.

Та открылась. Эрик влез и увидел свернувшуюся на полу темную фигуру.

— Тихо, — прошептала она и добавила вслух, обращаясь к автопилоту: — Дворец Любви.

Такси взмыло вверх, заняло воздушный коридор, отведенный ему службой управления, и направилось на запад.

Человек поднялся с пола.

— Теперь хоть сесть можно, — сказал он по-английски. — За нами следят, но с такого расстояния они не смогут заглянуть в окна. — Человек протянул руку. — Встретиться с вами — честь для меня, сэр. Можете называть меня просто Том.

Эрик вяло ответил на рукопожатие. Перед ним был его двойник. Впрочем, не совсем. Одежда была совершенно такая же, телосложение — почти такое же, лицо — более или менее похожее, но при беглом взгляде их вполне можно было перепутать.

Том усмехнулся.

— Кое-какой грим я наложил. Подкрасил волосы, подправил тут и там кремом под цвет кожи и так далее, — объяснил он. — К тому же яркий костюм, отвлекающий внимание от лица. Походка тоже важна. Вы знаете, что поступь гермесцев отличается от шага любого землянина? У вас более гибкие суставы. Я вчера весь день разминался.

— Вы… человек ван Рийна? — спросил Эрик. У него пересохло во рту.

— Да, сэр. У него есть несколько человек на подхвате. А теперь, пожалуйста, слушайте внимательно. У Дворца я сойду, а вы пригнитесь точно так же, как я. Там я дам им вволю наглядеться на меня и только потом войду внутрь. Вы тем временем скажете машине: «К яхте». Это не такси, сходство только внешнее. Машина доставит вас к нему. Завтра в шесть часов утра она привезет вас обратно, туда, где буду я. Я сяду, а вы сойдете возле своей гостиницы. И секретная служба будет считать, что вы провели ночь во Дворце.

— А чем… чем я там занимался?

Том заморгал, потом громко расхохотался:

— Весело проводили время с отборными сладкими девицами, отдыхая после долгого путешествия. Не волнуйтесь, я оставлю после себя пышный шлейф побасенок о вашей доблести. Временами мне нравится моя работа, как сейчас, например. Никто вам в этом не признается, на Земле такое считается дурным тоном. Но приготовьтесь самодовольно ухмыльнуться, когда будете жаловаться на усталость, поскольку-де плохо спали.

Отвечать на это не было нужды, потому что Том сказал:

— Ложитесь на пол.

Показался ярко освещенный фасад. Через минуту машина опустилась, Том вылез, и такси снова взлетело.

Вся эта сцена показалась Эрику нереальной. Он прижался лицом к окну и выглянул наружу. Город удалялся от него — бухта, побережье с многокилометровой полосой величественного прибоя. Машина была над океаном. Прямо по курсу стояла низкая полная луна, бросавшая на волны волшебный свет. Звезд было почти не видно. Вон та, яркая — неужели это альфа Центавра, служившая людям маяком, когда они впервые покинули Солнечную систему? А эти четыре — Южный Крест? Знаменитое созвездие, о котором он столько читал, когда был мальчиком. Созвездия имели причудливый вид, а Майя и вовсе терялась вдали.

Машина накренилась. Эрик увидел кораблик в пустом просторе. Это был парусник с тремя мачтами, хотя подняты были только бизань и кливер. Эрик не помнил, как называли эти суда: на Гермесе не было ни одной прогулочной лодки такого размера. Наверняка у этой есть вспомогательный двигатель…

Ну что за место встречи? Его выбрали, потому что нужна была полная секретность, но все равно в этом есть некая безумная романтика. И этот свет земной луны. Как это называется? Лунатизм?

Лжетакси зависло у поручней правого борта яхты. Эрик спрыгнул на палубу, ноги глухо ударили по настилу. В воздухе стояла приятная прохлада. Какой-то человек сел в машину, и она пошла вверх, чтобы переждать поодаль, пока не придет время возвращаться.

Тут было несколько моряков, но Эрик сразу же узнал капитана, громадного человека, залитого бледным лунным светом. На нем была простая блуза и лоскут ткани на бедрах; на пальцах блестели бриллианты.

— Мой мальчик! — заревел он и, топая ногами, двинулся навстречу гостю. Он едва не оторвал Эрику руку, пожимая ее, а потом так хлопнул гермесца по спине, что тот зашатался. — Хо-хо! Проклятье, добро пожаловать! За это я поставлю святому Дисмасу столько свечей, что он подумает, что его предают мученической смерти через сожжение в расплавленном воске. — Ван Рийн схватил сына за плечи. — Ja, в тебе есть кое-что от матери, хотя в основном ты — в меня. У тебя такой же вид, как у меня. Они называют это вымирающей породой. Ну что за веселого Роджера подняли мы с твоей матушкой! Я часто жалею, что был таким ублюдком, и она не смогла долго ужиться со мной. Слишком уж я был шумный. Ну а ты у нас — ублюдок хороший, честный, nie? Идем вниз, поговорим. — Ван Рийн развернул Эрика и погнал вперед.

У двери каюты стояли худощавый мужчина средних лет и беременная женщина помоложе. Ван Рийн остановился.

— Это Дэвид Фолкейн, ты слышал о нем после той заварухи на Датине. Его жена Койя. Эй, что с тобой, jongen?[59]

«Дэвид Фолкейн. Я должен был это предполагать», — подумал Эрик и раскланялся, как было принято у представителей кланов.

— Рад видеть вас, — произнес он положенную фразу, не зная, как ему приступить к сообщению печального известия.

— Вниз, вниз, водка зовет нас, — поторопил его ван Рийн, однако уже не так громко, как в самом начале.

Салон корабля был отделан красным деревом и начищенной до зеркального блеска бронзой. Стол ломился от напитков и холодных закусок. Все четверо уселись, и ван Рийн разлил питье, на удивление искусно для такого порывистого в движениях человека.

— Как чувствовала себя госпожа Сандра, когда ты расстался с ней? — спросил он, еще больше понизив голос.

— Бодрилась, — ответил Эрик.

— Proost![60] — ван Рийн поднял бокал. Остальные последовали его примеру, залпом осушив стаканы ледяной тминной настойки и запив ее пивом. Не отрывая кружку от губ, Эрик вглядывался в лица сотрапезников. У Койи были тонкие черты, хотя и излишне резкие, чтобы ее можно было назвать просто хорошенькой. Лицо Дэвида свидетельствовало о лихом нраве, но сейчас на нем застыло выражение мрачной задумчивости.

«Стоп, — одернул себя Эрик. — Лучше, пожалуй, мысленно называть его Фолкейном. Похоже, земляне в большинстве своем обращаются к малознакомым людям по фамилии, как траверы, а не по имени, как члены кланов. А Фолкейн уже давно покинул Гермес».

Лицо ван Рийна, которое он прекрасно помнил по документальным фильмам, снятым десять лет назад после событий на Датине, было самым подвижным и в то же время самым бесстрастным.

«Что я о нем думаю? — спросил себя Эрик. — И что должен думать?»

Сандра почти ничего не рассказывала об этом своем давнем увлечении. Она ни о чем не жалела, просто ей не хотелось мусолить прошлое. Сандра вышла замуж за Петера Асмундсена, когда Эрику было четыре стандартных года. Отчим завоевал беззаветную любовь мальчика. Вот почему Эрику никогда не приходило в голову разыскать ван Рийна, да и вообще, он почти не думал об отце до недавнего времени. Это было бы едва ли не отступничество. Но тем не менее это громадное тело дало ему; половину генов.

И… будь он неладен, если ему не нравится это приключение!

Фолкейн заговорил. Эрик тотчас вспомнил, какие вести он привез, и радостного возбуждения как не бывало.

— Давайте, пожалуй, сразу приступим к делу. Вас, несомненно, интересует, почему мы с таким тщанием соблюдаем секретность. Что ж, мы могли устроить вам прием при всем народе, но там были бы тайные соглядатаи, которые в придачу не очень заботились бы о том, чтобы их никто не заметил. А так у вас остается возможность сделать какой-никакой, а выбор.

— Я знал, что ты придешь, — добавил ван Рийн. — Еще до твоего рождения, на Диомеде, твоя мать убедила меня в этом.

— Мы не знаем, насколько полными сведениями о Содружестве вы располагаете, — сказала Койя. У нее был приятный низкий голос. — Дело в том, что мы в немилости у нашего правительства.

«Я должен выиграть время и придумать, как сообщить Фолкейну печальную весть», — решил Эрик.

— Пожалуйста, продолжайте, моя госпожа, — попросил он. Койя обвела взглядом лица мужчин. Они знаками велели ей продолжать, и тогда она заговорила, быстро и немного рассеянно, вероятно, желая скрыть волнение:

— Ну что ж… В самых общих чертах. В Солнечной системе уже давно под разными лозунгами и под прикрытием всевозможных ссылок на общественное мнение муссируется вопрос о том, кто должен стать вершителем судеб — государство, которое в конечном счете прибегает к физическому принуждению, или разношерстная компания свободных личностей, обладающих только экономической мощью… Я понимаю, что все далеко не так просто. Любое руководство, например, может играть на чувствах и делает это, поскольку в глубине души вы прислушиваетесь именно к чувствам, когда делаете выбор между двумя этими формами правления. Он зависит от вашего мировоззрения. Разумеется, эти формы правления смешиваются. К примеру, у вас на Гермесе наблюдается любопытное явление — государство, развившееся из частных корпораций. С другой стороны, в Солнечной системе так называемые «Домашние Компании» стали неофициальной, но вполне ощутимой ветвью власти. По сути, именно им принадлежит основная заслуга в деле укрепления позиций правительства и его вмешательства в жизнь всех и каждого. Правительство, в свою очередь, оберегает «Домашние Компании» от большинства их давних конкурентов и оказывает им разнообразнейшие услуги, если «Компании» просят об этом. — Койя нахмурилась, вперив взгляд в стол. — Это — не результат какого-то там заговора, понимаете? Просто так уж вышло. Совет Гайаваты… а впрочем, неважно.

— Ты напомнила мне о выпускном экзамене по философии, дорогая, — сказал ван Рийн. — Там задавали только один вопрос: почему? Те, кто отвечал: «А почему нет?» — получали «отлично». Ответившие: «По кочану» — «хорошо», а любой Другой ответ приносил «тройку».

Лица осветились улыбками. Койя посмотрела Эрику в глаза и продолжала:

— Должно быть, вы достаточно знаете о Галактической компании специй и спиртных напитков и таких же независимых компаниях и понимаете, почему мы не в чести у тех, кто сидит в Капитолии. Мы не можем пенять на них за то, что они боятся нас. В конце концов, потребовав неограниченной свободы действий, мы потом, чего доброго, натворим дел. Даже само это требование несет в себе угрозу государственности. Когда Гунунг-Туан, то есть мастер ван Рийн, послал моего мужа в независимую экспедицию, потому что начался кризис, это стало последней каплей. Агенты Содружества обыскали корабль, когда он вернулся на Землю, и наложили на него арест. Они не нашли улик, а то бы арестовали Дэвида, хотя он не сделал ничего незаконного. Однако нам, как и всем прочим, запрещено покидать Землю, мы можем улететь только на общественном космическом транспорте. Кроме того, за нами неусыпно следят. Эрик заерзал и нерешительно проговорил:

— Э… но разве сейчас, когда идет война, ваши интересы не совпадают с интересами Содружества?

— Если вы имеете в виду правительство Содружества, то нет, не совпадают, — ответил Фолкейн. — Как и ваши. Не забывайте, что я тоже гражданин Гермеса.

«А теперь ты еще и первый из Фолкейнов», — подумал Эрик.

— У меня есть кое-какие тайные связи, — добавил ван Рийн. — Поэтому я знаю, что и ты под наблюдением с той минуты, когда приехал. Они думают, ты явился искать союзника. Хорошо, но насколько тебе можно доверять? В конце концов, любопытство присуще всякому правительству.

— Не беспокойтесь, — посоветовал Фолкейн. — Я уверен, что к вам отнесутся сообразно вашему положению, возможно, воздадут такие почести, которые вы сочтете излишними. Мы не станем просить вас совершить какие-либо изменнические действия. Сейчас я еще и сам не знаю, о чем мы вас попросим. Возможно, лишь о том, чтобы вы использовали свое влияние — вы ведь народный герой и занимаете особое положение, — чтобы вернуть нам хоть какую-то свободу передвижений. Думаю, вряд ли вы будете считать нас такими уж страшными злодеями, если вспомните о наших прошлых заслугах.

«Шахтеры Обители Мрака с их необузданными надеждами», — подумал Эрик и кивнул.

— А мы, со своей стороны, попробуем помочь уберечь Гермес от участи пешки в игре, — добавила Койя. — Потому что Бабур и Содружество не станут вести борьбу до полного уничтожения одного из противников. Вряд ли они на такое способны. Помахав кулаками, они вступят в переговоры, и та сторона, которая взяла верх на поле брани, возглавит эти переговоры. Сейчас все вроде бы свидетельствует о том, что клешня бабуритов припечатает к столу руку Содружества, а коммуникации последнего непомерно растянуты в сравнении с коммуникациями бабуритов. За какую-нибудь ежегодную квоту сверхметаллов Содружество вполне может согласиться оставить Гермес под так называемым «протекторатом». Освобождение вашей планеты наверняка не входит в число первоочередных задач Содружества. «Лорна, — подумал Эрик. — Лорна и наш будущий дом».

— Я хотел бы сделать вот что, — подал голос ван Рийн. — Отправить послания главам независимых компаний и сплотить их, чтобы предпринять какие-нибудь совместные действия. Сейчас у них нет никакого общего руководства, а я знаю всех их лично. Если ты сумеешь устроить так, чтобы наши люди отправились к ним, это будет coup de poing.

— Coup de main,[61] — тихонько поправила его Койя. — Так, кажется.

Ван Рийн взялся за бутылку с водкой.

— Дай-ка я налью тебе еще стаканчик, сын мой, — предложил он. — Впереди у нас длинная ночь.

Эрик согласился, глотнул обжигающей жидкости и, боясь вот-вот утратить присутствие духа, поспешно сказал:

— Да, нам надо многое обсудить и рассказать друг другу, но прежде… Насколько я знаю, это не попало в выпуски новостей, и никто ни словом не обмолвился об этом в беседах со мной и моими людьми, поскольку в пути мы договорились не называть никаких имен, дабы не навлекать кару на тех, кто остался дома. Но… как вы помните, прорываясь в космос, мы потеряли линкор. Им командовал Майкл Фолкейн. Как я понимаю, он был вашим братом, капитан.

Белокурый мужчина застыл как изваяние. Жена взяла его под руку.

— Мне очень жаль, — голос Эрика дрогнул. — Он был доблестным офицером.

— Майк… — Фолкейн потряс головой. — Извините меня.

— Милый, милый, — прошептала Койя.

Тяжелый кулак Фолкейна обрушился на стол. Дэвид заморгал, посмотрел в глаза ван Рийну и спросил бесцветным голосом, неотрывно глядя на старика:

— Вы понимаете, что это значит, Гунунг-Туан? Теперь я — глава семьи и президент имения. И первым долгом обязан заботиться о них.

Глава 13

Ирвин Милнер сказал с экрана:

— Приветствую, ваша милость. Надеюсь, вы здоровы. «Да уж ты надеешься, как же», — подумала Сандра. Она коротко кивнула в ответ, но не смогла заставить себя пожелать доброго здоровья командиру обосновавшихся на планете оккупационных сил Бабура.

Неужели он и впрямь немного напрягся? Сандра повнимательнее вгляделась в его черты. Это был низкорослый коренастый рыжеволосый человек в сером мундире, почти не отличавшемся от униформы самого последнего вояки из его отряда. Милнер родился на Земле, и в его английском сохранился акцент, который, как говорили Сандре, назывался североамериканским. По словам Милнера, он натурализовался на Германии — далекой нейтральной планете — и поэтому, служа Бабуру, не совершал никакого предательства.

Во всяком случае, так утверждал он сам.

— Что вы хотели обсудить, генерал? — спросила Сандра скорее с раздражением, чем с любопытством.

— Необходимые перемены, — ответил Милнер. — До сих пор мы налаживали работу своего протектората. Я имею в виду военную сторону дела.

«Военные корабли на орбите, члены команд которых похожи на людей меньше, чем акулы или волчье лыко. Корабли, готовые сбросить вниз свои ядерные бомбы. А на поверхности планеты — дышащие кислородом наемники — люди, мерсейцы, горзунийцы, донорианцы — искатели приключений, помои Вселенной. Хотя до сих пор они соблюдали дисциплину. Да и не так уж часто мы их видим. Они заняли покинутые базы наших кораблей, отель «Зевс» и еще несколько зданий в разных концах Звездопада. Милнер говорит, что они покинут город и станут гарнизонами во всех населенных уголках Гермеса. Он не смог вразумительно объяснить мне, зачем это нужно: ведь кружащие над нами корабли вполне способны заставить нас вести себя кротко».

— Это будет делаться и впредь, — продолжал Милнер. — Но теперь мы готовы и к созданию… э… прочной основы для жизни. Уверен, что ваш народ понимает: мы не можем защищать его, не получая ничего взамен. Вам придется взять на себя часть трудов: производство на ваших заводах всего необходимого нам, поставки продовольствия и иных сельскохозяйственных продуктов. Вы наверняка понимаете, что я имею в виду, мадам. — Он противно осклабился. — Я уже говорил вам: нападение ваших кораблей на наши, невыполнение приказа… Да, да, это не ваша вина, мадам. Но если уж у вас на флоте столько смутьянов, сколько же их среди штатских? Может начаться саботаж, шпионаж, пособничество вражеским лазутчикам и их укрывательство. Нам надо принять меры предосторожности, не так ли?

Он умолк.

— Продолжайте, — сказала Сандра. Голос звучал будто издалека. Женщина напряглась в ожидании удара.

Первые несколько дней оккупации прошли в жутком спокойствии. То ли люди были слишком ошеломлены и по инерции бездушно занимались своими повседневными делами. А может, будничная жизнь продолжалась: люди учились, отдыхали, занимались любовью, даже смеялись, будто ничего особенного не произошло? Сама Сандра с удивлением обнаружила, что по-прежнему способна отдавать должное вкусной еде, интересоваться тем, как ее любимую лошадь угораздило захромать, с любопытством слушать разные забавные мелочи, попадающие в выпуски новостей.

То, что лишь немногие обитатели планеты вообще видели захватчиков, тоже, несомненно, сыграло свою положительную роль. К тому же Сандре было приятно думать, что и ее речи оказали соответствующее воздействие. Сначала она выступала по парламентской трансляции, обращаясь к законодателям планеты и президентам имений, а потом — по общедоступному телевидению.

«Выбора у нас нет. Только бессмысленная гибель наших детей… Мы вынуждены уступить и будем молиться, дабы в конце концов справедливость восторжествовала… Наши предки вступали в дикие уголки, где жили почти неведомые им существа; многие из них приняли мучения или смерть, но в конце концов они одержали победу. В этот час мы должны быть достойны их. Осторожность… Терпение… Стойкость…»

— Нам придется сделать все, чтобы обеспечить наше длительное присутствие, — сказал Милнер. — Сейчас я — простой солдат. Мне неизвестна расстановка сил в вашем обществе. Но я знаю, что здешняя жизнь не похожа на жизнь любого другого человеческого поселения. Поэтому мы привезли сюда верховного комиссара. Он и его штат будут работать в тесном взаимодействии с вами, дабы облегчить… э… передачу полномочий и провести необходимые преобразования. Он уроженец Гермеса, мадам, понимаете? Его зовут Бенони Стрэнг.

«Стрэнг? Не из Тысячи Семейств. Возможно, Последователь, хотя и это сомнительно, — подумала Сандра. — Иначе я наверняка вспомнила бы. Тогда, должно быть, он…»

— Он прибыл сегодня и хотел бы как можно скорее встретиться с вами в неслужебной обстановке, — продолжал тем временем Милнер. — Ну, познакомиться, показать вам, что это и его планета и что он всем сердцем желает ей блага. Когда вам будет удобно, мадам?

«А они очень любезны с пленниками, не правда ли?»

Поджидая Стрэнга, Сандра преодолела вершину холма Паломников и прогулялась до Старой Крепости в сопровождении одной из своих собак. Теперь в каменной твердыне размещались только архивы и музей, а в окружавшем ее английском парке никого не было. Сандра ступала по посыпанным щебнем дорожкам, и шаги ее в тишине звучали на удивление громко.

Клумбы и живые изгороди образовывали хитрый лабиринт вокруг росших тут и там деревьев. В большинстве своем растения уже отцвели; на фоне зелени выделялись только багровые долинники, маленькие белоножки, кусты, на которых вызревали ярко-лазурные небесные ягоды, первые желтые и багряные листья берез и осин. В подернутом дымкой небе висела тусклая Майя. Воздух был мягкий, чуть терпковатый. Над головой шелестели крылья перелетных птиц. Осень в окрестностях Звездопада нежная, хоть город и расположен в высоких широтах: ось Гермеса наклонена под меньшим углом, чем земная. У подножия холма поблескивала река, крыши и башни города тянулись на восток до самой бухты, но на западе почти сразу начинались пашни и пастбища, за которыми маячила призрачная вершина Облачного Шлема. Сандра почти не видела машин, а шума моторов не слышала вовсе. Казалось, сегодня весь мир соблюдал нечто вроде дня субботнего.

Но на самом деле работа продолжалась, и уж силы разрушения отнюдь не предавались праздности. Вскоре ей предстояло вернуться к себе и начать выторговывать для своего народа хоть какие-то вольности. Она вспомнила, что, когда они с Питом попали в передрягу в Ручье-Свистуне, была та же пора и стояла точно такая же погода. Пит… Мысленно Сандра вернулась назад, на двадцать два гермесских года в прошлое.

Это было вскоре после их знакомства. Тот час, когда либо Петер, либо она сама (они никогда не знали толком, кто именно) заговорит о женитьбе, еще не настал. Но тем не менее встречались они часто и подолгу бывали вместе. Петер предложил Сандре отправиться с ним провести время на свежем воздухе. Оставив Эрика с бабушкой, Сандра полетела на северо-восток, прочь от Ветреного Кряжа, через долину Аполлона, к Брайтуотеру, что у подножий Грозовых гор.

Брайтуотер не принадлежал Петеру. Асмундсены были Последователями Рюнебергов, род которых владел землями не только здесь, но и на прибрежных равнинах, да и в других местах тоже. Тем не менее уже не одно поколение Асмундсенов жило в поместье под названием Брайтуотер; они были управляющими медными рудниками и горнообогатительными фабриками — единственным промышленным производством в тех местах. Петер с удовольствием отдал эту работу на откуп своему старшему брату, а сам открыл собственное дело и занялся исследованием планет системы Майи и разработкой их богатств. (Имение, понятное дело, получало от этого долю прибыли, но ведь оно же первым и вложило деньги, когда Петер убедил президента и советников, что это хорошая мысль.)

Семейство радушно приняло Сандру; поначалу гостье оказывали сообразные ее положению знаки внимания, но вскоре они сменились проявлениями свойской теплоты и радости. Повидав за время странствий немало культур, Сандра стала замечать вещи, которые прежде приняла бы как нечто само собой разумеющееся. К примеру, полное отсутствие какого-либо раболепия. По праву рождения каждый взрослый Асмундсен имел один голос во всем, что касалось ведения дел в имении, а каждый Рюнеберг имел десять голосов. Ну так что с того? Их права так же нерушимы, они тоже могут пользоваться наследственными льготами, эксплуатировать эти изобильные земли и не обязаны исполнять утомительных повинностей по отношению к соседним имениям; если одно из них попадало в беду, обязанность собирать все необходимые средства и оказывать помощь лежала на президенте и его кровных родственниках. По сути дела, Асмундсены занимали по отношению к Рюнебергам такое же положение, какое Рюнеберги — по отношению к любому главе государства, избранному законодателями из рода Тамаринов. Со временем Сандра все острее осознавала эту зависимость и часто ловила себя на том, что не знает, кому она завидует больше — кланам или Последователям.

В тот надолго запомнившийся ей день они с Петером взяли лошадей и отправились к Ручью-Свистуну. Так называлось поселение фабричных рабочих. Пит и Сандра собирались посетить завод и после позднего ленча возвратиться домой. Ехать было приятно, тропа тянулась вдоль горных кряжей, сбегала в маленькие долины, поросшие лесом, зелень которых уже была разбавлена золотистыми, бронзовыми, черепаховыми, аметистовыми, серебряными тонами; путь лежал по берегам торопливых ручейков, по лугам под сводом небес. Петер и Сандра ехали большей частью в молчании, которое скорее помогало, чем мешало общению. Но около часа Пит изливал ей душу, делясь кое-какими своими тревогами. Великий Герцог Роберт, старый и дряхлый, поначалу интересовался его мнением по некоторым вопросам, связанным с межпланетными проектами, но потом стал расспрашивать Петера и о многом другом. Петеру не хотелось брать на себя роль серого кардинала. Сандра в меру сил попыталась неуклюже заверить своего друга, что его просто считают весьма ценным советником, а про себя решила, что, если ее вдруг изберут наследницей престола, она никогда не позволит Петеру уклоняться от этих обязанностей.

Они и сами не заметили, как оказались в городке, потому что тут не было ни пригородов, ни прилегающих сельскохозяйственных угодий. Через город проходила только одна дорога, которая вела к руднику; почти весь транспорт здесь был воздушный. Основу Ручья-Свистуна составляла чистенькая и почти полностью автоматизированная горнообогатительная фабрика, построенная так, чтобы не вредить окружающей среде. Вокруг нее сгрудились лавчонки, жилые дома и общественные постройки, обслуживавшие две-три тысячи обитателей. Над улицами витали ароматы леса.

Сегодня они были непривычно безлюдны.

— Что тут творится? — спросил Пит, гарцуя по улице. Вскоре до них донесся шум, явно производимый людьми: это был гвалт толпы. Направив коней к его источнику, всадники обогнули угол и увидели маленький парк, в котором стояло человек триста или четыреста. Облачены они были большей частью в одежды без всяких знаков различия и, стало быть, принадлежали к сословию траверов, местного рабочего люда. Некоторые носили погоны Последователей из имения Рюнебергов; эти держались поодаль от остальных, и вид у них был невеселый. Стоявшие по углам сквера полицейские тоже принадлежали к сословию Последователей. По-видимому, тут могли вспыхнуть какие-то волнения.

Дневной перерыв уже заканчивался. Очевидно, сходка будет продолжаться и в рабочее время, и руководство решило посмотреть на это сквозь пальцы. Зачинщики митинга выбрали время с умом: брат Петера был в отъезде, наблюдал за открытием нового рудника.

На платформе грузовика, въехавшего на тротуар, стояла женщина и держала речь, поднеся ко рту мегафон. Сандра уже видела ее в тех выпусках новостей, которые транслировались на Ветреный Кряж, и тотчас узнала жилистую фигуру, мрачное напряженное лицо, костюм военного покроя. Это была Криста Бродерик, травер по рождению, но наследница огромного состояния, которое сколотили ее отец и мать, морские фермеры.

Речь ее звучала пылко и яростно:

«…давно пора положить конец владычеству Тысячи Семейств и их лакеев. Что такое имения, если не закрытые корпорации, акции которых в обязательном порядке передаются по наследству из поколения в поколение? А чем были эти корпорации, если не экспедициями, которые сумели добраться сюда раньше других, а посему захватили себе лучшие земли планеты? А Декларация Независимости? Разве не было ее принятие попыткой избежать демократии, ростки которой уже пробуждались к жизни в Содружестве, попыткой увековечить засилье аристократии, позаимствовавшей у средневековья даже титул главы своего нового государства? А что такое вы, траверы, если не рабочие и дельцы, отрешенные от наследственных привилегий и лишенные права голоса во всем, но тем не менее производящие ту энергию, которой Гермес обязан своим развитием? Что вы такое, если не часть населения, которая не запуталась в тенетах обычаев и суеверий, обладающая той жизненной силой, благодаря которой этот загнивающий мир попадет в век нынешний и приблизится к порогу будущего? Разве вас не сковали по рукам и ногам эти обожатели предков? Как же так? Ведь вы — три пятых населения!

О да, я согласна: приверженцы феодализма коварны. Они нанимают вас, торгуют с вами, не лезут в вашу личную жизнь; время от времени они принимают в свое сословие одного-двух из вас и, самое главное, освобождают вас от налогов. Я частенько слышала, как траверы, мужчины и женщины, заявляли, что вполне довольны нынешним положением дел. Но спросите себя: разве это не изощренная форма рабства? Разве вам не отказывают в праве платить налоги, которые идут на общественные нужды и тратятся по усмотрению ваших демократически избранных представителей? Вас устраивает бездействующее правительство, которое служит погрязшей в упадничестве аристократии, или же вы хотите оставить в наследство своим детям государство — да, назову его содружеством, — которому по плечу любое дело? Ответьте мне!»

Одни слушатели разразились одобрительными возгласами, другие негодующе взревели, но большинство стояло в тревожном молчании. Прежде Освободительный Фронт никогда не посылал оратора (тем более своего предводителя) в Ручей-Свистун. Разумеется, Сандра понимала, что присутствовавшие здесь люди уже бывали на таких вот сходках и слышали похожие речи по телевидению; кое-кто читал и бунтарскую литературу, а некоторые, возможно, заходили в штаб-квартиру движения в Звездопаде. Но сейчас Сандра с пугающей внезапностью осознала непревзойденную силу воздействия такой вот встречи наяву, когда глаза видят говорящего во плоти, уши непосредственно воспринимают голос, а тела плотно прижаты друг к другу в толпе. В человеке просыпается его древний пращур, обезьяна. В голове у нее промелькнула злорадная мысль: быть может, именно поэтому кланы и Последователи так увлекаются пустой показухой?

Повернув голову, Бродерик увидела их с Питом на лошадях. И Пит, и Сандра уже пользовались определенной известностью, и Бродерик знала их в лицо. Она тотчас набросилась на них, заявив с тонкой насмешкой:

— О, приветствую! Смотрите все, кто к нам пришел. Петер Асмундсен, братец вашего управляющего; Сандра Тамарин, возможно, ваша следующая Великая Герцогиня. Сэр, мадам!

Титул Сандры напомнил тем, кто знал об Эрике, что он может в свое время взойти на трон, и тогда ими будет править человек, чуждый им по крови.

— Надеюсь, вас не обидело мое предложение провести кое-какие реформы?

— Нет, нет, — крикнул Пит. — Продолжайте в том же духе.

— Быть может, вы хотели бы ответить?

— Нет, это ваша речь.

Последователи рассмеялись, их поддержала половина траверов. Бродерик сразу поняла, что чары разрушены: и мужчины, и женщины начали поглядывать на часы. В большинстве своем это были искусные технические специалисты, которые не могли долго отсутствовать на своих рабочих местах без ущерба для производства. Теперь, чтобы оживить их интерес, Бродерик пришлось бы начинать сызнова.

— Я рада, что вы здесь, — сказала она. — Мало кто из вашего сословия считает нужным вести споры по вопросам, поднимаемым Освободительным Фронтом. Благодарю вас за это доказательство приверженности чаяниям общества… Вы хотите ответить мне?

Все выжидательно уставились на Пита и Сандру. Охваченная смятением, Сандра почувствовала, что язык у нее будто к нёбу прирос. Казалось, небосвод навалился на нее всей своей тяжестью. В этот миг Пит подал лошадь чуть вперед; свет заиграл на его пышной белокурой шевелюре, глаза заблестели, и он произнес своим зычным голосом, донесшимся до самых дальних закутков сквера:

— Что ж, благодарю вас, но мы здесь — всего лишь гости. Любой, кого интересуют все стороны обсуждаемого вопроса, может отправить факс в редакцию квадропрограмм двенадцатого номера «Уикли метеор» в Звездопад. А потом найти и прочесть множество книг, стенограмм переговоров и всего, что только душе угодно.

Я же могу сказать лишь одно, нравится вам или нет. Я не думаю, что народовластие или всевластие знати, равно как и любое другое общественное устройство, должны рассматриваться как некая самоцель. Все это — лишь средства достижения чего-то, верно? В таком случае спросите себя: может быть, то, что мы имеем сегодня, хотя бы помогает сделать Гермес пригодным для жизни, а саму эту жизнь приятной?

Если вы обеспокоены, то… Полагаю, почти все вы знаете, что я отвечаю за работы по исследованию и эксплуатации других планет, а не за хищнический грабеж нашей собственной, той, на которой вы живете. Работа эта трудна, а зачастую и опасна, но если тебе суждено остаться в живых, появляется неплохая возможность разбогатеть, а кроме того — непременно испытать удовлетворение при мысли, что ты сделал дело, которое мало кому по плечу. Нам постоянно не хватает рабочей силы. Я буду рад, если вы пришлете мне по почте заявление о приеме на работу. — Он немного помолчал. — А вот мой брат обрадуется этому куда меньше. Продолжайте ваше собрание! — воскликнул он под общий хохот и увел Сандру прочь.

Потом, когда они, так и не пообедав, ехали через лес обратно, Петер извинился:

— Мне очень жаль. Давай повторим эту поездку как-нибудь в другой раз. Я и понятия не имел, что тут может случиться такое.

— Я рада, что это случилось, — ответила Сандра. — Было весьма занятно. Даже более чем занятно.

«Я кое-что узнала, — вспоминала теперь Сандра Тамарин-Асмундсен. — Может быть, тогда, а может быть, чуть позже я поняла, что люблю тебя, Пит».

Шли годы, Освободительный Фронт набирался сил. Ее правление превратилось едва ли не в постоянные поиски компромиссов. Хотя теперь траверы получили право голоса при выборах местных властей, Бродерик и ей подобные продолжали твердить, что-де это право сродни кости, брошенной собаке. И им, похоже, удалось обратить в свою веру еще больше народу.

Интересно, каков этот Бенони Стрэнг?

Сандра приняла его в своей комнате для закрытых совещаний, и ее ждал сюрприз. Стрэнг оказался среднего роста, худощавым, с довольно миловидным квадратным лицом, загорелым и украшенным тонкими усиками; чуть тронутые сединой каштановые волосы были зачесаны назад. Мягкие речь и повадка, одежды из дорогой ткани неброских тонов, но сшитые по последней земной моде. Стрэнг поклонился Сандре так, как к тому приличия обязывали травера. (Член кланов пожал бы Герцогине руку, а Последователь отдал бы честь.)

— Приветствую, ваша милость, и благодарю за оказанную мне честь, — произнес он традиционные слова, хотя гермесский выговор уже выветрился из его речи. Должно быть, он много лет прожил вдали от тех Стрэнгов, которые были внесены в городской справочник в разделе «Траверы».

Горло Сандры напряглось, словно для того, чтобы не дать сердцу выпрыгнуть наружу. «Изменник. Изменник». Она с великим трудом заставила себя произнести:

— Садитесь.

И опустилась в свое резное кресло.

Стрэнг сел.

— Как приятно вернуться домой, мадам. Я уже почти забыл, какие тут прекрасные места.

— А где еще вам довелось побывать? — спросила Сандра и подумала: «Я должна узнать о нем все, что только смогу, даже если для этого мне придется улыбаться ему».

— Да мало ли где, мадам. Моя карьера похожа на игру в шашки. Если угодно, я с удовольствием окунусь в воспоминания, но подозреваю, что сегодня вам захочется сразу перейти к делу.

— Да. Почему вы работаете на бабуритов?

— Я не то чтобы работаю на них, мадам. Я надеюсь, что смогу всеми силами служить Гермесу. Он не всегда бывал добр ко мне, но это — планета моих предков.

— Подвергнувшаяся нашествию!

Стрэнг нахмурился, словно это замечание ранило его.

— Я сочувствую вам в вашем несчастье, мадам. Но Бабур только пытается остановить Содружество. Разведка узнала, что вражеский генштаб разработал и уже начал проводить в жизнь план захвата этой системы.

«Это — только твои слова», — подумала Сандра, но невольно почувствовала сомнение.

— Вряд ли стоит пенять на Бабур за эти воинственные действия, — продолжал Стрэнг. — Да и с вашей точки зрения, это, очевидно, меньшее из двух зол. Бабур не хочет править вами, да и не может. Такая мысль просто нелепа. Самое большее, чего он, вероятно, пожелает, — это какое-нибудь соглашение о послевоенном оборонительном союзе. А вот Содружество все время выражало сожаление, что несколько его колоний отделились от него.

Верно. Наши предки сделали это, потому что они создавали в своих новых домах общества, интересы и философии которых были слишком чужды Земле, Луне или Венере и не вписывались в рамки законов и жизненных укладов, получивших развитие на этих планетах. Содружество не пыталось задавить независимость силой оружия, но многие его граждане считали, что оно должно было это сделать.

— Мадам, — с серьезной миной проговорил Стрэнг, — когда-то я работал ксенологом, изучал планеты типа Юпитера и, в частности, Бабур. Я лучше других людей знаю эту расу и разные ее культуры. Это не похвальба, а чистая правда. Кроме того, как уже говорилось, я — гермесец и патриот Гермеса. Видит Бог, я не безгрешен. Но сделать верховным комиссаром именно меня было разумнее всего. Вот почему я вызвался исполнять эти обязанности.

— И отнюдь не повинуясь какому-то сиюминутному порыву, — насмешливо ответила Сандра. — Должно быть, эту операцию планировали уже давно.

— Совершенно верно, мадам. В каком-то смысле ее планировали всю мою жизнь. Еще мальчиком, тут, в Звездопаде, я видел, что дела обстоят совсем не так, как следовало бы, и обдумывал способы исправления несправедливости.

Сандру охватил страх, заставивший ее огрызнуться.

— Я потратила гораздо больше времени, чем мне хотелось бы, выслушивая сетования Освободительного Фронта на его горькую долю. Ну а какую сказку расскажете вы?

Стрэнг вспыхнул от ярости.

— Если вы еще ничего не поняли, то, вероятно, не поймете никогда. Неужели вы лишены воображения? Представьте себе, что вы — ребенок, которого запихнули в государственную школу, тогда как дети из кланов получали домашнее образование у лучших учителей планеты. Подумайте о тех, кто мечтал достичь совершенства, увековечить свои имена — и вдруг увидел, что все стоящие земли, все природные богатства и ключевые предприятия принадлежат имениям, кланам и их Последователям, которые в зародыше пресекают любые возможные перемены, поскольку перемены могут лишить их льгот и вынудить жить своим умом. Подумайте о влюбленных, которые хотели пожениться и сделали бы это, если бы не вмешались родители невесты, боявшиеся, что зять-травер подорвет их положение в обществе и не позволит им использовать дочь для заключения выгодного союза… — Стрэнг осекся. С полминуты в комнате царило молчание, потом он снова заговорил, уже спокойнее: — Мадам, оставим в покое справедливость. На Гермесе надобно провести преобразования, чтобы он мог хотя бы сам себя защитить. Это древнее полуфеодальное общество слишком громоздко, слишком недееспособно… и, что самое главное, слишком отвратительно. Бунт на военном флоте и побег на Землю доказали, что даже ваше правительство не может обезопасить себя от дерзких выходок и непокорности офицерского корпуса, состоящего из представителей знати. Не только по нравственным, но и по чисто житейским соображениям вам следовало бы заручиться преданностью траверов, большинства населения. Но какое дело этому большинству до участи кланов и Последователей? Каково их значение в масштабах планеты? Производство больше не может распределяться между имениями. Его надо объединять на всемирном уровне. Как и систему распределения, суды, полицию, образование, общественные службы и все остальное. А для этого имения должны быть расформированы. Нам нужны не они, а единое население.

Ну а после войны Вселенная полностью обновится. Кончится господство Торгово-технической Лиги. Содружество уже не будет самой сильной державой. Вялые досужие переговоры перестанут служить единственным способом улаживания споров между народами и расами. Гермес либо приспособится к этому, либо погибнет. И я хочу, чтобы он начал приспосабливаться незамедлительно.

Мы намерены совершить здесь переворот, мадам. Надеюсь, что вы и ваша знать окажете нам добровольную помощь. Но революция произойдет в любом случае.

Глава 14

Ханни Леннарт, получавшая от Содружества кредит в год за то, что служила специальным помощником министра по связям за пределами Солнечной системы, обратилась к Эрику с другого континента:

— Вы понимаете, в какое трудное положение поставили нас своим прибытием, адмирал Тамарин-Асмундсен. Мы приветствуем ваше предложение объединить силы. Однако, как вы сами сказали, ваше правительство, которое мы до сих пор признаем, не приказывало вам прибыть сюда.

— Мне уже несколько раз это говорили, — ответил Эрик телефонному аппарату, стараясь, чтобы его слова звучали как можно суше. Но в голове звенел гневный вопрос: может, ты скажешь хоть что-нибудь стоящее, а, мумия?

Она сказала. Напряжение отпустило Эрика так резко, что это было сродни удару под дых.

— Я звоню вам неофициально, чтобы как можно скорее сообщить о своем решении поддержать вашего посла. Иными словами, согласиться с тем, что, коль скоро правительство Гермеса попало в плен, только те его служащие, которые остались на свободе, способны должным образом представлять свои власти. Надеюсь, кабинет это одобрит.

— Благодарю вас… очень, — выдохнул Эрик.

— На это уйдет по меньшей мере месяц, — предупредила Леннарт. — А ваше дело терпит, поскольку наш флот не тронется с места, пока не получит сколь-нибудь надежных разведданных о численности и местонахождении сил бабуритов. Нам не нужна вторая Обитель Мрака!

— Если верить выпускам новостей, — рискнул Эрик, — изрядная часть ваших граждан не хочет, чтобы флот вообще трогался с места. Они желают мира через переговоры.

Леннарт насупила жидкие брови.

— Да, но они дураки, и это — еще самый мягкий эпитет, которым я могу их наградить. Дураки. — Она вновь напустила на себя деловой вид. — До того как они согласятся с моим предложением, касающимся вас, я и уполномочена, и обязана определить ваш нынешний статус. Честно говоря, я не понимаю, почему посол Рюнеберг так горячо возражает против того, чтобы вас считали интернированными. Ведь это простая формальность, и к тому же ненадолго.

«Да потому, — подумал Эрик, — что Николас ван Рийн настроил его таким образом». Молодой человек вдруг понял, что выигрывает этот раунд. Но борьба будет долгой, и до победы еще далеко. Поэтому он постарался и соображать, и говорить как можно быстрее.

— Уверен, что он все вам объяснил, сударыня. После войны мы будем нести ответственность перед нашим правительством. Приняв статус интернированных, мы признаем, что положение этого правительства сомнительно. Но мы не можем и поступить под ваше командование до тех пор, пока вы не признали нас как полноправных союзников.

Леннарт поджала губы:

— Когда-нибудь мне придется изучить ваш мудреный свод законов, адмирал… Очень хорошо. Полагаю, вы хотели бы приступить к неофициальному обсуждению плана присоединения вашей эскадры к нашему военному флоту?

— Плана слияния нашего флота с вашим, если вы не возражаете, госпожа, — ответил Эрик, почувствовав прилив уверенности в себе. — Да, разумеется, но лишь в свободное от забот о благополучии моих людей время. Кстати, их уже, кажется, интернировали, да еще как. Это необходимо прекратить. Мне необходимо письменное заявление, в котором говорилось бы, что мои люди имеют право свободно перемещаться и выполнять любые мирные поручения.

Последовавшие засим препирательства оказались короче, чем предполагал Эрик. Леннарт уступила его требованиям. В конце концов, речь, похоже, шла о мелочах. А правительство Содружества не имело военного опыта и толком не знало, как следует вести себя со своими собственными гражданами. Оно не хотело без всяких на то причин оскорблять гостей с Гермеса, героев дня. Нанятые ван Рийном публицисты неплохо справились со своей работой.

Наконец Эрик отключил связь, откинулся на спинку кресла и издал тяжелый вздох, а потом и проклятие. Оторвав глаза от экрана на столе, он устремил взор на окно, за которым виднелись зеленые пастбища, полого поднимавшиеся к снегам и тускло блестящему леднику. Его новые жилье и штаб размещались в шале в новозеландских Южных Альпах, куда поспешно перевезли электронное оборудование и аппаратуру связи. При соблюдении необходимых мер предосторожности тут можно было не опасаться лазутчиков и подслушивающих устройств. Богатый «сочувствующий», который предоставил этот дом, был марионеткой ван Рийна.

Но вскоре волна гнева потеснила радость Эрика.

«Торговаться, — подумал он. — Хитрить. Выжидать. Выжидать. Когда же мы вступим в бой? Ради Бога! Ради Лорны». Образ суженой возник перед глазами; он был ярче любого призрака, созданного электроникой, но не обладал способностью говорить. Она была за двести двадцать с лишним световых лет от здешнего ласкового небосвода, под пушками бабуритов, а он даже не смог поцеловать ее на прощание. Он так сжал пальцами авторучку, что она треснула..

Вошел ван Рийн, который подслушивал разговор, сидя в соседней комнате.

— Мы получили то, что хотели, ха? — в голосе его не было ноток радости от только что одержанной мизерной победы. — Я бы кричал «ура» и подбрасывал шляпу, да вот душа к этому не лежит. Мы по-прежнему должны действовать быстро, nie? Давай-ка сразу наметим план.

Эрик заставил себя обратить на него внимание.

— Я уже это сделал, — сказал он.

— Ха! — ван Рийн захлопал своими маленькими черными глазками. — Я и приехал потому, что здесь мы наверняка можем говорить, ничего не опасаясь.

Эрик подавил раздражение. Ему предоставлялась возможность сделать еще один шаг к исполнению своей мечты.

— Я все обдумал, пока ты был в пути. Потом, как мы и надеялись, позвонила Леннарт. Это случилось тотчас после твоего приезда. Тебе лучше потихоньку отправиться вместе со своими агентами в морское жилище на Ронге, якобы отдохнуть несколько дней после всех тех тревог, которые пережил по милости правительства.

Усы ван Рийна задрожали.

— Кто тебе сказал об этом месте?

— Дэвид Фолкейн, — говоря, Эрик чувствовал себя все лучше и лучше. — Помнишь ночь на твоей яхте? Под утро, когда мы вроде уже обо всем переговорили, я поднялся с ним наверх глотнуть свежего воздуха и подождать машину, которая должна была прибыть за мной. Тогда-то он и рассказал мне о твоих логовах, устроенных на случай нужды. Ронга показалась мне наиболее подходящим местом.

«Но Дэвид рассказал и еще кое-что, — подумал Эрик. — Уже тогда он знал, что надо сделать, и имел ясное представление о том, как добиться желаемого. И сегодня я не только сам по себе. Я исполняю и его указания тоже».

— Так вот, — продолжал он, глядя в выпученные, будто у креветки, глаза собеседника. — Каждый из моих крейсеров несет скоростной катер, снаряженный для межзвездных перелетов. Я лично вызову один из них с орбиты и прикажу сесть на Ронге. Пусть какой-нибудь флотский командир Содружества даст разрешение. Думаю, он просто запросит данные, узнает, что на Ронге есть посадочная площадка для гражданских судов такого размера, и не станет копаться дальше, пытаясь, к примеру, выяснить, кому принадлежит эта площадка. Он не осмелится заставить меня ждать, ты заметил, как высокомерно я разговаривал с Леннарт. Я надеялся, что она даст указание исполнять все мои прихоти.

Чтобы никто не подслушал телефонных переговоров, тебе следует прямо отсюда отправиться к нашему послу. Если надо, подними его с постели и вручи мой приказ о приеме твоих агентов на службу в качестве офицеров военного флота Гермеса. Потом привези их на остров и передай им мой приказ покинуть Солнечную систему в соответствии с дополнительными устными указаниями. Пусть отправляются немедленно. Найди подходящего пилота. Запасов и всего необходимого на катере хватит на несколько недель. Ты сможешь сделать так, чтобы не-люди получили корм, который им нужен?

Не думаю, чтобы у катера возникли какие-нибудь сложности при взлете. Дежурный офицер подумает, что я хочу посетить свои корабли, оставшиеся на орбите. Но как только корабль удалится от Земли, он тотчас направится в открытый космос. Вселенная большая, и вряд ли его перехватят, если командир знает свое дело. Флот Содружества развернут таким образом, что не может пресечь попытку вырваться в космос. Не то что флот бабуритов на Гермесе. Эрик усмехнулся.

— Разумеется, я готов выдержать бурю, которая обрушится на меня. Мне будет даже приятно тыкать всем в нос, что-де я не вышел за рамки своих законных прав. Мы не интернированы и пока не подчиняемся верховному командованию Содружества. Я не виноват, что их офицер подумал, будто я намерен отправиться на увеселительную прогулку. Я не обязан отчитываться в том, какие приказы отдаю своему личному составу, хотя, по правде говоря, я поступил бы вполне разумно, послав разведчиков, чтобы они посмотрели (оставаясь на почтительном расстоянии), как идут дела на Гермесе. Да, эта заварушка, похоже, станет моим первым развлечением с тех пор, как ты тайком вывез меня из Рио.

Несколько мгновений ван Рийн стоял, будто истукан. Потом воскликнул:

— Ох-хо-хо-хо! Да уж, ты — мой сын, это точно. Щепка со старого пня. Ja, в тебе воплотились все выкладки Менделя! Дайка я отыщу бутылочку «дженеверы», которую велел привезти вместе с конторским оборудованием, и мы выпьем до дна за погибель врагов наших!

— Потом, — ответил Эрик, испытав теплое чувство. — Хоть мне и не терпится нализаться вместе с тобой… папа. Но сейчас надо действовать. Ты говоришь, что никто не мог выследить тебя по пути сюда, и я в это верю. Тем не менее, если ты надолго ускользнешь из-под наблюдения и соглядатаи не будут знать, где тебя искать, это наведет их на определенные мысли, верно? — Он потянулся к письменным принадлежностям. — Повтори мне имена партнеров Фолкейна.

Ван Рийн вздрогнул:

— Фолкейна? Дэвида? Нет, нет, мой мальчик, у меня на примете совсем другие люди. Эрик удивился:

— Разумеется, тебе не хочется опять посылать его в опасный полет. Но есть ли у тебя более знающие специалисты?

— Нет, — ван Рийн принялся мерить комнату тяжелыми шагами. — Эх, черт, не стану отрицать: мне невыносимо видеть, как Койя пытается скрыть горе, когда Дэвид уезжает. И все равно я отправил бы его, вот только… Ты слышал той ночью на яхте. Он не собирается создавать союз глав независимых компаний, как ему полагалось бы делать. Он даже не пытается лгать мне. При первой же возможности Дэвид отправится на Гермес.

— Разумеется. Почему я должен возражать?

— О муки и смерть! — вскричал ван Рийн. — Но что он может там сделать! Сложить голову? На кой черт тогда были нужны все эти ухищрения?

— Полагаю, тогда утром, на яхте, он не бахвалился, говоря, что может незаметно проскользнуть на любую планету вместе со своей командой, — сказал Эрик. — Попав туда, Дэвид, вполне вероятно, застрянет надолго. С моей точки зрения, это хорошо, потому что его советы и руководство наверняка будут очень ценными. Кроме того, Дэвид сказал, что куда труднее будет вывести судно обратно в космос, когда он высадится, но его партнеры рискнут это сделать, и, возможно, у них получится. Они не раз выкидывали такие номера. Ну а убравшись с Гермеса, они соберут для тебя всех твоих торговцев. Хотя, честно говоря, я весьма смутно представляю себе, чего могут добиться эти люди.

— Быть может, и немногого, — согласился ван Рийн. — И все же… У меня такое чувство, сынок, что мы должны прошерстить обломки Лиги, и тогда, возможно, узнаем, каковы причины такого поведения Бабура. А узнав, попробуем изменить положение. Поскольку чисто внешне действия бабуритов выглядят лишенными всякого смысла, — он поднял громадную ручищу. — О ja, знаю: войны зачастую кажутся бессмысленными. Но я все равно не перестаю задаваться вопросом: что надеются получить вожди бабуритов в результате империалистической агрессии, направленной против нас? — Ван Рийн постучал себя по лбу костяшками пальцев. — И тут, в этом старом твердом черепе, уже забрезжила одна мыслишка…

Дэви будет настаивать, чтобы первым делом отправиться на Гермес. В таком случае вполне вероятно, что Эдзел и Чи никогда не смогут продолжить свою работу. Опасность, она ведь для всех одинакова. Позволь мне послать не их, а кого-нибудь другого. Пожалуйста.

Наконец-то отец употребил в разговоре с ним это слово, и Эрик испытал странный укол вины.

— Прости, — сказал он. — Это должен быть Фолкейн, какие бы условия он ни выдвинул. Понимаешь, мне необходимо иметь розу на хвосте… Это гермесское выражение. Я должен оберегать свои тылы и держаться в рамках закона ради блага моих людей. Фолкейн — мой соотечественник. И его спутники тоже не имеют никакого отношения к Содружеству, не так ли? Стало быть, я имею право давать им поручения. У тебя есть такие же грамотные космонавты, отвечающие этому требованию?

Ван Рийн как-то разом сник.

— Нет, — прошептал он.

«Он стар, — пронеслось в голове у Эрика. — Он устал и никому не нужен, по крайней мере здесь».

Ему захотелось стиснуть поникшие плечи отца, но он лишь сказал:

— Разве это имеет такое уж большое значение? Самое большее, что нам удастся сделать, это установить связь. Сперва — с моими домашними, потом — с твоими коллегами. Надеюсь, из этого выйдет толк. — И он добавил, возвысив голос так, что тот зазвенел: — Однако главный вопрос заключается в том, насколько хороши мы будем в бою.

Ван Рийн окинул его долгим пытливым взглядом.

— Так ты ничего не понимаешь, да, мальчик? — спросил он тихим, с хрипотцой, голосом. — Победа, поражение, ничья, затяжная война — все это означает конец Содружества в том виде, в каком мы его знаем. Конец Лиги. Конец Гермеса. Молись святым, чтобы нам не пришлось бороться до так называемого «решающего мига». — Он ненадолго умолк. — Быть может, и сейчас уже слишком поздно. Ну что ж, давай поступим так, как хочешь ты.

Закат заливал океан огненно-оранжевым светом, который вдали сменялся сиянием расплавленного золота, а еще дальше — коралловым багрянцем. Солнечная дорожка протянулась от горизонта до линии прибоя. Высоко на западе стояла Венера. Волны баюкали погруженный в безмолвие атолл Ронга. Дневное благоухание цветов таяло в остывающем воздухе.

Эдзел брел по обрамляющему атолл пляжу. Слева от него на фоне фиолетового восточного горизонта поблескивала листьями группа пальм. Чешуя на правом боку дракона тускло сверкала. На спине у него сидела Чи Лан; ее мех казался позолоченным. Шел последний час перед отлетом в космос.

— Когда мы покончим с этим делом, я вернусь на Цинтию, если мы останемся в живых, — сказала Чи, нарушая долгое молчание. — Это уж точно.

Эдзел что-то вопросительно промычал.

— Я подумывала об этом с самого начала заварухи, — добавила Чи, обращаясь то ли к нему, то ли к себе самой. — А нынче вечером… здешние красоты тревожат меня. Слишком похоже на дом родной. И слишком непохоже. Пытаюсь вспомнить живые леса в Дао-Лай, деревья мало в цвету, птиц вокруг них. Там повсюду птицы. Но вижу только то, что окружает меня сейчас. Пытаюсь вспомнить дорогих мне родственников, но в памяти остались лишь их имена. Я стала холодной.

— Я рад, что твоя жажда богатства наконец удовлетворена, — заметил Эдзел. Чи ощетинилась:

— Какого хаоса я доверилась тебе, ворчунозавру-переростку? Почем тебе знать, что такое тоска по дому. Ты со своей дурацкой грамотностью можешь мотаться куда угодно, покуда не израсходуешь весь свой несчастный запас знаний.

Дракон покачал огромной головой. Этому отрицательному жесту он научился у людей, поскольку ни в одной из стран Одина такого не увидишь.

— Извини, Чи, я не хотел читать тебе нравоучений. Просто рад за тебя.

Она успокоилась так же быстро, как вспылила, и одарила Эдзела мурлыканьем. Он упрямо продолжал:

— В тщеславии своем я вообразил, будто и впрямь не связан со своей родиной никакими узами. Но здешнее солнце тусклое, горизонты тут узки, и в мечтах я часто бегу со своими былыми товарищами по равнинам, где поет ветер. И еще я очень хочу жену — это я, существо, которое вроде бы должно испытывать такое желание, лишь встречая самку в период течки. А может, я просто хочу детенышей, чтобы путались под ногами, а потом я сгребал бы их в охапку и брал на руки.

— Да, наверное, — пробормотала Чи. — Возлюбленный, к которому всегда испытываешь нежность…

Огибая рощицу, пляж делался все уже. Эдзел и Чи увидели Фолкейна с Койей; они стояли друг против друга, взявшись за руки, и не замечали ничего вокруг. Эдзел не стал замедлять свой размеренный шаг. Ни он, ни его наездница не отвели глаз, но и не любопытствовали. Трое товарищей принадлежали к разным расам, и им почти нечего было скрывать друг от друга.

— Нет, я ни о чем не жалею, — сказал одинит. — Это были неплохие годы. Я и детям своим пожелаю такой же счастливой судьбы скитальцев по мирам, полным чудес.

— Я тоже, — ответила Чи, — хотя боюсь, что все лучшее выпало на нашу долю. Наступают такие времена… — Ее голос замер.

— Нет нужды уже сейчас переживать будущее, — посоветовал ей Эдзел. — Давай насладимся нашим последним приключением, каково бы оно ни было.

Чи встряхнулась, будто вылезла из ледниковой речки, и снова стала сама собой.

— Приключение? — сердито зашипела она. — Сидеть в корабле, вдвое уступающем размерами «Через пень-колоду», без наших любимых развлечений, даже без компьютера, с которым можно сыграть в покер?

Глава 15

Поначалу Гермес был просто синей звездочкой. Потом он вырос и превратился в сапфировый диск, окутанный мраморно-белыми облаками, чуть затемненный в том месте, где располагался его единственный, но огромный континент; вся остальная поверхность была покрыта водой, сиявшей на солнце или поблескивавшей в свете луны. Вскоре планета заслонила собой половину небосвода и оказалась уже не прямо по курсу, а внизу.

Здесь и была самая опасная точка. Команда вывела «Проныру» на гиперболическую орбиту, войдя в систему Майи под большим углом к плоскости эклиптики. Ядерный реактор был выключен, аппаратура жизнеобеспечения работала на самой малой мощности благодаря электропитанию. Теперь, если «Проныру» засечет радар сторожевого корабля бабуритов, его скорее всего примут за большой метеорит, прилетевший из межзвездных глубин, то есть за вполне обычное небесное тело. Но сейчас, дабы катер не сгорел в атмосфере, Фолкейн должен быстро включить тягу, чтобы сообщить ему требуемую скорость.

Цифры данных скользили у него перед глазами: плотность воздуха и ее градиент, сила тяжести, высота, кривизна поверхности планеты, изменчивые показатели направления движения катера. Вспыхнули данные расчетов компьютера: через тридцать секунд можно будет начинать аэродинамическое торможение, если удастся верно рассчитать замедление, и тогда «Проныра» окажется в такой-то и такой-то точке внизу. Дэвиду предстояло решить, воспользоваться этой возможностью или дождаться следующей. Тогда понадобится меньшее антигравитационное усилие, но зато садиться придется в другом месте, а корпус корабля раскалится сильнее. Руководствуясь и разумом, и отточенным инстинктом, Дэвид нажал кнопку выбора оптимального на данный момент режима.

Уравновешивающего внутреннего поля тут не было, и Дэвида швырнуло на сетку безопасности. Тело отяжелело, перед глазами заплясали темные пятна, в голове будто грянул гром. Через несколько минут тяга отключилась, и вот они уже в режиме падения, идут по пологой траектории. На такой высоте даже в атмосфере еще были видны яркие звезды на иссиня-черном небе.

— Как вы там, сзади? — выдавил Дэвид, поднеся к губам микрофон внутренней связи.

— Как и всякий раздавленный помидор, — проворчала Чи, сидевшая в рубке управления огнем.

— О, по-моему, это маневрирование бодрит после долгой невесомости, — откликнулся Эдзел из машинного отделения. — Мне не терпится покинуть борт и размять ноги.

На «Проныре» ему хватало места только для изометрических упражнений и отжиманий. Он должен был покидать рекреационную камеру — единственное место, где Эдзел мог растянуться во весь рост, — всякий раз, когда его попутчикам приходила охота поразмяться. Иначе он рисковал превратиться в мишень для мячей.

— Возможно, тебе придется бегать гораздо больше, чем хочется, — строго сказала Чи. — Вдруг чей-нибудь детектор засек наши выбросы энергии.

— Мы были над самым центром Корибантического океана, — напомнил ей Фолкейн. — Скорее всего судьба нам благоприятствует… Эй, сейчас начнется болтанка.

«Проныра» пересекла границу стратосферы и тропосферы под острым, тщательно рассчитанным углом. Будто камешек, пущенный вприпрыжку по воде, она пошла вверх, когда столкнулась с более плотным слоем газа. Кораблик затрясло. Несколько секунд он летел вперед, почти паря, поднимаясь все выше, в космос, потом снова нырял и подпрыгивал. Затем все повторялось… опять, опять, опять. При каждом таком нырке суденышко все глубже погружалось в атмосферу и теряло скорость. Небо над ним светлело на глазах, и звезды виднелись, только когда «Проныра» оказывалась на ночной стороне планеты. Вой рассекаемого кораблем воздуха сменился ураганным ревом. Суша и вода начали вытеснять из поля зрения небосвод.

Наконец до поверхности осталось всего несколько километров, и «Проныра» стала вести себя, как воздушное судно. Фолкейн нажал кнопку, затребовав географические координаты, рассчитанные на основе непрерывных сигналов с навигационных спутников. Он взволнованно взглянул на карту, которую держал в руках. Они были над Грейтлендом и должны были совершить посадку в Грозовых горах. Под кораблем простиралась залитая солнцем континентальная пустыня; красный грунт возвышался сказочными торосами, изваянными ветром; они были покрыты скудной сухой растительностью и совершенно безлюдны. Если корабль до сих пор не заметили, то вряд ли заметят вообще. Значит, можно включить двигатель, чтобы подлететь как можно ближе к Хорнбеку, родовому гнезду Фолкейнов.

И тут раздался голос Чи; казалось, будто острый клинок полоснул по его надеждам:

— Jao leng! Два самолета, с северо-востока и юго-востока. Идут на сближение.

— Ты уверена? — вскрикнул Фолкейн.

— Радарный сигнал и… да, будь оно все проклято, нейтринное излучение, ядерные силовые установки. Вряд ли это космические корабли, но штуковины здоровые и, могу держать пари, достаточно скоростные.

«О нет, о нет, — на все лады повторял про себя Фолкейн. — Нас засекли. Но как? Что ж, должно быть, оккупационные силы многочисленнее, чем по той или иной причине думал Эрик, и контролируют более обширные территории. В конце концов, он бежал с планеты еще до их прибытия… Кто-то засек выброс энергии на большой высоте и запросил центр, а там, вероятно, сказали, что-де бабуриты ни при чем. Тогда включилась сеть детекторов широкого охвата, нас отыскали, и вот сюда летят с проверкой военные самолеты с ближайшей базы».

Он подавил отчаяние и спросил:

— Есть ли шансы сбить их, когда подойдут ближе?

— По-моему, весьма слабые, — ответила Чи.

Фолкейн кивнул. «Проныра» — это вам не «Через пень-колоду». В атмосфере, да еще при сильном тяготении, она была гораздо менее увертлива, чем машины, созданные специально для таких условий. У нее не было генератора силового поля для отражения ракет, а лишенные брони борта не имели никакой защиты от лучей. Прежде чем «Проныра» сумеет нанести удар по первоклассному военному самолету, тот разнесет ее в клочья.

Пытаться удрать в космос было так же бессмысленно, как и вступать в бой. Аппаратура слежения уже взяла «Проныру» на прицел, а на военные корабли на орбите, должно быть, передан сигнал тревоги.

По пути сюда Чи, Эдзел и Фолкейн обсуждали возможность возникновения такого положения, равно как и любых других мыслимых стечений обстоятельств.

— Ладно, — проговорил Фолкейн. — В какой точке они перехватят нас, Чи?

— Километров через пятьсот, если все будут следовать своим нынешним курсом, — ответила она.

— Благодарите за такое везение. Мы будем в глубине Грозовых гор, в том районе, который я хорошо знал еще мальчишкой. Я посажу машину неподалеку от места назначения, и мы скроемся в лесах. Может быть, удастся стряхнуть их с хвоста. Немедленно покинуть посты! Нет никакого смысла и дальше нести вахту. Чи, собери наши рационы. — Они могли питаться местными растениями и живностью, но в здешней пище не было некоторых витаминов и микроэлементов. — Эдзел, достань походное снаряжение. — Целый узел был заготовлен заранее, там лежали даже пропеллеры, с помощью которых они могли лететь, если удастся ускользнуть от поисковой партии. — Станьте наготове у пассажирского люка, но пристегнитесь к опорам. Я вот-вот нажму на тормоза.

Оставляя за собой шлейф рева, от которого сотрясался грунт, «Проныра» продолжала идти по длинной пологой траектории снижения. Из-за горизонта вставали призрачные синие горы. Вот они обрели четкость очертаний и сделались серыми или рыжевато-бурыми, а потом внизу понеслась чересполосица скал, утесов, крутых склонов и вечных снегов. Горные пики бросались навстречу, когда корабль проносился над разделявшими их седловинами. На востоке горы были пониже и более пологи; они длинными кряжами спускались в долину Аполлона, за которой лежали холмы Аркадии, прибрежные равнины, Звездопад и океан Авроры. Воздух в той стороне был более влажным, в небе плыли облака, внизу поблескивали по-осеннему бледные луга; подножия гор были окутаны мантиями лесов.

Оп-па! Фолкейн снова включил тягу, и корабль затрясся под натиском могучих сил. Он почти остановился, задрал нос к небу, пошел вниз и ударился о грунт. Посадочные мачты вонзились в дерн, нащупали твердую почву и надежно встали на свои места, крепко держа корабль. Фолкейн уже вскочил-с кресла. Он принял дозу эквилиброла, вернувшую его телу чувство равновесия после невесомости. Он проворно сбежал по трапу, пронесся по коридору, увидел, что люк открыт, и бросился по сходням следом за своими товарищами.

Они уже были далеко впереди. Фолкейн бегом пересек поляну, на которую сел корабль, и бросился к обрамлявшей ее стене деревьев. Под открытым небом ему грозила смерть. Между стволами деревьев рос густой труднопроходимый подлесок из кустов и лоз. Фолкейн вспомнил свои старые навыки и принялся раздвигать ветки четкими движениями рук и ног. Эдзелу надо продвигаться вперед еще осторожнее, чтобы не оставить за собой полосы вытоптанной земли. Ну, да любой, даже самый мелкий, его шажок все равно длиннее человеческого. А Чи просто прыгала с ветки на ветку.

По подсчетам Фолкейна, они прошли три километра, когда над головой раздался свист. Подняв глаза, Дэвид увидел один из самолетов. Тот несся к «Проныре». У него был узкий фюзеляж, значит, самолет строили на заводах фирмы «Авелан». Их стали выпускать специально для обжитых людьми планет, когда Датина застращала поселенцев и вынудила их вооружаться. Более грозной боевой машины Фолкейн и представить себе не мог. На корпусе красовались переплетенные восьмерки, знак Объединенного Бабура. Этот самолет, как и ему подобные, наверняка был куплен через подставных лиц много лет назад и передан наемникам из числа людей.

Когда самолет прошел мимо и скрылся из виду, Фолкейна захлестнула волна облегчения. Их не заметили.

— Давайте я осмотрюсь, — крикнула Чи. Эдзел бросил ей бинокль, который можно было подстроить под ее глаза, и Чи ловко полезла вверх.

Фолкейн был рад остановке, хотя и не устал. По гладкой дорожке он мог пробежать хоть тридцать километров и даже не запыхаться. Но передышка дала его чувствам возможность оценить обстановку, сделала его частицей окружающего мира, чтобы тот перестал напоминать полосу препятствий.

Снопы предвечернего света пронизывали кроны, по голубому небу плыли маленькие облака. Большинство здешних деревьев составляли камнекорки, сейчас голые, и зонтики, кроны которых уже пожелтели, но вполне могли спрятать его, если он будет выбирать дорогу достаточно осмотрительно. Подлесок в этих тенистых местах был менее густой, чем в районе посадки. Опавшая листва хрустела под ногами, источая густой влажный аромат. Меж голых ветвей порхали орнитоиды, а в снопах света, будто пылинки, плясали букашки. Внезапно Фолкейна охватило острое чувство. Не радости от возвращения домой, а скорее тоски. Что это — по-прежнему его страна, или же за долгие годы странствий он стал тут чужим?

Впрочем, сейчас не время раздумывать об этом. Чи поспешно спустилась с дерева.

— Я видела, как наш бандит снизился, а второй завис, надо полагать, над «Пронырой», — доложила она. — Скоро они обнаружат, что лавочка осталась без хозяев.

— Пожалуй, нам лучше поспешить, — предложил Эдзел.

— Нет, — решил Фолкейн. — Сначала надо узнать, насколько дотошно они будут вести поиск. Давайте, пока возможно, прятаться. Особенно ты, старый буйволигатор.

Чи возвратилась на свой пост, Эдзел втиснулся в чащу. Фолкейн срезал лучеметом кусты и сучья и завалил ими торчащий хвост одинита. Сам он мог без труда спрятаться в…

Чи проворно спустилась вниз и пересекла прогалину.

— Стая бросилась в погоню, — прошипела она. — Летят на пропеллерах по спирали, в режиме поиска, четыре человека. Бьюсь об заклад, что у них есть нюхач.

Фолкейн оцепенел. От этого прибора, улавливающего запахи пота и дыхания, можно было спрятаться только в пещере. Вероятно, у них будут задержки и ложные тревоги при встречах с диким зверьем, но вряд ли это принесет преследуемым сколь-нибудь ощутимую пользу.

«Может быть, это конец. Нам столько лет везло». Вслух Фолкейн задал дурацкий вопрос:

— С чего бы вдруг им брать с собой нюхач?

— В качестве меры предосторожности против партизан. Может, они уже действуют, — ответила Чи. — Похоже, нюхач был только на одном самолете. Иначе бы они отрядили на поиск две команды.

— А мы не могли бы тоже подняться в воздух?

— Спи, дохлый номер! Где твои мозги? На таком расстоянии нас наверняка заметят.

Из кустов донесся голос Эдзела:

— Меня они первым делом унюхают, как только позволит дальность действия прибора. Вы идите, а я останусь и отвлеку их.

— Твои мозги, видать, тоже превратились в овсяную кашу? — фыркнула Чи.

— Послушайте, друзья, у меня в любом случае нет никакой возможности убежать…

Способность соображать вернулась к Фолкейну с быстротой клинка, возвращающегося в ножны.

— Космос и все его светила! — вскричал он. — Сделаем как раз наоборот. Эдзел, сиди тихо. Чи, идем со мной. Выведи меня туда, где они первым делом унюхают нас.

Ушки Чи встали торчком.

— Что ты задумал?

— Поторапливайся, болтунья! — велел ей Фолкейн. — По дороге объясню.

Он стоял под зонтиком на опушке леса из камнекорок. Голые ветви и сучья на фоне видимого кусочка неба казались причудливым скелетом. Над головой раздался гул, и Дэвид увидел преследователей, скользивших по воздуху довольно высоко над кронами деревьев. Это были люди, хотя и совсем не похожие на людей: пропеллеры на спинах напоминали плотные спаренные плавники, шлемы выглядели как голые черепа. В ровном свете поблескивал металл. На летунах была незнакомая серая униформа; трое держали в руках лучевые ружья, имевшие, судя по длинным стволам, немалую убойную силу. Командир, который летел ниже остальных, нес на груди ящичек с сенсорами и впускными клапанами, а на спине — счетчики. Да, это был нюхач.

Человек с прибором указал рукой, и его спутник выпустил струю ревущего ослепительного пламени, которая полоснула по веткам. Они с треском посыпались вниз, таща за собой шлейфы едкого дыма. Усиленный мегафоном голос заорал на ломаном английском:

— Фыходите на обозрение, не то мы зажжем под фами почфа!

Фолкейн шагнул вперед, подняв руки. Он уже ничего не боялся, но чувства его были обострены до предела. Он видел каждый опавший листок у себя под ногами, ощущал тихое прикосновение ветерка к потным щекам, вдыхал ароматы растений и их гниющей плоти. Казалось невозможным, чтобы преследователи не почувствовали опасности со стороны Чи.

Солдаты остановились.

— Вот правильно, стой на месте, — велел голос. Все четверо о чем-то посовещались. Разумеется, они боятся засады, но ведь прибор обнаружил только одного человека…

Живущий на деревьях зверь, который повис на высокой ветке, в счет не шел. Он был невзрачен, с серым мехом, покрытым черными пятнами. Поза зверька свидетельствовала о том, что он оцепенел от ужаса. Прежде чем взобраться на дерево, Чи разгребла опавшие листья и вывалялась в гумусе. Преследователи не были уроженцами Гермеса и ровным счетом ничего не знали о животном мире планеты. Возможно, никто из них даже не заметил ее.

Один охотник остался в воздухе, трое других спустились, чтобы схватить пленника. Когда они пролетали мимо Чи, она извлекла из-под брюха лучемет и открыла огонь.

Первый луч угодил прямиком в нюхач, пробуравил корпус и сжег схему. Несший прибор человек вскрикнул и выпустил ящик. Луч рассек его, нанеся тотчас запекшуюся смертельную рану. Тело продолжало медленно снижаться на пропеллере, будто сломанная кукла.

Чи опять пустила луч, но промахнулась и лишь ранила второго преследователя в ногу. Но этого хватило, чтобы вывести его из строя. Человек обратился в бегство, отвесно набирая высоту и оглашая окрестности ужасными пронзительными криками.

Третий солдат выстрелил в Чи. Она успела шмыгнуть за ствол дерева и устремилась вниз, прыгая с ветки на ветку, преодолевая разом по несколько метров. Преследователь развернул ружье и принялся искать Фолкейна, но тот уже спрятался под пологом листвы и вместе с Чи открыл стрельбу по врагам из своего укрытия. Солдат шарахнулся прочь. И он, и его напарник в слепой ярости посылали вниз струи огня. Вспыхивали деревья, дымился грунт. Сотни птиц в ужасе взмыли в воздух, их крики почти заглушили резкий сухой грохот взрыва.

Бросать гранаты было бессмысленно. Перебегая от укрытия к укрытию, Фолкейн за несколько секунд покинул место схватки. Чи было еще легче, она могла передвигаться, оставаясь невидимой. Когда они вернулись к Эдзелу и Чи снова влезла на дерево, она не увидела никаких признаков присутствия неприятеля, за исключением парящего вдали самолета. Должно быть, наемники потащили восвояси раненого товарища.

— Теперь они остались без нюхача и будут ждать, пока кто-нибудь не привезет им новый, — сказал Фолкейн.

Если прежде он не испытывал страха, то теперь не чувствовал и радостного возбуждения. Он просто знал, что надо делать, и действовал по инерции.

— Но мы должны убраться подальше, пока этого не случилось. Отправляемся сию же минуту, не спеша и сверх осторожно. Когда настанет ночь, а ждать уже, слава Богу, осталось недолго, пойдем быстро. Быстро, вы поняли? — И он добавил, обращаясь к одиниту: — И чтобы впредь — без благородного самопожертвования, ладно? Я посажу на спину Чи, а ты — меня, и тогда мы сможем развить неслыханную скорость. Да еще не будет нужды устраивать привалы.

«Да, — подумал Дэвид, — старая команда еще хоть куда». Он указал на мелькавший за деревьями ориентир — без труда узнаваемую заснеженную горную вершину.

— Давай туда. Там мои родные.

Глава 16

Угодья Хорнбека раскинулись на плато, которое примыкало к более пологому плечу горы Маунт-Нивис. На севере, за лесом, начинались взгорья, становившиеся все выше и выше, пока их не окутывала вечная сияющая белизна. Западный горизонт тоже был горист, но на юге и востоке небосвод соприкасался с границами возделанных земель. Серый каменный особняк стоял чуть поодаль от горстки жилых домов поменьше и других построек. Отсюда начинались владения Фолкейнов, их лесопромышленная и чугунолитейная империя, и, хотя предприятия уже давно распространились по всей планете, сердце имения по-прежнему оставалось здесь.

Шагая по вившейся среди полей дороге, Фолкейн видел, что сжатые нивы опустели, оголились и обезлюдели; только скотина на пастбищах еще подбирала последнюю сухую траву — прощальный подарок осени. День был ясный, безветренный и прохладный; кругом стояла такая безграничная тишина, что хруст щебня под каблуками сапог казался исполненным какого-то таинственного смысла. Высоко над головой парил сталекрыл, высматривавший добычу. В небе не было ни одной машины, ничто его не тревожило. Не было видно и наземного транспорта. Казалось, все население скрывается внутри зданий; во внешний мир посылаются лишь немногочисленные короткие сообщения; члены семьи покидают дом лишь в случае необходимости, держа при этом рот на замке; жители перестали принимать гостей извне. Имение словно готовилось отразить яростный приступ.

«И вскоре это ему предстоит, — подумал Фолкейн. — Причем нападение будет куда опаснее простого штурма».

Наутро после своего прибытия и после вчерашней суматошной встречи любящих сердец Дэвид и его мать отправились на прогулку, чтобы спокойно поговорить. Но первые полчаса они шагали в молчании. После всех этих лет Дэвид уже толком не знал умонастроений матери. Сам он чувствовал, что не может сосредоточиться на планах: все его существо было поглощено воспоминаниями. Наконец Афина Фолкейн заговорила. Это была высокая женщина, все еще миловидная и энергичная. Густые седые волосы ниспадали на спину. Как и сын, она была облачена в комбинезон с семейной эмблемой на плече, но украсила свой наряд янтарным ожерельем из застывшей смолы осенника.

— Дэвид, дорогой, я была так счастлива снова увидеть тебя, испытала такой ужас при мысли о том, как ты рисковал, а потом — радость от сознания того, что ты прошел через все опасности целым и невредимым. Я даже не могла спросить тебя об этом прежде. Какова истинная причина твоего приезда?

— Я же тебе говорил, — ответил Фолкейн.

— Да, чтобы взять на себя функции Майкла, это твое право.

— И мой долг.

— Нет, Дэвид. Тебе ли не знать. Джон и Вики, — остальные двое детей Афины жили отдельно от матери, — и их супруги достаточно компетентны для этого. Да и вообще дела вела в основном я, потому что Майкл слишком часто был занят флотом. Или ты уже настолько отдалился от нас, что не веришь в нашу способность справиться с делами?

Фолкейн поморщился и потер лицо ладонью. Оно исхудало после многодневного трудного похода, во время которого он питался дарами земли: лететь по воздуху Дэвид и его друзья не осмелились.

— Ничуть, — ответил он. — Но с моим… с моим опытом…

— Разве ты не мог с большей пользой применить его в космосе, помогая организовать военные усилия? — Взгляд, устремленный в небо, где сновали сторожевые корабли, был сродни яростному потрясанию кулаком.

— Сомневаюсь, — грубовато ответил Дэвид. — Думаешь, правительство Содружества пожелало бы прибегнуть к моим услугам? А что до ван Рийна… Возможно, я совершил большую ошибку. А возможно, и нет. Однако… Послушай, Гермес всегда жил в мире. Бури и треволнения истории для тебя — нечто нереальное, как и для любого другого обитателя этой планеты. Для вас все это — лишь череда имен и дат, которые все мы зубрили в детстве, а потом забывали, потому что они ничего для нас не значат. Но я видел войну, тиранию, порабощение, мятеж, видел все это на множестве планет. Вот почему я посетил заброшенные города Земли, от Иерихона и Фермопил до Хиросимы и Владивостока. А ведь их там столько, что человеку жизни не хватит осмотреть все до единого… Я кое-что знаю о механике этого кошмара. Немного, поскольку в Лиге хватает людей, осведомленных так же хорошо, а то и лучше меня, но все же я вправе считать, что понимаю в этом больше едва ли не любого жителя Гермеса. — Дэвид взял мать под руку и взмолился: — Прежде чем я продолжу, пожалуйста, заполни тот вакуум, в котором я оказался. Расскажи мне, как тут обстоят дела. Я слышал кое-что о революции, оплачиваемой оккупационными силами, но не знаю подробностей. Вчера все были слишком возбуждены и, Боже мой, встреча превратилась в одно нескончаемое «ура», сопровождаемое тостами, не правда ли? Да еще проклятиями по адресу предателей, подстрекавших траверов к бунту. Но ведь все наверняка гораздо сложнее.

— Да, — согласилась Афина. — Вероятно, ты видишь картину, отличную от той, которую, боюсь, вижу я.

— Расскажи же мне, в чем дело.

— Я тут на целый световой год оторвана от многих фактов, а те, которыми все же располагаю, могу невольно исказить в зависимости от собственных предубеждений. Тебе надо бы поговорить с другими людьми, посмотреть последние хроники..

— Да, разумеется, — Фолкейн горько рассмеялся. — Мама, мне пятьдесят лет… Это значит сорок пять гермесских. Мать ответила ему такой же грустной улыбкой:

— А я не могу этого почувствовать. Поверить — да, но вот ощутить не способна. Не в силах почувствовать, что прошло так много времени с тех пор, как врач положил тебя мне на руки, и я убедилась в том, что у тебя прекрасные легкие.

Они продолжали свой путь. Дорога оборвалась у деревянного мостика через речку Хорнбек. Мать и сын остановились посередине и, облокотившись на перила, посмотрели вниз. Под водой, на зыбком дне, лежали камни. Поток весело журчал.

— Ну что ж, — сказала Афина тихим ровным голосом. — Как тебе известно, в нашу систему прибыли бабуриты и объявили, что-де мы находимся под их протекторатом. Они хотели захватить наши немногочисленные военные корабли, но Майкл увел их в космос. Майкл… — повторила она несколько секунд спустя, охваченная гордостью и горем.

Над водой вились золотистые мухи-драконы с прозрачными крылышками.

— Полагаю, госпоже Сандре тогда понадобилось прямо-таки невероятное самообладание, — продолжала мать. — флот улетел, а с ним — ее старший сын. Прекрасный предлог, чтобы свергнуть ее. Должно быть, она не уступила этим тварям и доказала им, что без нее некому руководить планетой и они рискуют насадить анархию в мире, о котором почти ничего не знают, если она уйдет. И это правда. Цель Сандры — спасти наши жизни, наш уклад жизни — в тех пределах, в которых это вообще возможно. И если она вынуждена идти на уступки, я, по крайней мере, благодарна Сандре за все, что она ухитряется сохранить.

Фолкейн кивнул:

— Ты мудрая женщина, матушка. Послушал я вчера кое-кого из этих горячих голов… Помоги мне втолковать им, что война и политика совсем не романтичны.

Афина устремила взор в сторону ледника, который тускло поблескивал под снежной шапкой Маунт-Нивис.

— Вскоре бабуриты завезли сюда дышащих кислородом наемников, в основном людей, — сказала она. — Так уж получилось, что у меня есть кое-какие сведения о них, потому что Герцогиня просила меня подыскать надежных людей, чтобы они навели справки: ведь то, чем занимается наше имение, неизбежно вынудит нас вести дела с захватчиками, а госпожа Сандра знает, что я всегда поддерживала тесную связь с высокопоставленными Последователями.

И люди, и не-люди являют собой весьма разношерстную компанию. Их набирали много лет из числа сломленных жизнью, озлобленных, алчных, преступивших закон, безнравственных и безрассудных искателей приключений.

Фолкейн кивнул. Техническая цивилизация, распространявшаяся по космическому пространству стремительно и слепо, будто сила стихии, наплодила немало таких личностей.

— Уже для того чтобы их набрать, должно быть, понадобилась целая организация, располагающая немалыми средствами, — сказал Дэвид.

— Это ясно, — ответила Афина. — Полагаю, в их высших эшелонах знали часть правды, но рядовым исполнителям ничего не сказали. А скормили им такую историю: консорциум вкладчиков, не пожелавших называть своих имен, потихоньку собирал наемную армию, отборные войска, в которые за высокую плату нанимали солдат везде, где только можно. Вероятно, это делалось во имя народов, оказавшихся перед лицом угрозы, как, например, население Датины. Или якобы для поддержки предпринимателей, рискнувших отправиться за пределы освоенного космоса. Ходили упорные слухи, что во всем этом заинтересованы, в частности, имириты, которым нужны дышащие кислородом помощники на малых планетах. К примеру, для того, чтобы собирать дань в виде изготовленных по их заказу товаров.

Фолкейн чуть вздернул уголок рта.

— Я почти восхищен… нет, какое там почти, я восторгаюсь их наглостью, — сказал он. — Впрочем, то, что выбор пал на Имир, вполне естественно: это излюбленный объект всевозможных суеверий.

«Потому что мы ничегошеньки о нем не знаем, — подумал Дэвид. — Мы просто называем так гигантскую планету, по сравнению с которой Бабур — карлик. Ее обитатели много путешествуют по космосу и колонизируют планеты, но, похоже, не заинтересованы в сношениях с нами. Или просто считают, что мы безнадежно чужды им».

— Удивляюсь, почему у вас в Лиге ни сном ни духом не ведали об этом наборе вояк, — сказала Афина. — По самым точным доступным мне данным, полученным из пересказов различных бесед и (но это — между нами) допросов нескольких захваченных в плен неприятельских солдат, уже началось кое-какое партизанское движение. Мы громогласно отрицаем это, но слухи-то доходят… — Она вздохнула. — Впрочем, это неважно. Главное — то, что мои люди сумели в меру своих возможностей оценить численность оккупационных сил. Она составляет около миллиона. По другим сведениям, еще примерно столько же Бабур держит в резерве.

Фолкейн присвистнул.

— Но все-таки…

— Вполне понятно, почему до нас не дошли никакие разведданные, — сказал он. — Два миллиона, надерганные в десятках тысяч стран, на десятках планет. Это не могло сколь-нибудь заметно сказаться на статистике. Происки — штука неистребимая. Быть может, агенты одной-двух компаний и слышали что-то краем уха. Но если даже и так, они, или их начальники, не сочли нужным делиться этими сведениями с остальной Лигой и настаивать на полномасштабном расследовании. Связи между членами Лиги сейчас уже не те, что встарь.

«Космос слишком велик, а мы так разобщены», — подумал он.

Афина вздохнула:

— Я об этом догадывалась. Ну, в общем, солдат предупредили, что им придется несколько лет провести в изоляции. Но жалованье в конечном счете должно было составить кругленькую сумму, и, по-видимому, им предоставили поистине роскошные возможности для отдыха и развлечений — от пивнушек и борделей до многосенсорных библиотек. Ну и, разумеется, планета, на которую их посылали, изобиловала чудесами природы, ждущими своих исследователей. Хотя она была довольно мрачной, хотя чем-то похожей на Землю, жаркой, влажной и ее вечно окутывали облака.

— Облака? — переспросил Фолкейн. — Ах да! Это чтобы те, кто не имел доступа к совершенно секретным сведениям, не смогли догадаться, где находится эта планета.

— В своей среде они называли ее Фараон. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет.

— Может быть, она вообще за пределами изученного космоса.

— Хм, я в этом сомневаюсь: исследователи все время раздвигают границы изученного космоса и вполне могли наткнуться на эту планету. Полагаю, что однажды они посетили Фараон, занесли его в каталоги, снабдив номером, но не вписали туда название, поскольку планета не представляла серьезного интереса в сравнении с большинством других… Ладно. Войска жили и обучались там, но недавно их вывезли оттуда, и солдаты узнали, что состоят на службе у Бабура и воюют с Содружеством, а возможно, и с Лигой. Подорвало ли это их боевой дух?

— Я, право, не знаю. Мои люди, как и все истинные гермесцы, не вступают в тесный контакт с солдатами. У меня сложилось впечатление, что в большинстве своем они по-прежнему вполне уверены в себе. В любом случае они рады возможности насолить Технической цивилизации, сделавшей из них отбросы общества. Уж мерсейцы-то наверняка. Если и есть среди них отдельные недовольные, воинская дисциплина вынуждает их помалкивать. Это очень дисциплинированный отряд. — Афина опустила голову. — Боюсь, это все, что я могу рассказать тебе о них, — закончила она.

Фолкейн прикрыл рукой ее лежащие на перилах ладони и крепко сжал их.

— Господи, матушка, за что ты извиняешься? Ты могла бы сделать блестящую карьеру. Тебе бы возглавлять разведывательную службу Ника ван Рийна, — сказал он, думая при этом, что сбор таких сведений стоил огромных трудов. Должно быть, тут поработал кто-то очень высокопоставленный.

— Идем дальше, — предложила Афина. — Я хочу вытрясти из себя это ощущение несчастья.

Фолкейн вздрогнул и опять зашагал рядом с ней.

— Да, должно быть, это сродни ожиданию наступления ада — сидеть вот так, день за днем, совершенно беспомощно… Я думаю, поначалу бабуриты обещали не вмешиваться в наши внутренние дела, это так?

— Более-менее.

— А потом, утвердившись здесь, они нарушили слово и начали ввозить подкрепления, дислоцируя их по всей планете, дабы устрашить возможных мятежников.

— Совершенно верно. Они посадили нам на шею верховного комиссара, который делает едва ли не все что душе угодно. Если госпожа Сандра не будет оказывать ему хотя бы минимальное содействие, он попросту свергнет ее, и нам придется жить по законам военного времени. Но бедная храбрая девочка еще держится, и Бог знает, как ей приходится бороться за то, чтобы кланы, Последователи и благонадежные траверы сохранили хоть какое-то представительство… какую-то часть наших общественных институтов.

— В то же время, оставаясь Герцогиней, она придает некоторую долю законности его указам… Впрочем, мне ли критиковать ее? Если бы мне пришлось сидеть там, на троне… Расскажи мне об этом верховном комиссаре.

— Никто почти ничего не знает. Зовут его Бенони Стрэнг. Это имя тебе тоже ни о чем не говорит? В общем, он утверждает, будто родился и рос на Гермесе, среди траверов. Мне удалось проверить метрики и школьные журналы, они подтверждают его слова. Кажется, горький опыт юности толкнул его на путь мятежа. Ни вместо того чтобы вступить в Освободительный Фронт, он покинул планету, получил от «Галактических проектов» стипендию и стал изучать ксенологию. Тридцать лет тут о нем никто не слышал, даже родственники, и вдруг он появляется снова, вместе с бабуритами. Он очень дружен с ними — насколько это вообще возможно для существа, дышащего кислородом. Однако Стрэнг вращался и в высших кругах человеческого общества: он прекрасно образован.

Фолкейн хмуро оглядел поля. Из живой изгороди выбрался попрыгунчик и побежал по стерне — маленький пушистый зверек, свободу которого не могли стеснить ни солдаты, ни космические корабли.

— Он хочет воспользоваться удобным случаем и отомстить, или, как говорит он сам, исправить несправедливость. Это одно и то же. Освободительный фронт одобряет его действия?

— В общем-то нет, — ответила Афина. — Их вождь, Криста Бродерик, выступила с речью по телевидению сразу же после того, как комиссар объявил о своем намерении провести коренные преобразования в обществе. Это она приветствовала. Несколько членов Фронта тотчас покинули его ряды, заявив, что прежде всего они — гермесцы. Да и потом, Стрэнг не прилагал никаких усилий, чтобы привлечь эту организацию на свою сторону. Он ее и вовсе не замечает, и Бродерик обиделась. Цензура не дает ей открыто объявить о непризнании Стрэнга, но молчание Бродерик ясно свидетельствует о ее нынешней позиции. Поддерживающие Стрэнга траверы задумали основать новую партию.

— Такие действия Стрэнга не удивляют меня, — заметил Фолкейн. — Ему не нужен союзник в лице сильной местной группировки. Такой группировке придется предоставить право голоса, и этот голос не всегда будет эхом его собственного. Если хочешь перестроить общество, для начала надобно разложить его на атомы.

— Он заявил устами правительницы, что-де соберет Великую Ассамблею, дабы создать проект новой конституции. Как ты знаешь, наша нынешняя конституция позволяет это сделать. И это произойдет, как только будут разработаны соответствующие процедуры выбора делегатов.

— Хе-хе. Значит, как только ему удастся обставить все жульническим образом, дабы не выпячивать то обстоятельство, что дела делаются под дулами бабуритских ракетных установок. Ты знаешь, какие преобразования он намерен провести?

— Пока никаких сколь-нибудь определенных посулов нет, только обещание «покончить с особыми льготами». Но об одном «предложении» говорят так много, что я уверена: оно будет принято. Имения подвергнутся «демократизации» и станут вести свои дела через центральное торговое учреждение.

— Прекрасная крепкая основа для тоталитарного государства, — сказал Фолкейн. — Матушка, я поступил правильно, вернувшись сюда.

Она долго смотрела на него, потом спросила:

— Что ты намерен делать?

— Мне придется побольше узнать и крепко подумать, прежде чем я смогу определиться, — ответил Дэвид. — Но первым делом я стану президентом имения, как мне и положено, а потом налажу сопротивление и во всех остальных.

— Тебя бросят в тюрьму, как только ты заявишь о себе! — с горечью возразила мать.

— Правда? Вряд ли. Я выступлю на сцену под гром фанфар. Что я сделал незаконного? Никто не может доказательно заявить, когда и как я прибыл сюда. Может, я сидел где-нибудь в глухомани, в келье отшельника, удалившись туда еще до войны, и медитировал. А события на Датине превратили меня в образцового героя. К черту скромность! Это обстоятельство часто причиняло нам неудобства, но факт есть факт. Если Стрэнг и впрямь действует так осторожно, как ты говоришь, он не пойдет против меня, пока я как следует не спровоцирую его, а я этого не сделаю. Полагаю, что я смог бы объединить кланы и Последователей, поднять их моральный дух и обратиться с призывом ко многим траверам. Когда созовут Великую Ассамблею, у нас будет там кое-какой вес. Вероятно, небольшой, но все-таки. Быть может, нам по крайней мере удастся сохранить основные гражданские права и Гермес как символ их соблюдения, чтобы Содружество не могло использовать нас в качестве предмета торга.

— Боюсь, ты не в меру благодушен, Дэвид, — предостерегла его Афина.

— Да, знаю, — мрачно ответил Фолкейн. — В самом лучшем случае следующие несколько лет, или сколько там продлится эта война, я буду очень страдать вдали от-Койи и наших детей, а в их душах тоже воцарится пустота… Но я должен попытаться, правильно? Только перестав надеяться, мы попадем в безнадежное положение.

Фолкейн оставил Эдзела и Чи в лесах, а сам прошагал последние несколько километров, отделявшие его от особняка. Одной из первых его забот было надежно спрятать друзей, чтобы об их присутствии даже в Хорнбеке знало как можно меньше народу.

Афина сумела устроить это незамедлительно. Как только бабуриты заявили о своих захватнических намерениях, Герцогиня Сандра разослала в самые надежные дома эвакуированных ею с Обители Мрака работников «Сверхметаллов». Афина взяла на свое попечение Генри Киттреджа, начальника разработок, и отправила его в глухомань, в охотничий домик. О его местонахождении знали только она сама и горстка наиболее доверенных слуг, снабжавших Генри всем необходимым. Когда к нему привели одинита и цинтианку (они летели на пропеллерах под покровом ночи), он обрадовался их обществу.

Наутро все трое уселись и принялись болтать. Киттредж устроился на крылечке бревенчатой хижины, Чи оседлала соседний стул, Эдзел развалился на дворе, подняв голову над перилами. Лучи светила пронизывали кроны ближайших деревьев, окрашивая немногочисленные еще не опавшие листья в яркие тона: желтый, красновато-бурый, белый, синий. Живность иногда напоминала о себе дробным топотом лап и мелодичными трелями, доносившимися из-под пронизанной снопами света сени леса. Больше ничто не нарушало тишины, а воздух был недвижен, терпко-душист и прохладен.

— Книги, музыка, пленки, телевидение, — говорил Киттредж. — Ну, поболтаешь малость с теми, кто приносит снедь. Начинаю тяготиться одиночеством. Хуже того, мне сделалось тоскливо. Поймал себя на желании увидеть какое-нибудь яркое событие, неважно, худое или доброе.

— Разве вы не могли найти себе развлечения в лесу? — спросил Эдзел.

— Я не отважился заходить слишком далеко. Можно заблудиться или попасть в сотню самых невообразимых передряг. Эта планета слишком не похожа на мою.

Чи постучала по кончику мундштука, чтобы стряхнуть пепел с сигареты.

— Но ведь среда обитания на Виксене пригодна для человека, — сказала она. — Там в числе прочего есть леса.

— Но не такие, как здесь. Сходство только внешнее, — ответил Киттредж. — Черт, вам ли этого не знать: вы повидали столько планет. Что до меня, — с тоской добавил он, — то я решил: коли увижу Виксен снова, буду сидеть там сиднем и больше никуда не поеду.

— Как, очевидно, и остальные ваши, — пробормотала Чи.

— Сочувствую вам, — ласково проговорил Эдзел. — Дом есть дом, и безразлично, насколько там суровые условия жизни.

— Сейчас на Виксене живется лучше, чем прежде, — ответил Киттредж, почувствовав внезапный прилив гордости. — Наша доля в «Сверхметаллах» позволила оплатить сеть станций искусственного климата, столь необходимую нам, и… Что ж, этого у нас уже не отнять, независимо от дальнейшей судьбы Обители Мрака.

Чи заерзала.

— Еще неизвестно, может, нам удастся изменить эту судьбу, если мы с Эдзелом сможем и впредь работать над нашим заданием, — заявила она. — Вы не знаете, как достать здесь космический корабль?

Киттредж пожал плечами:

— Понятия не имею, уж не обессудьте. Наверняка это зависит от того, как пойдут дела в других местах.

— Ну, на этот счет у вас наверняка есть какое-то мнение, — пристал к нему Эдзел. — Вы довольно долго пробыли здесь, смотрели выпуски новостей и, должно быть, общались с гермесцами лично.

Киттредж вскинул брови:

— Как общался?

— Не обращайте на него внимания, — посоветовала Чи. — Иногда на него находит.

— Что ж, я на этой планете — чужак, — сказал Киттредж. — А вы? Что вы знаете о ней? Какого типа тут общество, к примеру?

— Дэвиду Фолкейну не раз приходилось беседовать с нами на эту тему, — заверил его Эдзел.

— Да, это понятно, — сочувственно ответил Киттредж. — Теперь, насколько я могу уразуметь, бабуриты намерены через своих наймитов из числа людей осуществить на Гермесе революцию сверху, хотя они, несомненно, рассчитывают и на поддержку снизу. Вся система законов и отношения к собственности будет пересмотрена, знать — уничтожена как класс, и на свет появится «республика дольщиков», что бы сие ни значило. Эдзел выпрямил шею, а Чи застыла, будто изваяние; бакенбарды ее встопорщились.

— Chu wai? — воскликнула она. — Да за каким космосом бабуритам волноваться, что за правительство на Гермесе, если они все равно заправляют тут?

— Полагаю, они намерены остаться тут хозяевами, — ответил Киттредж. — И после войны тоже. А для этого им нужен пробабуритский режим из местных, поскольку иначе Гермес будет оттягивать на себя слишком большую часть их сил. — Генри потеребил бородку. — Полагаю, захват планеты имел целью не просто опередить Содружество и не позволить ему сделать то же самое.

— А это была фарисейская ложь с самого начала, — прошипела Чи. — Содружество никогда не имело таких намерений, и бабуриты не настолько глупы, чтобы не понимать этого.

— Вы уверены?

— Вполне. Ван Рийн хоть что-нибудь да прослышал бы, а тогда уж сказал бы и нам. Кроме того, мы прямиком из Солнечной системы. Мы видели, как бестолково предпринимаются военные усилия: вооруженные силы не готовы, политики бесятся, одна из важнейших партий скулит, что-де надобно добиться мира любой ценой… Содружество не в форме, и никогда не было в достаточно хорошей форме, чтобы проводить завоевательскую политику.

— Но тогда за каким безумным чертом бабуриты вторглись на Гермес? И почему хотят сохранить его в составе империи, которую задумали построить вокруг Обители Мрака?

— Это загадка, — ответил Эдзел. — Одна из загадок, среди которых самая таинственная заключается в том, почему Бабур вообще начал завоевательскую кампанию. Чего он рассчитывает добиться? Как планета, как сообщество холоднокровных существ, он может только понести потери, подменив мирную торговлю подавлением при помощи силы оружия. Сам Наполеон однажды заметил, что штыки всем хороши, да вот только сидеть на них нельзя. Конечно, на Бабуре может быть свое немногочисленное, но господствующее сословие, которое хочет извлечь выгоду… Ого-го!

Он резко вскочил. Чи схватилась за кобуру лучемета. Над деревьями показался летательный аппарат.

— Спокойно, спокойно, — Киттредж засмеялся и тоже встал. — Это везут еду, добавку для вашего пропитания. Эдзел расслабился. Чи тоже, но не так быстро.

— Немного рискованно, не правда ли? — спросила она. — Их может засечь патруль оккупантов.

— Я уже задавал этот вопрос, — успокоил ее Киттредж. — Госпожа Фолкейн сказала, что их семья всегда разрешала слугам пользоваться этим домиком в свободное время, если он не был нужен для иных целей. В том, что они прилетают сюда на несколько часов, нет ничего необычного.

Машина опустилась на площадку перед хижиной, пилот выбрался наружу, и вдруг Киттредж воскликнул:

— Я его не знаю!

Рука Чи скользнула к лучемету.

— Свои! — крикнул незнакомец. — Меня послала госпожа Афина. Я привез вам еду.

Человек приблизился. Он шагал немного вразвалку — невысокий, коренастый, с обветренным лицом, в простой гражданской одежде.

— Я Сэм Ромни из Лонгстрэндза. Последовала церемония знакомства, сопровождаемая рукопожатиями. Киттредж принес пива, и все уселись поудобнее.

— Я рыбак, — сообщил Ромни. — Независимый судовладелец, но дела веду большей частью с Фолкейнами, и мы сдружились. Скажу больше: один ваш парень с Обители Мрака сейчас работает суперкарго на моем «рыбьем пастухе» и находится в море. Буфетчики Хорнбека не могут прокормить такую громадину, как ты, Эдзел. Во всяком случае, не нанося серьезного ущерба кладовым. Вот госпожа Афина и прислала вчера вечером гонца с просьбой приехать и привезти побольше всего, в общих чертах объяснив, как обстоят дела. Кроме того, она думает, и, полагаю, справедливо, что сейчас, когда никто не знает, что будет завтра, тебе было бы полезно вступить в связь с внешним миром.

— Возможно, — . пробормотала Чи, свернувшись клубочком на сиденье и закурив новую сигарету. Даже если это и не так, теперь уже ничего не поделаешь.

Эдзел пытливо взглянул на вновь прибывшего.

— Извините, — сказал он, — но ведь вы из сословия траверов?

— А то как же, — ответил Ромни.

— Я не хочу подвергать сомнению вашу лояльность, сэр, но мне дали понять, что на Гермесе существуют весьма серьезные трения.

— Траверам из этой усадьбы можно доверять, — сказал Киттредж. — Будь иначе, меня бы схватили уже много недель назад.

— Да, разумеется, такое явление, как вассальная преданность, распространено весьма широко, — согласился Эдзел. — И совершенно очевидно, что капитан Ромни на нашей стороне. Мне просто любопытно, много ли еще таких, как он?!

Моряк сплюнул.

— Не знаю, — признался он. — В том-то и заключается главная подлость: теперь, когда среди нас враги, мы больше не можем открыто высказывать свои мысли. Но вот что я могу вам сказать: многие траверы так и не заглотили наживку, брошенную Освободительным фронтом. Например, я. Зла на кланы и Последователей я не держу. Ни капельки. Их предки заработали свои льготы, и если потомки не постоят за себя, то все потеряют. Справедливо. Кроме того, если правительство начинает делить собственность, когда оно остановится? Я вкалывал изо всех сил, чтобы получить то, что имею, и хочу, чтобы после моей смерти все это получили дети, а не кучка ничтожеств, которые только и умеют, что орать в один голос по указке своего вожака, а больше ни на что не годятся. — Он достал из кармана трубку и кисет. — И вот еще что. Несколько этих освободителей сказали мне (вы ведь знаете: люди иногда болтают, несмотря ни на что, якобы по секрету), так вот, несколько освободителей говорят, что и они не больно-то рады. Они не хотят перемен, которые эти ползучие гады силой заталкивают в глотки всем и каждому. Кроме того, бабуриты добиваются своего руками предателя Стрэнга, а от этого все дело воняет еще гаже. И они, освободители то есть, не получают приглашений ни на какие совещания. Стрэнг кинул им кость, похвалив за, как он выразился, «стойкую приверженность благородным идеалам». Фи! Сказал им несколько добрых слов, будто подачку презренным кинул, и дело с концом.

Набив трубку, Ромни раскурил ее и закончил свою речь:

— Оно, конечно, ничтожеств у нас хоть и меньшинство, но их немало, и они вне себя от радости от того, что им посулили. Надо отдать ей должное, Криста Бродерик — это предводительница освободителей, — так вот, Криста Бродерик не из таких. Но что в этом проку? Ну, разве что немощные остатки старой организации, которыми ей позволили командовать. Может, когда соберется Великая Ассамблея, за Герцогиней оставят кое-какое право голоса. Но только не за Бродерик, нет, не за Бродерик.

Эдзел посмотрел в глаза Чи.

— Коллега, — сказал он, — по-моему, нам надо позаботиться о том, чтобы Дэвид поговорил с госпожой Сандрой, прежде чем объявится открыто или совершит какой-нибудь опрометчивый поступок.

Глава 17

Бенони Стрэнг сказал с экрана:

— Я звоню по поводу дня рождения Элвандера, мадам. Несколько секунд Сандра никак не могла прийти в себя. Последнее время ей часто приходилось собираться с силами; наконец она устало откинулась на спинку стула и принялась ждать следующего раската. Наконец гром грянул, она услышала завывание ветра и шум дождя; чувство было такое, словно мимо промчался на лошади Пит. Сандра выпрямилась и холодно ответила:

— Ну и что? До него еще целый месяц.

— Разумнее всего было бы подготовиться загодя, мадам, — заявил Стрэнг. — Я прошу вас объявить, что всенародного праздника в этом году не будет в связи с чрезвычайным положением и все демонстрации запрещены.

— Что? И это — в день всемирного праздника?

— Именно так, мадам. Лавина эмоций — слишком опасная штука. Граждане могут спокойно соблюсти церемонию дома, если им хочется, но и больших сборищ в частных домах мы тоже не допустим. Церкви должны быть закрыты.

«По большому счету это неудивительно», — подумала Сандра. Но ведь в первом ее осознанном воспоминании отец держал Сандру высоко над толпой на Прибрежной Пустоши, и она любовалась фейерверком; с украшенной флажками баржи пускали в небо каскады ракет, и воды реки, отражавшие их свет, казались живыми.

— А если я не выступлю с таким заявлением? — дерзко спросила Сандра.

— Вы должны, мадам. Ради блага вашего народа. Беспорядки могут привести к попыткам настоящего переворота, и войска будут вынуждены открыть огонь. — Он помолчал. — Если вы не отдадите такой приказ, его отдам я, а это серьезно подорвет ваш авторитет.

«Какой авторитет? — подумала Сандра. — Да, но ведь эта вежливо-елейная игра, в которую мы играем, — единственное средство отсрочить… Что?»

— Резня лишит вас значительной доли поддержки, — предостерегла его Сандра.

Обрамленные тонкими усиками губы Стрэнга плотно сжались.

— Вы употребили такое эмоционально окрашенное слово, мадам, а значит, любой инцидент может повлечь за собой необходимость крайних мер со стороны моей службы.

— Хорошо, я отменю празднества. Полагаю, ни у кого и так нет праздничного настроения.

— Благодарю вас, мадам…. Э… вы посоветуетесь со мной о том, в каких выражениях составить заявление, не правда ли?

— Да. Хорошего вам дня, комиссар.

— Хорошего дня, ваша светлость.

Оставшись в одиночестве, Сандра поднялась и подошла к открытому окну. Она не включала освещение, и сейчас, в бурю, ее комната для совещаний выглядела мрачно, будто пещера, в которой можно было различить лишь несколько предметов: тусклый блеск деревянной облицовки, приглушенные тона картины, изогнутый боевой топорик с Диомеда. В комнату врывался свежий воздух, шумный и сырой. Струи дождя пронзали сад, будто копья, скрывали мир, лежавший за его оградой. Сверкнула молния, и голые ветки деревьев словно прыгнули вниз с серого, как сталь, неба. Гром прокатился по бесконечным просторам, и снова вернулся мрак.

Сегодня Сандра не поедет на конную прогулку. Она каталась каждое утро, пуская свою любимую лошадь через холм Паломников, к реке, потом вдоль Паломино — к Серебряной улице, Олимпийскому проспекту и обратно. Она проезжала несколько километров, всегда в полном одиночестве, чтобы народ видел ее, успокаивался, насколько это возможно, и успокаивал саму Сандру. Часто подданные низко кланялись, посылали ей воздушные поцелуи. Но в такую погоду на улице слишком мало людей, и не стоит тратить усилий на этот красивый жест.

«Но как бы мне хотелось. Желание просто снедает меня. Только я не хочу ехать через Звездопад. Лучше — в деревню, по дороге на Каньон, галопом, навстречу дождю и ветру. Нестись без остановки, раскраивая копытами черепа Стрэнга и его людей, а потом умчаться в горы, пустыни, сверзиться с горизонта и улететь к звездам».

Загудел сигнал. Сандра разжала кулаки, подошла к селектору и нажала кнопку «прием».

— Да?

— Мадам, — произнес голос ее делопроизводителя, — Мартин Шустер[62] ждет приема.

— Что? — Сандра очнулась и пришла в себя. — Да, пусть войдет.

«Не знаю, кто он такой, но Афина Фолкейн попросила принять его без свидетелей, вот почему я оказалась здесь, когда позвонил… — мышцы ее шеи напряглись, — …Стрэнг».

Дверь открылась и снова захлопнулась. Как и сама Сандра, гость был высок, светловолос, средних лет. Повнимательнее вглядевшись в черты худощавого лица, Герцогиня подавила возглас изумления и оцепенела.

Пришелец поклонился.

— Приветствую, ваша светлость, спасибо, что приняли меня. — Он сохранил если и не гермесские обороты речи, то, по крайней мере, остатки здешнего выговора. Сандра знала, что вот уже много лет он не бывал подолгу ни на Земле, ни на какой другой планете, где говорили по-английски. — Я намерен говорить с вами доверительно.

— Хорошо, — сердце Сандры затрепетало. — Это помещение безопасно. — Посетитель продолжал колебаться, поэтому Сандра добавила: — С тех пор как началась оккупация, охранники и техники дежурят круглые сутки, обеспечивая мне полную безопасность.

— Прекрасно, — их взгляды встретились. — Думаю, вы знаете, кто я.

— Дэвид Фолкейн?

— Да.

— Почему вы вернулись?

— Чтобы помочь в меру сил. Я надеялся, что вы, мадам, подарите мне несколько дельных мыслей. Сандра резко взмахнула рукой:

— Добро пожаловать. Садитесь. Не желаете ли прохладительного? Закурите? Может быть, еще что-нибудь?

— Не теперь, благодарю вас. — Фолкейн оставался на ногах, пока Герцогиня не устроилась в кресле. Открыв стоявшую рядом коробку, Сандра выбрала сигару, откусила кончик и закурила.

— Что ж, рассказывайте, — предложила она.

— Эрик добрался до Солнечной системы целым и невредимым, — начал Дэвид и рассказал все. Сандра лишь изредка прерывала его, задавая вопросы.

Когда Фолкейн умолк, она покачала головой и вздохнула:

— Восхищена вашей смелостью и находчивостью, капитан Фолкейн. Возможно, вы сумеете нам помочь. Хотя я далеко не уверена. В самом лучшем случае мы можем протянуть время, выторговать у Стрэнга кратковременные уступки, если согласимся сотрудничать, помогая ему заложить основы своей диктатуры. Гермес может быть спасен только в том случае, если Бабур будет разгромлен.

— А на это уйдут годы, если такое вообще возможно. И сколько будет загублено жизней, потрачено средств, какими волнениями в обществе это чревато — представить себе невозможно, — сказал Фолкейн. — Содружество в растерянности и смятении, ему недостает силы воли. Лига скована происками своих удельных князьков. Я думаю, вскоре Содружество бросит в бой все силы, в основном потому, что так хотят «Домашние Компании». Они видят в Обители Мрака возможность развернуть деятельность в космосе в таких масштабах, которые позволят им конкурировать с «Семеркой». Но они не волшебники и не могут в мгновение ока создать мощный военный флот и настроить население на решительный лад. А что тем временем сделает Бабур? Кто знает? Да, мадам, вряд ли Гермес может рассчитывать на чужеземных спасителей.

— Тогда что вы предлагаете? — Сандра жадно затянулась сигарой, и дым обжег ей язык.

— Политическое лавирование, которым вы занимались до сих пор. Возможно, я сумею посодействовать вам в этом. Одновременно мы тайно организуем сопротивление и будем совершать вылазки из глубинных районов нашего огромного тыла. Быть может, нам удастся доказать бабуритам, что поддерживать Стрэнга — непозволительно дорогое удовольствие для них: Гермес мало что может дать Бабуру.

— Какова бы ни была истинная причина его нападения на нас, разве она перестанет существовать? — возразила Сандра, подавляя свои сокровенные желания. — И не надо недооценивать Стрэнга. Он наверняка предвидел нашу попытку сделать то, что предлагаете вы, и принял меры. Он — настоящий злой гений, хотя и не считает себя злым.

Фолкейн устремил взор мимо Сандры, на сплошную стену дождя за окном.

— Должно быть, вы знаете его лучше, чем любой другой обитатель планеты, — сказал он.

— Но это еще не значит, что хорошо. Он целеустремлен, как машина, и к нему так же трудно подступиться. Интересно, спит ли он когда-нибудь? Да вот вам пример. Незадолго до вашего прихода он собственной персоной позвонил мне, требуя запретить народное празднество в день рождения Элвандера. Стрэнг мог бы поручить это помощнику, но нет: ему приспичило позаботиться обо всем самолично.

Фолкейн ухмыльнулся:

— Я должен изучить его, попробовать получить представление о том, что он за человек. Говорят, он не выступает с речами и почти не делает заявлений от собственного имени.

— Верно. Должна признать, что он не эгоист. Или… скорее его интересует суть власти, а не ее внешняя сторона.

— Я даже не знаю, как он выглядит.

— Ну что ж, могу включить для вас запись нашего разговора, — Сандра испытала смутное чувство облегчения, когда поднялась, подошла к телефону и нажала кнопку. Она толком не знала, как вести себя с этим человеком, бывшим ее соотечественником, но путешествовавшим вдали от родины, знаменитым, но чужим, явившимся к ней прямо из бури.

Экран засветился, и на нем возникло знакомое ненавистное лицо. Стрэнг сказал: «Доброе утро, ваша светлость…»

— О-о-о-о!

Крик едва не вспорол ее барабанные перепонки, Сандра резко повернулась и увидела, что Фолкейн вскочил на ноги, набычился, а пальцы его сделались похожими на когти.

— Не может быть! — взревел он. Но мгновение спустя шепотом добавил: — И все же.

«Я звоню вам по поводу дня рождения Элвандера, мадам», — донеслось с пленки.

— Отключите, — хрипло выдавил Фолкейн. — О, Иуда. — Он заозирался по сторонам, будто искал что-то в полумраке. — Что еще можно сказать? Иуда.

К позвоночнику Сандры словно прикоснулась молния, только холодная-прехолодная. Она подошла к Фолкейну, ноги не слушались ее.

— В чем дело, Дэвид?

— Это… — Фолкейн встряхнулся, будто мокрый пес. — У Стрэнга есть брат-близнец, или двойник, или что-нибудь в этом роде?

— Нет, — Сандра осеклась. — Нет, я уверена. Фолкейн принялся мерить шагами комнату, заложив руки за спину и крепко сжав их.

— Кусочек головоломки, какой-нибудь основной принцип, какая-нибудь отгадка, — бормотал он. — Тихо, дайте мне подумать.

Ни Дэвид, ни Сандра не заметили, что он вышел за рамки приличий.

Фолкейн расхаживал по комнате, а Сандра ждала, стоя на ледяном сквозняке. Губы Дэвида беззвучно произносили какие-то слова или нечеловеческие ругательства. И когда Фолкейн наконец остановился и взглянул на Сандру, она заметила некий странный символизм в том, что он стоит под ее боевым топориком.

— Эти сведения необходимо немедленно и тайно доставить на Землю ван Рийну, — выпалил он. — Вы можете тайком отправить послание?

Сандра покачала головой:

— Это невозможно.

— Должен быть способ.

— Нет. Думаете, я сама не хотела этого сделать? Не совещалась со своими офицерами, ломая голову? Планета опутана сетью радаров, окружена детекторами и кораблями. Вашим друзьям не выбраться отсюда живыми. Вы вошли в атмосферу, замаскировавшись под метеорит, но вам отлично известно, что случилось потом. Кроме того… метеориты падают, но не взлетают.

Фолкейн ударил кулаком по стене.

— Послушайте, то, что я сейчас узнал., может изменить весь ход войны, если вовремя сообщить ван Рийну. Ради этого стоит пойти на любые жертвы.

Сандра взяла его под руку.

— Почему?

Выслушав ответ Дэвида, она долго стояла в молчании. Потом он проговорил:

— Как видите, я еще не решил эту головоломку до конца. Предоставлю это старине Нику. Он хороший специалист по этой части. Я даже могу ошибаться, и в этом случае все наши усилия пропадут впустую. Но вы понимаете, почему мы обязаны сделать все, что можем, не правда ли?

— Да, — Сандра кивнула, ничего не видя перед собой. — Хотя это слишком рискованная игра. Если что-нибудь сорвется, мы потеряем гораздо больше, чем наши жизни.

— Разумеется. Но тем не менее мы обязаны попытаться, — настойчиво повторил Дэвид. — Пусть наш замысел — чистое фантазерство, но это все же лучше, чем ничего. Стрэнг наверняка обменивается посланиями с верховным командованием бабуритов. Если бы мы могли угнать один из кораблей связи…

— Невозможно. — Сандра повернулась к нему спиной и опять подошла к окну. Завывал ветер, хлестал дождь, гром грохотал, будто громадные жернова. На Звездопад надвигалась зима.

Дэвид приблизился и остановился за спиной Сандры.

— Вы что-то недоговариваете, — укоризненно сказал он.

— Да, — едва слышно ответила она, не поворачивая головы. — О Боже, мои родные, да и ваши тоже. Мать, брат, сестра, ваши спутники — все останутся здесь.

Теперь уж Дэвид утратил дар речи. Но все-таки выдавил:

— Продолжайте.

— Герцогская космическая яхта все еще в моем распоряжении, — слова падали, будто капли. — Стрэнг не раз предлагал мне отправиться на увеселительную прогулку, но я неизменно отвечала отказом. Понятно, что было у него на уме. Ведь я могла бежать в Солнечную систему, и он не стал бы чинить мне препятствий.

— Нет, не стал бы, — тихо подтвердил Фолкейн. — Это дало бы ему предлог присвоить неограниченную власть, заручившись поддержкой экстремистов из Освободительного Фронта. Только представьте себе: «Великая Герцогиня, как прежде ее сын, перебежала на сторону неприятеля, намереваясь привести сюда чужие войска, которые подавят нашу славную революцию».

— Кланы, Последователи и честные траверы останутся без руководства. Они подумают, что я их предала… И, возможно, окажутся объектом террора властей.

— Я вижу, вы читали учебники родной истории, госпожа Сандра.

Они снова надолго замолчали.

— А я останусь здесь, — наконец проговорил Фолкейн. — Объявлюсь открыто и сделаю все, что смогу. Сандра резко повернулась.

— О нет, — возразила она. — О нет, Дэвид. Я возьму членов своей семьи, в том числе и невесту Эрика, ибо тогда Стрэнг уж наверняка решит, что я намерена бежать. Но вы… вы отправитесь с нами под чужим именем, вместо одного из членов моей команды. Я не могу оставить вас здесь.

— Почему?

— Вы могли бы остаться только тайно, а значит, не принося никакой пользы. Между тем в космосе нам понадобятся ваши способности. Или в вас может взыграть честолюбие, и вы попытаетесь занять мое место, а тоща уж террор неизбежен, поскольку Стрэнг поймет, что мы в сговоре. А поняв, захочет нанести быстрый и мощный удар. В то же время, если вас не будет здесь, если знать и впрямь останется без предводителя и впадет в смятение, Стрэнг может решить, что с политической точки зрения было бы разумнее не принимать против нее крайних мер.

— А если нет…

— Я уже говорила, Дэвид, все обитатели Хорнбека, за исключением вас, должны остаться.

Их взгляды встретились, и Дэвид опустил глаза. Будто зачарованный, он долго смотрел в пол, потом еле слышно сказал:

— Если мы поможем предотвратить вселенскую войну, то спасем сотни миллионов жизней. Но это будут жизни людей, увидеть которых нам не суждено. — Он поднял голову. — Да будет так. Вы готовы, Сандра?

Первый снежок запорошил землю, когда с Уильямс-Филд взлетела яхта «Замок Кэтрин». За железобетонным летным полем, за пусковыми салазками и наземными постройками лежала страна, покрытая белым снегом, который прочерчивали синие тени. Тишина, неподвижность. Волнистая равнина тянулась к западу до холмов Аркадии. Над ней висело вечно голубое небо. Дыхание вырывалось облачками пара, шаги гулко отдавались по мерзлой земле.

Солдаты верховного комиссара Бенони Стрэнга по его приказу выстроились в почетный караул. Когда Герцогиня и ее экипаж шли мимо, солдаты салютовали оружием. Сандра тоже приветствовала их, слегка коснувшись пальцами лба. Этикет был соблюден.

Была проделана и вся бумажная работа, необходимая для того, чтобы сегодняшнее событие стало возможным. Ее светлость пожелала посетить дальнюю планету системы, Хронос, полюбоваться ее кольцами, совершить восхождение и покататься на горных лыжах на спутнике Хроноса, Иде. Разрешение, понятное дело, было получено.

На борт поднялись сама Сандра с ее людьми, дети Герцогини и Лорна Стэнтон. К членам команды никто особенно не приглядывался, хотя по выражению их лиц было совершенно ясно, что они знают, куда отправляются на самом деле. Трап отполз прочь, люк захлопнулся. Вскоре раздалось гудение двигателей, включилась антигравитация, корабль поднялся, будто влекомая ветром снежинка. Взмыв в небо, он сверкнул, как звездочка, и скрылся из виду.

«Замок Кэтрин» миновал сторожевые корабли и, набирая скорость, помчался в космос в плоскости эклиптики. Майя сделалась совсем маленькой, Млечный Путь приветливо понесся навстречу. Удалившись на достаточное расстояние, корабль перешел на гиперпространственную тягу, преодолел порог скорости света и устремился прочь от Майи.

Погони не было.

Когда стало ясно, что они на свободе, Сандра отыскала Фолкейна, увела в укромный уголок и разрыдалась у него на груди.

Глава 18

Похоже, Ханни Леннарт было не по себе. Эрик подозревал, что причиной тому не столько необходимость обратиться к нему с упреками, сколько те обстоятельства, при которых она вынуждена это сделать. Он возглавлял военный флот планеты, которую Содружество по-прежнему считало суверенной, и поэтому никто не имел формального права делать ему выговоры. Ханни пригласила Эрика пообедать вместе, и он тотчас предложил ресторан «Тхийна-хаус», выбрав его из списка, загодя полученного от ван Рийна.

Последний мальчик-официант (всего их было двадцать один) поставил на стол блюдо с приправами, соединил ладони перед грудью, поклонился и вышел из кабинета. Если сотрапезникам понадобятся еще какие-нибудь услуги, они позвонят в колокольчик. Над проливом Сунда сиял чудесный день, поэтому стену убрали, чтобы в помещение втекал тропический воздух, напоенный морской прохладой. Сады, расцвеченные тысячей красок, террасами сбегали к воде, шелестели пальмы, раскачивался бамбук. Над кобальтово-синей водой возвышался величавый силуэт похожего на торпеду грузового корабля, виднелись белые крылья парусов спортивных суденышек. Невидимый музыкант извлекал мягкие звуки из деревянной флейты.

Эрик надолго припал к пивной кружке, потом принялся поглощать кэрри. Леннарт укоризненно посмотрела на него через стол.

— Такая неумеренность в военное время неприлична, — сказала она.

— Что еще за военное время? — парировал Эрик. — Если бы мы хоть немного шевелились, я бы еще мог согласиться.

— Терпение, адмирал Тамарин-Асмундсен, прошу вас. Боюсь, однако, что его-то вам и недостает. Как раз о терпении я и хочу с вами поговорить.

— Пожалуйста, сударыня. — При мысли о Лорне, матери и родной планете он вдруг перестал чувствовать вкус пищи. — Хотел бы я, чтобы мне растолковали стратегию Солнечной системы, если она вообще есть. Я и сам не хочу сидеть тут и набивать брюхо. С куда большей радостью я бы отправился в космический рейд.

— Наше правительство не может поддержать ваших самостоятельных действий.

— Тогда пусть примет нас в ряды своих вооруженных сил и даст нам задание!

Леннарт поджала губы:

— Откровенно говоря, адмирал, вы сами виноваты в этой проволочке. Когда вы потворствовали побегу Дэвида Фолкейна…

— Какому побегу? Я уже устал повторять, что Фолкейн и его друзья отправились с заданием как офицеры гермесской армии. Они собирают разведывательные сведения по моему приказу… поскольку Содружество настойчиво пренебрегает этой само собой разумеющейся деятельностью.

Леннарт чуть отступила.

— Давайте не будем ссориться, — сказала она, выдавив нечто похожее на улыбку. — Я отстаивала вас, говорила, что вас нельзя винить ни в желании получать вести из дома, ни в ставшем теперь очевидным союзе с вашим отцом. Да, я даже хотела, чтобы вас как можно скорее ввели в состав объединенного командования.

«Иными словами, сделали подчиненным, чтобы меня можно было отдать под военно-полевой суд, если я опять нарушу дисциплину», — догадался Эрик.

— Что ж, адмирал, — продолжала Леннарт, — сейчас я хочу обсудить с вами новые затруднения, которые вы успели создать для меня и всех ваших друзей. Ваши выступления перед гражданами, ваша речь в выпуске новостей — все это восстановило против вас высшее чиновничество. Судя по этим выступлениям, вы — неисправимый смутьян, уж простите мне такое выражение.

— О, разумеется, сударыня, — отвечал Эрик, — я смутьян, или только надеюсь им стать. Но только по отношению к бабуритам. Я торопил вас, призывая действовать. Если мы еще и не готовы к новому генеральному сражению, то можем, по крайней мере, изрядно испортить жизнь нашим врагам. Мы способны разрушить их торговлю, сбросить на их базы мегатонны взрывчатки — и так до тех пор, пока бабуриты не поймут, что им выгоднее отступиться от Гермеса и вступить в переговоры с целью заключить соглашение об Обители Мрака.

Лицо Леннарт омрачилось.

— Никакие уступки невозможны. Иначе получится, что агрессия принесла Бабуру выгоду. Его необходимо заставить пойти на попятную по каждому пункту, особенно в том, что касается Обители Мрака, причины всей этой войны. А для этого надо накопить гораздо больше сил, чем мы имеем сейчас. Это нельзя сделать за один день. Пока же мы должны держать свои войска здесь, чтобы они охраняли Содружество от той тактики, о которой вы рассказывали.

Эрик представил себе обезумевшие от страха толпы людей, вышедших на улицу, чтобы поддержать такую политику, влиятельных комментаторов, дельцов, политиканов… На правительство оказывают давление, это так. Но в какой степени это давление управляемо? «Домашние Компании» более всего заинтересованы в защите своей собственности от вооруженных посягательств, в безудержном производстве оружия ради извлечения громадных прибылей, в том, чтобы приучить граждан к мысли, будто ими управляет государство, в котором изрядная доля власти принадлежит им самим. А Гермес пусть хоть провалится в преисподнюю, им плевать.

«Но почему тогда отец уговорил меня выступить с речами, неугодными властям? — подумал он. — У него была какая-то своя цель. Тогда я был слишком нетерпелив и рассержен, чтобы прощупывать его. Я испытывал естественное чувство протеста. Но теперь вижу, что наш с ним разговор еще далеко не окончен».

У Эрика больше не было сил соблюдать фальшивую вежливость.

— Сударыня! — вскричал он. — Все эти доводы затасканы до полной потери какого-либо смысла. Они превратились не более чем в лозунги. Давайте забудем о них. Неужели мы с вами безнадежно расходимся, или же соглашение все-таки возможно?

— Вы не очень-то дипломатичны в выражениях.

— Моя еда остывает, — заявил Эрик и принялся за жаркое.

Леннарт поковырялась в тарелке.

— Н-ну… Что ж, если вы твердо решили говорить без обиняков…

— Затем мы и встретились здесь, не так ли? Валяйте.

— Ну, тогда все очень просто. Если вы не станете высовываться, откажетесь от новых публичных выступлений, проявите готовность и принудите своих приверженцев к сотрудничеству с нами ради общей конечной цели, если вы докажете, что способны на это, тогда, наверное — не наверняка, а лишь наверное, — со временем мне удастся уговорить верховное командование принять вас на службу на первоначальных условиях.

«Новая проволочка. И причиной ей стал я сам по наущению отца. Зачем ему это?»

— А что будет в противном случае? — спросил Эрик. Леннарт пошла красными пятнами.

— Вы не можете рассчитывать на то, что Содружество вечно будет давать приют и оказывать помощь человеку, злоупотребляющему его гостеприимством.

Эрик ухмыльнулся.

— Не буду тратить времени на синтаксический разбор этого предложения, сударыня. Но не премину громогласно задать вопрос о том, что, собственно, представляет собой «Содружество». Частное лицо, к которому пришло в гости другое частное лицо? Или державу? В таком случае, кто составляет ее правительство, у кого подлинная власть? И почему тут приняли нас? И почему им не нравится, когда я высказываю точку зрения, отличную от их собственной, и делаю ее достоянием широкой гласности? Я полагал, здесь демократия.

Ну довольно, — он поднял руку. — Я не хочу вас злить и готов взглянуть правде в глаза. Вы признаете, что прежде всего я обязан заботиться о Гермесе, и если освобождение Гермеса не станет одной из целей войны, то мне и моим людям незачем в ней участвовать. Но я согласен проводить эту мысль более спокойно, высказывая ее не народу, а членам кабинета министров, председателям корпораций и профсоюзным вождям.

Леннарт немного расслабилась.

— Вероятно, это приемлемо.

— Одна мелочь, — продолжал Эрик. — Ваши власти реквизировали космический корабль, принадлежащий компании моего отца. Я хочу, чтобы его отдали мне и приписали к моему отряду.

— Зачем? — удивилась Леннарт.

— Да просто так. Это корабль отца, и мною движет сыновний долг.

«На самом деле это Койя уговорила меня проявить настойчивость. «Через пень-колоду» принадлежит не ван Рийну, а Дэвиду. Хотя… быть может, это старина Ник настроил ее на такой сентиментальный лад? Ведь у «Через пень-колоду» возможностей больше, чем у многих других кораблей».

Леннарт сжала пальцами вилку.

— Это еще один вопрос, который нам с вами надо решить сегодня же, — сказала она; — На Земле знали, кто ваши родители, но надеялись, что мастер ван Рийн не окажется вам так уж дорог. Вы же никогда не виделись с ним. Поначалу казалось, что наши надежды оправдываются. Но вы вдруг начали сотрудничать с ним, и это, несомненно, произошло после ваших тайных контактов. Мы очень разочарованы.

— Почему? Или я должен был отречься от него? Разве я обязан давать отчет о том, куда я пошел, с кем виделся, откуда вернулся? Разве ван Рийн — не уважаемый гражданин Содружества?

— Только формально, адмирал Тамарин-Асмундсен, только формально. На деле же он оказывает пагубное влияние. Иными словами, он в первых рядах борцов с растущим засилием государства. Кроме того, время от времени он лишает «Домашние Компании» лакомых кусочков.

— Как-нибудь на досуге вы мне это растолкуете, сударыня, — примирительно сказал Эрик. — Сначала давайте разберемся с вышеупомянутым кораблем. Можете отнести эту просьбу на счет моего провинциализма: мы в колониях всегда жаждали чего-то осязаемого.

Леннарт задумалась.

— Так за корабль будете отвечать вы, а не он?

— Совершенно верно. Я устрою так, что его придадут флоту Гермеса. Значит, корабль будет принадлежать Содружеству, когда наши силы объединятся.

«Если объединятся», — подумал он.

— Хм… не вижу серьезных препятствий. Это не моя епархия, но я могу внести предложение. А вы, в свою очередь…

— Да, я прекращу агитацию, — ответил Эрик, набивая рот. Пища снова обрела вкус. Леннарт может весь обед читать ему лекцию, но вряд ли стоит слушать ее слишком внимательно. Лучше помечтать о том, как он в один прекрасный день привезет сюда Лорну.

Николас Фолкейн появился на свет в особняке своего прадеда в Дельфинбурге, который в те дни плыл по Коралловому морю над обломками, оставшимися после какого-то древнего морского сражения. Роды были долгие, потому что плод оказался слишком крупным для своей изящной матери. Поскольку муж был в отъезде, Койя не принимала никого, кроме врачей, которые нередко замечали на ее лице легкую улыбку, будто призывавшую Вселенную смирить свою гордыню.

Койя была рада ребенку. Она нянчилась с ним, когда в ее комнату, будто буря, ворвался ван Рийн.

— Хо-хо, хо-хо, ура! — загремел старик. — Позд-черт возьми-равляю! Это и есть наш младенец? Ну и бутуз. Видно породу. Неважно чью. Может, Адамову? В этом возрасте все они — сморщенные красные червяки. Как ты себя чувствуешь?

— Я совсем извелась, — пожаловалась Койя. — Мне разрешат вставать только завтра.

— Мне есть чем тебя утешить, — сценическим шепотом сообщил ей ван Рийн и извлек из-за пазухи бутылку бренди.

— Э… я не знаю… А почему бы ему не начать учиться этому сызмальства? Спасибо, Гунунг-Туан. — Койя надолго припала к бутылке.

Ван Рийн разглядывал ее бледное лицо, глаза, казавшиеся слишком большими, черные волосы, лежащие на подушках.

— Извини, что не пришел раньше. Дела не пускали.

— Должно быть, важные.

— Не для меня, а для моего партнера. Мелкий торговец, который поставляет мне одну инопланетную пряность. Юла. Ты когда-нибудь слыхала о ней? На мой вкус она не лучше шоколадного мыла, но на Цинтии ее любят. Война и запрет на торговлю грозят купцу разорением. Из-за этих дурацких антитрестовских законов я не могу дать ему заем по телефону. Или, может, ему надо было ползти на брюхе к властям и выпрашивать сухую корку, nie? Вот мы и встретились, поговорили, и теперь дело в шляпе.

— Это было очень мило с твоей стороны.

— Нет, нет. Ба! Сейчас плохие времена, и настают еще худшие. Если мы не станем держаться друг друга, нам и вовсе не за что будет держаться. Не обращай внимания на всю эту чепуху. Как ты себя чувствуешь, пичуга?

Койя уже давно смирилась с тем, что дед, обращаясь к ней, использовал прозвище, которым наградил внучку еще в младенчестве.

— Прекрасно. Час назад звонили мои родители. Велели передать тебе привет.

— Ну, так отдай им его обратно, — ван Рийн обошел комнату. Вливавшийся в окно солнечный свет волнистыми сполохами играл на стене у него за спиной. — Они славные люди, но, как и все их поколение, не понимают, что образ — еще далеко не все. Мы, земляне, слишком долго умничали.

Койя молчала. Маленький Николас с аппетитом сосал.

— О, прошу прощения, — сказал ван Рийн. — Я не должен был говорить о них дурно. Всяк действует в меру своей глупости. Но сейчас, когда Дэви нет с тобой… — он указал пальцем на малыша, который временно насытился, повернулся к прадеду и принялся пускать воздушные пузыри. — Ого! Он уже умеет произносить политические речи!

— Дэви, — прошептала Койя и добавила вслух: — Нет, я не стану причитать, как бы его ни водили за нос. Но что с ним происходит, как ты думаешь, Гунунг-Туан?

Ван Рийн яростно дернул себя за локон.

— Откуда мне, старому простофиле, это знать? Слишком много неизвестных величин, дорогая, слишком много неизвестных величин.

Койя приподняла свободную руку.

— Разве ты не пытался найти ответы на все эти вопросы? Пусть самые приблизительные, но все же ответы.

Ван Рийн поморщился, с грохотом припечатал к стулу свой громадный зад и присосался к принесенной бутылке, после чего протянул ее Койе. Она отрицательно взмахнула рукой, пристально глядя на него.

— Это тайна, — сказал ван Рийн. — Что-то в ней ясно, что-то безобразно. Но что-то… — он пожал плечами, будто гора, сбрасывающая лежалый снег. — Что-то выглядит лишенным смысла. Масса парадоксов и ни одного парадоктора. Я уже об этом говорил, ты знаешь.

— Да, но я так волновалась из-за Дэви, а потом — и из-за ребенка. Пожалуйста, объясни еще раз. От повторения вреда не будет. Мне хочется верить, что я хоть как-то действую на благо Дэви.

— Ну хорошо, — ван Рийн вздохнул. — Пройдемся по всему списку. — Он принялся загибать волосатые пальцы. — Номер первый: каким образом Бабур мог вооружаться, готовясь к войне? И зачем? Никто не мог предвидеть открытие Обители Мрака. Оно послужило лишь толчком для оползня и застало врасплох всех, включая Бабур, вероятно, вынудив его начать действовать раньше намеченного срока.

Номер второй: несколько компаний «Семерки» много лет вели дела с Бабуром. Почему они ни сном ни духом не ведали о том, что он вооружается? О ja, дела велись по мелочи и от случая к случаю, а планета большая и совсем незнакомая. Но тем не менее…

Номер третий: почему Бабур так уверен в своей победе?

И почему бабуриты так презирают Лигу, что даже арестовали твоего мужа, когда он пришел к ним с миром? Не такой уж Бабур райский уголок, чуть ли не всю его поверхность занимают пустыни.

Номер четвертый: похоже, у Бабура уйма наемников, дышащих кислородом. Скажи мне, как могли много лет втихаря набирать их на разных планетах? Нет, Бабуру оказывали помощь и в научных исследованиях, и в разработке и производстве вооружений. Но кто и почему помогал ему?

Номер пятый: что заставляет бабуритов полагать, будто они знают о нас, чужеродных им существах, вполне достаточно, чтобы вести с нами войну, а потом — мирные переговоры на выгодных для них условиях? Кто поставляет им сведения?

Номер шестой: с какой стати Бабуру оккупировать маленькую и почти не населенную планету земного типа…

На прикроватной тумбочке зазвенел телефон. Койя чертыхнулась и нажала кнопку приема. Экран высветил лицо исполнительного секретаря ван Рийна.

— Сэр, — заикаясь, проговорил он. — Сэр, получены известия. Корабль с Гермеса. На борту Великая Герцогиня. Объявила себя правительством Гермеса в изгнании. А с ней… Дэвид Фолкейн.

Комната будто озарилась радостной вспышкой. Но как только бывшие в ней люди начали задаваться вполне естественными вопросами, радость сменилась унынием.

Глава 19

За тридцать с лишним лет воспоминания Сандры о Земле потускнели. Она помнила громадные городские конгломераты, но напрочь забыла, как они могли устрашать. Она знала, что такое целиком искусственная и полностью управляемая окружающая среда, но только теперь Сандре пришло в голову, что такая среда по-своему более чужда ей, чем дальние планеты системы Майи. Кроме того, в первый раз она была здесь как турист, имевший право на свободное передвижение и возможность пережить любое приключение; тогда она еще не знала, в какие цепи Земля заковывает знаменитостей. Теперь все ее время было расписано по часам, все встречи превращались в ритуальный танец слов, все улыбки тщательно рассчитывались, дабы произвести впечатление на публику. Ей показали кое-какие еще сохранившиеся чудеса природы, но разрешили только смотреть: она не могла спуститься по крутой тропе в Большой Каньон или сбросить одежду и нырнуть в озеро Байкал. И повсюду, повсюду ее обязательно сопровождала охрана.

«И кому здесь нужна власть? Такой ценой?» — посетовала она однажды.

Дэвид Фолкейн тогда, помнится, криво усмехнулся и ответил:

— Политиканам она не по карману. Они устраивают показуху, но большинство действительно важных решений принимают владельцы собственности, управляющие, чиновники, профсоюзные бонзы, люди, которые не высовываются до такой степени, что им нужна защита или секретари, расписывающие их время… Разумеется, политиканы мнят себя вождями.

Сандра испытала огромную радость, очутившись среди своих, на борту ее флагманского корабля, крейсера «Хронос», хотя тут было тесновато и стерильно чисто. Остававшийся на орбите гермесский флот считался суверенной территорией. После весьма неприятных препирательств Сандре удалось избавиться даже от соглядатаев из секретной службы. Мужчины и женщины на борту были рождены под теми же небесами и взращены теми же нивами, что и Сандра; они шагали такой же легкой поступью и говорили с такой же легкой картавинкой; они делили с ней одиночество и держались друг друга.

И все-таки сердце Сандры билось учащенно. Сегодня она опять встретится с Николасом ван Рийном. То, что встреча произойдет на ее территории, не имело значения (это было необходимо хотя бы для того, чтобы обезопасить себя от электронного прослушивания); Сандра все равно испытывала страх и злилась на себя за это. Эрик, который стоял рядом и тоже ждал, должен был бы в немалой степени успокоить ее, но почему-то казался едва ли не чужим человеком. Ей предстояло встретиться с таким же чужаком, плотью от плоти которого был юноша, неохотно приехавший сюда с Земли, где оставил свою Лорну. Команда, облаченная в белые парадные скафандры и выстроившаяся в две шеренги у входного люка, тоже казалась Сандре чужой: как знать, что за мысли прячут они за своими нарочито непроницаемыми лицами?

Зажужжали вентиляторы, и, когда Сандру обдало прохладой, она поняла, что кожа ее покрылась испариной.

Открылся внутренний люк.

Вот он.

Первой ее реакцией было изумление. И мысль: «Какой же он невзрачный». Сандра помнила его громадным и твердым как скала, а не жирным и тучным; да и украшенная кружевами силоновая блуза выглядела на нем нелепо, равно как иридоновая куртка и лиловые штаны, которые он напялил по такому случаю. Стоявший рядом Фолкейн, в простой серой тунике и свободных брюках, резко контрастировал с ним.

«Черт, да он же стар», — дошло до Сандры, и чувство неловкости покинуло ее. Теперь чужд ей был не стоящий рядом сын, а та самоуверенная девчонка, которой она была когда-то.

— Приветствую, господа, — произнесла Сандра так, будто встречала очередных участников совещания.

Но ван Рийн, прибери дьявол его черную душу, не пожелал пощадить ее чувства. Он схватил руку Сандры, шумно чмокнул ее и принялся трясти.

— Добрый день, добрый день, — загрохотал он. — И хороших ночей. Приветствие и салюты, ваша осветительность. Да наполнится ваша жизнь радостью под завязку. О, что за зрелище для усталых глаз. Только хорошеете с годами, что добрый сыр. Я бы поблагодарил бабуритов за то, что они заставили вас приехать сюда и скрасить нашу жизнь, да вот только ведь они причинили вам беспокойство. И за это они заплатят сполна, кровь из носу, которого у них нет! Ну, да мы его им продадим по пятикратной цене, нет?

Сандра высвободила руку. Внутренне кипя от негодования, она представила гостю капитана и старших офицеров корабля. Потом настала очередь Эрика; он принес гермесцам извинения за нарушение процедуры, поскольку их не пригласили в офицерскую кают-компанию промочить горло перед ужином. Но они были заранее предупреждены об этом: в депеше ван Рийна говорилось, что он хотел бы провести совещание втайне.

Офицеры отнеслись к словам Эрика как к формальности: купец привлекал всеобщее внимание, потому что он был живой легендой. Неужели это он? И какие надежды привез он им, гермесцам, в своем кармане?

Когда Сандра повернулась, чтобы пройти в салон в сопровождении их сына и Фолкейна, ван Рийн взял ее под руку. Такая фамильярность раздражала ее, но Сандра не знала, как высвободиться, не устраивая сцен. Ван Рийн понизил голос.

— Я бы сказал: Weomar arronach. — Это была фраза из языка народа ланнаска с Диомеда, которая стала их присказкой в первый год дружбы. — Но это было давно, и сейчас уже поздно. Позвольте лишь сказать, что я рад вашему последующему счастью.

— Благодарю, — Сандра опять была сбита с толку. Они вошли в небольшую кают-компанию, переборки которой были отделаны панелями из дерева железнокорки и украшены шкурой сианопса — символом родины. Здесь еще сохранились их тонкие ароматы. На переборках висели картины: вид на Облачный Шлем с поросшей лесом верхушки одного из холмов Аркадии; дюны в Радужной пустыне; южная часть Корибантического океана с его светящейся по ночам водой. Обзорный экран являл глазу разительный контраст: космические бездны, в которых был затерян корабль, миллионы звезд, миллиарды солнц Млечного Пути; земной шар был едва виден и казался хрупким, будто голубая стекляшка.

Эрик занял место за стойкой маленького бара.

— Нынче я буду вашим юнгой, — объявил он. — Чего желаете?

Это помогло справиться с некоторой неловкостью.

«Неужели он перенял это искусство у своего отца? — мелькнула у Сандры мысль. — Я никогда не умела так быстро влиять на настроение людей».

Заметив, что мужчины ждут, Сандра взяла бокал кларета из долины Аполлона. Ван Рийн отведал гермесского джина и заявил, что тот слишком крепок. Фолкейн и Эрик предпочли шотландское виски. Сандре показалось то ли забавным, то ли символичным, что виски сначала везли из Эдинбурга в Звездопад, а потом — обратно.

Все уселись на длинную скамью, огибавшую стол. Сандра почувствовала облегчение, когда ван Рийн занял место в дальнем конце, рядом с Эриком и Дэвидом. Но когда она достала портсигар, купец сделал то же самое и настойчиво предложил Сандре настоящую «гавану». Как оказалось, Герцогиня уже успела забыть, насколько та прекрасна.

Воцарилось молчание.

Спустя минуту или две Эрик заерзал, отхлебнул из бокала и грубовато сказал:

— Давайте, может, займемся делом? Мы собрались здесь, потому что мастер ван Рийн хочет что-то нам сообщить. Мне не терпится узнать, что именно.

Сандра напряглась и, встретившись взглядом со старым купцом, почувствовала, что между ними пролетела молния.

— Да, — подтвердила она. — Мы не имеем права мешкать. Пожалуйста, говорите.

Она посмотрела на Фолкейна, потом на Эрика. «Мы знаем, — подумалось ей. — Мы уже говорили об этом, после того как впервые обнялись на Земле».

Ван Рийн выдул носом две струи дыма.

— Нам бы разыграть сцену в духе полицейского романа, когда я бросаю на ковер кусочки мозаики, а потом мы складываем из них лицо злодея. Кабы нашей целью были поиски виновного, мы бы так и поступили, — проговорил он. — Но вы уже догадываетесь, каков будет ответ. Посему главное для нас — решить, что делать. И все равно позвольте мне изложить то, что мы знаем. Просто чтобы убедиться в нашем единомыслии.

Он немного помолчал, переводя дух. Приглушенные корабельные шумы доносились до Сандры подобно звону натянутой струны, вот-вот готовой порваться.

— Байард Стори из «Галактических проектов», глава делегатов «Космической Семерки» на нашем Совете в Лунограде, — не кто иной, как Бенони Стрэнг, верховный комиссар Бабура на Гермесе, — сообщил ван Рийн. — Вот то обстоятельство, которое расставляет все по своим местам.

— Полагаю, что это не так. Матушка привезла фотографии и иные доказательства, но все равно я думаю, что тут возможна ошибка, — произнес Эрик. Прежде Сандра не замечала в нем этой осторожности.

Ван Рийн покачал головой:

— Нет. Сходство слишком большое. Кроме того, если это он, многое становится ясным.

— И прежде всего — помощь, которую получил Бабур, — вставил Фолкейн тоном судьи, выносящего приговор. — Вооружения, разведданные военного и политического свойства, набор наемников, общее руководство кампанией — все это указывает на причастность «Семерки».

— Но, разумеется, не всей «Семерки», — возразил Эрик, как будто до него только что дошел смысл этого поразительного открытия.

— О нет, — ответил ван Рийн. — Сохранить такую тайну было бы невозможно. Вся Галактика провоняла бы этой грязью, если бы секрет знали не только председатели корпораций, которых совсем немного. А технических специалистов из числа людей, набранных ими, держали в строгой изоляции. Разумеется, и среди бабуритов мало кто знает правду.

Он положил на стол сжатую в кулак волосатую руку — здоровенную, шишковатую, полную сокрушительной силы.

— Впрочем, какая разница, — заявил он. — В политике приказы отдаются по вертикали сверху вниз. Бабуриты презирают Лигу, поскольку их предводителям известно, что Лига дала трещину.

— Какие, однако, гигантские усилия, — удивленно проговорил Эрик. — Научные исследования, разработки, строительство, и так — в течение многих десятилетий, до тех пор, пока этот исполинский транспортный самолет не оказался в полной боевой готовности и не начал извергать орды из своего чрева. Как же мы могли ничего не знать об этом? Такие расходы неизбежно были бы занесены на бухгалтерские пленки…

— Вы недооцениваете масштабы операций на межзвездном уровне, — сказал Фолкейн. — Ни один исполнитель, пусть даже достаточно высокопоставленный, не может уследить за всей деятельностью крупной компании. Если разбросать расходы по нескольким корпорациям, их нетрудно замаскировать, выдав за колебания статистических показателей. Да они никогда и не были огромными. Почти всю рабочую силу, несомненно, предоставил Бабур. Сырье тоже доставлялось оттуда и с необитаемых планет и астероидов. Как только были изготовлены основные средства производства, «Семерка» могла обходиться сравнительно малой долей своих капиталов. Должно быть, разным людям выплачивались целые состояния, дабы побудить их согласиться провести изрядную часть жизни вдали от родной цивилизации. Но то, что можно считать состоянием для отдельной личности, — всего лишь мелочь с точки зрения большой корпорации.

Он задумчиво добавил:

— Мы уже давно располагали одним важным ключом к этой тайне. Военные корабли бабуритов оснащены электронными системами, и некоторые их детали просто не могли быть сделаны на Бабуре. Другие же просто разрушились бы под действием водородной атмосферы. Разве бабуриты не могли придумать ничего лучшего? Разве были обязаны совершать такую глупость? Мы отнесли это на счет небрежной инженерной разработки, объясняли спешкой, и правители Бабура, вполне вероятно, до сих пор считают, что причина в этом. Если, разумеется, на их планете есть достаточно подкованные в научном отношении существа, у которых было время хорошенько поразмыслить об этом. Но в общем-то… «Семерка», естественно, хочет иметь в своем распоряжении средство давления на союзников — нечто способное удержать их в узде до тех пор, пока «Семерка» не достигнет своих целей. Так почему бы не организовать хроническую нехватку жизненно важных запчастей, поставляемых извне?

— Но открытие Обители Мрака подхлестнуло «Семерку» к действиям, — предположила Сандра.

— Просто приз оказался слишком огромным, чтобы упустить его. Но какова истинная цель Бабура и «Семерки»? Зачем вообще развязывать войну? Вот чего я до сих пор не могу понять.

— Не знаю, сможет ли кто-нибудь понять, зачем смертные вообще воюют друг с другом, — мрачно ответил ван Рийн. — Быть может, когда-нибудь мы найдем разумную расу, не совершившую грехопадения, и тогда они нам это объяснят.

— Что ж, мы можем прибегнуть к помощи логики, — сказал Фолкейн, обращаясь к Сандре. — При удачном раскладе империалистическая политика и впрямь оправдывает себя с точки зрения тех, кто ее проводит; она приносит и богатство, и мощь, и славу… а зачастую — и чувство исполненного долга, ощущение удачи.

— Нет уж, лучше наша честная алчность, — заметил ван Рийн.

— В случае с бабуритами, — продолжал Фолкейн, — ничего нельзя сказать наверняка, пока не будут проведены тщательные ксенологические исследования… Или пока мы не завладеем документами Стрэнга, касающимися бабуритов. Но мы точно знаем, что им пришлось не по нраву, когда остальные борцы за место на передовых рубежах цивилизации оттеснили их в сторону. Влиятельные бабуриты вполне могли решить, что существа их вида могут получить то, чего заслуживают, только благодаря форсмажорным обстоятельствам. К тому же не забывайте, что Бабур объединился относительно недавно, и сделало это Имперское Кольцо, которое взяло верх над всеми остальными. Подозреваю, что страсть к завоеваниям набрала силу, как это зачастую бывает среди людей. Кроме того, как опять же бывало в человеческой истории, правители, я полагаю, могли рассматривать авантюры в чужих странах как некую объединяющую империю цель и способ закрепиться на только что захваченных территориях.

Как бы там ни было, Бабур созрел для того, чтобы его можно было подстрекнуть (и оказать ему помощь) к захвату окружающего космического пространства. Не удивлюсь, если первым до этого додумался Бенони Стрэнг и уговорил хозяев «Семерки» согласиться с ним. Кажется, он начинал свою карьеру на Бабуре в качестве исследователя.

Сандра кивнула. Перед ее взором возник образ недруга, и она увидела, какой огонь бушует под броней светской любезности, что творится в глубине его зачастую таких отрешенных глаз, вспомнила иногда срывающиеся с его губ слова…

— А каковы побуждения «Семерки»? — спросила Сандра, хотя они с Фолкейном часами обсуждали этот вопрос по пути к Солнечной системе.

— Я уже пытался назвать ряд причин, по которым люди могут соскочить с катушек, — напомнил он ей.

— Есть и еще одна, — добавил ван Рийн. — «Домашние Компании» чертовски близки к тому, чтобы стать правительством Содружества. Во всяком случае, нынешние власти действуют исключительно в угоду им и не делают ничего против их воли. Я как независимый торговец усматриваю в этом угрозу, но сам я не жажду власти: мне просто хочется, чтобы люди оставили меня в покое и позволили играть в мои маленькие игры.

— Хозяева «Семерки» настроены по-другому. Иначе они не были бы так хорошо организованы. Должно быть, их страшит тот день, когда «Домашние Компании» сделают решительный шаг в космос. Чтобы это предотвратить, нет лучшего средства, чем собственное сильное правительство. Но вот беда: на блюдечке это получить нельзя. Значит, приходится создавать империю. А после этого можно позволить себе громогласно заявить о заговоре.

— В союзе с Бабуром… да, в этом есть некий жуткий смысл, — сказал Эрик. — Вряд ли эти расы поссорятся: им не нужны одни и те же территории, за исключением таких, как Обитель Мрака, а ее они могут поделить между собой. А Гермес под властью тоталитарного режима стал бы опорной базой «Семерки» в тех местах. — Он хлопнул по столу ладонью и воскликнул: — Нет!

— На этот счет мы достигли согласия, — сказал ван Рийн. — И сегодня собрались тут, чтобы выработать наилучший образ действий. Всем понятно, какая складывается обстановка? Отлично, давайте засучим рукава и приступим к делу.

Сандра отпила глоток кларета, будто надеялась, что вкус солнечных лучей прошлых лет придаст ей сил.

— Вы не хотите поставить в известность Содружество, — сказала она уверенно.

— Определенно нет, — ответил ван Рийн. — Они увидят слабое место, нанесут удар, одержат победу, и кому тогда достанется Обитель Мрака? «Домашним Компаниям».

— Они попытаются разрушить «Семерку» до основания, — добавил Фолкейн. — Я не верю, что космическая империя, которая возникнет в результате, будет менее порочной… или более склонной дать свободу Гермесу. Да, они заставят Бабур отступить. Но искушение навязать нам правительство «покровителей», которое построит корпоративное государство по образцу Содружества и будет послушно во всем, что касается внешних связей, может оказаться весьма труднопреодолимым.

Ван Рийн повернулся к Эрику.

— Вот почему я задержал слияние твоих сил с силами Солнечной системы, — объяснил он. — Тогда я просто нутром чуял, что тебе лучше сохранить свободу действий. Теперь же мы знаем это наверняка.

Эта мысль много дней преследовала и Сандру, но все же ей казалось, что высказать такое вслух — все равно что ступить на мостик, который наверняка рухнет под тяжестью идущего.

— Вы предлагаете нам выступить и начать самостоятельную кампанию?

— Ja. Но не нападая непосредственно на Бабур. Мы будем бить по опорным пунктам «Семерки». У них нет достаточно надежной защиты от этого. Мы можем поставить их перед выбором: либо они прекратят поддерживать своих союзников, чтобы они были вынуждены заключить с нами мир, либо мы уничтожим их.

— Давайте не будем слишком торопиться, — с жаром сказал Фолкейн. — Например, может оказаться полезным и в конечном счете спасти жизни, если мы предупредим как можно большее число независимых членов Лиги и добьемся того, что они присоединят свои боевые корабли к нашим.

— Тогда они захотят участвовать в выработке условий мира, — возразил Эрик.

— Да, — сказал Фолкейн. — А вы не думаете, что так будет лучше? В этом случае мы сможем сохранить хоть толику стабильности и справедливости.

«А тем временем, — подумала Сандра, — продолжатся страдания Гермеса. Но я не смею возразить. У меня не хватает мудрости, чтобы подсказать лучший путь. А знает ли его хоть кто-нибудь?»

Фолкейн и Койя вновь были в Дельфинбурге и, стоя на балконе дома ван Рийна, смотрели на темное ночное море. В комнате спали их дети, а впереди тянулся погруженный во мрак склон, заканчивающийся у гавани, где стояли у причалов похожие на призраки прогулочные лодки. Еще дальше рассыпались белым прибоем гонимые сильным ветром волны; они вздымались вновь и, набирая силу, неслись вперед. Над морем нависало безлунное небо; звезды сияли в просветах меж стремительно мчащихся рваных облаков.

— Ты уезжаешь уже в третий раз, — сказала Койя. — Это обязательно? Фолкейн кивнул:

— Я не могу допустить, чтобы Эдзел и Чи одни вели бой на моей планете, правда?

— Но нас ты оставить можешь… — Койя взяла себя в руки. — Нет. Извини. Забудь, что я подумала такое.

— Это в последний раз, — пообещал Фолкейн и привлек Койю к себе. Ни один из них не смог выговорить вслух:

«И впрямь в последний, если не удастся вернуться домой».

Вместо этого Койя сказала:

— Хорошо. Потому что потом, когда и куда бы ты ни отправился, тебе придется взять меня с собой. И детей тоже.

— Если я вообще куда-нибудь поеду, дорогая. После всей этой заварухи я, должно быть, с удовольствием осяду на Земле и начну греть кости в тропиках.

Койя покачала головой, ее черные волосы взметнулись.

— Нет. И я тоже. В любом случае эта планета не для Ники с Хуанитой. Ты же не думаешь, что война очистит ее, правда? Нет, гниль только распространится. Надо убираться отсюда, пока есть возможность.

— Гермес… — проговорил Дэвид и на миг умолк. — Может быть. Посмотрим. Вселенная большая.

Холодный ветер свистел, срывая с грохочущих волн горькую водяную пыль.

Глава 20

«Предприятия Абдуллы» — часть «Космической Семерки» — разместили свое правление на Доброй Надежде и зорко стерегли его на случай разбойного нападения извне или вредительства изнутри. Однако разбойное нападение представлялось настолько невероятным, что по орбите вокруг планеты ее охранял один-единственный корвет, команда которого никогда не сталкивалась с более сложной задачей, чем необходимость скоротать время в ожидании смены вахты.

Крейсер «Северная Атлантида» шел к планете на максимальной скорости, намереваясь сразу же вступить в бой. Несмотря на риск, Эрик счел своим долгом послать предупреждение: «Уйдите с дороги, иначе мы атакуем». Ему ответили изумленной бранью, за которой последовали ракетный залп и энергетический луч.

Гермесский корабль развернулся на боковой тяге. Торпеды были еще проворнее, но теперь они были хорошо видны. До ним ударил сноп ослепительных молний. Торпеды взорвались, поднимая фонтаны огня, которые на миг затмили сияние звезд и светлый диск планеты. Корабль не стал открывать ответный огонь: Эрик хотел сберечь боезапас, пополнить который было не так-то просто. Он приказал сблизиться с противником на расстояние действия энергетического оружия.

— Бейте на поражение, — приказал Эрик, и порожденное ядерными генераторами пламя метнулось вперед.

Корвет попытался удрать. При малой массе он мог быстрее менять направление движения. «Северная Атлантида» упорно преследовала корабль, уничтожая ракеты, поглощая лучевые удары при помощи своего защитного поля, выпуская лучи всякий раз, когда изменчивая картина боя позволяла подойти достаточно близко. Спустя несколько часов те, кто еще оставался в живых на борту искалеченного корабля, поняли, что им не уйти, и сдались.

«Восхищен вашей доблестью, — просигналил Эрик в ответ, — хотя еще вопрос, было ли вам что защищать. Можете воспользоваться шлюпками и вернуться на Добрую Надежду. Советую вам не совершать посадку в Абдулла-Сити».

Он уже знал из радиосообщений, что там произошло. Сопровождавший его в этом полете «Через пень-колоду» предоставил крейсеру вести бой, а сам вошел в атмосферу.

Фолкейн обратился к жителям планеты по радио — зная, что этим подвергает свою жизнь опасности:

— Внимание, внимание… ваши хозяева вступили в заговор с правителями Бабура, чтобы развязать войну… Свободный гермесский флот намерен уничтожить предприятия, принадлежащие компании. Немедленно эвакуируйтесь.

В воздух тотчас взмыли самолеты. «Через пень-колоду», в отличие от «Проныры», не был скоростным кораблем для полетов в открытом космосе, беспомощным в атмосфере планеты: торговые первопроходцы должны быть готовы к бою в любых условиях. Космический корабль стал снижаться по широкой спирали, продолжая снова и снова посылать в неприятеля то ракету, то луч.

Фолкейн сидел в пилотском кресле. Суша и вода бешено вертелись перед его глазами, облака стремительно летели в яркой лазури; боевые машины мельтешили, будто влекомые ветром дождинки. Это была не космическая схватка, которую могли вести одни компьютеры. Обстоятельства менялись без всякой логики, действия были слишком непредсказуемыми. Фолкейн слил воедино свою интуицию и логику Пня, свой разум — с системами корабля. Двигатели ревели, выл воздух за бортом. Фолкейн почувствовал легкий запах озона, как после грозы.

— Хо-хо! — послышался громовой голос ван Рийна из боевой рубки. Купец ликовал, выслеживая врага, беря его на прицел и поражая огнем; он в одиночку управлялся со всей системой, один за другим превращая неприятельские корабли во вспыхнувшие метеориты. — Ох-хо-хо! Что вытаращился, бычий глаз? Сейчас мы тебя мокрой тряпкой по носу! Ха-ха! Ты едва не попал в нас, мальчик. Хорошо стреляешь, да только похуже моего, черт возьми! Ух-ху-у-у! Вот тебе и конец. Ага, еще один пожаловал!

Наконец «Через пень-колоду» остался в полном одиночестве. Около получаса в небе царило безмолвие.

Под кораблем простиралась страна, которая когда-то была богатой. Горняки, строители и промышленники терзали и загаживали ее до тех пор, пока реки не превратились в потоки отравы, прокладывающие себе путь среди помоек и шлаковых отвалов, мощенных камнем площадок и отстойников, потоки, несущие смерть морю. Почти никто из поселенцев Доброй Надежды не роптал. Тут вам не Земля, места еще вдоволь, и никому нет нужды строить себе жилье там, где закладываются основы процветания. Кроме того, здешнее правительство с потрохами принадлежало «Предприятиям Абдуллы». Посреди сотворенной ими пустыни, над разноцветной безликой равниной, возвышались во всем своем великолепии башни правления. Глядя вниз, Фолкейн подумал: «В каком-то смысле это была великая эпоха. Я тоже буду тосковать по ней».

Вспорхнули стайки летучих машин. С такой высоты они напоминали бросившихся врассыпную мошек. Фолкейну приходилось напоминать себе, что в каждой такой мошке — чей-то страх, растерянность, погибшие надежды, тоска по любимым, оставшимся где-то, боязнь за них. Война выметала такие мелочи прочь из сознания. У Дэвида не хватило духу продолжить разговор с обитателями планеты, и он предпочел включить запись: «Свободный Гермес атакует «Семерку», союзницу Бабура. Наша кампания закончится не раньше, чем прекратятся война против Содружества и оккупация Гермеса и Обители Мрака. Передайте наше сообщение всем, кого это касается».

Дэвиду подумалось, что когда-нибудь его жене и детям, быть может, придется вот так же спасаться бегством. Ибо кто знает, когда будущая цивилизация обретет покой.

Он не поскупился, давая им время уйти. Уже пятнадцать минут в зданиях компании не было ни души, когда Дэвид приказал выпустить торпеду.

Пятидесяти килотонн оказалось достаточно. Расцвел и взмыл в небо огненный шар, увлекая за собой чудовищный столб из дыма и пыли, который делался все толще и превращался в опоясанную белой бахромой шляпку поганки. По кораблю прокатилась дрожь, и, когда видимость восстановилась, в земле уже зиял кратер, из которого торчали две-три искореженные металлоконструкции, похожие на пальцы мертвеца.

— Выйди на орбиту на расстоянии десяти планетных радиусов от поверхности, — приказал Фолкейн. — Подождем, пока «Северная Атлантида» закончит свою работу.

Когда Добрая Надежда снова превратилась в красивое бело-голубое пятнышко среди звезд, Дэвид присоединился к своим спутникам — ван Рийну и бортмеханику Тацуо Йосиде. Купец все еще ликовал.

— Ого-го! Ура! — торжествовал он. — Я прямо помолодел. Аристотель называл это катарсисом,[63] а у меня пробудился жуткий аппетит. Пожалуй, я на скорую руку поджарю вирджинской ветчинки со сладким картофелем и салатом «Цезарь». А вы что желаете на обед?

— Потом, потом, — ответил Фолкейн. — Я не голоден. Ван Рийн пытливо взглянул на него:

— Совесть мучает, да? Но это глупо, мальчик. Мы избавляемся от избытка зверства, когда бьем тех, кто этого заслуживает. Разве грешно радоваться этому? По мне — так мы еще мало набегов совершаем.

Йосида вскинул брови.

— Возражений личного порядка у меня нет, — сказал он, — но, если не ошибаюсь, вы обещали своим приятелям-стратегам ограничиться только одним сражением, мастер ван Рийн, да и то они с трудом согласились на это.

«Старик слишком ценен, чтобы рисковать им, — вспомнил Фолкейн. — Во-первых, он — творец нашей общей стратегии, а во-вторых — главный участник переговоров. Отныне моя забота — доставить его целым и невредимым в штаб-квартиру, которую ему будет угодно основать, а потом — стать его специальным советником и заместителем.

Проклятье, но он прав. Все мы втайне хотели лично участвовать в бою. Даже я. Даже я».

— Ja, верно, — проворчал ван Рийн. — Значит, нам много недель, если не месяцев, сидеть и вариться в собственном соку. Больше делать почти нечего. У вас есть какие-нибудь мысли, чем занять наши мозги в промежутках между событиями?

— Покером, — ответил Пень.

Эксперты в один голос твердили, что придется потратить немало времени и денег, пожертвовать множеством жизней, чтобы Обитель Мрака опять начала выдавать продукцию. Однако там скопились бесценные сокровища — металлы и сверхметаллы в слитках, и их можно было вывезти уже сейчас. Оккупационные силы бабуритов получили указание отдать эти запасы корпорации «Звездные металлы», поскольку Бабур получит часть доходов. «Звездные металлы», в свою очередь, заключили контракт с «Межзвездными перевозками», компанией, которой надлежало развезти товар по многочисленным рынкам.

В глубинах космоса скрывались корабли, ведшие наблюдение за происходящим у Обители Мрака. Они приблизились к грузовым судам, уравняли фазы гиперпространственных двигателей и передали, что хотели бы послать на борт людей. Не заподозрив неладного, капитаны дали разрешение. Но прибывшие на их суда улыбающиеся люди были вооружены и облачены в доспехи. Они довольно быстро завладели кораблями.

Команды посадили в спасательные шлюпки и отослали прочь с сообщением, что Свободный Гермес конфискует суда и грузы. Страховая компания «Остановись, время» потерпела ужасающие убытки, «Звездные металлы» и «Межзвездные перевозки» тоже, поскольку страховка не покрывала и половины стоимости груза.

Люди высадились в пустынных районах планеты Рамануджан и незаметно добрались до места встречи, назначенной в городе Магараджа. В одну из ночей они собрались у квартала высотных зданий, где размещалось правление «Ксенотехнологических систем». Связав часовых, они взорвали оборудование, заменить которое можно было бы только через несколько лет, и уничтожили невосполнимые банки данных. Потом они выпустили на волю пленников. По словам заключенных, их освободители отрекомендовались как коммандос Свободного Гермеса.

Ко «Ксенотехнологическим системам» сходились все экономические нити планеты, и она превратила правительство в своего слугу. И вот начались банкротства, массовая безработица, различные нарушения, гражданские волнения. Негодование выплеснулось на законодателей Рамануджана, и парламент был распущен, получив вотум недоверия.

«Санчес инжиниринг» увязла в очень честолюбивом проекте на непригодной для жизни, но богатой минералами планете Святой Яков. Проект обеспечил бы людям, жившим на соседней планете, Эсперансе, легкий доступ к этим полезным ископаемым. Лидеры колонии на Эсперансе, не состоявшие ни у кого на службе, внесли в контракт пункт об огромных неустойках в случае его невыполнения.

Вдруг технические специалисты начали бастовать, заявляя, что война чревата слишком большой опасностью для них. Директора «Санчеса» обнародовали собранные сыщиками сведения об огромных взятках, полученных профсоюзными воротилами, но все было напрасно. Доказательств раздобыть не удалось, во всяком случае, таких, которые позволили бы обойтись без губительной судебной волокиты. А если бы удалось прижать обвиняемых, им достаточно было попросту объявить себя вне юрисдикции Эсперансы.

— Решение простое, — пыхтя сигарой, объявил председатель совета директоров «Санчеса». — Используйте все ваше влияние, чтобы положить конец этой войне.

Но даже и в этом, самом лучшем, случае корпорация потерпела бы очень серьезный ущерб.

«Галактические проекты» владели одним из спутников Германии, на котором они обустроили склад, обслуживающий ближайшие звездные системы. После короткого ожесточенного боя здесь сели корабли; команды со знанием дела обчистили пакгаузы, потом снова поднялись в космос и оттуда разгромили сооружения.

Напавшие даже не стали делать вид, будто они с Гермеса. Ребята были из независимой старательской компании «Синдбад» и «Общества предпринимателей». Им просто хотелось покарать «Семерку» за нечестивый союз с Бабуром.

Космическая полиция Германии и пальцем не шевельнула. Впоследствии правительство планеты отрицало свое соучастие в этом злодеянии, заявило, будто его застигли врасплох, и наложило лапу на имущество «Галактических проектов», которое еще оставалось в этой планетной системе, «вплоть до выработки соглашения, которое, в виду создавшейся чрезвычайной ситуации, будет более всего отвечать чаяниям народа».

«Семерка» давала сдачи. Военные корабли бабуритов сопровождали ее суда. Утверждалось, что таким образом Бабур осуществляет свое право и исполняет долг, подавляя пиратство. Этому мало кто верил.

На базы враждебных «Семерке» компаний обрушились тяжелые удары. Но те оказались большей частью покинутыми, поскольку были предупреждены заблаговременно. Поэтому ущерб был относительно невелик. Типичная независимая компания включала возможные потери в общую сумму капиталовложений (иначе ей уже давно пришлось бы влиться в одно из гигантских объединений). Рискуя, она могла разориться, но могла и получить большую прибыль. Перспективы получить право на участие в разработках Обители Мрака, ослабление конкуренции со стороны «Семерки», возможность подбирать все, что плохо лежит… Независимые компании не упустили ни одного удобного случая.

И каперы, и гермесцы могли пополнять запасы на сотнях разных планет, наносить удары там, где им заблагорассудится, и снова скрываться в необъятной бездне. Бабур же был лишен такого преимущества.

Увидев, что силы Имперского Кольца распылены и постоянно находятся под обстрелом, Содружество, естественно, тоже начало проводить разведку боем, и эта его деятельность со временем становилась все оживленнее, поскольку Бабур не принимал действенных ответных мер. Что касается «Семерки», то сложная структура, составлявшая основу ее могущества, начала разваливаться. Когда «Остановись, время» прекратила выплату страховых премий, «Семерка» поняла, что пришла пора договариваться на любых доступных ей условиях.

Весна в Звездопаде была в самом разгаре, когда войско патриотов пошло на штурм города. Последователи Кристы Бродерик, горожане и фермеры, всю зиму ограничивались снайперской войной и вредительством, набирались сил, а теперь открыто вышли на улицы. Они нападали на всех наемников, которых удавалось найти, осадили такие укрепленные пункты, как отель «Зевс», и начали их обстрел. Одновременно партизаны, возглавляемые Чи Лан и Эдзелом, обошли неприятеля с западного фланга и осадили холм Паломников. На самых разношерстных машинах, грузовиках и автобусах, покидали они свои твердыни и приближались к столице под прикрытием атмосферных истребителей, присланных с орбиты герцогским флотом. Сам флот бился с вражескими сторожевыми кораблями где-то там, за обманчиво ласковой голубой пеленой неба, и бой за город надо было вести здесь, на поверхности планеты.

Надо было. Пока оккупационные силы отказывались сдаваться, приходилось буквально выковыривать солдат из укрытий, одного за другим. Можно было уничтожить их пущенной с орбиты ядерной боеголовкой, если бы в космической битве победа досталась флоту Свободного Гермеса, и к тому же ценой гибели целого города. Люди Бенони Стрэнга продолжали вести бой на орбите в надежде взять верх и таким образом захватить в заложники все население планеты. Кроме того, те из них, кто был рожден на Гермесе и по доброй воле пошел служить революционному режиму, боялись наказания за это.

Эдзел трусцой бежал по эспланаде, глухо топая копытами и держа на согнутой руке лучемет. На плечах у него сидела Чи, вооруженная более тяжелым энергетическим орудием. За ними по-волчьи перебегали партизаны; в большинстве своем повстанцы были вооружены пулеметами, считавшимися тут охотничьим оружием и имевшимися в каждом сельском доме. Они тащили с собой артиллерию — пушки, мортиры, ракетные установки. Боеприпасов для орудий хватало: их тайно изготовляли на сотнях маленьких заводиков и в домашних мастерских, используя чертежи, которые изъяли из банков данных публичных библиотек еще до высадки первого солдата бабуритов.

Управлять этим движением в масштабах планеты, особенно теперь, когда наконец вернулась Великая Герцогиня Сандра во главе вооруженного отряда, было непросто. Энергия сопротивления питалась яростью не только кланов и Последователей, но и многих траверов: невозможно при помощи террора управлять людьми, привыкшими к свободе, особенно когда они сохраняют надежду на избавление. И никакая цензура Стрэнга не могла скрыть то обстоятельство, что Бабур терпит поражение.

Над головой, в сиянии светила, сражались истребители. Снизу они казались яркими искорками, такими же нереальными, как звезды. А реальность складывалась из тверди под ногами, пота, тяжелого дыхания, сознания вполне возможной скорой смерти и мысли о том, что повернуть назад уже нельзя. Справа от бегущих текла река Паломино, ее бурые воды журчали, а дальний берег взбегал вверх зеленым склоном, по которому были разбросаны редкие виллы и окутанные золотистым цветом деревья осенника. Слева плотными рядами стояли старые дома, заброшенные, со слепыми окнами. Впереди вздымался холм, крутой склон с террасами, садами и дорожками под сенью серой громады Старой Крепости. За ней возносились к небу решетчатая конструкция Сигнальной Станции и пастельный контур Новой Крепости. С востока доносились выстрелы.

— Тебя трясет, — сказала Чи Эдзелу.

— Сегодня мне предстоит снова заставить себя убивать, — ответил одинит.

Джон Фолкейн ускорил шаг и догнал их. Как и остальные люди, он был грязным, небритым, усталым, в поношенной одежде, единственным воинским отличием служила голубая полковничья ленточка на левом предплечье с пришитой к ней полковничьей эмблемой, вырезанной из листового металла. Он указал рукой куда-то вперед и сказал:

— Нам надо свернуть вон на ту тропу. Она приведет нас к роще миллионолистника, где можно укрыться.

— Хорошо, — ответил Эдзел и повернул в указанном направлении.

Вокруг засвистели пули, в ответ затрещали выстрелы повстанцев. Какой-то рядовой вскрикнул, схватился за живот и упал на колени. Его друзья-партизаны рассыпались и, пригнувшись, продолжали зигзагами продвигаться вперед, как их учила Чи. Несколько человек распластались ничком и открыли ответный огонь, потом торопливо возобновили наступление.

Когда они достигли рощицы, обстрел усилился; пули жужжали, срывая листву, глухо ударяясь о деревья, иногда впиваясь в плоть. Энергетические лучи били со стен Старой Крепости и бились в ее стены, сопровождаемые раскатами грома и едким дымом. Эдзел перебегал между группами повстанцев, успокаивая своих людей, развертывая их в боевой строй. Шальная пуля почти на излете угодила в него и срикошетила от панциря. Чи пригнулась пониже, превратившись в совсем маленькую мишень, и не вела огня, предпочитая не тратить зря боеприпасов: расстояние было слишком велико.

— Неприятель сосредоточился в том каменном здании, — сказал Эдзел. — Наша первоочередная задача — обезвредить его.

— Уничтожить, ты хочешь сказать? — спросил Джон Фолкейн. — О Боже милосердный, нет. Там архивы, летописи — половина всей нашей истории.

— И все ваше будущее, — отрезала Чи.

Артиллерия заняла позицию и открыла огонь. Взревели пушки, зашипели ракеты, затрещали взрывы, поднимая клубы дыма и фонтаны обломков. Старая Крепость медленно рухнула, и вскоре из-под развалин выбрался мерсеец с белым флагом.

— Киттредж, пусть ваш отряд займет это место, — сказал Эдзел. — Все остальные — к Новой Крепости. — Он вскинул оружие и бросился в атаку. Люди с боевым кличем последовали за ним. — «Namu Amida Butsu»,[64] — шептал дракон.

— Й-эх! — закричала Чи, и ее ружье принялось изрыгать огонь, сметая баррикаду, защищавшую главную дверь. В ответ затрещал пулемет. Эдзел споткнулся. Чи высунула ствол из-за его правого бока, прицелилась и выстрелила по огневой точке. Поднялись фонтаны огня. Охваченный пламенем человек с безумными криками метнулся через баррикаду, рухнул на землю и задрыгал ногами, будто перевернутый на спину пылающий жук. Эдзел пришел в себя и снова тяжело затопал вперед.

Наконец он добрался до примитивного укрепления. Бревна, столы, мешки с песком, камни разлетались прочь под ударами его копыт. Перегнувшись через баррикаду, он разил врагов лучеметом, размахивая им, как дубинкой. Сидевшая у него на спине Чи посылала тонкие, точно нацеленные лучи. Оставшиеся в живых защитники дрогнули и обратились в бегство.

Эдзел бросился за ними по гулким коридорам. Из комнаты откуда-то сбоку выскочил взвод солдат, и дракон опрокинул их ударом хвоста.

— Вперед, сынки! — крикнул Джон Фолкейн своим соратникам. — Или он один добудет нам победу?

Повстанцы хлынули в крепость, будто приливная волна. Тут и там вспыхивали ожесточенные стычки. У ротонды нападавшим пришлось отступить. Здесь все подходы были забаррикадированы, за укрытиями плечом к плечу сидели люди и вели огонь. Это были гермесцы Стрэнга. После атаки залы были сплошь усеяны мертвыми телами, а раненые молили о помощи, которую никто не мог оказать.

Эдзел и Чи собрали своих офицеров в бывшем зале Совета. Панцирь одинита был заляпан кровью, которая стекала между чешуйками и капала на пол; бока его потемнели от ожогов, голову покрыл налет черной копоти.

— Полагаю, мы должны предложить им амнистию, если они сложат оружие, — сказал Эдзел.

— Муж моей сестры сгинул в их тюрьме, и один Бог знает, как он умер! — яростно вскричал Джон Фолкейн. — Никогда!

— Кроме того, — добавила Чи, — если я достаточно верно оцениваю людей, после войны вам и без них будет хватать политических авантюристов.

Наконец все пришли к согласию.

— Ну что ж, — проговорил Эдзел, — хорошо. Но я отказываюсь снова посылать в бой пехотинцев без всякой поддержки. Кроме того, если мы уничтожим здание ударом извне, как поступили со Старой Крепостью, то израсходуем боеприпасы, которые понадобятся нам в нижнем городе. Я уж не говорю о том, что погибнут наши раненые. Есть какие-нибудь предложения?

Чи встрепенулась в своем седле.

— Да, — сказала она.

Неприятель занимал галереи под куполом, но крыша не охранялась. Чи вскарабкалась на купол и заложила там мину направленного действия, которая проделала в крыше пробоину. Вскочив на край пролома, Чи направила внутрь струю пламени. Солдатам в серой униформе пришлось покинуть свои брустверы в поисках укрытия. Эдзел повел своих в атаку, и завязалась рукопашная.

Одинит отыскал Бенони Стрэнга. Тот умирал от пулевого ранения в живот. Эдзел узнал его по фотографиям и склонился над Стрэнгом, чтобы, если удастся, как-то облегчить его страдания. Он подхватил человека своими громадными ручищами; Стрэнг устремил к небу мутный взгляд и, задыхаясь, выдавил:

— Слушай. Скажи им. Почему бы тебе не сказать им? Ты не человек, для тебя это ничего не значит. Я все это затеял. С самого начала. Ради блага Гермеса, только ради блага Гермеса. Чтобы настали новые времена на этой планете, которую я так люблю. Скажи им. Не давай забывать. Настанут новые дни.

В космосе вблизи родной планеты герцогский флот тоже одержал победу, потому что имел значительную поддержку от независимых купцов, а Бабуру пришлось отозвать изрядную долю своих сил с Гермеса и отправить к Могулу. Это случилось, когда «Семерка» мало-помалу отказалась от своих союзнических обязанностей и беспорядочно отступила с театра военных действий.

После этого поражение Бабура стало делом времени и зависело только от решимости его врагов. Бабуриты не могли заменить быстро разрушающиеся детали кораблей, поэтому и времени потребовалось не так много. Ван Рийн не удивился, когда Имперское Кольцо уклонилось от решающего боя. Три десятка лет назад, на Сулеймане, бабуриты доказали, что у них хватает ума избегать ненужных потерь. Тем не менее ван Рийн поймал себя на том, что испытал к ним какое-то удивительное чувство уважения, когда бабуриты прислали своих гонцов непосредственно к нему. Или они с самого начала так много знали о Технической цивилизации?

Встреча состоялась неподалеку от Обители Мрака, и участвовали в ней два корабля. «Хронос» прилетел с Гермеса в полной боевой готовности, на борту были ван Рийн и Сандра (Дэвид Фолкейн и Эрик Тамарин-Асмундсен остались дома командовать объединенным флотом, готовым в случае нужды нанести удар). Корабль бабуритов в знак смирения не нес никакого вооружения. Они кружили по орбите средь бриллиантовых россыпей бесчисленных звезд, обмениваясь видеосигналами.

Маленькое существо на четырех ногах стояло перед камерами и говорило в передающее устройство. Сандре оно больше не казалось безобразным. Интересно, это у нее воображение разыгралось, или в бесцветных словах и впрямь звучали нотки горечи?

— Нас использовали. Мы понимаем, что сами оказались в числе тех, кто использовал нас… Давайте мириться.

— А что Содружество? — спросила Сандра.

— Оно ведет боевые действия, но пока не очень активно.

— Оставайтесь на связи, — сказал ван Рийн и, отключив звук, повернулся к женщине. — Этот жук не врет. «Домашние Компании» повели бы тотальную войну, кабы могли, чтобы забрать себе все то, что потеряла «Семерка». Но если мы, Гермес и независимые, прекратим боевые действия и употребим наше влияние к тому, чтобы никто больше не вел никаких войн, ja, если намекнем, что мы с Бабуром вместе будем противиться этому, тоща у населения Земли и Луны пропадет желание жертвовать жизнями и тратить деньги. В конце концов, даже правительство Содружества не сможет больше продолжать в том же духе.

— Что-то мне не хочется так вот, одним махом, переходить на сторону этих… созданий, — с беспокойством проговорила она. — После всего, что они натворили.

Слова ван Рийна укололи ее.

— Вы предпочитаете, чтобы погибло еще больше людей? К тому же речь идет не о том, чтобы сражаться задница к заднице с бабуритами. Наша тогда просто замерзнет, а их — поджарится. Дело в том, что надо поскорее прекратить враждебные действия на мало-мальски приемлемых для всех условиях, а потом навалиться на Содружество, чтобы поприжать тех дурачков, которые требуют «безоговорочной капитуляции».

Сандра мерила шагами капитанский мостик. Как же мышцам хотелось почувствовать бока лошади, доску для виндсерфинга, лыжню, бегущую среди ледников. А на экране были лишь пустые бездны. Ван Рийн сидел, будто паук, и пыхтел своей длинной трубкой. Дым щипал Сандре ноздри. Тварь чуждого обличья, обрамленная экраном, терпеливо ждала ответа.

— Что мы должны предложить ему сегодня? — спросила Сандра.

— Мы уже много раз говорили об этом, — ответил ван Рийн. — Теперь, когда ясно, что Бабуру не терпится заключить с нами сделку, я считаю, что мы должны выторговать для себя побольше выгод. Правительство Содружества никогда не признает независимых торговцев в качестве полноправных партнеров, так же как оно никогда не могло по-настоящему признать Лигу. Hemel![65] Что же им, допустить существование другого правительства, имеющего право принимать решения? Это слишком опасно. Это может заставить подданных задуматься, нужны ли им сидящие на шее политиканы и чиновники. Посему вы, как глава Великого Герцогства Гермесского, должны представлять нас. Как вы предполагали первоначально, Гермес возьмет Обитель Мрака под свою юрисдикцию и объявит, что вы даете лицензии всем компаниям, действующим в рамках закона. Разумный налог, должно быть, возместит вам потери, связанные с войной, и даст кое-какую прибыль на покупку инопланетных товаров вроде тяжелого промышленного оборудования и джина «дженевер». Бабур разоружится. Его флот, лишенный поставок извне, все равно скоро превратится в бесполезную обузу. А Содружество не станет заключать мир, если Бабур попытается усовершенствовать свои вооруженные силы. Но Гермес поручится за безопасность Бабура и позаботится о том, чтобы он получил свою долю богатств Обители Мрака, — ван Рийн захохотал. — Бабур станет вашим протекторатом! Вас ждут веселенькие председательские обязанности, nie?

Сандра остановилась, сложила руки на груди, встретилась взглядом с ван Рийном и язвительно спросила:

— А вы? Вы с вашими пиратскими компаниями? «О, Пит, как ты нужен мне сейчас». Но ван Рийн не потребовал ничего. Он отвернулся и, устремив взор на Млечный Путь, грубовато ответил:

— Это не ваша забота. Просто дайте всем желающим возможность заняться Обителью Мрака, и мы уж как-нибудь поделим эту кость между собой. Да и вообще предстоит обглодать дочиста много костей, прежде чем удастся оживить покойника. — Он хлопнул себя по колену и с вызовом спросил: — Ну что, готовы заключить сделку на такой основе?

Сандра кивнула, вконец сбитая с толку. Перед ней снова был совсем чужой человек.

Глава 21

Торжества и тяжкие труды, встречи и препирательства, празднества и траур — все это еще только начиналось, когда на Ветреном Кольце на Гермесе собрался тесный кружок друзей. Это была их прощальная вечеринка.

Двоим из гостей, Дэвиду Фолкейну и Эрику Тамарину-Асмундсену, вскоре предстояло вместе отбыть в Солнечную систему на борту «Хроноса». Но до этой вечеринки они не виделись много недель: и тот, и другой были слишком заняты, пытаясь склеить черепки и навести порядок во всеобщей неразберихе. Впервые после заключения мира они смогли поговорить спокойно и без спешки. После ужина Дэвид и Эрик покинули общество и ненадолго уединились, выбрав для этой цели кабинет, отделанный деревянными панелями очень красивой фактуры; на полках стояли древние рукописи в кожаных переплетах, с портретов на них взирали предки; тут же стояли стеллажи с коллекционным оружием и стол, за которым было подписано немало высочайших указов. За распахнутым окном вечерело, в комнату втекал прохладный воздух, напоенный благоуханием цветов; внизу, в каньоне, журчали воды реки.

Фолкейн поднял кубок.

— Твое здоровье.

Сосуды со звоном соприкоснулись. Мужчины устроились в глубоких креслах и отведали напитка, отдававшего торфяным дымком с болот той планеты, которая дала жизнь людскому племени.

— Ну что ж, — произнес Фолкейн, — стало быть, ты — новый посол Гермеса.

— О нет, — ответил Эрик. — Что ни говори, а Рюнеберг всю войну очень грамотно вел наши дела. Мы хотим, чтобы он оставался на своем посту и впредь. Я же получу титул специального посланника и главы нашей делегации на переговорах с Содружеством.

— Но почему ты? Не обижайся, но разве у тебя есть какой-то опыт по этой части? Эрик лукаво улыбнулся:

— Я тоже задавался этим вопросом. Более того, я довольно громогласно возражал против своего назначения. Но матушка настояла. Это политика. Я — наиболее вероятный наследник престола и самая важная шишка, которую только мог прислать Гермес, не считая самой Герцогини, а у нее и тут хлопот полон рот. Мое участие должно придать нам веса на Земле и стать знаком нашей решимости заключить именно то мирное соглашение, которого мы хотим. Ну, и здесь, дома, это пойдет на пользу: значит, род Великих Герцогов пока не устранился от участия в жизненно важных делах.

— Понятно, — Фолкейн вгляделся в некрасивые, резкие черты Эрика. — А кроме того, могу сказать, что выбор сделан правильно. Ты там будешь далеко не свадебным генералом. Кровь Сандры Тамарин и Николаев ван Рийна… да, это что-то!

Эрик зарделся:

— Возможно. Но все равно я не искушен в дипломатии, я не знаю ни ходов, ни выходов, ни разных там уловок… Дэвид, дружище, ты мне поможешь? Ты сумеешь меня поддержать?

— Как?

— Ну, советом и… не знаю. Сделай это. — Эрик потупил взор. — Если, гм, если, конечно, не будешь слишком занят.

— Да, наверняка мне будет не до приключений: работы должно быть по горло. По сути дела, я приму на себя руководство Галактической компанией пряностей и спиртных напитков и попытаюсь удержать компанию на плаву, когда грянет буря. — Фолкейн приложился к кружке, поставил ее и потянулся за своей трубкой. — С другой стороны, это само по себе захватывающее приключение.

Эрик вытаращил глаза.

— А как же мастер ван Рийн?

— А, черт, он теперь будет мотаться по космосу, вероятно, несколько лет, и чинить заборы, а заодно, не сомневаюсь, строить новые, воруя по досочке у каждого конкурента. Хотелось бы мне… А, нет, нельзя, я ведь теперь человек семейный. — Фолкейн набил трубку табаком и продолжал: — Ладно, Эрик, я как-нибудь выкрою время и наскребу силенок, чтобы по мере возможности оказать тебе помощь. Твоя работа важнее моей. Правду сказать, я бы вряд ли согласился на свою должность, если бы не считал, что это может принести тебе кое-какую пользу. Я имею в виду наведение порядка во всей той штуковине, которую нам взбрело в голову называть цивилизацией. Сильная частная компания, которой хорошо руководят, способна внести вклад в это дело. — Он раскурил трубку, выпустил облако дыма и закончил: — Хотя бы на время.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Эрик. Фолкейн пожал плечами:

— Я начинаю разделять мнение Гунунг-Туана. Старому порядку вещей нанесена слишком глубокая рана, а заменить его чем-то стоящим мы, по-моему, не в состоянии. Возможно, нам с тобой удастся выиграть время, и у нас в запасе будет несколько десятилетий, пока все снова не расползется по швам. Ну а пока ты можешь отсидеться на Гермесе, а я… я поищу такое местечко, где можно начать все сызнова.

— Я никогда не видел тебя таким угрюмым, Дэвид, — печально проговорил Эрик.

Фолкейн улыбнулся. Улыбка получилась искренней, но совсем не юношеской.

— Да нет, в основе своей я оптимист, чего и тебе желаю. Надеюсь, при нужде мы и наши любимые сможем проявить волю к жизни. А до тех пор — будем счастливы. — Он подался вперед и легонько хлопнул друга по плечу. — Подумай о том, что поедешь к Лорне и женишься на ней. А я вернусь к Койе и нашим детям. — Дэвид поднял бокал. — За всех них!

— Быть посему, — ответил Эрик, вновь обретая былой задор.

— Только ради них и стоит жить, верно? — проговорил Фолкейн и выпил до дна.

Ван Рийн и Сандра вышли на террасу. Из дома лился мягкий свет, таявший в кромешном мраке. Громады гор и кроны деревьев возносились к звездному небу, где сиял Млечный Путь и другие сестры-галактики.

Дойдя до перил, ван Рийн и Сандра остановились. Внизу тускло блестела быстрая река, душистые испарения поднимались вверх, слышалось журчание воды.

Ван Рийн припал к пивной кружке и искоса посмотрел на Сандру. Высокая женщина была облачена в темно-синее платье и, казалось, сливалась с мраком ночи. Ее распущенные волосы стекали на плечи и спину, отражая слабый свет.

— Проклятье, а вы еще хоть куда! — воскликнул ван Рийн. — Вы слишком щедро одарены, чтобы быть просто правительницей.

Она уклонилась от его решительного натиска и ответила, отведя глаза:

— Может быть, мне недолго осталось править.

— Я слышал, вам всучили какой-то дурацкий перечень требований, — ван Рийн только что вернулся с Бабура, где наблюдал за демонтажем принадлежавших «Семерке» сооружений. Сандра просила его об этом, ибо знала, что мало кто из людей способен с достаточной степенью достоверности выяснить, не припрятали ли бабуриты каких-нибудь сюрпризов в своей планетной системе.

— Он был составлен в форме петиции, но его истинное значение не вызывает сомнений. Криста Бродерик и ее организация почувствовали вкус победы и имеют право на нашу благодарность. Кроме того, революционный террор ослабил кланы и Последователей и подорвал всю систему имений.

— Но у вас все равно хватает преданных приверженцев, nie? Да и военный флот верен вам.

— Несомненно, — ответила Сандра. — Но разве мне или любому другому умственно полноценному человеку захочется, чтобы Гермес стал полицейским государством, управляющим рабами? Высшим сословиям придется жертвовать собственными свободами, пытаясь сохранить такое положение вещей. Все стороны начнут торговаться, виться ужом, разглагольствовать и искажать все на свете до полной неузнаваемости. Ведь в дело вовлечены не две стороны, а больше. Ума не приложу, сколько тут может возникнуть разных фракций. Скорее всего грызня затянется на годы. Хотя в конце концов… Меня обнадеживает согласие Бродерик не созывать конституционное совещание сейчас, пока еще не установлен прочный мир. Но потом, боюсь, придется это сделать. Я полагаю, что номинально Гермес так и останется герцогством, хотя на деле будет республикой. Может, оно и к лучшему, кто знает.

— Сомневаюсь, что по большому счету это будет иметь какое-то значение, — сказал ван Рийн. — Самодержцы, плутократы, временщики, чиновники, технократы, демократы — все они норовят взять своих ближних на мушку и указывать им, что делать. Мы вступаем в эпоху всевозможных «кратий». — Он испустил вздох, похожий на шум прибоя. — Но мы неплохо отдохнули от этого, nie? До тех пор, пока человечество все не испортило. Каникулы кончились, дети Адама. Может, после хорошей порки вы усвоите, что вода не только течет сверху вниз, но и достигает дна.

Сандра повернула голову и увидела его профиль, похожий очертаниями на полуостров.

— Вы хотите сказать, что Торгово-технической Лиге пришел конец?

Ван Рийн медленно и удрученно кивнул:

— Ja. Нет, название мы, конечно, сохраним. Вот из-за чего я буду суетиться, будто жаба в крынке, стараясь так залатать ветхую одежонку, чтобы она выдержала самые холодные ветра до тех пор, пока мои близкие не обретут тихую гавань, где им не будет нужды сыпать метафорами. Потом, наверное, еще лет сто Лига будет устраивать торжественные заседания Совета, пока не объявится какой-нибудь наполеончик, не лишенный чувства юмора, и не положит конец этому фарсу.

Почти не сознавая, что делает, Сандра коснулась правой рукой его левой ладони, сжимавшей перила.

— Откуда вам знать, Ник? — вполголоса спросила она. — Да, верно, «Семерка» получила большие повреждения и вполне может пойти ко дну. Но «Домашние Компании» сильны, как никогда, и ваши независимые торговцы тоже, не правда ли?

Ван Рийн долго искоса смотрел на Сандру, потом спросил:

— А откуда они черпают силы? «Домашние Компании» сосут из Содружества, а его вынудили взяться за осуществление большой военной программы, и оно этого не забудет. Ну а независимые торговцы — ваши союзники. И в том, и в другом случае это — правительство. Как раз то, чего добивалась «Семерка». Разве вы не понимаете? Когда-то Лига была объединением вольных торговцев, которые предлагали свои товары и услуги, но никому их не навязывали. Частные предприятия не развязывают войн и не учреждают концлагерей, это делают правительства, ибо правительства считают себя вправе убивать всех, кто не исполняет их указаний. Корпорации, профсоюзы, политические партии, церковники, Бог знает кто еще может прибрать к рукам правительственную машину. Кто бы это ни был, они будут эксплуатировать ее бесконечно. Похоже, мы, смертные, недостаточно мудры, и нам не стоит доверять правление. А Лига… раскол в ней существовал еще до того, как начались открытые столкновения. Теперь она пережила гражданскую войну. Первую на своем веку. Стрэнг склонил к этому «Семерку», но у него ничего бы не получилось, не будь она сама давно к этому готова. Мы можем какое-то время лукавить, сохраняя призрак, но телесная оболочка уже истлела. А душа отлетела и того раньше, когда свободные люди возжелали управлять другими людьми. Ван Рийн устремил взор в темноту.

— Никто больше не будет принимать важных решений сам, — сказал он. — Все возьмут в руки власть. Лозунги займут место разума. Сначала в дело вступят высоколобые, а там за ними последует и простой рабочий люд. Политиканы отвели себе роль волшебников, которые, принимая законы, повышая налоги, извлекая деньги из воздуха, обеспечат всем и каждому вольготную жизнь. Их любимчики, предприятия и учреждения, поделят между собой территории и задушат всякого, кто способен предложить какие-нибудь нововведения. Сколько бы дров ни наломало правительство, рецепт один: усиление власти правительства. Держава растет до тех пор, пока не становится слишком прожорливой, и одной планеты уже не хватает, чтобы прокормить ее. Домашние беспорядки можно экспортировать на остриях штыков. Но почему-то против подлинных варваров начинают воевать, когда уже слишком поздно… Война, война, война. Я бы посоветовал вознести молитву святым, вот только, быть может, святые уже покинули нас.

Он разом опрокинул в себя полкружки пива.

— Уф-ф-ф! Что-то я разговорился! Будто тот ручей, что впадает в море, а оно знай себе остается соленым, — ван Рийн расхохотался. — Не будем попусту тратить время, дарованное нам Господом для возлияний. Смотрите, одна из лун на подъеме.

Сандра потянула его за рукав и развернула к себе лицом.

— Вы и впрямь верите в то, что говорите, Ник?

— Ну, ближайшие два-три поколения гермесцев вряд ли будут так уж страдать, если вам удастся удерживать свой новый режим на коротком поводке.

— Нет, я говорю вообще… Видите ли, — выдавила она, — у меня появились довольно похожие мысли, и… Что вы намерены предпринять?

— Я уже сказал: наложить заплатки, если получится.

— А потом? Если, конечно, для нас еще будет какое-нибудь «потом».

Внезапно ван Рийна охватила странная робость, и он отвернулся.

— Не знаю. Понимаете, я рассчитываю, что залатывать дыры будет весело. Иначе, наверное, и пытаться бы не стал. Я ведь усталый старик. Что будет потом — занятный вопрос. Возможно, потом мы с Пнем… Я буду летать на «Через пень-колоду» и, должно быть, вволю наиграюсь в покер на борту. Так вот, возможно, мы совершим маленькую вылазку за пределы исследованного космоса. Поглядим, может, что и найдем.

— Завидую вам, — вырвалось у Сандры. Ван Рийн резко повернулся к ней.

— Проклятье, милая, почему бы и вам не отправиться с нами? — воскликнул он.

Сандра вскинула руки, будто хотела оттолкнуть его.

— Нет, это невозможно.

— Ба! — ван Рийн рубанул рукой воздух. — Представьте себе, как вы могли бы нарушить закон сохранения энергии, если бы поехали. Или, возможно, закон сохранения количества движения. А что, если вам сложить полномочия через пять или десять лет? Пусть Эрик берет все в свои руки, пока время не подточило его мыслительные способности. А вы отправляйтесь со мной в долгий путь! — Он осушил кружку, со стуком поставил ее и, шлепнув Сандру пониже спины, обвел правой рукой небосвод. — Вот она, Вселенная, все пути которой ведут в никуда. Жизнь никогда нас не предаст, а вот мы предадим ее, если будем сидеть дома.

Сандра отпрянула, но потом тихонько засмеялась:

— Не надо, Ник, перестань. Мы встретились вовсе не для того, чтобы обсуждать вздорные замыслы, политику или философию. Мы здесь, чтобы побыть вместе. Я хочу выпить.

— Я тоже, — ответил ван Рийн. — Ладно, будем пить, пока не сядет луна и не взойдет солнце. Споем задорные песни, а если сможем, то и станцуем гальяр под какую-нибудь ораторию Баха. Не будем напыщенными дураками, а будем настоящими, только ты не забудь, о чем мы говорили.

Он предложил Сандре руку. Женщина взяла его под локоть, и они снова вошли в дом ее предков.

Эдзел вперевалку трусил по тропке под обрывом. Он направлялся к реке, держа в руке пятилитровую кружку, подаренную ему отрядом борцов за свободу, который он возглавлял. Эдзел уже не раз до краев наполнял ее мартини. Пение дракона было слышно за километр: «Бо-бо-бидл-ит-би-дум-бо» — и напоминало веселые раскаты грома. Увидев Чи Лан, сидевшую на камне у самой кромки воды, Эдзел остановился.

— Хо, так и знал, что застану тебя здесь.

Чи приветствовала его, подняв руку, в которой держала мундштук с сигаретой. Горящий кончик прочертил тоненькую огненную полоску, похожую на след кометы.

— А я полагала, что ты придешь, как только накачаешься и расчувствуешься, — промурлыкала она. — Ах ты, большущий глупыш.

Слегка покачиваясь, фигура Эдзела маячила на фоне леса, неба и воды. Близился рассвет. Над головой, меж стен ущелья, еще окутанных мраком ночи, бледнели звезды, небо на востоке делалось белесым. Вода ручья светилась, поблескивала, обтекая песчаные наносы, пенилась среди голышей, прокладывала себе путь между валунами и кривыми деревьями. Ее звонкий голос несся от утеса к утесу. Эдзел полной грудью вдыхал прохладный влажный воздух, напоенный ароматами горного лета.

— Что ж, для нас это последняя возможность, — сказал он. — Завтра мы отправляемся в почетное путешествие к нашим планетам. Я, конечно, жду этого с нетерпением, но мы прожили несколько славных лет. Не правда ли? Мне будет недоставать моих спутников. Я так и сказал Дэви. И еще позвонил в Уильямсфилд Пню и тоже сказал ему это. Он ответил, что не тронут, поскольку его так не программировали, но как знать, как знать. Теперь твоя очередь. Не надо сочувствия, маленькое существо.

Его ладонь опустилась. Она была такая громадная, что могла обхватить туловище Чи. Став на все четыре лапы и лихо зажав в зубах мундштук, та выгнула спину и приняла нежную ласку.

— Приезжай на Один, — пылко проговорил Эдзел. — У твоего народа есть космические корабли. Вы будете вкладывать деньги в путешествия и разбогатеете, как поросята. Тогда и приезжай в гости.

— Это с вашим солнцепеком и силой тяжести? — фыркнула Чи.

— Дикие светлые просторы, полные вольного ветра, необозримые горизонты и цветы под ногами. Это нирвана наяву. Да, Чи, я знаю, что не в меру болтлив. Но мне ведь хочется разделить мою страну с тобой — в тех пределах, в каких ты способна ее почувствовать.

— А почему бы тебе не приехать ко мне? Мы могли бы оснастить тебя набором пропеллеров, чтобы ты понял, что такое прыжки по деревьям.

— Думаешь, я способен это оценить?

— Надеюсь, у тебя достанет ума. Светлое море листвы, а под ним — одни призраки и тайны. Пестрые вспышки крыльев и цветочных лепестков, узкая долина с веселым родником… — Чи вздрогнула и встрепенулась. — Dood en ondergang,[66] ну вот, довел ты меня.

Эдзел улыбнулся, обнажив клыки.

— Что ж, по крайней мере, мы сходимся в том, что время от времени нам надо встречаться и обмениваться байками о старых временах, — сказал он.

Чи извлекла из мундштука окурок, затушила его о камень, на котором сидела, и подумала, не принять ли ей еще немного наркотика. Изумрудно-зеленые глаза на похожем на маску лице уставились на кружку Эдзела. Чи взмахнула хвостом, как бы отметая прочь все свое благоразумие, достала из висевшей на поясе сумочки новую сигарету и вставила ее в мундштук. Чиркнув спичкой, она быстро сказала:

— Давай хоть немного порассуждаем разумно, уж прости меня за такое выражение. Мне кажется, в ближайшие годы нам придется объединить наши силы, потому что обстоятельства вряд ли позволят наслаждаться праздностью. Мы не можем вернуться домой, ко всему тому, что оставили там в молодости. Возможно, дома ничего не изменилось, но мы-то уже другие, да и весь остальной космос тоже. Мы станем сильнее и богаче, я — скорее в абсолютных величинах, а ты — относительно среднего уровня жизни твоего общества… А где-то далеко установленный землянами порядок вещей полетит кувырком, прямо в геенну огненную, тоже устроенную землянами. Старина Ник это знает. Он будет делать все, что может. Вероятно, лишь в силу привычки не выходить из игры, пока у него есть хотя бы одна фишка. Но тем не менее он всеми силами попытается отдалить приход черных дней. А Цинтия и Один? Неужели мы будем сидеть сиднем, а потом благодушно скончаемся, и тогда они превратятся в беззащитных жертв? Или лучше употребить наши деньги и познания на подготовку?

Она выдула дым прямо в широкую морду дракона и призналась:

— Такая перспектива мне не по нутру. Она вызывает у меня отвращение, а между тем я ведь думала, что предамся тихим домашним радостям и дорогостоящим развлечениям! Но вместо этого, Эдзел, нам до конца дней придется то и дело встречаться и держать совет. Да, да, еще как придется.

Дрожь пробежала по телу дракона.

— Боюсь, что ты права, — сказал он. — У меня тоже были такие предчувствия, хотя я и пытался отбросить их, потому что они — это пытка на колесе… Ну, да есть вещи поважнее, чем сиюминутное облегчение.

Чи улыбнулась, и ее зубы сверкнули в набиравшем силу свете.

— Давай не будем играть в благородство, — ответила она. — Пока мы играли в торговцев, нам это нравилось. Игра мускулами не так забавна и в самом лучшем случае способна лишь предотвратить нечто еще более страшное. Но и она тоже может нам понравиться. И, кто знает, вдруг наши народы поставят нам памятники, когда направят историю планет в совершенно новое русло.

— О, пожалуй, нам лучше не терять ощущение реальности, — предостерегающе проговорил Эдзел. — Вероятно, мы поможем им выжить. Ну а что они будут делать через тысячу лет? Вернемся и поглядим. Уму непостижимо, насколько огромна наша реальность.

— Конечно, — согласилась Чи Лан. — Ну а теперь давай оставим эту тему, присоединимся к остальным нашим и выпьем по последней перед завтраком;

— Отличная мысль, моя старая спутница в странствиях, — ответил Эдзел. — Прыгай на борт.

Чи вскочила на его протянутую руку, потом перебралась на спину.

На востоке, над утесами, редкие облака окрасились багрянцем.

ИГРА В ПРЯТКИ

(рассказ)

1

Капитан Бахадур Торранс воспринял тревожное известие как и подобает мастеру ложи Федерации Братства астронавтов. Он выслушал новость, задав лишь несколько уточняющих вопросов, а затем спокойно сказал:

— Хорошо, фримен Ямамура. Пожалуйста, продолжайте наблюдения.

Когда дежурный инженер покинул каюту — сообщение было из числа тех, что не рекомендуется передавать по интеркому, — Торранс сделал добрый глоток виски и уставился оцепеневшим взглядом на экран.

Он совершил немало далеких путешествий, многое повидал, сделал блестящую карьеру, но все же был достаточно молод и потому почувствовал холод в сердце, услышав свой смертный приговор.

Экран светился множеством холодных звезд, но только астроном мог бы распознать их. Взгляд Торранса скользнул по Млечному Пути, пока не отыскал Полярную звезду. Валгалла находилась в нескольких градусах правее ее. Солнце он, конечно, не мог разглядеть — без мощных оптических приборов, которых на «Гебе» не было, разглядеть звезду класса G было невозможно. И все же Торранс почувствовал себя немного спокойнее, сознавая, что где-то в этом почти не исследованном рукаве Галактики находится ближайшая база Лиги. Там, в зеленой долине планеты Фрейя, люди живут в уютном поселке, а рядом, на космодроме, стоят готовые к вылету по боевой тревоге звездолеты. Увы, они не смогут прийти на помощь «Гебе»…

Корабль вибрировал, двигаясь в четырехмерном пространстве с гиперсветовой скоростью, но она не могла их спасти от погони…

Что ж… в любых обстоятельствах забота об экипаже лежит прежде всего на плечах капитана.

Торранс вздохнул, подошел к зеркалу и придирчиво взглянул на себя. Он знал, что моральное состояние экипажа во многом зависит от внешнего вида капитана. Не случайно он предпочитал повседневному серому мундиру парадную форму: синий китель и брюки с золотым кантом. Как принято у граждан планеты Рамануджан, он носил вместо кепки тюрбан, заколотый пряжкой с эмблемой Торгово-технической Лиги: корабль и солнце с протуберанцами.

Покинув капитанский мостик, он направился по коридору к каюте хозяина. Оттуда как раз вышел стюард, державший поднос. Торранс сделал знак, чтобы тот оставил дверь открытой, вошел и, щелкнув каблуками, поклонился.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Могу я поговорить с вами наедине?

Николас ван Рийн сидел в массивном кресле с двухлитровой кружкой в руках. Не обращая внимания на капитана, он сделал четыре шумных глотка, крякнул от удовольствия и вытер пену с усов и бороды. При нем были лишь неизменная эспаньолка и саронг — узкая набедренная повязка, подчеркивающая массивность его тела. По своему обыкновению, торговец поддерживал в своей каюте тропическую жару, так что в другой одежде он не нуждался. Рядом на широком диване лежала, свернувшись, словно кошка, Джерри Кофойд, очаровательная большеглазая блондинка.

Торранс невольно облизнулся, глядя на нее — он был женат, но давно не залетал домой. Каюта хозяина обставлена с чисто восточной роскошью: на стенах бразильские гобелены, резной стол черного дерева завален бумагами, а из встроенного в хрустальную люстру звукокристалла лилась соната Моцарта.

— Ах! — Ван Рийн со стуком опустил кружку на стол и поскреб толстыми пальцами косматую грудь. — Клянусь чумой и сифилисом, первая кружка пива в начале дня особенно хороша. Она так же нежна и приятна, как… гм-м… черт побери, о чем я хотел сказать? — Он ударил себя по лбу волосатым кулаком. — С каждой неделей я все больше тупею. Ах, Торранс, когда вы станете таким же бедным, одиноким и толстым стариком, вы еще пожалеете, что были так суровы ко мне. Но будет поздно, слишком поздно… Ну, что за дурацкие, мелочные происшествия заставили вас оторвать меня от важных дел?

Тон ван Рийна был добродушным. После того как космическая яхта сумела ускользнуть от преследования трех крейсеров галактических пиратов-аддеркопов, он находился в неизменно хорошем расположении духа. Действительно, было чудом, что обычная яхта, пусть и оборудованная мощным конвертером, смогла уйти от погони. С той поры ван Рийн каждый день ставил четыре зажженные свечи перед статуэткой святого Дисмаса. Правда, он по-прежнему швырял посуду в стюарда, если тот чуть запаздывал с очередной порцией выпивки, и ежедневно разносил в пух и прах кого-нибудь из членов экипажа, но это было нормой для знаменитого торгового принца.

Джерри Кофойд удивленно изогнула брови.

— Разве это твоя первая кружка пива, мой милый? — промурлыкала она. — По-моему, два часа назад…

— Да, но это было до полуночи, — объяснил с ухмылкой ван Рийн. — Если не по корабельным часам или Гринвичу, то в это время на какой-нибудь паршивой планетке уж точно была полночь. — Ван Рийн взял свою длинную трубку и не спеша раскурил ее. — Ладно, садитесь, капитан, устраивайтесь поудобнее. Вы выглядите так, словно начинены динамитом. Всем вам, молодежи, не хватает выдержки. Когда я был астронавтом, мы сами решали свои проблемы и не докучали хозяевам. А теперь, гром и молния, вы приходите ко мне ежеминутно и просите вытереть вам нос! Итак, что случилось?

— Сэр, я хотел бы поговорить с вами наедине, — упрямо повторил Торранс, облизав пересохшие губы.

Джерри побледнела. Она отнюдь не была трусихой — среди уроженцев Фрейи таких почти не было, это было типично для всех дальних планет. Она сама напросилась на борт «Гебы», отлично сознавая опасность предстоящего рейса. Путешествие вместе с торговым принцем компании «Солнечные пряности и напитки», самой могущественной в Торгово-технической Лиге, многое сулило честолюбивой девушке. Она отлично держалась во время стычки с космическими пиратами. И все же Джерри была слишком молода и не привыкла так часто глядеть в лицо смерти.

— Ступай в спальню, — приказал ей ван Рийн.

— Пожалуйста, не надо ничего скрывать от меня… — умоляюще прошептала девушка. — Я хочу знать правду.

Маленькие, близко посаженные глаза ван Рийна вспыхнули недобрым огнем.

— Грязь и параша! — рявкнул он. — Брысь, я тебе говорю! Когда я приказываю, каждая лягушка обязана прыгать в свое болото, ясно тебе?

Джерри в негодовании вскочила с дивана. Не вставая, ван Рийн звучно шлепнул ее по округлому заду, придав красавице ускорение в сторону соседней двери. Девушка возмущенно фыркнула и убежала в спальню. Ван Рийн нажал на кнопку в подлокотнике кресла, вновь вызывая стюарда.

— Похоже, потребуется еще пара кружек пива, — сказал он, с насмешкой глядя на Торранса. — Что вы стоите, вытаращив глаза? У меня нет времени на всякие глупости. Прежде чем мы прибудем на Фрейю, мне надо будет пересмотреть ценники на перец и мускатный орех. Дьявол и вонючка! Этот идиот, мой торговый агент, мог бы запросто получить на этой планете на десять процентов прибыли больше, если бы в его голове были мозги, а не овсяная каша! О добрые духи космоса, спасите бедного старого человека от таких помощников!

Торранс с трудом взял себя в руки.

— Сэр, я только что получил сообщение от моего инженера, Ямамуры. Вы знаете, что во время схватки с пиратами один из снарядов взорвался рядом с машинным отделением. Конвертер, к счастью, не был поврежден, но, после того как брешь в корпусе залатали, инженеры решили его проверить. Выяснилось, что перегорело больше половины цепей генератора инфразащиты. Мы можем заменить лишь некоторые из них. А это значит, что при движении на гиперсветовой скорости конвертер выйдет из строя часов через пять.

— Ах, та-а-ак… — Ван Рийн сразу посерьезнел. Он щелкнул зажигалкой, раскуривая трубку, и затянулся. — А нельзя ли будет остановить конвертер для более капитального ремонта? Если мы будем двигаться в гиперпространстве, то никаким вонючим пиратам-аддеркопам нас не обнаружить. Что скажете?

— Нет, сэр. У нас нет необходимых для этого запасных агрегатов. Это яхта, а не крейсер.

— Дьявол! На какой же скорости мы сможем тогда лететь?

— Не больше чем на одной десятой от маршевой. Потребуется добрых шесть месяцев, прежде чем мы окажемся в пределах досягаемости станции слежения Фрейи.

— Нет, мой дорогой капитан, так не пойдет. Иначе до Валгаллы долетят лишь ваши кости, дочиста обглоданные этими бандитами-аддеркопами.

— Понимаю, сэр, — вздохнул Торранс. — К тому же у нас на борту не хватит запасов продовольствия на шесть месяцев пути. — Он взглянул на стол, где лежала карта этого сектора Галактики. — Мне кажется, что нам следует отправиться к одной из ближайших звезд. Вряд ли там найдется планета с развитой цивилизацией, где бы нам помогли отремонтировать конвертер, но переждать опасность мы сможем где-нибудь.

— Ну нет! — Ван Рийн энергично встряхнул своими жирно напомаженными кудрями. — Провести остаток своей жизни на какой-нибудь мусорной свалке, в компании одной-единственной женщины и кучи безголовых идиотов? Без бочки пива или хотя бы одной виноградной лозы? Благодарю покорно, предпочитаю получить в борт снаряд аддеркопов или погибнуть как джентльмен, черт побери!

Дверь открылась, и в каюту заглянул стюард.

— Ты что, заснул? — рявкнул ван Рийн. — Неси пива, разрази тебя гром! Мне предстоит решать трудную задачу, а как заставить мозг работать, когда в глотке пожар?

Торранс замялся, тщательно обдумывая свои слова. Нужно было напомнить ван Рийну, что в космосе на корабле один хозяин — капитан. Ему принадлежит решающее слово. Но и конфликтовать со старым дьяволом не стоило — никто не умел лучше его выпутываться из всяких передряг.

— Сэр, я готов обсудить любое ваше предложение, — сказал он, — но не имею права подвергать корабль риску попасть под атаку пиратов.

Ван Рийн встал и зашагал по каюте, изрыгая поток бранных слов и вулканические клубы голубого дыма. Проходя мимо ниши с фигуркой святого Дисмаса, он в раздражении скинул свечи на пол. Наконец повернулся к Торрансу и заявил уже более спокойным тоном:

— Ха! Почему бы на самом деле в этом секторе Галактики не существовать технически развитой цивилизации? Ведь с ее представителями можно встретиться в космосе — не одни же паразиты-аддеркопы бродят вокруг? Мы вполне можем встретить и еще чей-то корабль! Передайте Ямамуре: пусть он повысит чувствительность бортовых детекторов настолько, чтобы они могли уловить трепыхание крыльев комара в моей земной конторе в Джакарте. Затем, так и быть, мы продолжим полет на безопасной скорости.

— А если мы встретим вражеский корабль?

— Тогда мы захватим его, черт побери!

— Сэр, мы потеряем много времени, двигаясь по поисковой спирали.

— У вас есть более надежный план?

— Э-э… — замялся Торранс.

Вошел стюард, неся на подносе кружку пива. Ван Рийн опустошил ее несколькими большими глотками.

— Думаю, вы правы, — выдавил из себя капитан, опуская глаза.

— Девственница! — взревел ван Рийн, хлопнув себя ладонью по широкому лбу.

— Что? — вздрогнул Торранс.

— Девственница! Вот то слово, которое я искал. Первая утренняя кружка пива приятна, как девственница в брачную ночь, вы, идиот!

2

В дверь каюты позвонили. Торранс простонал. Он надеялся хоть слегка поспать после многих часов, проведенных на капитанском мостике. Малоприятное это занятие — бродить во тьме космоса в поисках какого-нибудь корабля, зная, что за твоим космолетом также могут рыскать охотники…

— Войдите.

В каюту вошла Джерри Кофойд. Капитан вскочил с места и вежливо поклонился:

— Фриледи! Что… что за сюрприз. Я могу быть чем-нибудь вам полезен?

— Пожалуй, — улыбнулась девушка и протянула руку для поцелуя. Ее мерцающее в полутьме платье было облегающим и невероятно коротким — впрочем, старый волокита ван Рийн других нарядов у своих подруг не признавал.

— Капитан, если у вас есть хотя бы капля жалости, вы выслушаете меня.

Взгляд девушки, впрочем, ясно говорил о другом. Торранс окончательно смутился и указал ей на кресло. Он предложил гостье сигарету, сам закурил, а затем уселся напротив нее.

— Буду счастлив, если смогу быть вам полезен, фриледи Кофойд. Э-э… фримен ван Рийн…

— Он спит. Но ему не в чем упрекнуть меня. Я не подписывала контракта быть его верной рабыней или что-нибудь в этом роде. — Она нервно усмехнулась. — О, я согласна выполнять его приказы, по крайней мере некоторые. Просто он не захотел ответить на мой вопрос. Если я немедленно не узнаю правды, то закачу такую истерику! Что происходит, капитан?

Торранс задумался. Пожалуй, будет невредно успокоить дамочку, рассказав ей чуть больше, чем остальному экипажу, решил он.

Он рассказал девушке о происшествии с конвертером и добавил:

— Мы не можем сами исправить его. Если мы не снизим скорость, то конвертер выйдет из строя еще до прибытия на Валгаллу. Лишившись энергии, мы будет обречены на верную смерть. С другой стороны, на малой скорости мы будем добираться до планеты года полтора, а за это время попросту умрем с голоду. Впрочем, до этого дело вряд ли дойдет, так как аддеркопы выследят нас через одну-две недели.

Девушка вздрогнула.

— Почему? Я не понимаю… — пролепетала она, глядя на капитана расширенными от страха глазами. — Вы же знаете, что моя родная Фрейя находится в далекой космической провинции и к нам редко заглядывают даже торговые корабли Лиги.

Я еще совсем молода и ничего не смыслю в галактической политике. До сих пор я считала, что мы находимся в обычном коммерческом рейсе — правда, я не решалась расспросить об этом хозяина. Почему эти противные аддеркопы так встревожены и пытаются поймать нас?

Торранс озадаченно потер переносицу. Ему, бывалому астронавту, было нелегко ответить на столь чудовищно наивный вопрос. Очевидно, у колонистов, заселивших Фрейю, был совсем иной взгляд на все происходящее в Галактике. Аддеркопы — выходцы с той же Фрейи. Их изгнали около ста лет назад за какие-то серьезные проступки, и с той поры о них попросту забыли. Уйдя в глубины космоса, беженцы осели на никому не известной планете в нескольких парсеках от Валгаллы. Новая колония быстро разрослась и обзавелась множеством военных кораблей. С той поры в этом спектре Галактики не было спасу от пиратов, хотя на густонаселенную Фрейю они нападать не решались. К тому же у этой планеты не было своего космофлота, и терять ей особенно было нечего.

Торранс решил поподробнее объяснить все это девушке, не боясь повторить некоторые общеизвестные факты.

— Аддеркопы отнюдь не глупы, — сказал он. — Кто-то информирует их обо всех наших планах. Они узнали, что Торгово-техническая Лига намеревается начать торговые операции в этом секторе Галактики. Это положило бы конец беззастенчивым грабежам местных планет, многие из которых вынуждены платить дань космическим пиратам. Конечно, Лига также не состоит из святых, мы готовы бороться с аддеркопами только потому, что нам это выгодно. Пираты решили не вступать с нами в открытую войну и ограничились нападениями на передовые посты Лиги. Их преимущество — в отличном знании этого района космоса. Мы уже были готовы отказаться от наших намерений и попытать счастья в другом галактическом секторе, когда фримен ван Рийн взял дело в свои опытные руки. Как ни странно, в Лиге нашлось немало противников этому, так что стари… торговый принц был вынужден лично возглавить нашу экспедицию.

— Как интересно… — прошептала Джерри, заложив ногу за ногу и не спуская с капитана блестящих глаз.

Торранс сглотнул слюну и слегка охрипшим от возбуждения голосом продолжал:

— Полагаю, вы уже знаете, на что способен этот мерза… э-э… достославный фримен. При закрытых дверях он допросил несколько десятков пленных пиратов, подкупил дюжину их агентов и в результате нащупал нить, ведущую к их тайной базе. Мы скрытно прилетели в доселе не исследованный район, нашли нейтринный поток и, следуя вдоль него, обнаружили обитаемый мир. Это, без сомнения, и есть давно разыскиваемая Лигой планета аддеркопов.

Джерри глубоко затянулась, выдохнула голубое колечко дыма и откинулась в кресле так, что платье плотно обтянуло ее небольшие, крепкие груди.

— Да что вы говорите? — игриво улыбнувшись, сказала она. — А мне казалось, что этот старый коз… то есть старый фримен только и способен на то, что день и ночь наливаться до бровей этим противным пивом.

Торранс покачал головой. Ему приходилось напрягать всю свою волю, чтобы сохранять внешне невозмутимый вид.

— Вы недооцениваете хозяина, фриледи. Если мы сумеем доставить Лиге полученную нами информацию, то враждебные действия аддеркопов удастся пресечь. Лига пошлет к их планете несколько тяжелых крейсеров и пригрозит ракетным ударом. Пираты, сознавая опасность, послали за нами в погоню несколько военных кораблей, но нам удалось ускользнуть. К счастью, наша «Геба» куда быстрее и маневренней их устаревших корыт. Но можно не сомневаться, что весь пиратский флот сейчас занят поисками. Если они уловят хотя бы малейшую вибрацию гиперпространства, то «Гебу» быстро выследят, и тогда нам крышка.

Джерри вздрогнула, зазывная улыбка на ее губах погасла.

— И что же… что же вы намереваетесь предпринять? — дрожащим голосом спросила она.

— Контрманевр. Вместо того чтобы продолжать полет к Фрейе, мы совершаем спиральный поиск, одновременно увеличив чувствительность наших гравитационных датчиков. Как только мы обнаружим чужой корабль, то включим конвертер вновь на полную мощность и без труда догоним его. Если это окажется крейсер пиратов — что ж, у нас есть лазерные пушки и мы дадим аддеркопам бой. Но в этом секторе, по сведениям ученых, есть три или четыре развитые расы гуманоидов, овладевших секретом перелетов в гиперпространстве. Тогда мы вежливо попросим братьев по разуму одолжить их корабль, разумеется, временно.

— А если экипаж окажется негуманоидным?

— Будем действовать по обстоятельствам.

— Понятно, — кивнула девушка. Озабоченность исчезла с ее лица, и она вновь обворожительно улыбнулась. — Вы очень помогли мне, капитан.

Торранс глуповато ухмыльнулся:

— Рад служить вам во всем, фриледи.

— Знаете ли, что я лечу с вами на Землю? Фримен ван Рийн обещал мне там хорошую работу.

«Он всегда обещает красоткам нечто подобное», — подумал Торранс, но предпочел помолчать.

Джерри пододвинулась к нему:

— Надеюсь, по пути к Земле мы лучше познакомимся с вами, капитан. Впрочем, можно начать хоть сейчас…

В этот момент прозвучал сигнал тревоги.

«Геба» была исследовательской яхтой, а не пиратской шхуной. Однако, когда на борту находился добрый старый ван Рийн, это различие почти исчезало. Яхта^была неплохо вооружена, а ее экипаж был знаком с тактикой погони.

Уловив своими сверхчувствительными датчиками гиперэмиссию другого корабля, она быстро изменила курс. Оставаясь для чужака невидимкой, «Геба» на маршевой скорости бросилась в погоню. Если бы неизвестный корабль сохранил свою прежнюю скорость, то земляне нагнали бы его через три-четыре часа. Однако чужак предпринял маневр ухода, хотя и был для этого слишком медлителен.

Торранс стоял на капитанском мостике рядом с ван Рийном и не отрываясь смотрел на экран гиперпространственного локатора.

— Они не боятся нас, — сказал он убежденно. — Заметьте, хозяин, они повернули отнюдь не в сторону планеты пиратов. Значит, они не аддеркопы, и у них есть причины бояться чужаков.

Видя, что преследователь сокращает дистанцию, чужаки внезапно вышли из гиперпространства. Случалось, что этот маневр помогал, но мощный компьютер «Гебы» успел оценить вектор гиперскорости преследуемого корабля и перешел в обычное пространство почти в той же самой точке. Яхта стала прочесывать межзвездную пустоту, включив сенсоры, настроенные на излучение атомных двигателей. Правда, его можно было спутать с нейтринным излучением звезд, но компьютер «Гебы» справился с этой задачей. Вскоре на обзорном экране уже вырисовывался корпус чужого корабля, отчетливо видимый среди россыпей сияющих звезд.

Чужак в несколько раз превосходил яхту по размерам, а по форме напоминал цилиндр с тупо закругленным носом, массивными конусами двигателей, узкими нишами для спасательных шлюпок и единственной орудийной башней. Торранс заключил, что экипаж корабля принадлежал к не очень развитой в технологическом отношении расе.

Экран вспыхнул, и, даже несмотря на автоматическое его затемнение, Торранс был ослеплен. Приборы показывали, что чужак выстрелил в яхту. Роботы-канониры мгновенно выпустили антиракеты, которые уничтожили снаряд на безопасном от корпуса расстоянии. Атака повторилась, но вновь безуспешно. Несмотря на солидные размеры, чужак оказался почти беспомощным по сравнению с небольшой, но хорошо вооруженной яхтой.

— Прекрасно! — бодро сказал ван Рийн. — Теперь можно поговорить с этими чужаками более мирно. Капитан, свяжитесь с ними по телекому и объясните, что нам надо всего лишь попасть на Валгаллу и мы не причиним им никакого вреда. — Поколебавшись, он добавил: — Мы можем им хорошо заплатить.

— Сомневаюсь, что они нам поверят, — покачал головой Торранс. — Такие яхты, как наша «Геба», строят только люди, а из них чужаки скорее всего встречались лишь с аддеркопами.

— Что ж, тогда придется брать их на абордаж. Торопитесь, медуза вам в глотку! Если мы будем мешкать, этим проклятым пиратам достанется сразу два жирных кусочка.

Торранс хотел было заметить, что в обычном пространстве они в безопасности, но сдержался. Ван Рийн был прав. Рано или поздно им придется уйти в гиперпространство, и тогда датчики кораблей аддеркопов быстро обнаружат их. Нет, надо делать это немедленно, пока пираты не блокировали подступы к Валгалле.

Он направился к офицеру связи. Минут через двадцать вернулся весьма растерянным.

— Сэр, мы использовали все частоты, — доложил он. — Но ответа не получили. Странно. Чужаки должны были понять, что мы собираемся вести переговоры и им ничто не грозит. Почему же они молчат?

— Может, они покинули корабль? — предположил офицер связи. — Возможно, их шлюпки способны передвигаться в гиперпространстве.

— Нет, — возразил Торранс, — мы бы заметили… Продолжайте их вызывать, фримен Бетанкур. Если в течение часа мы не получим ответа, то будем брать их на абордаж.

Прошел час, но корабль чужаков молчал. Чертыхаясь, Торранс объявил боевую тревогу и стал надевать скафандр. Ямамура доложил, что нейтринное излучение на корме чужака значительно усилилось. Там происходит какой-то процесс, требующий большого расхода энергии.

Торранс защелкнул фиксаторы шлема.

— Посмотрим, — сказал он.

Он направился к главному шлюзу во главе хорошо вооруженной группы захвата. Ван Рийн остался на борту за капитана. Он изрыгал водопад проклятий, но действовал четко и профессионально. Торранс не без удивления вспомнил, что старый боров в свое время был награжден почетной Голубой лентой Лиги астронавтов.

«Геба» медленно двинулась к чужаку. Но тот внезапно исчез. Мощные гравитационные волны изрядно встряхнули яхту.

— Вельзевул и ботулизм! — взревел ван Рийн. — Они снова ушли в гипер. Ну, этот номер у них не пройдет!

Конвертер загудел, заработав на полную мощность, и яхта нырнула в гиперпространство. Вскоре она настигла чужака. Торранс вынужден был признать, что ван Рийн с блеском выполнил маневр, сложный даже для опытного пилота. Яхта уклонилась от встречного залпа орудий и буквально приклеилась мощным силовым полем к его корпусу. Затем ван Рийн отключил конвертер, пока тот не вышел из строя. Однако огромная туша чужака сохранила гиперскорость и продолжала путь к неизвестным созвездиям, увлекая за собой «Гебу».

Торранс приказал своей группе открыть шлюз.

Ему еще не приходилось участвовать в захвате чужого корабля, но он знал, как следует действовать. Выбрав место на корпусе подальше от двигателей, он приказал закрыть его силовым полем, чтобы избежать утечки воздуха изнутри. Резаки в руках двух людей изрыгали пламя, а синие искры раскаленного металла фейерверком рассыпались в невесомости. Остальные члены отряда стояли поодаль, держа в руках бластеры и гранаты.

Два корабля продолжили свой совместный полет в неизвестность. Без специальной компенсирующей электроники вид созвездий был настолько непривычен и ужасен, что Торрансу показалось, будто они несутся навстречу Судному дню. Встряхнувшись, он попытался сосредоточиться на текущих делах. Как установить контакт с инопланетянами? Проблема, особенно если при захвате корабля придется застрелить нескольких из них…

Наконец в корпусе было вырезано довольно большое отверстие. Оказалось, что под оболочкой из неизвестного металла находится какая-то вязкая субстанция. Теперь было очевидно, что чужаки не были людьми. Они использовали при постройке звездолетов совсем иные технологии, хотя, несомненно, опирались на аналогичные физические принципы.

Последняя преграда была вскрыта, и Торранс заглянул внутрь, светя фонариком. Его поразила царящая в корабле тьма. Пробравшись через отверстие, он повис в воздухе — искусственного тяготения не было. Первого взгляда было достаточно, чтобы понять: экипаж где-то прятался. Но где?..

3

Торранс вернулся на яхту через час. Он сразу же направился в каюту хозяина и застал ван Рийна, сидящего на диване рядом с Джерри. Девушка что-то с пылом говорила, но, заметив вошедшего капитана, замолчала.

— Ну? — буркнул торговец.

Капитан прокашлялся и произнес словно бы не своим голосом:

— Думаю, вам следует самому взглянуть на это, сэр.

— Надеюсь, вы нашли чужаков в их вонючем аду? На что они похожи, а? Что это за корабль?

Торранс предпочел ответить только на последний вопрос.

— Очевидно, этот корабль предназначен для перевозки животных с различных планет. Главный трюм полон клеток. Должен сказать, что такого фантастического набора зверья я не видел даже в зоопарке в Луна-Сити.

— На кой сифилис мне это? Где тот дикарь, что собирал эту падаль, и где его подружки, прикрытые только фиговыми листиками?

— Как вам сказать, сэр, — нервно сглотнул Торранс. — Думаю, чужаки скрылись от нас в надежном убежище. Понимаете, они спрятались среди животных.

4

Между главным шлюзом и отверстием, прорезанным в корпусе чужого корабля, был протянут переходный рукав. Через него внутрь огромного звездолета накачали воздух и провели освещение. Манипулируя гравитационным генератором, Яма-мура сумел создать внутри чужака искусственное поле тяготения, приблизительно в одну четверть земного. Однако ему не удалось сориентировать его перпендикулярно продольной оси звездолета, поскольку палубы обоих кораблей находились под разными углами друг к другу.

Даже в условиях пониженной гравитации ван Рийн двигался так же «изящно», как бегемот по льду. Продолжая свой затянувшийся завтрак, он вошел внутрь чужака, держа в одной руке солидный кусок салями, а в другой — сырую луковицу. Помещение, в котором он находился, более всего напоминало рубку управления, и это было странно, так как оно находилось ближе к корме, чем к носу корабля. Экраны были рассчитаны на существо несколько меньшего, чем человек, роста, хотя изображение на них созвездий не отличалось от тех, что создавали компьютеры «Гебы». У передней стены обширного отсека располагалась полукруглая контрольная панель. Она была слишком велика, чтобы ею мог управлять один пилот, однако перед ней стояло всего одно кресло. Правда, из пола торчало несколько стержней, на которых могли крепиться и другие сиденья, но они отсутствовали.

— Что вы об этом думаете, капитан? — озадаченно спросил ван Рийн, жуя кусок колбасы.

— Полагаю, пилот сидел в этом кресле, когда корабль двигался в автоматическом режиме управления, — нерешительно ответил Торранс. — Штурман и связист могли сидеть здесь и здесь. Похоже, они не использовали второго пилота… хотя там, в углу отсека, находится еще один штырь из-под кресла. Вполне возможно, что резервный пилот сидел именно там, готовый в любой момент вступить в действие.

Ван Рийн с хрустом откусил четверть луковицы и поскреб свою неопрятную бороду.

— Чертовски велика эта панель, — заметил он. — Неужто существует раса разумных теплокровных спрутов? Посмотрите, как здесь все дьявольски сложно.

Он указал куском салями в сторону панели. Консоль была покрыта светящимся пластиком. На ней находилось считанное число кнопок и переключателей, зато было множество клавиш, площадью не меньше двадцати квадратных сантиметров каждая. Несколько из них были утоплены в панель.

Торранс осторожно попытался нажать на одну из клавиш. Оказалось, что для этого требуется очень большое усилие. Эксперимент закончился тем, что внезапно распахнулся один из грузовых люков. Воздух засвистел, уходя в пустоту космоса. Астронавты застыли на месте с выражением ужаса на лицах, а ван Рийн разразился отборными проклятиями. Напрягая все силы, капитан сумел вернуть клавишу на место повторным нажатием. Люк вновь закрылся, и все вздохнули с облегчением. Стало ясно, что продолжать подобные опыты в открытом космосе небезопасно.

Выдав напоследок самое изощренное проклятие, ван Рийн отдышался и уже довольно спокойно заметил:

— Эти спруты должны быть сильны, как лошади, чтобы управлять всем этим хозяйством.

— Согласен, но эти спруты-лошади ростом с карлика, — сказал Торранс, указывая на низко расположенные экраны, а также на полку с инструментами, не превышающими по размерам пуговицу. На каждом из них была видна цифра (или буква, или идеограмма?), немного напоминающая по написанию китайские иероглифы. — Уверен, что человек не мог бы пользоваться этими штучками, — продолжил он. — Во всяком случае, без тщательной подготовки и большого напряжения. Конечно, из этого еще не следует, что пилот был карликом… А вот этот переключатель над креслом пилота и мне трудно будет достать.

Капитан привстал на цыпочки и щелкнул выключателем. Со стороны кормы немедленно донесся гул. От неожиданного толчка Торранс полетел назад. Пытаясь удержаться, он ухватился за одну из металлических полок, висевших на стене. Она прогнулась, но выдержала.

— Каракатица и болван! — завопил ван Рийн, выронив салями.

Упершись слоноподобными ногами о пол, он подпрыгнул и вернул переключатель в прежнее положение. Гудение стихло, и восстановилась прежняя сила тяжести.

Торранс подошел к раскрытой в коридор двери и крикнул, обращаясь к остальным астронавтам:

— Все в порядке, это была простая случайность!

— Что произошло, чертов вы олух? — потребовал ответа разъяренный торговец.

Торранс с трудом успокоился.

— По-видимому, это включатель двигателей, — неровным голосом произнес он. — Корабль получил полное ускорение и, похоже, без всяких компенсаций. Конечно, в гиперпространстве это не слишком опасно, поскольку продольное ускорение не превысило одного g. Но если бы мы находились в обычном пространстве, то нам пришлось бы несладко. Я думаю, это приспособление для экстренного маневра ухода, и… и…

— И вы с вашими прокисшими мозгами и бананами вместо пальцев взяли и включили без колебаний эту штуку!

Покрасневший Торранс попытался оправдаться:

— Откуда я мог знать, сэр, что он так легко поддастся? Особенно после того как мне еле-еле удалось нажать на клавиши управления?

Ван Рийн внимательно осмотрел пульт управления и указал на отверстие в центре его диаметром в сантиметр и около пятнадцати сантиметров в глубину. На дне его находился маленький штырь с плоским концом.

— Полагаю, что это ключ для какой-нибудь системы безопасности, — задумчиво сказал он. — Или включатель гиперперехода. Только нам без пинцета до него не добраться. Гм-м… — г- Он провел по своим жирно напомаженным кудрям. — Не вижу нигде поблизости пинцета.

— И не ищите, — пояснил Торранс. — Инопланетяне, прежде чем укрыться в своем зоопарке, уничтожили почти всю внутреннюю обстановку, приборы и инструменты. В машинном отделении остались лишь груда обломков, расплавленный металл и обожженный пластик, рваное постельное белье, разбитая мебель… Эти хитрецы переломали все, что могло, по их мнению, дать нам ключ к внешнему виду экипажа этого корабля. Многое они успели распылить на атомы в конвертере — это и вызвало сильное нейтринное излучение, которое мы обнаружили при подлете к чужаку.

— Дьявол, но ведь эти спрутолошади оставили в целости двигатели и многие важные агрегаты? Тогда они могут запросто взорвать корабль вместе с нами, чтобы окончательно замести следы! Бр-р-р, я потею, словно свинья, от мысли, что они в любой момент могут превратить меня, бедного старого грешника, в горстку радиоактивной пыли. И где — в трех сотнях световых лет от обожаемых мною виноградников Земли!

— Вряд ли, — покачал головой Торранс. — Насколько можно судить по поверхностному осмотру, они специально не уничтожили жизненно важные агрегаты, чтобы воспользоваться ими тогда, когда мы улетим. Эти спрутолошади не похожи на самоубийц — нет, это хитрые парни. Они поймали нас в ловушку, возможно, сами не подозревая об этом. Мы крепко привязаны к их кораблю и не можем позволить себе роскоши оставить их в покое. А что, если они успели направить эту махину в сторону своей планеты? Тогда и позади по курсу, и впереди нас ожидают враги.

— Тогда не стойте сложа руки, сто чертей вам в глотку!

Торранс кивнул и пошел вместе с ван Рийном в сторону коридора.

— Предлагаю как следует заняться этим летающим зоопарком, — сказал он. — Ямамура собирается установить в трюме коё-какие приборы. Надеюсь, они позволят нам отличить экипаж от животных.

5

Главный трюм занимал добрую половину огромного корпуса корабля. Вверху находился коридор, а внизу, между объемистыми кубическими вольерами, были настелены мостки. Вольеры были около пяти метров в ширину. Их пол устилал упругий пластик, а в потолок были вмонтированы светящиеся пластины. В некоторых вольерах вдоль стен были установлены вертикальные лестницы — очевидно, для животных, которые привыкли лазать по деревьям или скалам. В задних стенках были встроены какие-то механизмы. Ямамура строго запретил касаться их. По его мнению, они служили для создания специальной атмосферы внутри герметичных помещений, а также для поддержания требуемого уровня гравитации, температуры и прочего. Они также выполняли гигиенические функции.

Передние стены вольеров, выходящие к мосткам, были выполнены из прозрачного вещества. В них были встроены люки с воздушными шлюзами, закрытыми простыми, но надежными механизмами. Рукоятки управления ими находились как снаружи, так и внутри помещений. Лишь некоторые из девяноста шести вольеров пустовали. Торранс и ван Рийн шли по коридору, и им в лица бил свет нескольких дюжин разнообразных звезд: красных, оранжевых, желтых, зеленых, голубых…

В одном вольере-аквариуме среди водорослей плавало существо, напоминавшее гигантскую акулу с пышными, как у ван Рийна, усами. В следующей клетке носились взад-вперед множество крылатых рептилий. Напротив них через мостки находился вольер, погруженный в желтый туман — в нем едва можно было разглядеть четверых крупных млекопитающих с тигровыми шкурами и клыкастыми пастями. Они передвигались то на четырех конечностях, то на двух, и в последнем случае на передних были заметны короткие, словно обрубки, пальцы, среди которых находились убирающиеся, как у кошек, когти.

Затем астронавты прошли мимо вольеров с полудюжиной лоснящихся, похожих на выдр животных, с шестью лапами и красноватыми шкурками. Они резвились в бассейне, а затем дружно подплыли к стене, из отверстия в которой посыпался корм.

— Очевидно, уход за животными автоматизирован, — заметил Торранс. — Пища синтезируется на месте, в соответствии с биохимическими особенностями каждого вида. Скорее всего так же питался и экипаж. По крайней мере, мы не обнаружили ничего похожего на камбуз.

Ван Рийн содрогнулся от отвращения.

— Что, они питались только синтетикой? Не пропускали даже по маленькому стаканчику джина перед обедом? Мне жаль этих существ до слез. Наш долг помочь этим беднягам! Капитан, мы открыли отличный новый рынок сбыта горячительных напитков. Пока эти спру тол ошади разберутся, что к чему, мы обдерем их как липку.

— Сначала, — заметил Торранс, — нам надо их поймать.

В центре прохода стоял Ямамура, наведя инструменты на одну из клеток. Рядом была Джерри. Она подавала ему то, что просил инженер, и включала, когда надо, небольшой генератор. Ван Рийн, конечно, влез:

— Что здесь происходит?

Главный инженер повернул к нему спокойное смуглое лицо:

— Команда исследует корабль, сэр. Я присоединюсь к ним, как только обучу сударыню вот этому делу. Она будет выполнять рутинную работу, тогда остальные смогут работать по специальности… — Он не закончил фразы и добавил с грустной улыбкой: Работая методом тыка, мы вряд ли закончим раньше чем через месяц, особенно при нашем недостатке приборов.

— У нас нет месяца, — отрезал ван Рийн. — Вы проверяете условия внутри каждой клетки?

— Да, сэр. Конечно, они регистрируются, но мы не умеем читать показания здешних приборов, так что приходится все измерять самим. Я вывел показания на один экран и получаю приблизительные значения силы тяжести, температуры, состава атмосферы, давления, температуры, спектра освещения и так далее. Работа тормозится из-за того, что приходится пересчитывать показания приборов и вычислять все параметры. Хорошо, что не надо проверять каждый отсек.

— Точно, — ответил ван Рийн. — Любой младенец поймет, что этот корабль строили не рыбы и не птицы. Всегда нужно что-то вроде рук.

— Или щупалец. — Ямамура кивнул на отсек перед ним. Внутри в тусклом красном свете можно было разглядеть несколько беспорядочно мечущихся черных существ. Четвероногие тела приводили на память кентавров, головы были одеты в костяную броню. Под безликими головами размещались шесть толстых гибких щупалец, по три с каждой стороны. Два из них оканчивались тремя бескостными, но, вероятно, сильными пальцами.

— Подозреваю, это и есть наши застенчивые хозяева, — сказал Ямамура. — Тогда нам предстоит приятная прогулка. Они дышат водородом под большим давлением и предпочитают гравитацию втрое больше земной. Температура в вольере — около семидесяти градусов ниже нуля по Цельсию.

— Они единственные, кто живет в таких условиях? — поинтересовался Торранс.

Ямамура кивнул:

— Понимаю, что вы имеете в виду, капитан. Есть еще три помещения, где имеются аналогичные условия. Но в них, несомненно, находятся животные: змеи и прочие безлапые существа. Они явно не могли построить корабль.

— Но… но тогда кентавры вряд ли являются хозяевами корабля, — робко вмешалась в разговор Джерри. — Экипаж наверняка собирал животных на чужих планетах — какой смысл было возить своих зверей?

— Хм-м… неглупо, — кивнул мохнатой головой ван Рийн. — Мы же имеем на «Гебе» кота и нескольких попугаев! Кроме того, условия в этих вольерах могут совпасть случайно. Вспомни, девочка, что твоя Фрейя очень похожа на Землю почти во всех отношениях. Впрочем… — Он внезапно повернулся к Ямамуре. — Послушайте, а почему вы не проверили резервуары с запасами местного воздуха? Если мы установим его состав, то запросто сможем обнаружить этих хитрецов.

— Это первое, что я приказал сделать своим людям, — объяснил Ямамура. — Но резервуары оказались пустыми. Мы обнаружили синтезатор воздуха, но понятия не имеем, как его запустить в действие. Когда мы уйдем — если только мы сумеем уйти, — синтезаторы восстановят атмосферу внутри корабля. Хотя не исключено, что чужакам подойдет и наша, кислородная.

— Надо еще раз осмотреть корабль, — сухо сказал Торранс. — Не может быть, чтобы не нашлось ни одной ниточки, ведущей к хозяевам этого корабля.

Они не спеша пошли дальше вдоль вольеров.

— Что За плесень завелась в мозгах этих чертовых инопланетян? — проворчал ван Рийн. — К чему этот идиотский маскарад? Рано или поздно мы все равно обнаружим их.

— Хорошо, если рано — а если поздно? — возразил Торранс. — Мы не знаем, как разогнать их корабль и как им управлять. Чужаки явно рассчитывают на то, что нам надоест копаться в механизмах их звездолета и мы скоро уберемся восвояси. Если же мы проявим упрямство, то со временем попадем в освоенный ими район и сможем познакомиться с их военными кораблями… Вот это да!

Он остановился перед очередным вольером, в котором находилось животное, напоминающее слона. Ноги его были непропорционально тонкими, что указывало на привычку к низкой гравитации. Кожа его была зеленого цвета и кое-где была покрыта чешуей. Вдоль хребта росла жиденькая полоска волос. Голова была увенчана длинным хоботом, который заканчивался нескольким^ сильными псевдопальцами.

— Возможно ли существование однорукой расы разумных существ? — задумчиво пробормотал Торранс и сам же ответил себе: — Почему бы и нет? Отсутствие второй руки может компенсироваться силой и гибкостью первой. Ручаюсь, что этот хобот может запросто согнуть в кольцо даже толстый железный прут.

Ван Рийн нахмурился. Он прошел мимо очередного вольера с пернатыми копытными, напоминающими странную смесь осла и лебедя, и остановился перед следующим.

— Посмотрите на этих тварей, — сказал он. — Что-то похожее есть на Земле. Как же они называются? Гориллы или шимпанзе?

Торранс невольно вздрогнул. Эти существа, кто бы они ни были, лучше всего подходили на роль хозяев звездолета. Перед ним находились четыре обезьяноподобных зверя. Они были двуногими и имели по паре сильных рук. Рост их достигал почти двух метров, а размах рук — не менее трех. Такое существо в одиночку вполне могло управиться со всем пультом управления. Массивные руки были пятипалыми, причем один палец противостоял остальным. Ноги походили на человеческие, но имели по три пальца. Относительно небольшие головы были остроконечными, с массивными носами и глубоко посаженными, сверкающими глазами. Среди них были как самцы, так и самки. Животные бесцельно бродили из угла в угол, греясь в лучах искусственного солнца, напоминающего по типу земное.

— Сомневаюсь, что это хозяева корабля, — сказал Торранс. — У ж больно у них мощные челюсти и маленькая черепная коробка.

— Возможно, у них мозги расположены в животе, — заметил ван Рийн.

— Что ж, у некоторых людей так оно и есть, — пробормотал Торранс. Торговец едва не подавился, и капитан поспешно добавил: — Нет, на самом деле, сэр, это маловероятно. Все животные, которые мне известны, имеют мозг, расположенный рядом с органами чувств. А последние, как правило, расположены в голове. К тому же маленький размер черепа не говорит о том, что они не обладают разумом. Их нейроны могут быть более эффективными, чем наши.

— Уксус и перец! — рявкнул ван Рийн. — Могут, могут, могут! — Они пошли дальше вдоль вольеров. — Мы мало чего добьемся, изучая их атмосферу и освещение, — продолжал недовольно ворчать ван Рийн. — Чужакам ничего не стоило немного изменить их без вреда для здоровья. Это относится и к гравитации.

— Я все же надеюсь, что они дышат кислородом, хотя… Ого! — Торранс остановился, увидев-нескольких странных существ, освещенных оранжевым светом. Они были-покрыты хитиновой броней. Массивные тела опирались на четыре короткие ноги, которые заканчивались ступнями с острыми когтями. Ресницы походили на кустики щупалец, а из-под них на людей глядели большие, выразительные глаза.

— Черепахи, — буркнул ван Рийн. — Или, скорее, броненосцы.

— Будет невредно, если Джер… мисс Кофойд проверит условия их обитания, — сказал Торранс.

— Напрасная трата времени.

— Не понимаю, каким образом они едят. Я не вижу никакого рта.

— Эти щупальца похожи на капиллярные присоски. Готов поклясться, что они паразиты, или пиявки-переростки, или что-то иное, похожее на моих конкурентов. Пошли дальше.

— Что мы будем делать после того, как обнаружим экипаж корабля? — спросил Торранс. — Попытаемся вести переговоры с каждым по очереди?

— От этого мало будет проку. Они спрятались именно потому, что не хотят разговаривать. Пока мы не докажем, что не являемся этими проклятыми аддеркопами… Не вижу, как это можно сделать.

— Постойте! Если они так опасаются аддеркопов, то это значит, что они хотя бы однажды уже встречались с этими пиратами. Но как же в этом случае они уцелели?

— Дьявол, я уже объяснял вам! — сказал ван Рийн. — Назовем эту расу для удобства иксянами. Итак, иксяне уже некоторое время странствуют в Галактике, но с людьми им еще не приходилось встречаться. Затем в этом секторе появились аддеркопы. Иксяне могли услышать о них от туземцев на местных планетах. Возможно, они наблюдали за одним из лагерей пиратов или даже сумели захватить один из их кораблей. С тех пор все люди для них — аддеркопы. Понятно, что иксяне избегают всяких контактов с нашей расой. Возможно, они еще не готовы к войне, и потому нам надо продемонстрировать экипажу иксян наши добрые намерения. Тогда они помогут нам добраться до Фрейи, а затем доложат своим правителям, что не все люди — грязные пираты. Иначе мы можем проснуться в одно прекрасное утро и обнаружить, что наши планеты атакованы иксянами. Хуже всего, что мы, торговцы, потеряем из-за этой войны миллиарды кредитов! — Он потряс кулаками в воздухе и проревел: — Наш долг предотвратить это!

— Наш первый долг — вернуться домой живыми, — возразил Торранс. — Меня ждут жена и дети.

— Тогда перестаньте пялиться на Джерри. Я первым положил на нее глаз.

Они продолжили поиски. В соседнем вольере ползали освещенные зеленым светом четыре огромные гусеницы с толстыми лапами и торсами кентавров. Они были приземистыми и имели по две руки. На них отсутствовали противостоящие остальным большие пальцы, однако шесть других, расположенных полукругом, вполне могли заменить человеческую кисть. Это еще не свидетельствовало об их разумности: на Земле руками, пригодными для работы, обладают не только обезьяны, но и рептилии. Тем не менее плоские головы «кентавров», большие глаза, перья-антенны непонятного назначения, маленькие челюсти и тонкие губы выглядели многообещающими.

«Обещающими — что?» — подумал Торранс.

6

Трое земных суток спустя Торранс шел по центральному коридору, направляясь в машинное отделение иксян.

Коридор представлял собой большой полуцилиндр, выложенный тем же резиноподобным пластиком, что и вольеры. Он делал неслышными шаги и заглушал речь. И все же здесь ощущалась глубинная вибрация гиперпространственного двигателя, несущего корабль к неизвестной звезде и выдававшего его присутствие любому пирату, находящемуся на расстоянии не далее одного светового года. Светильники, подвешенные людьми, были расположены далеко друг от друга, так что Торранс шел через полутьму. По обе стороны коридора были расположены помещения без дверей. Некоторые из них были заполнены странным на вид снаряжением и инструментами. Это доказывало, что корабль не был «Летучим голландцем». Однако личных вещей экипажа найти не удалось. Книги и микрофильмы сохранились, но прочесть их тоже не удалось. Иллюстрированные же издания были, по-видимому, уничтожены, о чем свидетельствовали зияющие пробелы на полках.

На стенах были заметны места, где ранее висели картины. От мебели в каютах, кают-компании и мастерской остались лишь штыри для крепления к полу. В стенах находились вместительные ниши, а рядом — небольшие углубления. Не исключено, что здесь располагались койки экипажа и места для хранения постельного белья, но то и другое было сожжено в конвертере так, что не осталось даже пепла. Одежда, украшения, посуда — все было уничтожено. Одно из помещений, судя по запаху, прежде служило туалетом, но предусмотрительные иксяне распылили в ядерном огне всю сантехнику. Пустовали и лаборатории, в которых, возможно, изучали пойманных животных.

Торранс ощущал невольное восхищение иксянами. Заметив приближение корабля, обводами напоминающего пиратские шхуны аддеркопов, они не впали в панику. Вместо того чтобы взорвать атомный двигатель, разрушив при этом оба звездолета, иксяне с невероятной быстротой стерли все следы своего пребывания на борту и нашли надежное укрытие среди сотен животных самого экзотичного вида. Теперь они отсиживаются в одном из вольеров, изображая из себя примитивных тварей, а сами ожидают, когда эти чудовища-аддеркопы уберутся или на помощь придет военный корабль иксян. Чужаки действовали вполне логично — но скольких же нервов им это стоило?

«Хорошо бы найти иксян и подружиться с ними, — подумал Торранс. — Они могут стать отличными партнерами для землян, а также для жителей Фрейи, или Рамануджана, или даже всей Торгово-технической Лиги. Держу пари, их не так легко провести, как надеется старый Ник. Они сами его надуют. Хотел бы я на это посмотреть! Впрочем… — его вновь охватило уныние, — у нас не очень много времени, чтобы уладить это недоразумение. Пройдет три-четыре дня, и аддеркопы решат все наши проблемы».

Коридор заканчивался лестничной площадкой, с которой двери вели налево и направо. Одна из них вела в машинное отделение, где располагался мощный ядерный конвертер, питавший энергией все системы корабля, гравитационную установку, а также гиперпространственный двигатель. Принцип, на котором он работал, был Торрансу знаком, однако большинство агрегатов оставались загадками.

Он вошел во вторую дверь, в мастерскую. Ее оборудование было разрушено, и все же часть его удалось идентифицировать: токарный и сверлильный станки, осциллограф и кристаллический тестер. Ямамура сидел за импровизированным верстаком и припаивал узлы электронной аппаратуры. Рядом стояло несколько приборов. Лицо Ямамуры осунулось, руки дрожали. Он долго работал без отдыха, и лишь стимуляторы не позволяли ему заснуть от усталости.

Когда Торранс вошел, Ямамура разговаривал со связистом Бетанкуром. Весь экипаж «Гебы» под руководством Ямамуры разгадывал загадку иксян и пытался научиться управлять их кораблем.

— Я обнаружил основное электрическое оборудование, сэр, — докладывал связист. — Они не пользовались энергией конвертера непосредственно, как мы, а применяли трансформаторы и получали переменный ток. Там же, где необходим постоянный ток, иксяне использовали выпрямители из прессованного вещества, по виду напоминающего окись меди. Выпрямители находятся под высоким напряжением и закрыты раскаленным кожухом, так что разобраться в их устройстве практически невозможно. Впрочем, все это оборудование кажется весьма примитивным.

— Оно просто отлично от нашего, — устало возразил Ямамура. — Наш конвертер работает на легких элементах и непосредственно дает ток. Иксяне, похоже, применяют конвертер на тяжелых элементах, требующих гораздо меньшей очистки. На Земле когда-то пытались построить такой же, но отказались, посчитав эту технологию непрактичной. Возможно, иксяне лучшие инженеры, чем мы. Такие конвертеры имеют свои достоинства, особенно в том, что не нужно экономить горючее. Для корабля, странствующего в неисследованных областях космоса, это большое преимущество. Однако все это только догадки, не более. — Заметив Торранса, инженер добавил: — Ладно, продолжайте работу, фримен Бетанкур. И помните: торопитесь медленно.

— Вы опасаетесь повредить корабль? — спросил Торранс, усаживаясь рядом.

Ямамура кивнул.

— Иксяне должны были сообразить, что нашей яхте попросту не под силу тянуть такую махину, как их корабль, — сказал он. — Поэтому они могли установить в своих машинах взрывные устройства. Нам надо быть предельно осторожными.

— Это держит наших людей в нервном напряжении.

— Так даже лучше. Хм-м… сэр, я закончил работу над прибором. — Торранс промолчал, и потому инженер пояснил: — Он предназначен для поиска разумных существ и годится для исследований в водородной атмосфере.

Торранс покачал головой.

— Хорошо, но все же начнем с тех, кто дышит кислородом, — сказал он. — К ним мы можем без риска войти в вольер. Я имею в виду гориллоидов — так мы с Джерри прозвали тех поросших шерстью двухметровых уродцев с лапами, очень напоминающими обезьяньи.

Ямамура изобразил на лице чисто обезьянью гримасу:

— Такие мощные звери! Вы заметили у них какие-нибудь признаки разума?

— Нет. Но мы и не ожидали, что иксяне так легко откроются. Мы с Джерри много раз проходили мимо вольеров, показывали животным различные картинки, пытались объяснить, что мы не аддеркопы. Конечно же, из этого ничего не вышло. Все животные хоть как-то отреагировали на наше присутствие, кроме гориллоидов… Впрочем, это ничего еще не доказывает.

— Каких зверей вы имеете в виду? Я все это время был занят и толком не успел осмотреть этот летающий зоопарк.

— Прежде всего тех, кого мы назвали тигровыми обезьянами, затем кентавров со щупальцами, элефантоида, квазиброненосцев и огромных гусениц. Однако все они не очень-то подходят на роль иксян. Только гориллоиды имеют достаточно большой рост и отлично устроенные для сложной работы руки. К тому же они дышат кислородом, и потому мы можем начать с них. Затем стоит заняться гусеницами и кентаврами. В их вольерах без скафандров не обойтись, тем более что гусеницы живут при высокой гравитации.

— Гориллоиды что-то не очень добродушно выглядят, — заметил Ямамура.

Торранс кивнул и с интересом взглянул на стоящие на верстаке механизмы.

— Что вы, собственно говоря, собираетесь предпринять? — спросил он. — Я был слишком занят своими делами и не знаю вашего плана в деталях.

— Я приспособил для наших целей некоторые медицинские приборы, — ответил Ямамура. — Например, офтальмоскоп. Мы обратили внимание, что на различных механизмах этого корабля нанесены довольно мелкие знаки или цифры и их подсветка удобна для нас, людей. Так что скорее всего у иксян глаза устроены не хуже и не лучше, чем наши. Рядом стоит прибор для исследования нервных волокон. Достаточно его направить на изучаемое животное, как на экране появится изображение его нервной системы. Сопоставляя ее с общей анатомией тела, мы сможем определить симпатическую или парасимпатическую системы или их эквиваленты. По крайней мере, я на это надеюсь. Затем мы займемся изучением мозга. Я испытал эти приборы на себе, и они сработали. А вот сработают ли они при испытаниях на других существах, не дышащих кислородом, не знаю. Но мы попробуем.

— Ничего другого нам не остается, — устало согласился Торранс.

— Что-то давно я не видел старика Ника. Надеюсь, он также не теряет времени.

— Он не захотел помогать нам с Джерри, — пояснил Торранс. — Заявил, что мало обнаружить иксян — надо еще убедить чужаков, что их убежище открыто. Сам он считает, что самым понятным языком для иксян будет жестикуляция пистолетом перед их носами.

— Возможно, старик прав? — заметил Ямамура.

— Нет, не прав! То есть, логически рассуждая, его метод неплох, но с точки зрения морали… И психологически он ошибочен — попробуй тогда убедить иксян, что мы не аддеркопы. Вообще-то старый пройдоха ведет себя довольно странно. Он заперся в своей каюте наедине с батареей бутылок и ящиком сигарет. Кок, который помогал нашим людям здесь, в зоопарке, был срочно вызван на яхту и сейчас готовит для него одно гурманское блюдо за другим. Можно подумать, хозяина вовсе не беспокоит, что мы в любой момент можем подорваться ко всем чертям… — Торранс прикусил язык, вспомнив о своем офицерском чине. Сейчас, на краю гибели, это было полной бессмыслицей, но привычка оказалась сильнее. Нахмурившись, он резко сказал: — Что-то я раскис… Прошу забыть все сказанное мной. Когда вы закончите, фримен Ямамура, мы испытаем гориллоидов.

7

Шестеро мужчин и Джерри стояли в коридоре с бластерами наготове. Торранс надеялся, что им не придется стрелять. Впрочем, еще больше он надеялся, что после этого вынужденного шага он останется в живых.

Он махнул рукой четверым астронавтам, стоявшим у него за спиной:

— Порядок, парни!

Торранс облизнул пересохшие губы. Его сердце неприятно колотилось. Быть капитаном и мастером Лиги было приятно, но однажды неизбежно наступает момент, когда за привилегии приходится платить.

Загудел мотор, дверь шлюза открылась, и он вошел в вольер гориллоидов.

Разница в давлении была незначительной, и он не ощутил беспокойства. Но зато на его плечи словно бы упала глыба. Поле тяготения здесь было нормальным, а до сих пор он находился при силе тяжести, составляющей всего лишь одну четверть g. Торранс пошатнулся, едва не упав, и вдохнул теплый воздух, полный незнакомых запахов. Прислонившись к стене, он глядел на четырех двуногих чудовищ, покрытых густой шерстью. Здесь, внутри вольера, они казались огромными. Глаза под лохматыми бровями недоверчиво глядели на непрошеного гостя. Торранс сглотнул и нащупал в кармане рукоять пистолета. Ему совсем не хотелось стрелять — нельзя было предугадать, как ультразвук подействует на их нервную систему. Тем более что гориллоиды могли оказаться разумными существами…

Стоявший поблизости самец взревел и двинулся к гостю. Странные щели на его шее зашевелились, словно рты в предвкушении жертвы.

Торранс отступил, увидев белые зубы зверя.

— Я постараюсь увести этого подальше от остальных, — тихо сказал он товарищам, стоявшим у него за спиной. — Тогда берите его.

— Понятно, — сказал один из астронавтов, разматывая аркан. Трое остальных расстелили на полу специально сплетенную сеть.

Самка предостерегающе вскрикнула. Самец остановился, а затем жестом, похожим на человеческий, отстранил сородичей и направился к Торрансу.

Капитан выхватил пистолет и дрожащей рукой направил его на гориллоида. Надежда на то, что удастся раскрыть маскарад иксян, показалась ему сейчас смехотворной.

Он отпрыгнул назад, но самец с рычанием последовал за ним. Когти разорвали куртку, оставив длинную царапину на груди. Торранс присел на четвереньки, морщась от боли. В воздухе мелькнул аркан. Гориллоид рухнул, и от этого содрогнулся весь вольер.

— Хватайте его! Следите за руками.

Торранс поднялся. Неподалеку четверо мужчин навалились на ревущее и бьющееся животное, пытаясь его связать.

Остальные гориллоиды столпились в противоположном углу, басовито ревя.

— Вытащите его наружу, пока остальные не вмешались! — крикнул Торранс.

Он поднял пистолет. Если они разумны, то должны понять, что это оружие. И все равно они могут напасть… Дефтли, алтаец по происхождению, связал гориллоиду руки, обмотал веревку вокруг торса этого гаргантюа, а затем быстро затянул скользящий узел. Затем на животное набросили сеть, а потом потащили его к выходу. Торранс стоял с пистолетом в руках и наблюдал за тем, как к нему медленно приближается второй самец. Вольер сотрясался от звериного воя и криков людей, но он видел лишь одно: приближающуюся пасть, полную острых зубов (такие запросто могли откусить ему голову), маленькие, тупые, багровые от ярости глазки и огромные четырехпалые руки.

— Все в порядке, капитан!

Второй гориллоид внезапно прыгнул на него. Торранс кинулся в люк, но гигант последовал за ним. Выскочив в коридор, капитан направил в сторону зверя свой пистолет. Но гориллоид остановился у входа в шлюз, задрожал, осмотрелся вокруг с выражением, похожим на замешательство, а затем отступил. Торренс закрыл наружный люк и обессиленно опустился на пол.

Ожидавшая в коридоре Джерри склонилась над ним.

— Вы в порядке? — спросила она. — О, да вы же ранены!

— Ничего страшного, — пробормотал он. — Дайте сигарету.

Она протянула капитану сигарету и щелкнула зажигалкой. Пока он жадно сделал несколько затяжек, девушка внимательно осмотрела его рану.

— Это всего лишь глубокая царапина, — сказала она. — Но ее надо тщательно простерилизовать, иначе может попасть инфекция.

Торранс кивнул, но продолжал сидеть, пока не докурил сигарету. Чуть дальше по коридору люди Ямамуры привязали гориллоида к заранее приготовленной металлической раме. Невредимый, но беспомощный зверь ревел, пытаясь укусить Ямамуру, стоявшего рядом с приборами. Капитан подумал: а ведь вернуть животное в вольер будет не легче, чем вытащить из него.

Наконец Торранс со вздохом встал. Сквозь прозрачную стенку он видел самку гориллоида, яростно рвущую на клочки его тюрбан. Капитан хотел было присоединиться к Ямамуре, но Джерри решительно взяла его за руку.

— Сначала вы пойдете в лазарет, — заявила она.

Они покинули главный трюм, прошли по соединительному туннелю и оказались в пониженном поле тяготения «Гебы». Джерри помогла Торрансу снять куртку, смазала рану дезинфицирующей мазью и перевязала его. Затем предложила ему стакан виски, и они направились в кают-компанию.

К удивлению и разочарованию Торранса, возле стола, инкрустированного красным деревом, сидел ван Рийн, одетый в кружевную накидку и в свой обычный саронг. В одной руке он держал бутылку, в другой — дымящуюся сигарету. Перед ним лежала папка с бумагами.

— А, это вы… — сказал торговец, выдохнув облачко голубоватого дыма. — Как дела?

— Испытываем гориллоида, — ответил Торранс и со вздохом облегчения упал в кресло. Так как стюард находился на корабле чужаков в составе группы Ямамуры, то Джерри пошла за выпивкой.

— Капитан Торранс чуть не погиб при этом! — вызывающе сказала она, обернувшись в проеме двери. — Может быть, вы соизволите поднять с кресла свой толстый зад и присоединитесь к Ямамуре и его людям?

— Чтобы стоять рядом с умным видом? — усмехнулся торговец. — Благодарю покорно, но я уже слишком стар и толст для охоты на обезьян. И у меня нет технических знаний, чтобы крутить ручки приборов. — Выпустив клуб дыма, он добавил: — Это не моя работа. Для этого надо иметь университетский диплом, а я всего лишь закончил школу. Зато я хорошо изучил науку, как заставлять людей работать на себя и извлекать из этого выгоду.

Торранс вздохнул, чувствуя невероятную усталость.

— Чем вы заняты, сэр? — глухо спросил он.

— Изучаю доклады специалистов о корабле иксян, — ответил ван Рийн. — Я приказал им составить подробные отчеты обо всем увиденном. Где-то в. них может отыскаться ключ к решению загадки. А что касается Ямамуры… что ж, пусть действует. Я не вижу другого пути, как исключить гориллоидов из числа подозреваемых.

Торранс потер слипающиеся глаза.

— Вряд ли мы этим путем узнаем истину, — сказал он. — Большинство приборов на корабле предназначено для огромных сильных рук, но некоторые так малы… Впрочем, чужаки не меньше поражались бы разнообразию наших инструментов — от кузнечного молота до гравировальной иглы.

Джерри вернулась с двумя стаканами шотландского виски с содовой. Торранс невольно проследил за ней взглядом. Девушка была очень привлекательна в обтягивающей блузке и короткой юбочке. Она села ближе к нему, чем к ван Рийну, и глаза торговца недобро сузились.

Однако он заговорил довольно мягким тоном:

— Капитан, я буду рад, если вы выскажете мне свои соображения насчет вероятных кандидатов в иксян. Я видел их, но в моих мыслях пока много тумана. Может быть, ваши наблюдения рассеют его.

Торранс кивнул, взяв в руку прохладный стакан.

— Что ж, попробую, — сказал он. — Наиболее вероятными претендентами мне кажутся кентавры со щупальцами. Их вольер освещен красным светом, и сила тяжести в нем составляет половину от земной. Атмосфера состоит из смеси водорода с азотом. Помните, как выглядят эти твари? Тело носорога, торс увенчан головой с костистым панцирем, а щупальца заканчиваются своеобразными пальцами. Подобно гориллоидам, они достаточно велики и могут с легкостью управлять кораблем. Все остальные претенденты дышат кислородом. Те, кого мы называем гусеницами, — это многоногие существа серебристо-синего цвета с гибкими руками и вполне разумным на вид лицом. Судя по тяготению в вольере, они родом с большой планеты. В привычном для них воздухе кислород смешан с азотом в равной пропорции, а давление в двенадцать раз превышает земное. Температура довольно высокая — пятьдесят градусов по Цельсию. По массе их планета должна быть схожа с Юпитером, но только потерявшим свой водород. Это сделало эволюцию гусениц довольно своеобразной, заметно отличной от земной. Элефантоид также достоин внимания. Особенно интересен его хобот, который заканчивается гибкими пальцами. Тяготение в его вольере вдвое меньше нашего и воздух весьма разрежен. — Торранс сделал большой глоток. — Остальные подозреваемые живут в условиях, близких к земным, — закончил он. — Хотелось бы, чтобы иксяне оказались среди них. К сожалению, за исключением гориллоидов, они малопригодны на роль астронавтов. Особенно броненосцы…

— Кто они? — спросил ван Рийн.

— О, вы должны их помнить. Это восемь или девять покрытых чешуей существ с горбами, нависающими над головами. Лапы у них костистые, и нет ничего похожего на руки. Правда, щупальцами они могут выполнять некоторые простейшие операции, тем более что глаза у них хорошо развиты. Но самое главное, что броненосцы — явные паразиты. У них нет челюстей, и они всасывают в себя полужидкую кашицу, которую изготовляет для них специальная машина.

Ван Рийн кивнул.

— Да, паразиты вряд ли могут стать разумными существами, — сказал он. — Надо уточнить, ведут ли они такой образ жизни в своей обычной среде обитания, и тогда со спокойной совестью вычеркнуть из списка. Кто еще?

— Тигровые обезьяны, — сказал Торранс. — Это хищные животные. Большую часть времени они проводят на четвереньках, но иногда становятся на ноги. Руки у них неуклюжие, лишенные больших пальцев, зато имеют гибкие ладони. Могут ли они быть пригодны для работы? Не знаю. Я устал и плохо соображаю.

— И это все? — Ван Рийн поднял бутылку с виски и несколькими большими глотками осушил ее. Затем он откинулся в кресле, затянулся и выпустил через ноздри клубы дыма. — Кого вы собираетесь использовать следующим, если гориллоиды не оправдают надежд?

— Я бы выбрала гусениц, — сказала Джерри. — Повышенное давление их атмосферы еще ни о чем не говорит. Затем кентавров со щупальцами. Потом, может быть…

— Дурацкая мысль! — Ван Рийн ударил кулаком по столу так, что бутылка и стаканы подпрыгнули. — И сколько времени вам потребуется, чтобы проверить всех? Часы? А сколько часов потребуется, чтобы подготовить аппаратуру для каждого нового испытания? Ямамура скоро упадет в обморок от истощения, и кто из вас сможет его заменить? Не забывайте, черт побери, что аддеркопы рыскают поблизости! У нас просто нет времени для метода слепого поиска. Если гориллоиды окажутся животными, то нам надо будет поработать как следует не руками, а головой.

— Давайте, — согласился Торранс, осушая стакан, — а я пока пойду вздремну.

Ван Рийн побагровел.

— Очень хорошо, — буркнул он, презрительно глядя на капитана. — Будьте как все остальные. Бездельничайте, играйте в карты, пейте целыми днями, потому что на корабле есть старый ван Рийн и он взвалит все заботы на свои плечи. О дорогой святой Дисмас, почему ты не заставишь всех этих лентяев сделать хоть что-нибудь полезное?

8

Капитана разбудил Ямамура. У него были невеселые известия. Оказалось, что гориллоиды — животные. Мозг их был небольшим и не превышал по сложности мозг собак. Кроме того, гориллоиды оказались дальтониками, и им сложно было бы управлять контрольным пультом с разноцветными клавишами.

Выслушав инженера, Торранс кивнул, оделся и не спеша направился на капитанский мостик. Он уже свыкся с мыслью об обреченности корабля.

Никогда прежде космос не казался ему таким прекрасным, как сейчас. Торранс не был хорошо знаком с местными созвездиями, но его тренированный глаз нашел созвездия Пёрсея, Возничего и Тельца. Они находились в направлении к Земле и не были сильно искажены. Поблизости лежал Рамануджан, где изящные башни городов поднимались из утреннего тумана и ловили первые лучи солнца, поднимавшегося из-за голубых гор Ганди. Можно было распознать и отдельные звезды: рубиновую Бетельгейзе и янтарную Спику — звезду пилотов, которой он так часто любовался в своих прежних полетах. Млечный Путь опоясывал бездонную тьму своим ледяным серебром. Зеленовато светились туманности, едва были заметны спирали других галактик. Жаль, что ему не удастся больше ни разу ступить на поверхность хотя бы одной из неизвестных планет… Конец был близок. Аддеркопы со дня на день настигнут их, а затем последует взрыв — и вечное ничто. И все же сгореть в адском пламени лучше, чем гнить в подземных темницах космических пиратов.

Торранс отбросил дымящуюся сигарету. Его рука мягко скользнула по пульту управления. Капитан знал его как свои пять пальцев. «Геба» была его кораблем, и здесь все было устроено разумно и рационально. Он ничем не походил на огромный звездолет чужаков, где гигантская контрольная панель требовала одновременных действий карлика и гиганта, где двигатель включался от легкого прикосновения пальцев к выключателю, но одновременно блокировался огромным тугим ключом. Странно…

Звук шагов заставил его обернуться. Тело его напряглось, кровь в висках застучала, но это оказалась всего лишь Джерри.

— Что вас привело сюда? — спросил Торранс, и голос его прозвучал мягче, чем он сам того ожидал.

— О… то же, что и вас.

Она взглянула на экран. С того момента как они захватили корабль чужаков (а может, он захватил их), красная звезда на центральном экране заметно выросла. Теперь она зловеще сияла на расстоянии всего в один световой год.

Джерри состроила недовольную гримасу и повернулась к Торрансу.

— Ямамура налаживает свою аппаратуру, — тихо сказала она. — Никто не может помочь ему в этом, так что бедняга инженер едва держится на ногах от усталости. Старый Ник сидит в своей каюте и беспрерывно курит и пьет. Там столько дыма, что я сбежала. Хозяин не обращает на меня внимания, а только бормочет что-то себе под нос на каком-то языке вроде малазийского. Я этого не вынесу!

— Ничего не поделаешь, нам остается только ждать, — вздохнул Торранс. — Мы сделали все, что могли. Гориллоиды отпали, теперь очередь за гусеницами. Придется, надев скафандры, изучать их прямо в вольере. Будем надеяться, что они не нападут на нас.

— К чему так переживать? — грустно сказала Джерри. — От судьбы не уйдешь. Даже если гусеницы окажутся иксянами, потребуется несколько дней, чтобы доказать это. Вряд ли у нас есть на это время. Ван Рийн говорит, что если в течение двух дней мы не повернем к Валгалле, то нас обнаружат и уничтожат. Если же гусеницы окажутся животными, то до третьего вида у нас просто руки не дойдут.

— Ничего не поделаешь… — вновь повторил Торранс с безнадежным видом.

— Нет, есть что делать! — пылко возразила девушка. — Не хочу чувствовать себя крысой, загнанной в угол. Давайте честно признаемся, что мы обречены, и проведем оставшееся время… ну, как подобает людям.

Брови капитана удивленно поднялись.

— Что вы имеете в виду? — облизнув внезапно пересохшие губы, спросил он.

— Это зависит от вкусов каждого, — объяснила Джерри, не сводя с капитана завораживающего взгляда. — Кто-то предпочтет помолиться, кто-то приведет в порядок свою каюту, а кто-то мысли…

— А вы? — спросил капитан, чувствуя биение своего сердца.

— О, я не мыслитель, — тихо сказала девушка и отвернулась. — Боюсь, я слишком легкомысленна. Я очень люблю все радости жизни. Увы, мне не везет, я никак не могу найти себе друга, который захотел бы наслаждаться ими вместе со мной.

Торранс схватил девушку за обнаженные плечи и повернул лицом к себе. Кожа у Джерри оказалась бархатной, а глаза — сияющими.

— Вы уверены в этом? — хрипло спросил он, еще не веря своей удаче. Девушка закрыла глаза и, наклонив голову, приоткрыла рот. Торранс поцеловал ее в губы, и она пылко ответила тем же.

В этот момент на пороге появился ван Рийн. Он стоял с дымящейся сигаретой в одной руке, а другая выразительно лежала на кобуре.

— Та-ак! — взревел он, отбросив сигарету.

— Ой! — взвизгнула Джерри.

Она высвободилась из объятий капитана и отскочила в сторону, испуганно глядя на ван Рийна. Волна гнева поднялась в Торрансе. Он сжал кулаки и решительно шагнул к торговцу.

— Та-ак! — повторил ван Рийн. — Уксус и перец, я пришел вовремя! Пока я просиживаю дни напролет, напрягая свой мозг, чтобы спасти ваши бесполезные жизни, вы… Жалкий капитанишка, помесь гремучей змеи с сибирским клещом, в это время заводите грязные шашни с моей секретаршей! Моей, понимаете, нанятой на мои кровные деньги! Монстры и дьяволы! На колени и просите пощады, иначе я раздавлю вас и превращу в корм для собак!

Торранс подошел к ван Рийну. Он был выше торговца, почти на тридцать лет моложе его, но намного легче.

— Уходите! — резко сказал он.

Ван Рийн побагровел.

— Ладно, черт побери, — процедил он сквозь зубы. — Этот тип достаточно потрепал мне нервы!

Его левый кулак описал стремительную дугу. Торранс уклонился, едва удержавшись на ногах. Он нанес ответный удар, но кулак утонул в жире и отскочил, словно от резинового матраса. Ван Рийн, не мешкая, пустил в ход свой правый кулак. В глазах Торранса вспыхнул звездопад. Он отлетел в сторону, упал и остался лежать неподвижно.

Когда к нему вернулось сознание, он увидел сидящего рядом на корточках ван Рийна. Торговец поддерживал его голову и протягивал стакан, который принесла испуганная Джерри.

— Как насчет маленького глотка бренди, парень? Вот так-то лучше. Ты потерял всего один зуб, так что можешь считать, что тебе повезло. Можешь вставить его на Фрейе за счет компании. А теперь, Джерри, дай ему тонизирующую таблетку. Можешь встать, парень? Тогда пойдем, тебе не следует пропускать эту забаву.

Поддерживая Торранса одной рукой, торговец поставил его на ноги. Капитан едва не упал, но пилюля уже приглушила боль, и головокружение тоже прошло. Едва шевеля разбитыми губами, он спросил:

— Что… что случилось?

— Я знаю, кто такие иксяне, — объяснил ван Рийн. — Я пришел за вами, дорогой мой капитан, чтобы мы вместе вытащили этих хитрецов из вольеров. — Они вышли в коридор. Торговец с усмешкой поглядел на него и добавил: — Не стоит распространяться о нашей драке, Торранс. Иначе мне придется каждый день пускать в ход кулаки. Но вы меня, признаюсь, позабавили. Давненько никто в здравом рассудке не поднимал руку на самого Николаса ван Рийна! Когда мы вернемся, я, пожалуй, поручу вам командовать торговым отрядом. Как вам это нравится, а? Ну идемте, у нас много работы.

Торранс побрел за ним в полном замешательстве. Когда они подошли к главному трюму, ван Рийн знаком подозвал астронавтов, стоявших на страже. Вскоре все вместе уже стояли перед люком одного из вольеров.

— Эти? — изумленно спросил Торранс. — Но я считал…

— Вы считали то, на что иксяне и рассчитывали, — усмехнулся торговец. — Их замысел был недурен, но Николаса ван Рийна не проведешь. Та-ак, а теперь помашем у этих парней перед носом оружием и займемся переговорами. С помощью рисунков объясним, как раскрыли их тайну, а затем возьмем их в оборот. Мы заставим отвезти нас на Валгаллу, а за время полета докажем, что мы не аддеркопы, можем торговать и быть друзьями. Ну, пошли!

Ван Рийн вошел в вольер, схватил за шиворот одного из броненосцев и вытащил наружу.

9

Торранс с головой погрузился в работу. После того как продукты и оборудование были перенесены с «Гебы», он руководил заделыванием пробоины в корпусе чужого корабля. С помощью автопилота послали яхту в противоположном направлении. Через несколько часов ее конвертер должен был взорваться, что могло заставить аддеркопов прекратить погоню. Затем они отправились на Валгаллу, и, хотя иксяне согласились выполнить приказания людей, за ними нужен был глаз да глаз. Много хлопот занимали попытки наладить общение на некоем общем языке. Кроме того, капитану приходилось следить за психологическим климатом на корабле, а также контролировать с помощью детекторов окружающее пространство.

Он находился в постоянном напряжении, мало спал и не мог выкроить даже часа, чтобы побеседовать с ван Рийном. Но он знал, что торговца вела по жизни счастливая судьба, и решил довериться ей.

Через несколько дней Валгалла превратилась в небольшой золотистый диск. К ним подошла эскадра патруля Лиги, предоставила небольшой эскорт, и они направились к планете Фрейя.

Командир патруля, заинтересованный рассказами о галактическом зоопарке, сообщил, что хотел бы побывать в нем. Торранс остановил его:

— Когда мы окажемся на орбите Фрейи, фримен Агилин, мы будем рады видеть вас на борту. Сейчас же ваше появление может вызвать переполох в рядах чужаков. Надеюсь, вы понимаете меня.

Он отключил связь, потянулся и сказал:

— Пойду приведу себя в порядок. Я не мылся с тех пор, как мы покинули яхту. Продолжайте, фримен Лафар и… — Он поколебался, — гм-м… и фримен Джукх-Барклакх.

Джукх что-то пробормотал в ответ. Он был слишком занят, чтобы разговаривать. Гориллоид сидел в кресле пилота, положив огромные руки на панель управления, и вел корабль по гиперболической орбите. Броненосец Барклакх сидел у него на плече. У него не было голосовых связок, и он лишь помахал капитану тремя щупальцами, а затем запустил одно из них в узкое отверстие панели, где находился главный ключ включения двигателя. Остальные щупальца плотно обвили массивную шею гориллоида. Барклакх получал от него по специальным присоскам питательные вещества и обменивался с Джукхом информацией через объединенную нервную систему.

Поначалу Барклакх показался Торрансу едва ли не вампиром. Несомненно, предки броненосцев когда-то паразитировали на гориллоидах, но сейчас они стали симбионтами. Покрытые чешуей зверьки были в этой паре разумом и глазами, а гориллоиды — руками и ногами. Ни один из этих видов не мог бы выжить самостоятельно, а вместе они образовывали разумное, способное к созидательной деятельности существо. В них было не больше странного, чем в людях, восседавших на лошадях — подобных всадников Торранс не раз видел на старинных картинках. Симбионты, в свою очередь, перестали опасаться людей, когда уяснили, что те не являются пиратами-аддеркопами.

«Возможно, эти парни уже подумывают о новых видах животных, которые мы сможем предложить им для пополнения летающего зоопарка», — подумал Торранс. Он похлопал Барклакха по плечу, потрепал Джукха по шерсти и вышел из рубки.

Вернувшись к себе, он сразу же залез под душ. Сменив одежду на свежую, он почувствовал себя немного лучше и направился в гости к ван Рийну.

Постучав в дверь каюты, он услышал знакомый бас:

— Войдите.

Торранс вошел в каюту, заполненную синим дымом. Торговец сидел перед пустой бутылкой, держа в одной руке сигарету, а другой обнимая Джерри, свернувшуюся калачиком у него на коленях.

— Садитесь, садитесь, — сердечно приветствовал гостя ван Рийн. — Где-то в углу стоит недопитая бутылка бренди.

— Я должен сообщить вам, сэр, что, как только мы выйдем на орбиту вокруг Фрейи, к нам пожалует капитан эскорта. Сами понимаете, профессиональная вежливость. Он хочет взглянуть на икс… гм-м… на торгу-кон-танакхов.

— Ладно, пригласите его на борт, — сказал ван Рийн нахмурившись. — Только пускай захватит с собой бутылку и не задерживается слишком долго. Я хочу поскорее почувствовать под ногами твердую почву. Я болен от этого проклятого космоса. Черт побери, я мечтаю пробежаться босиком по мягкой почве Фрейи!

— Сэр, может быть, перед встречей с гостем вы захотите переодеться? — намекнул Торранс.

— Ой! — взвизгнула Джерри и исчезла за дверью в соседней комнате.

Ван Рийн оглядел свой саронг и пожал своими мохнатыми плечами:

— Если этот капитан жаждет взглянуть на иксян, то пускай этим и занимается. А я останусь в этой одежде, потому что мне так удобнее. И к тому же я не хочу, чтобы этот парень пронюхал, каким путем я расколол иксян. Со временем я на этой базе создам новый торговый синдикат. Понятно?

Торранс кивнул:

— Да, сэр.

— Хорошо, садитесь. Помогите мне привести корабль иксян в порядок. Я зарабатываю на жизнь с тринадцати лет, и у меня нет вашего образования. Толковый помощник мне просто необходим. Надеюсь, вы сможете готовить мне конспекты речей перед различного рода встречами, так чтобы мои слова были столь же безупречными, как и моя логика.

— Логика? — удивленно повторил Торранс. Он потер глаза, которые стали слезиться от едкого дыма. — Мне казалось, что вам просто повезло.

— Что? Неужто вы меня так мало знаете? Нет, нет и еще раз нет! Черт побери, Николас ван Рийн никогда не гадает на кофейной гуще! — Он поднял недопитую бутылку, стоящую рядом с креслом, и сделал солидный глоток. — Я нащупал разгадку после того, как Ямамура сообщил, что гориллоиды якобы не являются иксянами. Пришлось мне напрячь мозг и рассмотреть создавшуюся ситуацию в целом. Я пошел по пути исключения. Элефантоида я забраковал с самого начала, поскольку в вольере он был один. В крайнем случае один пилот сможет управлять кораблем, но отлавливать диких зверей и заботиться о них ему не под силу. К тому же при малейшей неисправности агрегатов корабля он будет совершенно бессилен.

Торранс кивнул.

— О послед нем обстоятельстве я тоже думал, — признался он. — Но что касается ловли диких зверей и ухода за ними… нет, это в голову мне не приходило.

— К тому же элефантоид слишком велик, — продолжал ван Рийн. — Что касается тигровых обезьян, то я не принимал их всерьез. Маленький мозг, внешность хищника, кошачьи когти, отсутствие развитых рук — эти факты говорят сами за себя. Гусеницы поначалу заинтересовали меня, но затем я вспомнил, как вы случайно включили двигатель. Переключатель сработал при легком нажатии — вряд ли такой был бы безопасным на планете с утроенным по сравнению с земным тяготением. Я уже не говорю о полке, которую вы так легко погнули.

Остались кентавры со щупальцами. Я внимательно изучил отчеты специалистов и обратил внимание на то, что кентавры живут в водородной атмосфере. А выпрямители на корабле сделаны из окислов меди и установлены без защитных кожухов. Улавливаете? При воздействии даже невысокой температуры, возникающей при прохождении тока, это вещество разлагается на воду и чистую медь. Следовательно, создатели корабля не могли дышать водородом. — Ван Рийн снисходительно улыбнулся. — Все просто, не так ли? У вас слишком высокое образование, капитан, вы забыли школьный курс химии.

Торранс щелкнул пальцами и выругался.

— Итак, методом исключения мы подошли к броненосцам, — продолжил ван Рийн. — Но они не подходили на роль создателей этого корабля. Их щупальца могут держать лишь самые легкие инструменты. К тому же они слишком медлительные и маленькие. С другой стороны, мозг у них неплохо развит и глаза превосходные. И тогда я вспомнил, что в каютах иксян мы обнаружили большие и маленькие ниши. Почему-то мы решили, что вторые — это всего лишь полки для белья. А почему бы тем и другим не быть койками для различных существ? Меньшие из них вполне могли быть паразитами — в конце концов, это качество не чуждо и человеку. Во всяком случае, я таких знаю. Возьмите, например, Джуна Харлемана из Венецианской компании чая и кофе. Но я не таков и способен самостоятельно шевелить мозгами. Вот таким образом я докопался до истины, — самодовольно закончил ван Рийн.

Охрипнув от длинной речи, он вновь приложился к бутылке. Торранс посидел еще немного, но так как торговец не выражал желания продолжить разговор, то он вскоре поднялся, чтобы уйти.

У двери он столкнулся с Джерри. Она была ошеломляюще хороша в голубом платье, полностью открывающем плечи. Торранс посторонился, но взгляд девушки рассеянно скользнул по нему, словно по пустому месту.

— Шуба из морского котика-мутанта, — сонно пробормотал торговец. — Марсианские самоцветы… Квартира в Звездном городе…

Джерри прижалась к ван Рийну и провела рукой по его волосам.

— Вам удобно, мой дорогой Ники? — промурлыкала она. — Могу я что-то сделать для вас?

Ван Рийн подмигнул Торрансу.

— Вас ждут в рулевой рубке, капитан, — сказал он. — Вы не так стары, толсты и одиноки, как я, у вас есть семья, счастливец.

— Гм-м…да, — сказал Торранс. — Вы правы.

Он закрыл за собой дверь и вернулся в капитанскую рубку.

Общеизвестно, что структура общества определяется его технологией. Однако совершенно различные культуры могут обладать одинаковыми инструментами — например, невозможно иметь межзвездную торговлю без космических кораблей. Раса, привязанная к одной планете, какими бы познаниями в технической, торговой или военной областях она ни обладала, неизбежно склоняется к коллективизму под тем или иным названием. Свободное же предпринимательство нуждается в обширных пространствах.

Автоматизация сделала производство дешевым, а стоимость энергии упала с изобретением протонных конвертеров. Овладев управлением гравитацией и гиперпространством, человечество получило для эксплуатации всю Галактику. Это оказалось также своеобразным предохранительным клапаном, гасящим общественное недовольство: гражданин, посчитавший, что правительство чересчур угнетает его, мог эмигрировать куда угодно. Влияние планет с либеральным строем, таким образом, усиливалось, а авторитарные режимы вынуждены были смягчить свое давление на народы.

Межзвездные расстояния огромны, и развитые расы имели свое представление о культуре, поэтому Галактического союза не возникло. Однако не было и войн — при высоком уровне технологии они стали бы слишком разрушительными, и обе стороны не имели шансов уцелеть. Братских отношений между мирами не устанавливалось, но мирные отношения были стабильными. Потребность в товарах была высокой, и даже старые миры сохраняли конкурентоспособность на галактическом рынке.

В таких условиях быстро развивался межзвездный капитализм. Ограниченный клановыми интересами, он должен был образовывать свои союзы и делить сферы влияния. Могущественные компании объединялись, чтобы уничтожить конкурентов, взвинчивать цены и производить все более качественные товары. Правительства были ограничены своей планетной системой, не могли контролировать звездных торговцев и вскоре вовсе отказались от этого.

Эгоизм — могущественная сила. Правительства, официально провозгласившие своей политикой альтруизм, остались разобщенными. В этих условиях Торгово-техническая Лига стала суперправительством, распространившим свое влияние от Канопуса до Полярной звезды. Под его эгиду добровольно вошли тысячи рас, политические и культурные границы между которыми стали постепенно стираться. Лига проводила свою собственную политику, заключала договоры, строила базы, вела малые войны и одновременно делала больше для распространения цивилизации и установления всеобщего мира, чем все дипломаты Галактики.

Но она была источником и многих неприятностей…

ТЕРРИТОРИЯ

(повесть)

1

Джойс Дэвидсон проснулась, словно от толчка.

Свист повторился, достаточно сильный, чтобы проникнуть сквозь каменную кладку, металл и изоляцию. Она села в постели, оглядывая темную комнату и пытаясь понять, что происходит. В последний раз она слышала этот вой диких котов в Чабанде, и тогда это был шум от двух охотившихся друг за другом отрядов. В тот раз ее спасли, посадили на флиттер, окружили вооруженной охраной, а проводником стал сам седой Старейшина. За всем происходившим впоследствии она наблюдала лишь на экране телемонитора. Там, внизу, на сверкающих ледяных равнинах, дрались насмерть воины, разукрашенные тигровыми полосами. Джойс жалела их, но все же в глубине души считала лишь изображениями на экране, которые исчезнут, как только телекамеры флиттера будут выключены.

Но теперь свист звучал где-то рядом.

Этого не могло быть!

Прогремел взрыв, кровать зашаталась, и она услышала, как мелкие осколки забарабанили по крыше. Внезапно свист стал еще громче, его сопровождал грохот барабанов, звон металла и треск разбиваемых предметов. Похоже, атакующие взорвали дверь машинной секции и ворвались внутрь. Но где же они раздобыли порох?

Где же, как не в городе Кузулонго!

Выходит, Старейшины решили, что людей необходимо уничтожить! Страх смерти мутной волной нахлынул на Джойс, а когда та отступила, девушка почувствовала себя беспомощным ребенком, которого ударили без причины. Почему туземцы так поступили с ней, ведь она пришла помочь им?

Рядом с той секцией купола, в которой были искусственно созданы земные условия, послышался топот. Итак, туземцы восстали и явились с оружием в руках. До девушки доносились их свирепые вопли. Затем схватка перекинулась дальше, в машинный зал. Звенели мечи, томагавки с хрустом разрубали кости, а в ответ гневно заговорил пистолет, который она дала Уулобу. Вряд ли обитатели купола смогут продержаться долго. Нападавшие принадлежали к племени шанга, обитавшему в поселке посреди оазиса, невдалеке от Кузулонго. Других кланов в округе не было, а сами Старейшины никогда не принимали участия в схватках. Но мужчин-шанга многие сотни, в то время как в миссии едва набралось бы две дюжины верных людям т’келанцев.

Стены секций купола были сделаны очень прочными, с учетом внешних условий. Но если нападавшие сумеют их разрушить…

Джойс соскочила с кровати и побежала к платяному шкафу. По дороге она дотронулась рукой до выключателя, и тотчас вспыхнул свет. Узкая, загроможденная вещами комната показалась ей чужой в ярком белом свете. «Это потому что я испугана», — подумала она. Все происходило словно в ночном кошмаре…

Руки Джойс действовали помимо ее воли. Она быстро облачилась в теплый комбинезон, а поверх надела меховой полушубок. Надев перчатки, она включила электрический обогреватель — его провода были вшиты в ткань комбинезона. Затем: специальные сапоги, баллон с восстановителем воздуха, аккумулятор, пистолет и патроны, интерком. Последним она надела шлем, но лицевую пластину пока опускать не стала.

Она быстро проверила систему воздухообмена, работу обогревателей. Все готово! Условия планеты смертельны для людей. Температура в эту летнюю ночь здесь, в средних широтах, не превышала шестидесяти градусов ниже нуля по Цельсию. Азотная составляющая воздуха действовала на людей словно наркотик. Из-за отсутствия водяных паров легкие мгновенно иссушались, а аммиак сжигал их, словно вату. Любого из этих факторов было достаточно, чтобы убить человека. Правда, в атмосфере присутствовал кислород, и это позволяло человеку продержаться несколько минут, но затем он неминуемо терял сознание и погибал.

А теперь там, за стенами купола, объявились еще и воинственные шанга, убивающие людей и их помощников, да к тому же еще раздобывшие порох!

Джойс включила интерком и крикнула в панике: «Эй, кто-нибудь слышит меня?» Ей никто не ответил — внутри купола люди обходились обычно без интеркома. Она постучала в дверь соседней комнаты, но никто не отозвался.

— Откройте, вы, идиот! — закричала она, стараясь перекричать шум схватки. — Выходите, мы можем уйти только этим путем!

— Как я могу открыть? Вы сами закрылись, черт вас побери!

«Ну конечно, конечно», — подумала Джойс. Страх и приближающийся грохот боя мешали ей сосредоточиться. Действительно, она закрылась изнутри. Раньше в этом не было необходимости, но затем прилетел ван Рийн, поселился по соседству, и она устала отбиваться от его по-медвежьи неуклюжего ухаживания.

Она поспешно отодвинула засов.

В комнату ввалился торговец. Подобно большинству эсперансиан, Джойс была высокого роста, но ван Рийну она доставала только до подбородка. Плечи толстяка едва протиснулись в дверной проем, а огромный живот свисал, словно бурдюк. Одетый подобно девушке, он выглядел еще более забавно, чем в своем обычном наряде из кружевной рубашки и бархатных брюк. Большой крючковатый нос торчал из открытого шлема, принюхиваясь к запаху крови в воздухе. Напомаженные усы и борода, еще недавно тщательно завитые, сейчас напоминали свалявшуюся половую щетку.

— Что за чертовщина? — заорал он. — Откуда эта суматоха? Я считал, что туземцам можно доверять!

— На нас напало другое племя, — коротко объяснила Джойс. — Идем, нам надо присоединиться к остальным!

Ван Рийн кивнул, отчего его несколько подбородков дружно заколыхались, и последовал за девушкой. Они вышли в самый конец коридора. Напротив комнаты Джойс находилось машинное отделение. Она была незамужней, любила уединение, потому и выбрала это отдаленное помещение.

Двери всех остальных жилых комнат оказались распахнутыми. Очевидно, все уже собрались в кают-компании!

Не выдержав, Джойс побежала. Ван Рийн, переваливаясь на своих столбообразных ногах, поспешил за ней. Пол задрожал под ним, словно от землетрясения. Пыхтя, торговец проклинал тяготение Т’Келы, которое было примерно таким же, как на Земле и Эсперансе.

«Жаль, что все три планеты похожи только в этом», — подумала Джойс, расслышав стенания толстяка. На мгновение перед ней промелькнули картины родной планеты, обращавшейся вокруг солнца, называемого Мир. Пшеничные поля, синие горы на горизонте, красно-золотые флаги над домами… Как далеко все это!

За ее спиной послышался грохот, пол под ногами заходил ходуном. Она упала. Грохот повторился, потом раздался оглушительный взрыв. Здание закачалось.

Джойс со стоном перевернулась на спину. Вкус крови во рту смешался с едким привкусом дыма. Она приподняла голову, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь внезапно нахлынувшую тьму. Стена рядом с ее комнатой оказалась расколотой. Рядом двигались какие-то фигуры.

— Они взорвали стену… — пробормотала она.

— Закройте шлем! — заорал ван Рийн.

Девушка поспешно опустила лицевую пластину. Голос торгового принца доносился издалека. Джойс охватило оцепенение, мозг был словно одурманен.

— Они взорвали стену, — повторила она, не веря до конца в происходящее.

В проломе появился первый туземец. Он задержал дыхание, опасаясь обжечься земным воздухом. В коридор между тем ворвалась ядовитая для землян атмосфера. Приземистая, обнаженная фигура застыла в напряжении, держа в руках лук странной формы.

Из соседнего коридора выскочил один из эсперанских техников.

— Джойс! — крикнул он, озираясь во тьме. — Фримен ван Рийн! Где вы…

Зазвенела спущенная тетива, и стрела пронзила его руку. Со стоном техник повернулся и побежал. Через мгновение коридор был уже полон летящих из темноты стрел и копий.

Джойс и ван Рийн плотнее прижались к полу. Рискнув, торговец достал из-за пояса бластер и выстрелил в сторону пролома. Огненный луч опалил стену, туземцы мигом исчезли в трещине. Однако грохот боя продолжал доноситься из машинного отделения.

Резкий запах аммиака ударил в ноздри Джойс.

— Сифилис и чума! — проревел ван Рийн. — Не знаю, фриледи, быть может, вам нравится дышать этой вонью…

Он кряхтя привстал на колени и тщательно закрыл лицевую пластину на шлеме. Его маленькие, черные, глубоко посаженные глаза внимательно осмотрели девушку.

— Приободритесь, фриледи. Вы хорошенькая девушка с такой аппетитной фигуркой. Только, на мой вкус, не стоит так коротко стричь волосы. Не будем терять времени!

Он обнял Джойс и поставил ее на ноги, повернув лицом в сторону кают-компании. Затем он вновь направил бластер в сторону пролома в стене.

— Уф, уф, — бормотал он. — Все это не для бедного старого толстяка, которому лучше было сидеть в своей уютной конторке на Земле и дымить сигаретой, держа в руках стаканчик доброго виски. Только подумать, туземцы, которым я собирался помочь, решили прикончить своего благодетеля. Эти дикари хотят выколоть мне глаза! Лучше бы они сделали это моим болванам-служащим, которые настолько тупы, что бедному Николасу ван Рийну приходится отправляться за сотни световых лет от дома в поисках новых мест для расширения торговли. А что делать? Иначе мои конкуренты, как бешеные волки, разорвут мою компанию «Пряности и напитки» на клочки и заставят меня на старости лет заниматься сутенерством… Бедный я, бедный…..

Джойс встряхнула головой, пытаясь избавиться от оцепенения. Вскоре голова ее прояснилась и ноги перестали дрожать. Вместе с толстяком она побежала в сторону кают-компании, но дверь не открывалась, сколько Джойс ни нажимала на кнопку звонка.

— Закрыто, — сказала она.

Ван Рийн с такой силой заколотил по двери, что та зашаталась.

— Откройте! — заорал он. — Гром и кости, что за дурацкие шутки!

Из соседнего коридора выскочил туземец. Ван Рийн нацелил на него бластер, но Джойс вовремя схватила торговца за руку.

— Не стреляйте, это Уулобу!

Туземец, по-видимому, израсходовал все патроны, так как в его руке остался один томагавк. Вслед за ним из-за поворота выбежали еще трое с поднятыми мечами и топорами. Их юбки были украшены изображениями круга и квадрата — таков был герб клана Шанга.

— Стреляйте в этих троих! — завизжала Джойс.

Бластер изрыгнул струю пламени. Один из нападавших упал, остальные повернулись, намереваясь убежать. Уулобу издал воинственный клич и метнул свой томагавк. Обсидиановое лезвие вонзилось в спину одного из противников, и тот завалился на бок, обливаясь кровью. Уулобу резко потянул за веревку, связывающую его запястье с ручкой томагавка, вернул оружие и вновь метнул его.

Ван Рийн заколотил по двери:

— Эй вы, искусанные термитами трусы, впустите нас!

Он разразился проклятиями. Джойс тем временем сообразила, что могло произойти, и застучала по спине торговца кулаками почти с такой же силой, как он сам бил по двери. Не сразу, но ван Рийн все же обернулся и уставился взбешенными глазами на девушку.

— Поймите, нас бы здесь не оставили, — задыхаясь, объяснила она. — Но Карлос видел нас лежащими на полу, под градом стрел и копий, и они сочли нас мертвыми. Кают-компания пуста! Наши друзья закрыли дверь на замок, чтобы задержать в коридоре туземцев, а сами побежали через другой выход к космолетам!

— Ах, черт побери… И что же нам теперь делать? Может, прожечь в двери дыру побольше?

Уулобу заговорил на гортанном наречии, распространенном в районе Кузулонго:

— Все наши убиты, небесная женщина. Сражение кончилось. Сейчас шанга грабят вашу миссию. Если они найдут нас, то засыпят стрелами. Два пистолета не остановят их, но мы можем пробраться между железом, которое шумит и двигается, и выбраться через наружную дверь из купола.

— О чем бормочет этот дикарь? — спросил ван Рийн.

Джойс перевела и добавила:

— Думаю, Уулобу прав. Единственное, что мы можем сделать, — это уйти незаметно через машинный зал, и поскорее.

— Хорошо. Пусть этот парень идет вперед, а вы прикрывайте наше отступление.

Они пошли по коридору в обратном направлении. Иней уже выбелил стены, а пол стал скользким, так как водяные пары быстро замерзли на т’келанском морозе. Впереди зияла черная брешь. Издалека доносились треск, звон и возбужденные крики.

«Дело многих лет пошло прахом, — с тоской подумала Джойс. — Но почему, почему?»

Уулобу лучше видел в темноте, чем люди, и потому первым нырнул в разлом стены. Его фигура заскользила среди неясных контуров механизмов. В зале находилось четыре вездехода и несколько флиттеров. Кроме того, рядом располагалось различное оборудование, которое эсперансиане пытались использовать для спасения планеты. Большая часть машин была разбита, и обломки валялись по всему залу.

Крадучись, они перебрались к противоположной стене, где тускло светился прямоугольник выхода. Все бы обошлось, но Джойс задела какой-то валявшийся на полу инструмент, и тот зазвенел.

У выхода немедленно появилось несколько теней. Они выскользнули наружу, прежде чем ван Рийн успел выстрелить. Уулобу поднял томагавк, а другой рукой достал нож.

— Теперь нам придется пробиваться с боем, — сказал он без сожаления.

— В атаку! — закричал ван Рийн и рванулся вперед, но несколько туземцев выбежали наперерез ему. Вокруг отсвечивали металлическим блеском полированные бока флиттеров. Торговец выстрелил, и один из туземцев завопил от боли. Другой вцепился землянину в руку и повис на ней, словно бульдог.

Уулобу вмешался в схватку, с радостными криками нанося удары налево и направо. Джойс выхватила свой пистолет, стрелявший обычными пулями, и нацелила его в грудь ближайшего противника. Тот осклабился, заметив ее нерешительность, и метнул копье. Девушка чудом увернулась, а затем все же заставила себя нажать на курок. От звука выстрела она вздрогнула.

Вокруг царило безумие боя. Вновь и вновь Джойс слышала голос Уулобу, боевой клич клана Авонго. Ван Рийн гудел, как иерихонская труба.

— Да поможет нам святой Дисмас! Прочь, облезлые собаки!

Внезапно все кончилось, и нападавшие отхлынули, напуганные мощью огнестрельного оружия. Джойс, сбитая с ног, лежала на полу, тяжело дыша. Она слышала топот убегающих шанга. Где-то неподалеку стонал раненый воин, пока Уулобу не перерезал ему горло.

— Вставайте, фриледи, — ворчливо сказал ван Рийн. — Некогда отдыхать.

Уулобу попытался помочь девушке, но у маленького туземца попросту не хватило сил. Тогда ван Рийн нагнулся и поднял ее, словно пушинку.

Они вышли в ночь через распахнутую дверь.

Над ними раскинулся небесный купол, полный незнакомых созвездий. Взошла большая, почти полная луна, бросая тусклый медный свет на равнину. На запад и на юг простиралась степь, покрытая редким кустарником с жилистыми стеблями и серебристыми листьями. На севере возвышалась темная громада хребта Кузулонго, четко вырисовывающаяся на белесом фоне Млечного Пути. На отрогах можно было разглядеть очертания башен города. В нескольких километрах на восток с гор стекала аммиачная река Мангиволо — ее отблеск был заметен издалека. Неподалеку на земле темнело большое облако — это был оазис, в котором располагался лагерь шанга. К северу от Кузулонго уходила гряда холмов, покрытых ледяными панцирями.

— Быстрее! — поторопил девушку ван Рийн. — Если остальные решили, что мы мертвы, то они могут улететь без нас!

Бегом, изнемогая от усталости, они обогнули купол станции. Неподалеку стояли два грузовых корабля, залитые лунным светом. Рядом стояла роскошная космояхта ван Рийна. Вокруг валялись несколько мертвых шанга — по-видимому, беглецам пришлось сражаться.

Трапы всех трех кораблей были подняты, люки задраены. Дружно взревели двигатели.

— Эй! — заорал ван Рийн, вырвавшись вперед. — Вы, тупоумные трусы, подождите меня!

Первой взлетела яхта и, подобно молнии, умчалась в небо. Воздушная волна сбила ван Рийна с ног. Затем поднялись грузовые корабли, и торговец покатился по земле, а затем замер в неподвижности.

Джойс поспешила к нему.

— Что с вами? — воскликнула она. Конечно, ван Рийн был отвратительным и неотесанным стариком, но девушку охватил ужас при мысли, что она может остаться совсем одна на этой чужой, враждебной планете.

— О-о-о… — простонал ван Рийн. — Святой Дисмас! Я преподнес тебе дар — новый цветной витраж в домашней часовне. Как бы я хотел сейчас швырнуть в него камень!

Джойс взглянула вверх. Космолеты, сверкнув словно звезды, исчезли.

— Они не заметили нас, — тускло сказала она.

— Спасибо, что объяснили, — буркнул ван Рийн.

К ним подошел озабоченный Уулобу.

— Шанга в своем лагере слышали шум, — сказал он. — Они скоро придут сюда и найдут нас. Надо бежать.

Ван Рийн понял его и без перевода. Он ощупал себя, словно удостоверяясь, все ли цело, а затем с кряхтеньем встал.

— Пошли, возьмем флиттер, — предложил он.

— Вездеходы лучше подойдут, у них гораздо больший запас хода, — возразила Джойс. — Нам нужно продержаться, пока не вернется какой-нибудь корабль.

— И все время эти искусанные термитами туземцы будут охотиться на нас? — проворчал ван Рийн. — Прекрасно, замечательно!

— Мы пойдем на запад и найдем мое племя, — сказал Уулобу. — Не знаю, где сейчас мое Авонго, но другие кланы орды Рокулэло должны находиться между Узкой Землей и Бесплодной областью.

Они вошли в машинную секцию. Джойс содрогнулась, наткнувшись на чье-то тело. Неужто она действительно кого-то убила?

Вездеходы имели прямоугольную форму и гусеничный ход. Аккумуляторы оказались заряженными, их энергии могло хватить на несколько тысяч километров движения по бездорожью. В кабине более года могли поддерживаться условия, комфортные для людей. Здесь также находились регенераторы воздуха, запас продовольствия на два месяца для шести человек, койки, кухня и туалет, карты этого района планеты, навигационное оборудование, приемник и передатчик.

Ван Рийн протиснулся через незапертую дверь и уселся на сиденье водителя. Джойс пристроилась рядом с ним. Уулобу также забрался в кабину, но у него закатывались глаза и дрожали усы. Только Старейшины любили ездить на таких машинах. Во время дальних поездок, когда в кабине устанавливались земные условия, туземные проводники и охранники размещались на крыше и переговаривались с членами экипажа по интеркому. Таким образом была исследована обширная территория, сделано немало открытий, разработана программа помощи этому миру. А теперь…

Массивная рука ван Рийна осторожно касалась приборов на панели управления.

— В своей компании я предпочитаю в любом деле использовать специалистов, — проворчал он. — Я вам не какой-то ворюга или проходимец! Но иногда приходилось… гм-м… заимствовать у конкурентов кое-что, и я должен знать как… а!

Он уверенно защелкал тумблерами, и машина ожила. Чтобы не греметь гусеницами, ван Рийн задействовал воздушную подушку и повел вездеход к воротам.

Но их уже обнаружили. Четверо шанга выскочили им наперерез из соседних дверей. «Их, должно быть, в куполе не менее сотни», — с тревогой подумала Джойс.

Ван Рийн ухмыльнулся.

— Хотите поиграть в веселую игру? — спросил он у девушки.

Нащупав выключатель фар, торговец нажал на него. Вспыхнул яркий луч и высветил на темном фоне фигуру туземного воина. Ослепленный шанга застыл.

На Т’Келе было несколько рас, но не больше, чем на Земле. Приземистая фигура воина имела рост около полутора метров. Его организм обладал способностью извлекать и сохранять любую жидкость, которую можно было разыскать на этой почти высохшей планете. Конечности т’келанца были похожи на человеческие, только четырехпалые, с толстыми синими ногтями. Ярко-оранжевая шерсть с темными полосами покрывала все тело целиком. На груди чернел треугольник. Голова была круглой, с заостренными ушами и желтыми кошачьими глазами, с двумя мясистыми щупальцами на лбу, единственной ноздрей, пересекавшей широкий нос, и безгубым ртом, полным острых белых зубов. Воин держал в руках меч в виде отточенного рога и округлый щит, окрашенный в цвета орды Ягола, к которой принадлежим род Шанга.

— Бип, бип, — прогудел ван Рийн и бросил машину вперед.

Воин едва успел отскочить в сторону. Его товарищи попытались напасть на вездеход с разных сторон. Джойс успела заметить во рту одного из них костяной свисток. Шанга никогда не издавали воинственных криков, предпочитая даже во время боя мелодично свистеть.

Копья ударились о борт машины, но через несколько секунд она находилась уже далеко от нападавших. Несясь со скоростью сто километров в час, вездеход оставлял за собой хвост пыли.

— Куда теперь? — спросил ван Рийн. — Может, отправимся к ближайшему городу в горах? Вы говорили, что там обитают местные боссы.

— Старейшины? Ни в коем случае! — воскликнула Джойс. — Скорее всего именно они повинны в случившемся.

— Ха! Но почему?

— Не знаю, не знаю. Раньше они казались достойными полного доверия. Ведь никто, кроме них, не мог организовать такое нападение. Но почему, почему? У нас никогда не было врагов ни в одном из кланов. Как только мы разобрались с их биохимией, то сразу же наладили синтез медикаментов и снабжали ими аборигенов. Мы никогда не отказывали им в помощи, никогда!

Джойс вдруг обнаружила, что кричит. Замолчав, она сжала ладонями шлем и попыталась взять себя в руки.

— Ну, ну, не раскисайте, — сказал ван Рийн и дружески похлопал ее по плечу. — Вы храбрая и хорошенькая девушка. Успокойтесь и будьте, пожалуйста, повеселее.

2

Вездеход остановился, отъехав километров сто от купола. Была глубокая ночь, и беглецы решили разбить лагерь. Уулобу выбрался наружу со спальным мешком, а в кабине создали земные условия. Сняв защитные костюмы, двое беглецов растянулись на койках. Джойс настолько устала, что даже не слышала могучего храпа ван Рийна.

Пробудилась она с рассветом. Красное солнце, поднимающееся на востоке, цветом напоминало гаснущие угли костра. Размером оно было не менее половины диаметра Солнца, каким оно видится с Земли, или Мира — если глядеть с Эсперансы. Свет его был тусклым, густые тени лежали в каждой щели или углублении, а горизонт терялся во тьме. Небо было пурпурного цвета, безоблачное, но на юге развевались плюмажи пыльных бурь. Вокруг расстилалась голая полупустыня, усеянная булыжниками, а на севере виднелись сверкающие ледники. Мимо пролетел крупный хищный ящер, размахивая кожистыми крыльями, покрытыми редкими перьями.

Джойс села на койке, ощущая боль во всем теле. Вспомнив о случившемся, она едва не расплакалась. Хотелось вновь забраться под одеяло и уснуть. И спать до тех пор, пока спасение не придет — если оно когда-либо придет.

Она заставила себя встать, пойти в душ умыться и переодеться в брюки и блузку. Освежившись, почувствовала голод. Вернувшись в кабину, Джойс начала готовить завтрак.

Запах кофе разбудил ван Рийна.

— А-а-ах! — зевнул он, потянувшись. Ему не хотелось вылезать из теплой постели. Выставив руку, он схватил с подноса дымящуюся чашку. — Молодчина! — похвалил он, но сразу же подозрительно принюхался. — Почему без бренди? После всех передряг мне нужно бренди!

— В вездеходе нет спиртных напитков, — возразила она.

— Что?! — Некоторое время торговец не мог вымолвить ни слова, изумленно уставившись на девушку. — Нечего выпить? Но почему? Почему? Это сверхнаглость. Кто ответствен за это? Дьявол, я позабочусь, чтобы его выкинули из Лиги с волчьим билетом.

— У нас есть кофе, чай, молоко и фруктовые соки, — сообщила Джойс. — Воду будем получать, растапливая наружный лед. Химические фильтры удалят из нее аммиак и прочие примеси. Никто не имеет права брать в экспедицию спиртные напитки, фримен ван Рийн.

— Имеет, если он цивилизован, как я, — возразил толстяк. — Проверю-ка я сам запасы продовольствия. — Он стал рыться в ближайшем контейнере. — Сухое мясо, сухие овощи, сухое… Смерть и разрушение! — возмущенно завопил он. — Нет даже ни одной банки икры! Вы решили уморить меня голодом?

— Скажите спасибо, что до сих пор живы.

— Да, жив, но в каких чудовищных условиях! Ага, у кого-то хватило мозгов положить сюда сигареты…

Ван Рийн разорвал несколько сигарет и набил табаком трубку, которую достал из кармана. Когда он разжег ее, Джойс с отвращением поморщилась и отправилась на кухню, где принялась греметь тарелками куда сильнее, чем это было необходимо.

Сидя у откидного столика возле широкого окна, ван Рийн с трудом глотал овсяную кашу и разглядывал невзрачный пейзаж снаружи.

— Уф, что за кошмарное место! Похоже на ад с потухшими печами. Сколько времени вы здесь мучаетесь?

— Около года. Работаю биотехником. А сама эсперанская миссия была здесь основана несколько лет назад.

— Да, я знаю. Хотя еще толком не разобрался, что вы здесь успели натворить. Если помните, дорогуша, я нахожусь здесь всего лишь несколько дней, и у меня не было времени во всем разобраться. К тому же у меня было немало своих дел.

— Я очень удивилась, когда вы прилетели. Вы ведь занимаетесь пряностями и напитками, верно? Не понимаю, что вас могло заинтересовать на этой планете. Пища здесь отвратительна на вкус, потому что в ней отсутствуют некоторые необходимые для людей аминокислоты.

— Моя компания торгует с кем угодно и чем угодно, — пояснил ван Рийн. — Недавно один мой служащий раскопал в архивах доклад экспедиции, впервые обнаружившей эту планету пятнадцать лет назад. Дьявол и ад, мы постоянно отстаем от событий! Так вот, в том докладе упоминалось вино, которое производят туземцы.

Джойс кивнула, с уважением взглянув на ван Рийна. Только подумать, этот грузный старик одолел пол-Галактики из-за какого-то вина!

— Да, — сказала она, — это вино называется «кунгу» и пользуется спросом в большинстве кланов этого полушария. Кстати, их нельзя считать дикарями, хотя они не знают земледелия и предпочитают оставаться кочевниками. Но они все же выращивают кое-какие растения, дающие съедобные ягоды и прочные волокна. Перед очередным переселением они засевают небольшой участок земли, а несколько месяцев спустя возвращаются для сбора урожая.

— Так я и думал, — усмехнулся ван Рийн. — Кочевники, черт бы их побрал! Но вино у них недурное, а главное, оно пришлось по нраву гуманоидам с Торы. Если помните, именно они впервые обнаружили Т’Келу. Торяне захватили с собой семена растений, из которых изготавливается кунгу, но они не прижились в иных условиях. Они вообще нигде не прижились! Оказывается, такой мерзкой планеты, как Т’Кела, нет в этом секторе Галактики. И тогда я сказал себе: «Старина Николас, есть шанс завязать торговлю с Торой и неплохо нажиться на этом». Конечно, следовало направить сюда какого-нибудь молодого и толкового служащего, да где такого найти на Земле! Пришлось лететь в этот аммиачный ад самому. О, как горько быть одиноким, милая фриледи! — Его волосатая ручища выразительно легла на руку девушки.

— Уулобу возвращается! — воскликнула она и, высвободившись, вскочила на ноги. «Как раз вовремя», — добавила она про себя.

Т’келанец бежал по равнине, держа на плечах убитое небольшое животное. Он был одет иначе, чем шанга: на нем красовалось ожерелье из окаменевших раковин и свободная юбка с гербом клана Авонго орды Рокулэло. На его поясе висел бурдюк, наполненный жидкостью.

— Похоже, он отыскал источник аммиака, — громко сказала Джойс, заметив, что ван Рийн встал из-за стола и собирается вновь подойти к ней. — Вы знаете, туземцы используют для этого щупальца на лбу. Эти щупальца чувствительны даже к минимальному содержанию паров аммиака в атмосфере. Этот мир невероятно сух, если не считать огромного количества льда. Везде на этой планете вы встретите ледники, и порой они занимают сотни квадратных километров. И все потому что температура здесь не выше сорока градусов мороза по Цельсию. Но этот лед смертельно опасен для местных видов живых существ.

Ван Рийн понимающе усмехнулся и повернулся к окну. Уулобу добежал до вездехода и сказал в интерком:

— Небесная женщина, я обнаружил следы охотников, ведущие на запад, к Лубамбару. Это могут быть только люди из орды Рокулэло. Думаю, мы без труда отыщем их. Я раздобыл мяса и собираюсь утолить голод.

Он принялся собирать хворост для костра.

— Что он сказал? — спросил ван Рийн. Джойс перевела. — Так. И что за польза нам от союза с дикарями? Нам нужно дожидаться прибытия помощи.

— Если она придет, — поежившись, возразила Джойс. — Когда о случившемся узнают на Эсперансе, сюда, конечно, пришлют разведывательную экспедицию. Но они и не подозревают, что мы живы, и вряд ли будут торопиться.

— Мои люди поторопятся, — заверил ее ван Рийн. — Я имею кое-какой вес в Торгово-технической Лиге, черт побери! Не позднее чем через месяц сюда направится военный корабль, можете не сомневаться.

— О, замечательно! — сказала Джойс.

Успокоившись, она вновь села.

— Конечно, они не смогут обыскать всю планету, — продолжал вслух размышлять ван Рийн. — Они знают, что я находился в районе этого проклятого Кузулонго. Я думаю, что эти Престарелые или Старцы, или как вы там их называете, сумеют заморочить головы моим людям какой-нибудь правдоподобной историей. Потому нам не следует удаляться от разгромленной миссии слишком далеко. Предел действия радиопередатчика здесь невелик, вследствие сильной ионизации верхних слоев атмосферы. Гм-м… К врагам также нельзя приближаться, иначе они будут днем и ночью охотиться за нами, устраивать ловушки, бросать бомбы или что-нибудь в этом роде. Так или иначе они в конце концов сумеют с нами разделаться, даже если мы не будем вылезать из машины. Хм-м… Пожалуй, нам действительно стоит направиться на поиски дружественных нам шанга.

— Но мы не сможем заставить их воевать с другими туземцами! — возразила Джойс.

Ван Рийн подкрутил усы:

— Это еще почему?

— Не знаю… Мне кажется, что это будет безнравственно.

— Гм-м… — Торговец некоторое время с насмешкой разглядывал ее. — Вы, эсперансиане, идеалисты, как я слышал. Ваши предки высадились на этой планете, чтобы основать утопическую коммуну, и вы продолжаете это дело, несмотря ни на что, да? Вы помешаны на идее творить добро и даже не задумываетесь о прибыли…

— Да, такова наша политика по отношению к инопланетянам, — согласилась Джойс с чувством гордости за свою культуру. — Помогая другим расам, мы получаем взамен их доброе отношение к нам. Если у Эсперансы будет много друзей, мы станем сильны, влиятельны и свободны от необходимости содержать большую армию.

— Ха, сомнительно, что вы найдете верных сторонников здесь, на Т’Келе!

— Да… похоже, что вы правы… Туземцы — настоящие варвары. Но ведь и человек начинал как хищный примат, верно? К тому же т’келанцы имели некогда довольно развитую культуру. Они выращивали злаки, разводили скот. Город Кузулонго реликт этой почти исчезнувшей цивилизации. Ледяной период уничтожил ее, и повсюду воцарились дикость и варварство. Но если им помочь, передать хотя бы часть нашей технологии, то т’келанцы смогут вновь возродить цивилизованное общество.

— Замечательно, превосходно! Исключая то, что эти змеи, сидящие на четвереньках, вовсе не хотят этого.

Джойс задумалась, пытаясь представить, как это змеи могут сидеть на четвереньках, а затем кивнула:

— Возможно, вы правы. Но тогда неясно, почему Старейшины так мною помогали нам…

— Наверное, этому есть какое-то объяснение, — снисходительно сказал ван Рийн, погладив Джойс по голове. — Оставьте философию мне, девочка. Вам надо только готовить побольше вкусной еды и оставаться такой хорошенькой.

Уулобу между тем разжег костер и бросил в него глаза убитого животного. Его заунывная молитва доносилась до них даже сквозь стенки машины. Ван Рийн прищелкнул языком.

— Не очень-то веселая перспектива, — сказал он. — Возможно, вы сумеете передать им свою технологию. Но я предпочел бы, чтобы их копья не имели наконечников из закаленной стали. — Он вновь разжег трубку и уселся рядом с Джойс. — Я хотел бы разобраться в ситуации, девочка. Объясните мне, что здесь происходит, черт побери! Кое-что я слышал, но не вредно будет и повториться. — Торговец дружески потрепал ее по колену. — К тому же пока вы будете говорить, я смогу наслаждаться видом ваших сладких губок…

Джойс принесла торговцу еще одну чашку кофе, а затем села подальше от него. Она постаралась говорить спокойно:

— Начну с того, что это не совсем обычная планета, но не по физическим параметрам. Удивительно другое: у звезды-карлика типа М редко встречаются планеты с массой, на сорок процентов превышающей земную…

— Так много? Вероятно, этот карлик имеет низкую плотность и в его недрах содержится мало тяжелых элементов.

— Да, звезда очень стара и во время формирования планетной системы имела в своем составе слишком мало тяжелых элементов. Собственная плотность Т’Келы — всего 4,4, хотя здесь есть немного железа. И жизнь на таких планетах, как правило, развивается медленно. Солнце излучает очень мало ультрафиолетовых лучей, необходимых для синтеза органических элементов. Тем не менее жизнь все равно возникла, но не на поверхности, а в океанах жидкого аммиака.

— Понятно, — кивнул ван Рийн. — В таких случаях фотосинтез происходит на основе аммиака и двуокиси углерода, а в результате образуется углеводород и азот, которым здесь и дышат живые существа. — Ван Рийн с довольным видом постучал себя по лысому лбу. — Кое-что сохранилось в этой старой башке, верно? Но почему эволюция здесь протекает не так, как на соседней Торе?

— Никто не может толком это объяснить. Возможно, здесь существуют какие-то катализаторы. Однако факт, что даже при таких низких температурах какой-то процент воды остается в океанах, входя составной частью в молекулы гидроокиси аммония. Клетки растений на Торе и на Т’Келе содержат аналог хлорофилла, который связывает газообразную двуокись углерода и воду, разлагая их на углерод и свободный кислород. Живые организмы совершают противоположный процесс, почти так же, как и на Земле. Однако они не теряют воду, напротив, она удерживается в их тканях особыми молекулами. Когда организм погибает и разлагается, его составные вещества усваиваются растениями. Во всех мирах, подобных этому, вода играет роль азотных органических веществ на планетах земного типа.

— Но свободный кислород, выделяемый растениями, должен разлагать аммиак!

— Да, это медленный процесс, главным образом потому, что твердый аммиак плотнее жидкого. Он опускается на дно озер и океанов, которые защищают его от действия кислорода воздуха. В атмосфере постоянно происходит конвекция, и путем последовательных реакций аммиак и кислород образуют азот и воду. Из-за низких температур вода замерзает, моря сокращаются в размерах, воздух становится все беднее кислородом и суша расширяется. Так могло произойти и на Торе, но там появились бактерии, связывающие азот. Они-то и остановили наступающую засуху много миллионов лет назад. Торе повезло. Она несколько больше Т’Келы, атмосфера ее плотнее и потому сохраняет больше тепла. На таких планетах парниковый эффект зависит от наличия двуокиси углерода и аммиака.

Несколько тысяч лет назад на Т’Келе произошла катастрофа — планета потеряла огромное количество аммиака, и действие парникового эффекта ослабело. Температура снизилась, и большая часть оставшегося аммиака замерзла и опустилась на дно океана, где он оказался надежно защищен от таяния. В результате климат стал еще более холодным, так что теперь уже и двуокись углерода сжижается и даже замерзает, по крайней мере зимой. В атмосфере осталось очень мало водяных паров, и парниковый эффект едва заметен.

В результате этой климатической катастрофы растительность сильно пострадала, поскольку ей не стало хватать двуокиси углерода и аммиака. Стала хиреть и животная жизнь, огромные участки суши превратились в пустыни. Я уже говорила, что из-за этого погибла вся культура земледелия т’келанцев. Но хуже всего то, что исчезли бактерии, связывающие азот. Эволюция, конечно, пыталась приспособить местные организмы к этим изменениям, но они происходили слишком быстро. Мы считаем, что все обитатели Т’Келы, в том числе и туземцы, обречены на вымирание. Через десять тысяч лет здесь вообще не останется жизни!

Замолчав, Джойс в который уже раз испытала потрясение от этой картины погибающего, беспомощного мира. Ван Рийн отнюдь не испытывал подобных эмоций и все же изобразил на лице сочувствие и мягко спросил:

— У вас есть какая-то программа спасения Т’Келы?

— О да! Мы полностью завершили исследования и были уже готовы вызвать наших инженеров, чтобы начать работы. Основная задача — восстановить среду бактерий, связывающих азот. В лабораторных условиях был создан чрезвычайно продуктивный штамм. Но он сможет выжить здесь только при значительном изменении экологической обстановки. Мы решили растопить ледники и провести электролиз воды. Кислород, высвободившийся при этом, должен обогатить атмосферу. Т’Кела богата нефтью, при ее сгорании выделяется двуокись углерода, что значительно усилит парниковый эффект. Для проведения электролиза в таких масштабах мы собирались построить множество атомных электростанций.

— Огромная работа, — задумчиво сказал ван Рийн. — И очень, очень дорогостоящая. И все для того, чтобы местные дикари вновь занялись земледелием и начали применять железные наконечники копий вместо каменных? Замечательно, бесподобно!

— Да, это самый масштабный проект, когда-либо задуманный на Эсперансе, — с гордостью сказала Джойс. — Все было тщательно продумано, и снаряжение подготовлено. Мы были уверены в успехе эксперимента!

— Если только туземцы сами не проведут эксперимент над вашими инженерами — за обеденным столом, — хохотнул ван Рийн.

Джойс вздохнула, склонив светловолосую голову.

— Вы правы, их враждебность сделает наш план невыполнимым, — грустно сказала она. — Нам необходима поддержка всех жителей Т’Келы и их помощь. Вот почему мы и основали миссию рядом с городом Кузулонго — он контролирует почти четверть планеты! Мы думали, что местные туземцы — наши друзья, но… Что же делать?

Ван Рийн задумчиво покусал губы, глядя в окно вездехода.

— Пожалуй, следует отыскать соплеменников Уулобу и разузнать у них кое-что, — предложил он:

3

Машина быстро продвигалась вперед, несмотря на то что местность была неровной. Неожиданно Уулобу что-то прокричал. Через смотровое стекло они увидели, как туземец высунулся из-за ветрозащитного козырька и указывал на север, в сторону большого облака пыли.

— Шанга перегоняют животных, — сообщил Уулобу. — Правьте туда, небесные люди.

Джойс перевела его слова, и ван Рийн развернул вездеход.

— Я думал, они занимаются только охотой, — сказал он. — Там стадо?

— Люди из орды Рокулэло находятся в своем развитии где-то посреди между монгольскими пастухами древности и американскими охотниками на бизонов, — объяснила она. — Правда, они так и не одомашнили изиру и бамбало полностью. Когда-то, До ледникового периода, этих животных специально разводили т’келанцы, но сейчас скудная земля уже не может прокормить большие стада. Теперь туземцы лишь контролируют миграцию животных и защищают их от хищников.

— Гм-м… а что представляют из себя эти орды?

— Это трудно объяснить. Ни один человек так и не смог до конца разобраться в их структуре. Не потому, что психология т’келанцев непостижима для людей — просто наша миссия была слишком занята планетографическими исследованиями, и на остальное просто не хватало времени. Слова «прайд», «клан», «орда» — это лишь приближенный перевод туземных терминов и скорее всего неточный. Также и Т’Кела — это не истинное название этой планеты. Т’Кела на языке кузулонго означает «эта земля».

— Хорошо, не надо забивать мой старый бедный мозг всякой чепухой. Но послушайте, фриледи Дэвидсон… Кстати, я могу называть вас просто Джойс? — льстиво спросил ван Рийн. — Мы с вами находимся в одной лодке, плыть или тонуть придется вместе, хотя для того и для другого здесь маловато воды. Есть смысл стать друзьями, а не читать друг другу утомительные лекции. — Толстяк протянул к ней руку: — Можете звать меня просто Ники.

Девушка отодвинулась.

— Я не могу запретить вам называть меня так, как вам хочется, фримен ван Рийн, — ответила она ледяным тоном.

— О-ох, такая молодая и такая неприветливая! Видно, придется мне, бедному старцу, и дальше в одиночестве доживать свои дни. И тратить свои деньги, немалые деньги… — Ван Рийн с надеждой взглянул на девушку и вздохнул. — Кстати, почему на этой несчастной планете не оказалось ни одного ящика пива? Всего только один ящик, и я хотя бы на час или два смог бы погасить пожар в моем желуд… я хотел сказать, в душе. Разве я так много требую, спрашиваю я вас?

— Ничем помочь не могу, — сухо ответила Джойс.

Дальше они ехали в молчании.

Вскоре они достигли стада изиру — горбатых и острохвостых животных, похожих на земных коров. Джойс оценила их число в несколько тысяч. При той редкой растительности, которая покрывала предгорья, они должны были в поисках корма преодолевать много километров в день.

Двое туземцев издали заметили вездеход и направились к ним навстречу. Они ехали на бесаи, напоминавших больших антилоп с мордой как у тапиров и одним-единственным рогом. Туземцы были одеты так же, как Уулобу, но вместо ожерелья из раковин у них были медальоны из кожи. Ван Рийн остановил машину, и туземцы подъехали ближе. Оружие они держали наготове, луки их были натянуты, короткие копья подняты.

Уулобу спрыгнул с машины и подошел к соплеменникам, вытянув вперед руку.

— Удачи в охоте, силы, здоровья и потомства, — традиционно приветствовал он их. — Я Уулобу, сын Толы, клана Авонго орды Рокулэло, и теперь сопровождаю людей с неба.

— Вижу, — холодно ответил старший седой воин. Младший воин презрительно усмехнулся и поднял лук. Уулобу схватился за томагавк. Старший сделал примирительный жест, и Уулобу слегка расслабился.

Ван Рийн внимательно следил за этой сценой.

— О чем они говорят? И что означают эти дурацкие жесты оружием?

— Лучник оскорбил Уулобу, — с горестным видом объяснила Джойс. — Он предложил нашему другу спрятать томагавк, пока не закончится беседа. Это говорит о том, что они не считают Уулобу достойным уважения.

— Ах так… Грубые, неотесанные люди. Неужели даже внутри одной орды нет гарантированного мира? Но почему они так пренебрежительно относятся к этой обезь… то есть к нашему молодому другу? Разве те, кто служат нам, недостойны уважения других дикарей?

— Боюсь, что нет. Я спрашивала об этом однажды Уулобу. Кстати, это единственный туземец, с кем у меня сложились доверительные отношения.

— Да? И как же вы добились такого счастья?

— Видите ли, мы спасли его от ужасной смерти. Мы как раз получили лекарство от местной разновидности столбняка, когда он заболел. Понятно, что он испытывает благодарность к своим спасителям, чего не скажешь об остальных шанга. А что касается их отношения к Уулобу… Видите ли, к нам приходили наниматься на службу в основном бедняки. Причины этого различны: либо их изгнали конкуренты с родной земли, либо засуха уничтожила дичь на их охотничьей территории, либо еще что-нибудь подобное. Они поклялись нам в верности… вы сами видели, как они храбро сражались. Но это было делом их чести, а не следствием особой любви к пришельцам из чужого мира. Уулобу — это другое дело, он на самом деле привязан к нам.

— Какая неблагодарность — ведь вы прибыли сюда спасти всех т’келанцев, до единого! — с иронией сказал ван Рийн, а затем побагровел и внезапно заорал: — Черт побери, да у всех вас рыбьи головы и мозги макрели! Занялись дурацкой планетографией, а надо было начинать с исследования психологии аборигенов. Протухшие, провонявшие макрелью головы…

Ван Рийн едва успокоился, а затем потребовал продолжать перевод.

— Пожилого воина зовут Ньяронга, он глава их прайда, — продолжала Джойс. — Младший — его сын, один из многих. Они принадлежат к клану Гангу орды Рокулэло. Формальности приветствия соблюдены, и туземцы приглашают нас в свой лагерь. Они по-своему гостеприимны, но прежде всего стараются удостовериться, что у гостей честные намерения.

Всадники отъехали, и Уулобу вернулся к вездеходу.

— Мои соплеменники спешат, — сказал он по интеркому. — Сегодня солнце вспыхнет, а до укрытия еще далеко. Нам лучше следовать за ними на некотором расстоянии, чтобы не напугать животных.

Он взобрался на крышу вездехода. Джойс перевела его слова ван Рийну, и тот двинул вездеход вперед.

— Вы должны еще о многом рассказать мне, фриледи, — потребовал торговец, сурово сдвинув брови. — Для начала объясните поподробнее, почему туземцы так пренебрежительно относятся к тем, кто работает в вашей миссии?

— Хорошо… Уулобу говорил, что все, кто нанимается к нам, не имеют своей земли. По той или иной причине, о которых я уже говорила, они потеряли охотничьи территории своих предков. Престиж их в глазах соплеменников упал почти до нуля. Еще хуже'для наших помощников то, что мы не позволяем им участвовать в схватках клана с врагами. Потому широко распространено мнение, что все наши друзья-туземцы — трусы.

— Воинственная культура, да?

— Нет… здесь какой-то парадокс. У них нет войн и даже кровной мести в нашем понимании, Стычки происходят постоянно, но в них принимает участие слишком мало туземцев. Неясно, чем это вызвано — может быть, особой политической организацией? Но подобное происходит и в других районах Т’Келы, где племена организованы совсем по другому принципу, чем орды.

— Рассказывая, не будете ли так любезны приготовить мне небольшой четырехслойный сандвич?

Джойс недовольно поморщилась, но все же пошла к кухонному столу.

— Как я уже говорила, у нас не было времени проводить ксенологические исследования даже в районе миссии, — продолжила она. — Но мы знаем, что основной общественной единицей на планете является прайд. Его состав определяется соотношением полов. Обычно на одного мужчину приходится три женщины. Все мужчины, а также бездетные женщины участвуют в охоте, хотя с другими т’келанцами сражаются только мужчины. Маленькие… гм-м… дети помогают в работах по лагерю. То же делает вдова отца главы прайда, если она есть. В такой прайд входит около двадцати туземцев. Это максимальное количество, способное прокормиться на территории, которую можно обойти за день пешком. Увы, планета слишком бедна.

— Ха, это я и сам вижу, — проворчал ван Рийн. — Нет даже одного-единственного ящика с пивом! Но вернемся к этим грязным туземцам. Кроме прайдов у них есть и более крупные общественные единицы, не так ли?

— Самые отсталые аборигены объединяются только в прайды, но сообщество Кузулонго — так мы называем туземцев из местной орды — имеет более сложную структуру. Десять или двенадцать прайдов образуют то, что мы называем кланом. Входящие в него туземцы происходят от одного общего предка. Они контролируют большую территорию, по которой следуют за своими полудикими стадами. Кланы организуются в орды, каждая из которых ежегодно собирается в каком-нибудь традиционном для них оазисе. Там они обсуждают различные вопросы, торгуют и заключают браки между юношами и девушками. Здесь же разрешаются споры — судом или схваткой. Среди кланов часто происходят стычки из-за вопросов чести или из-за более практических проблем, например по поводу источников аммиака. Орда — это замкнутое сообщество, браки заключаются только среди его членов. У каждой орды своя одежда, обычаи, боги и прочее.

— Между ордами не бывает войн?

— Нет, если не считать ужасных стычек во время миграций орд. Но войн нет, так же как нет и армий — туземцы попросту не способны их содержать.

— Хм-м… сомнительно. Похоже, здесь-то и зарыта собака. Когда мужчины намерены воевать, то они не заботятся, хватит ли у них пищи. Ключ к нашим проблемам, возможно, лежит где-то рядом — только надо разыскать его и научиться им пользоваться.

Джойс недоуменно взглянула на него и продолжила:

— Э-э… все дело в Старейшинах, которые улаживают военные конфликты. Кроме того, они разрешают большинство споров между ордами по другим вопросам.

— Ах да, эти умники-разумники на горе… Расскажите о них, девочка.

Джойс приготовила четырехслойный сандвич и протянула его ван Рийну. Тот стал шумно жевать, глядя в окно. Мимо проплывали редкие кустарники и валуны. Впереди неслось облако пыли, расцвеченное красным карликом. Впереди него метались всадники, пытаясь то здесь, то там разнять дерущихся животных. На горизонте возвышался ледяной хребет Лубамбару, вершины которого сверкали на фоне тусклого неба.

— Старейшины — это реликт былой цивилизации, — сказала она. — Они сохранили крупицы знаний и держатся за оседлый образ жизни в городе, в то время как остальные туземцы давно превратились в кочевников. У Старейшин совсем иная психология, и они отличаются редкой скрытностью.

— Кто же их кормит? — спросил ван Рийн, с чавканьем доедая сандвич.

— О, Старейшины выполняют обязанности, требующие специальных знаний. Среди них есть писцы, врачи, искусные металлурги, ткачи и изготовители пороха. Его используют главным образом для фейерверков, хотя у них есть и несколько пушек. Остальные туземцы считают их колдунами, в основном потому что они могут предсказывать вспышки на солнце.

— И до вчерашнего дня эти умники-разумники были настроены к вам дружески?

— Нам казалось, что да. На самом деле они, вероятно, тайно готовили нападение на нас. Они явно подкупили шанга и снабдили их пороховыми зарядами для взрыва стен купола. Но все же я не могу понять — почему? Казалось, они поверили в то, что мы хотим спасти их расу!

— Возможно, они поначалу просто не оценили всех последствий вашего вмешательства, — заметил ван Рийн. Кончив жевать, он удовлетворенно рыгнул, стал ковырять ногтем в зубах, а затем замолчал задумавшись.

Через некоторое время ван Рийн с грохотом ударил по панели управления вездехода. Джойс вздрогнула от неожиданности.

— Черт побери, подходит! — взревел он.

— Что именно?

— Но мне пока неясно, как обернуть это нам на пользу… — пробормотал торговец.

— О чем это вы?

— Помолчите, фриледи…

Ван Рийн вновь вернулся к своим мыслям, предоставив вести машину автоводителю.

К вечеру на горизонте появился лес, покрывавший предгорья Лубамбару. В этом месте протекала аммиачная река, и ее берега выделялись относительно густой растительностью. Деревья здесь были низкорослыми и причудливо изогнутыми, с синими стволами, усеянными колючками и серо-зеленой листвой. Между деревьями росли шаровидные кустарники. Всадники погнали стадо в лес. Оставив на опушке часовых, они двинулись на север. Группу из пятнадцати туземцев вел Ньяронга. В одной руке он держал копье, в другой — щит. На поясе висел меч. Его большие желтые глаза внимательно и настороженно оглядывали местность. Сыновья прикрывали группу с флангов, держа луки со стрелами наготове. В центре ехали женщины с мохнатыми детьми на руках. Они отличались от мужчин низким ростом и более приятными чертами лиц. Несмотря на шерстяной покров и постоянную температуру тела, т’келанцы не были млекопитающими: матери отрыгивали пережеванную пищу для младенцев, еще не имевших зубов.

Ван Рийн направил вездеход по следу туземцев.

— Почему они оставили часовых? — спросил торговец. — Они что, ожидают неприятностей?

— Туземцы всегда держатся настороже, — глухо ответила Джойс, оторвавшись от своих невеселых мыслей. — Я уже говорила, что между различными ордами постоянно происходят кровавые стычки. Судя по всему, всадники вскоре собираются разбить лагерь вместе с другими прайдами своего клана. Поблизости их еще несколько — стада такой величины требуют, чтобы все гангу охраняли его.

— Но вы говорили, что туземцы — охотники, а не пастухи.

— Большую часть времени так оно и есть. Однако, когда на солнце происходят вспышки, многие из изиру и бамбало впадают в панику. Некоторые их них получают такие сильные ожоги, что погибают. Это происходит потому, что в их организмах не выработана защита от мощных потоков ультрафиолетовых лучей. Кланы не могут допустить крупных потерь в стаде. Поэтому в сезон вспышек, как сейчас, они загоняют животных на территорию, где имеется тень или укрытие, например в лес.

Ван Рийн презрительно взглянул на опускающийся к горизонту красный диск.

— Вы хотите сказать, что это протухшее яйцо может вспыхнуть, словно факел? Да оно даже бабочке не сумеет опалить крылышки…

— Конечно, если это бабочка — земная. Вы же знаете, что карлики типа М часто вспыхивают и увеличивают интенсивность своего излучения в сотни раз. Ныне содержание кислорода в атмосфере упало так низко, что озоновый слой почти не задерживает ультрафиолетовые лучи. К этому еще добавляется фон космического излучения. Нас с вами это не должно беспокоить, так как человек привык переносить значительно большие дозы радиации, однако для т’келанцев это может быть смертельно.

— Ясно. На этой нищей планете нет даже месторождений радиоактивных минералов, обычно и создающих фон радиации. На Торе, например, вспышки местного солнца радуют туземцев и они устраивают в эти дни праздники. До чего же не везет этой Т’Келе!

Джойс помрачнела, опустив голову.

— Космос порой бывает очень несправедлив, — тихо сказала она. — Мы на Эсперансе верим: нужно объединиться, чтобы бороться за счастье всех рас Вселенной!

Ван Рийн с сочувствием взглянул на нее:

— Замечательная идея! Жаль только, что люди не годятся для нее. Вы очень хорошая девочка, вам кто-нибудь уже говорил об этом?

Он положил руку на плечо девушки, и она не нашла в себе сил сопротивляться этому — ей было страшно перед лицом надвигающейся солнечной бури.

Через час вездеход достиг лагеря. На поляне вблизи бурлящего аммиачного ручья стояло несколько юрт, покрытых шкурами животных. Возле них горели костры, огонь поддерживали подростки. Женщины готовили на кострах еду, а мужчины лежали неподалеку, не выпуская из рук оружия. Появление вездехода встревожило туземцев, но никто не подумал убегать. Часть мужчин стала прогуливаться вдоль лагеря с нарочито равнодушным видом.

«Или они на самом деле ничуть не удивлены?» — спросила себя Джойс, глядя на несколько сотен нечеловеческих лиц и желтых глаз, на раздуваемую ветром шерсть и сверкающие наконечники.

«Туземцы везде поступают одинаково, — подумала она. — В любом клане, в любой орде, с которыми мы встречались, было всегда одно и то же: сначала интерес к внешнему виду машин, а затем равнодушная вежливость, словно им было все равно, что несут им люди — добро или зло. За все, что сделано для них, они благодарят, но не очень-то сердечно, а порой даже предлагают плату. А вот на свои праздники или обрядовые действа не приглашают никогда. Их дети более непосредственны и попросту бросают в нас камни…»

Ньяронга выкрикнул какую-то команду, и его прайд стал разбивать собственный лагерь. Постепенно вездеход перестал вызывать у туземцев интерес, и они разошлись.

Ван Рийн взглянул на заходящее солнце.

— Дикари уверены, что сегодня будет вспышка?

— О да. Если Старейшины предсказали, то так оно и будет. Это нетрудно сделать, имея закопченное стекло или маленький телескоп. Свет звезды настолько тускл, что легко заметить на ней светящиеся пятна. Любой начинающий астроном может с точностью до дня предсказать вспышку звезды-карлика типа М.

Весть о ней с помощью разнообразных сигналов быстро доносится до самой отдаленной орды.

— Понятно. Наверняка этот метод — один из реликтов древней цивилизации. Точно так же вавилоняне знали о движении планет… Черт побери, кажется, начинается!

Солнце склонилось к западному хребту и почти коснулось его иззубренных вершин. Внезапно тонкий, ярко-красный завиток выплыл из глубин звезды. Животные тревожно закричали, и туземцы немедленно забегали по лагерю. Мужчины схватили своих ездовых животных за уздечки, а женщины потащили детей в юрты.

Огненный протуберанец разрастался и становился все ярче. Кровавый свет разливался по равнине и склонам холмов. Ветер усилился и зашумел листвой деревьев. Испуганные животные бросились в лес или под навесы из шкур, укрепленные на столбах. Одно из изиру помчалось прочь, но воин бросил лассо, сбив его с ног. Двое других мужчин помогли втащить бьющееся от ужаса животное под навес.

Джойс в какой уже раз удостоверилась, что вспышка на солнце терпима для человеческих глаз и их не надо ничем защищать. Тем не менее протуберанец становился все ослепительнее — казалось, солнце кипело и разбрасывало огненные брызги. Хотя Джойс и видела эту картину прежде, но вдруг обнаружила, что сжимает руку ван Рийна. Он хладнокровно затянулся и выпустил облачко дыма.

Уулобу спустился с крыши машины и подошел к Ньяронге. Джойс услышала, как он спросил:

— Могу я помочь чем-нибудь перед лицом главного бога?

— Нет, — с презрением ответил глава прайда, — Иди в юрту к женщинам.

Зубы Уулобу сверкнули, шерсть на спине поднялась. Он схватился за томагавк.

— Не надо! — крикнула Джойс в интерком. — Мы здесь гости!

Несколько мгновений два т’келанца вызывающе смотрели в глаза друг другу. Копье Ньяронги было направлено в горло соперника. Наконец Уулобу отступил.

— Да, мы гости, — глухо сказал он. — Мы еще поговорим с тобой в другой раз.

— С кем — с тобой, безземельным… — Вождь сдержался. — Ладно, между нами мир, и сейчас не время нарушать его. Но мы, гангу, сами заботимся о своих стадах и пастбищах. Никакая помощь от чужаков нам не требуется.

Уулобу с мрачным видом направился к ближайшей юрте.

Вскоре последнее животное было загнано в убежище. Протуберанец между тем превратился в неровное пятно света вокруг солнечного диска. Увеличиваясь в яркости и становясь оранжевым, оно продолжало расти. Ветер все усиливался.

Главы прайдов не спеша прошли к центру лагеря. Они образовали внутренний круг, а снаружи выстроились холостые воины. Ньяронга поднял рог и затрубил. Вверх взметнулись копья, мечи и томагавки.

Туземцы начали танцевать все быстрее и быстрее, по мере того как усиливалось свечение. Тучи стрел взметнулись к солнцу.

— Что они делают? — спросил ван Рийн. — Изгоняют дьявола?

— Нет, — сказала Джойс. — Они не верят, что такое возможно. Т’келанцы бросают ему вызов и, как обычно, предлагают ему спуститься и вступить в борьбу. Кроме того, для них это не дьявол, а бог.

Ван Рийн кивнул и пробормотал себе под нос:

— Да, так и должно быть… Когда бог отказывается выполнить свои обязанности, его не пытаются подкупить, нет — ему угрожают. Все сходится…

Мужчины закончили танец и направились к своим юртам. Все дверные клапаны были завязаны. Лагерь был пуст, он словно замер под лучами заходящего солнца.

— Ха! — сказал ван Рийн, вскочив на ноги. — Мой скафандр!

— Что? — Джойс удивленно уставилась на него.

— Я хочу выйти. Что вы стоите, словно окаменели, черт возьми! Давайте сюда мой скафандр!

Джойс заставила себя повиноваться. К тому времени когда грузная фигура была наконец облачена в скафандр, солнце уже опустилось до самого хребта и утроило свою яркость. Теперь вспышка уподобилась второму солнцу, не круглому, а продолговатому, в форме языка пламени. Белые длинные тени ползли по равнине, которая приобрела неестественно бронзовый цвет. Ветер поднимал пыль и сухие листья, задувал костры, хлопал полотнищами навесов.

— Когда я дам знак, — сказал ван Рийн, — вы включите интерком на полную мощность, чтобы дикари могли вас слышать. Скажите этим так называемым мужчинам, чтобы они выглянули из юрт и посмотрели на меня, если у них не затрясутся поджилки. И не надо быть слишком вежливой при этом, понятно?

Прежде чем Джойс смогла достойно ответить, ван Рийн уже оказался у шлюза. Он выбрался из вездехода и добежал до центра лагеря, откуда помахал ей рукой.

Джойс облизнула губы. Что еще собирается делать этот идиот? Месяц назад он и не слышал об этой планете. Он не пробыл на ней и недели. Практически всю информацию о Т’Келе он получил от нее за последние десять-одиннадцать часов. И он воображает, что знает, как нужно себя вести?! Если после его выходки толстое брюхо ван Рийна не будет набито стрелами и копьями, то, значит, нет справедливости во Вселенной! Неужели он думает, что она готова погибнуть вместе с ним?!

Возвышаясь огромной глыбой на фоне пылающего неба, ван Рийн снова взмахнул рукой.

Джойс включила интерком на всю его мощность.

— Смотрите, люди гангу, у кого хватит храбрости! Смотрите на мужчину с неба, который бросает вызов гневающемуся богу!

Ее голос глухо разнесся по лагерю. Ван Рийн кивнул. Она прищурилась, чтобы получше рассмотреть, что он собирается делать. Щуриться ей пришлось из-за контрастности, а не из-за яркости света. Излучение по-прежнему составляло всего несколько процентов по сравнению с тем, которое получает Земля. Но вспышки с температурой в миллион градусов и выше принадлежали как раз той части спектра, к которой туземцы были особенно чувствительны. Она подумала, что ультрафиолета маловато даже для того, чтобы покраснела кожица земного ребенка, но вполне достаточно, чтобы нанести смертельные ожоги этим несчастным скитальцам ада.

Ван Рийн вынул из кобуры свой бластер. С нарочитой неторопливостью он несколько раз выстрелил в звезду. Вспышки казались совсем слабыми на фоне разгоравшегося светила. А что же теперь?

— Нет! — закричала Джойс.

Ван Рийн поднял лицевую пластину своего шлема. Он начал гротесковый танец, задрав к небу свой большой нос.

Но…

Торговец закончил представление непередаваемым телодвижением, вновь закрыл свой шлем, выстрелил еще дважды в небо, остановился с поднятыми руками и стоял так, пока солнце не зашло за горизонт.

Вспышка еще некоторое время после захода солнца освещала листву деревьев. Когда наступили сумерки, ван Рийн направился обратно к вездеходу, и Джойс поспешила впустить его. Он снял шлем, отдуваясь и ругаясь на доброй дюжине языков. Иней начал таять на его скафандре.

— Ох! — простонал он. — И нет даже стаканчика виски, чтобы согреть мои старые бедные кости!

— Вы могли умереть… — прошептала Джойс.

— О нет, нет! Николас ван Рийн умрет совсем не так! Я планирую в возрасте ста пятидесяти лет быть застреленным разгневанным мужем, которому я наставлю рога. Холод оказался не слишком велик, а на несколько минут я смог задержать дыхание. Но впустить этот аммиак в шлем! О ужас и налоги! — Он побрел в ванную и начал с фырканьем умываться.

Погасли последние лучи протуберанца. Небо осталось розовым, так что были видны только наиболее яркие звезды. Тяжелые частицы солнечного излучения должны были достичь планеты где-то через час. Один за другим на поляне стали появляться туземцы. Вновь разгорелись костры, выбрасывая в темноту снопы искр.

Ван Рийн вышел из ванной.

— Отлично, я готов, — сказал он. — Теперь надевайте свой скафандр и идите за мной. Мы должны поговорить с ними.

4

Направляясь в круг, образованный темной линией юрт, Джойс вынуждена была прокладывать себе дорогу среди женщин и детей. Она видела отражение огней в их глазах и знала, что они окружены со всех сторон. Успокаивали идущий рядом ван Рийн и шаркающий позади Уулобу.

«Ненадежное прикрытие!» — подумала она, глядя на туземцев, ожидающих их у источника аммиака. Они собрались там, как только увидели выходящих из вездехода людей. Пред ее взором они предстали сплошной черной массой, неразличимой на фоне леса. Костры с обеих сторон слабо освещали только передний ряд. Время от времени пламя, раздуваемое ветром, полыхало, вверх взлетали искры и вдаль уносились клубы дыма. Иногда она видела обсидиановый заостренный наконечник копья, меч из рога, топор или железный кинжал. Лес за лагерем слабо шелестел; она слышала испуганные крики изиру, блуждающих вокруг в полутьме. Во рту у нее пересохло.

Главы прайдов стояли впереди. Многие из них были совсем молодыми, старики редко встречаются в пустыне. Ньяронга казался самым старшим среди них. Он стоял с копьем в руке, его щупальца дрожали, юбка развевалась по ветру.

Ван Рийн остановился перед ним. Джойс заставила себя подойти поближе и встретила пристальный взгляд Ньяронги. Уулобу присел на корточки возле ее ног. Гомон, словно предвестник бури, прошел среди воинов.

Но ван Рийн невозмутимо ждал, пока наконец Ньяронга не нарушил молчание:

— Почему ты бросил вызов солнцу? Ведь до сих пор ни один небесный человек этого не делал!

Джойс торопливо перевела.

— Скажите ему, — заявил ван Рийн, — что я прибыл сюда совсем недавно. Скажите ему, что другие небесные люди считают ненужным бросать вызов солнцу, но я не согласен с ними.

— Чего вы добиваетесь? — спросила она. — Малейшая ошибка может погубить нас!

— Верно. Но бездействие погубит нас наверняка, не так ли? — Он похлопал ее по плечу. — Черт бы побрал эти перчатки! Без них было бы значительно приятнее. Во всяком случае вы должны мне верить, Джойс. Николас ван Рийн не стал бы таким старым и толстым, если бы не умел находить выход из любого положения. Верно? Поэтому переводите то, что я говорю, и произносите резко. Не оскорбляйте их, но говорите пожестче. Понятно?

Голос ее дрогнул.

— Да. Сама не знаю почему, но я буду выполнять ваши указания. Если… — Она преодолела страх и повернулась к ожидавшим ответа туземцам. — Этот небесный мужчина, — сказала она, — не из нашего народа, а из более могущественного. Он велел мне сказать, что мы, небесный народ, не позволяем себе бросать вызов солнцу, а он осмеливается это делать.

— Вы никогда не осмеливаетесь? — прервал ее кто-то. — Что это значит?

Джойс стала импровизировать.

— Яркое солнце не вредит нашим людям. Мы часто говорили об этом. Разве никто из вас не слышал этого?

Некоторое время все молчали, потом разукрашенный рубцами одноглазый старец неохотно сказал:

— Я слышал это в прошлом году, когда ты и кто-то из ваших лечили детей моего прайда.

— Теперь вы видите, что это правда, — заметила Джойс.

Ван Рийн протянул руку и схватил ее за локоть:

— Эй, что происходит? Разговаривать должен я, а вы своими глупостями можете все испортить.

Она не позволила себе рассердиться и пересказала ему весь разговор. Он удивился и, извинившись, сказал:

— Прошу прощения, девочка. Вы все прекрасно проделали. Теперь я должен сказать речь. Вы будете переводить каждое мое слово, хорошо?

Он наклонился вперед и, размахивая указательным пальцем перед самым носом Ньяронги, резко сказал:

— Ты спрашиваешь, почему я вышел под пылающее солнце? Чтобы показать вам, что я не боюсь его огня. Я плюнул на ваше солнце, и оно зашипело. Мое солнце может съесть ваше за завтраком и попросить добавки, черт возьми! Этот ваш маленький уголек дает слишком мало света, чтобы видеть; его не хватает даже на то, чтобы напугать ребенка моего народа!

Т’келанцы загомонили и придвинулись ближе, потрясая оружием. Ньяронга возмущенно ответил:

— Да мы давно заметили, что ваш небесный народ почти слепой!

— Тебе приходилось стоять в свете фар наших машин? Ты ослеп при этом, верно? Ты не продержишься на Земле и минуты. Хлоп — и ты уже маленькое грязное облако дыма!

В ответ Ньяронга сплюнул и сказал:

— А вы вынуждены закрываться от нашего воздуха! А вот осмелишься ли ты глотнуть этот воздух? Кто из вас посмеет?

Гневный ропот пронесся по толпе воинов. Ван Рийн презрительно усмехнулся:

— А ты, осмелишься ли ты глотнуть нашего воздуха? Кто из вас посмеет? Видишь, вы слабее нас!

Молодой высокий мужчина, видимо глава прайда, вышел вперед. Его усы дрожали от гнева.

— Я посмею!

— Отлично! Я дам тебе его понюхать. — Ван Рийн повернулся к Джойс. — Помогите мне справиться с этим проклятым аппаратом для восстановления воздуха. Я не хочу, чтобы в мой шлем еще раз проник аммиак.

— Но… — Она беспрекословно повиновалась, отвинчивая выпускной клапан аппарата, висевшего на спине ван Рийна.

— Направьте ему в лицо, — приказал он.

Вожди стояли неподвижно. Джойс представила, какую боль предстоит испытать туземцу. Она никак не могла поднять шланг.

— Двигайтесь! — заорал ван Рийн.

Она повиновалась, и земной воздух рванулся вперед.

Воин вскрикнул и зашатался. Он тер нос и слезящиеся глаза… Еще мгновение он держался, затем упал на руки окружающих… Джойс закрыла клапан, а ван Рийн сказал:

— Я так и знал. Слишком много кислорода, а в особенности водяных паров. Торианцы не переносят нашего воздуха, и я решил, что и эти парни его не выдержат. Скажите им, что он скоро будет в порядке.

Джойс передала его заверения. Ньяронга ответил:

— Я слышал об этом. Зачем вы показали этому бедному парню, что дышите ядом?

— Чтобы доказать, что мы так же сильны, как и вы, — ответил ван Рийн. Джойс перевела. — Мы еще сильнее. Мы можем загнать вас в вашу конуру, если только захотим этого.

Его слова вызвали дружные вопли. Кое-кто из воинов схватился за оружие. Ньяронга поднял руку, призывая к тишине. Все замолчали. Слышались только отдельные возгласы да вздохи женщин, доносившиеся из темноты. Старый вождь с гордостью сказал:

— Я знаю, что вы владеете оружием, которого нет в нашем мире. Вы обладаете знаниями, которых нам не хватает, и никто из нас никогда не скрывал этого. Но это не значит, что вы сильнее. Т’келанец силен уже потому, что у него имеется лук, который убивает на расстоянии. Мы — охотничий народ, а вы — нет, несмотря на ваше оружие.

— Передайте ему, — приказал ван Рийн, — что я голыми руками справлюсь с их самым сильным бойцом. Так как я должен носить этот костюм, который защищает меня от ударов, он может пользоваться оружием.

— Он убьет вас! — запротестовала Джойс.

Ван Рийн ухмыльнулся. Его голос дрогнул:

— Может быть, тогда вы пожалеете, что не были добры к бедному старику.

— Я не могу позволить вам это!

— Вы должны, черт возьми! — Он схватил ее за руку так сильно, что она сморщилась от боли. — Я знаю, что делаю! — Она передала вызов. Ван Рийн швырнул бластер к ногам Ньяронги. — Если я проиграю, победитель возьмет его, — сказал он.

Дюжина воинов выступила вперед. Ньяронга проревел что-то, восстанавливая порядок. Он осмотрел всех претендентов по очереди и указал на одного из воинов:

— Это мой сын, Кузалу. Он будет защищать честь прайда и клана.

Т’келанец ростом был ниже ван Рийна, но почти так же широк. Могучие мускулы перекатывались под его шерстью. Он двинулся вперед, сверкая клыками, держа в одной руке томагавк, а в другой — кинжал. Остальные мужчины расступились, образовав широкий круг. Уулобу отвел Джойс в сторону, его руки дрожали.

— Я мог бы сразиться с ним сам, — прошептал он.

Ван Рийн поворачивался, как буйвол, а Кузалу кружился вокруг него. Его обезьяньи руки свисали почти до земли. Огонь сквозь лицевую пластину высвечивал резкие черты лица ван Рийна.

Кузалу закричал и со со страшной силой метнул томагавк. Левая рука ван Рийна среагировала с невообразимой скоростью. Он поймал оружие в воздухе и дернул его на себя. Шнур, который был привязан к томагавку, натянулся. Кузалу был вынужден податься к своему противнику, и ван Рийн бросился в атаку.

Кузалу увернулся и отпрыгнул в сторону. В правой руке сверкнуло лезвие его кинжала. Ван Рийн перехватил ее своей правой рукой, левой же вновь сильно потянул за шнур. Кузалу упал на одно колено. Ван Рийн завернул ему руку за спину. Все т’келанцы вскрикнули.

Кузалу вывернулся и разрубил шнур. Сплюнув, он что-то крикнул и снова пошел в атаку. Ван Рийн ударил его ногой в живот, отдернул ногу прежде, чем Кузалу успел поймать ее, затем нанес т’келанцу удар ребром ладони по шее.

Кузалу зашатался, но удержался на ногах. Ван Рийн снова увернулся от удара кинжалом. Он отступил. Кузалу мгновение стоял выжидая, затем бросился вперед. Схватка завершилась внезапно — ван Рийн неожиданно перебросил противника через плечо. Тот с грохотом упал. Ван Рийн ждал. У Кузалу оставался еще кинжал, он встал и начал приближаться к ван Рийну. Из его ноздрей струилась кровь.

— О моя дорогая! — пропел ван Рийн.

Кузалу приготовился его ударить, но ван Рийн перехватил его руку, вывернул ее и нажал.

Кузалу закричал. Ван Рийн нажал еще сильнее и сказал:

— Проси пощады.

— Он скорее умрет! — взвизгнула Джойс.

Ван Рийн вырвал нож из ослабевшей руки противника и отбросил его в сторону. Удар кулаком в живот — и т’келанец зашатался. Торговец продолжал безжалостно наносить удары, пока тот не упал. Ван Рийн отошел в сторону. Джойс с ужасом смотрела на него.

— Все в порядке, — успокоил он ее, — я же не сильно его побил…

Ньяронга помог сыну встать. Двое воинов увели его. Среди т’келанцев послышались причитания. Ничего подобного Джойс раньше не приходилось слышать.

Ван Рийн и Ньяронга встали друг против друга. Вождь медленно заговорил:

— Ты доказал свою правоту, небесный мужчина. Для безземельного ты дерешься очень хорошо. И ты хорошо поступил, что не убил его.

Джойс между всхлипываниями переводила с туземного. Ван Рийн ответил:

— Скажите: я не убил юношу потому, что в этом не было нужды. Скажите также, что я владею огромной территорией у себя. — Он указал вверх, где на вечернем небе горели звезды. — Скажите ему, что мои охотничьи территории там, черт возьми!

Выслушав его, Ньяронга чуть ли не жалобно спросил:

— Но чего он хочет на нашей земле, какова его добыча здесь?

— Мы пришли помочь…

Джойс остановилась и перевела его вопрос ван Рийну.

— Ха! — сказал он злорадно. — Сейчас мы поговорим об индюках!

Он присел на корточки у костра. Отцы прайдов присоединились к нему, их сыновья подошли поближе. Уулобу радостно прошептал Джойс:

— Они принимают нас как друзей!

— Я пришел не для того, чтобы грабить ваши земли и убивать вашу дичь, — елейным голосом сказал ван Рийн. — Нет, я хочу заняться делом, выгодным для обеих сторон. Ясно, что племена должны торговать друг с другом, они же не могут сами производить все необходимое.

— О да, конечно. — Джойс села рядом с ним. — Их отношения с городом построены на принципе «ты мне — я тебе», я вам уже говорила это.

— В таком случае они поймут меня. Скажите им, что старцы из города завидуют нам. Скажите, что они натравили шанга на наш лагерь. Говорите правду, ничего не приукрашивая.

— Что? Но я думала… считала… Разве вы не хотите создать у них впечатление о нашем могуществе? Мы должны признаваться, что спасаемся бегством?

— Ну, скажем, мы совершаем… как это говорится в военных коммюнике… совершаем запланированный отход на заранее подготовленные позиции.

Джойс повиновалась. Щупальца поднялись над головами туземцев, зрачки сузились, а руки потрясали оружием. Ньяронга с сомнением сказал;

— Вы хотите найти у нас убежище?

— Нет, — ответил ван Рийн, — скажите им, что мы пришли предупредить их, потому что, если их уничтожат, мы не сможем заключить с ними выгодную сделку. Скажите им, что шанга захватили в куполе наше оружие и движутся сюда со своими дружественными кланами. На территорию Рокулэло.

Джойс подумала, уж не ослышалась ли она.

— Но мы не… но у нас не было другого оружия, кроме личного! А все личное оружие унесли при отступлении.

— Они что, знают об этом, эти туземцы?

— Но… разве они поверят вам?

Моя хорошенькая блондиночка, даю вам слово, что они поверят.

Запинаясь, она повторила эту ложь. Реакция была ужасной. Лагерь взорвался. Все забегали, потрясая копьями. Один Ньяронга остался сидеть, но и у него шерсть встала дыбом.

— Это действительно так?

— А зачем иначе шанга нападать на нас с помощью Старейшин? — задал встречный вопрос ван Рийн.

— Вы очень хорошо знаете зачем, — сказала ему Джойс. — Старейшины могли подкупить их, сыграв на суеверии, и, возможно, пообещали им сделать ножи из нашего металла.

— Не сомневаюсь, но вы передадите этому старому дьяволу только то, что сказал я. Переведите ему, что шанга напали на нас ради наших бластеров и что Старейшины снабдили их ножами и порохом. Скажите им, что седобородые на стороне орды шанга… как ее называют?

— Ягола.

— Да. Скажите им, что все кланы шанга движутся на запад и собираются согнать Рокулэло с их земель.

Ньяронга и все остальные, еще сохранявшие спокойствие, слушали Джойс. Война не была в обычаях т’келанцев. Но им были знакомы стычки при переселении племен на новые охотничьи территории. А на умирающей планете такое случалось довольно часто. Когда территория орды становилась совершенно безжизненной, ее обитатели вынуждены были или куда-нибудь переселяться, или умирать с голоду.

— Шанга решили захватить как можно больше земель и при помощи захваченного оружия повсюду установить свое господство.

— Не думаю, что они такие страшные чудовища, — сказал Ньяронга.

— Они такими и не являются. — Джойс по-английски выразила свой протест ван Рийну. — На них нельзя клеветать так ужасно, что…

— Ну, ну, это обычная пропаганда… — успокоил ее ван Рийн. — Предложите Ньяронге, собрав подкрепления, вместе с нами отправиться в Кузулонго и проверить, правда это или нет.

— Вы хотите, чтобы они вцепились друг другу в глотки? Никогда не приму в этом участия! Я скорее умру…

— Послушайте, моя сладкая, пока еще никто не убит. Может, никто и не будет убит. Я все объясню позже. Но сейчас…. Мы должны ковать железо, пока оно горячо. Они чрезвычайно возбуждены, так что давайте же примем решение о выступлении. — Ван Рийн приложил руку к сердцу. — Вы думаете, что старый, страдающий одышкой, любящий комфорт, трусливый Николас ван Рийн хочет разжечь на планете войну? Неверно. Удобное кресло, стакан виски, венесуэльская сигара, тихая музыка на борту его яхты и мирное странствие в компании танцовщиц — вот и все, чего он хочет. Разве это много? Поэтому будьте умницей и помогите мне.

В замешательстве она позволила ему делать все, что он задумал. В ту же ночь во все кланы орды Рокулэло отправились вестники.

5

Они выступили в темноте, еще до восхода солнца. В поход двинулись почти все мужчины, а женщины и дети остались в лагере. Все были закутаны в просторные накидки и бурнусы. Бесаи накрыли одеялами, чтобы защитить от ужасной чесотки, которая обычно охватывала животных в это время года. Большинство заряженных после солнечной вспышки частиц попадало на дневную сторону планеты, но магнитное поле Т’Келы было достаточно сильным, чтобы перераспределить выпавшие частицы по всей ее поверхности, в том числе и на противоположной стороне.

Несмотря на защитное снаряжение, отряд двигался довольно быстро. Выглядывая в окно вездехода, Джойс видела тусклое свечение обеих лун, ползущие бесформенные тени и отблески на оружии. Сквозь гул двигателей она слышала, как туземцы окликали друг друга, доносился топот подкованных копыт.

— Видите ли, — начал свою лекцию ван Рийн, попыхивая трубкой, — я в этом мире недавно, но мне приходилось бывать на многих иных планетах и о множестве других приходилось читать в отчетах. Это необходимо для моей работы. Всегда можно отыскать какие-нибудь любопытные аналогии. У меня собралось достаточно данных, чтобы понять образ мышления туземцев. Вы же, эсперансиане, похоже, не обладаете подобным опытом. Как и большинство других колоний, вы находитесь далеко от основных галактических путей и не владеете современными методами освоения планет. Это видно хотя бы из того факта, что вы сразу же, по прибытии сюда, не предприняли психологических исследований. Никогда не поступайте так в будущем, Джойс. Всегда сначала разберитесь, с кем вы имеете дело. Вселенная слишком жестока.

— Вы, кажется, знаете, о чем говорите, Ник, — согласилась она.

Он просиял и поднес к губам ее руку. Она что-то пробормотала о необходимости подогреть кофе и убежала. Ей не хотелось травмировать его чувства — торговец на самом деле был старым и безвредным человеком.

Вернувшись из кухонного отсека, она села рядом с ним на переднее сиденье и спросила:

— Что ж, расскажите мне об образе их мышления. В чем была наша ошибка?

— Вы были уверены, что они подобны воинственным племенам древней Земли, — начал он. — На первый взгляд так оно и кажется. Она разумны, обладают языком, помогают вам и могут с вами разговаривать. Вам показалось, что они вас легко понимают. Но вы забыли, что сознание является лишь небольшой частицей личности. Сознание помогает нам получать то, чего мы желаем. Но наши желания — это потребность в пище, убежище и сексе — идут из глубины. Нет никакой логической причины для того, чтобы стремиться выжить. Но инстинкт требует, чтобы мы продолжали жить, и мы живем. Инстинкты возникли в результате длительной эволюции живых существ. Мы когда-то были животными, и были очень долго, пока наконец не научились думать, — ван Рийн показал глазами вверх, — и не получили в подарок душу. Вы должны были сначала уяснить себе этапы эволюции, пройденные туземцами, чтобы понять… Люди, как говорили мне специалисты, начали эволюционировать, когда площади тропических лесов в Африке сократились настолько, что древние обезьяны — наши предки — стали хищниками. Они стали ходить прямо, на задних лапах, у них освободились передние — появились руки. Когтей и мощных зубов, например, как у львов, у них не было, и потому им пришлось изобретать оружие. Так возникли мы, новый вид — гомо сапиенс, сохранивший хищные инстинкты. Но они у нас довольно поверхностны, мы по-прежнему всеядны и можем выжить, если понадобится, питаясь одной брюссельской капустой. Тьфу! Наши предки некогда были мирными поедателями орехов, задолго до того как со временем стали охотниками. Это до сих пор оказывает воздействие на нашу психику. В отличие от людей, т’ке-ланцы всегда были хищниками. Очевидно, не очень Сильными. У них нет мощных когтей и зубов. Поэтому в ходе эволюции у них тоже сформировались руки и выработалось умение изготовлять оружие, а это привело к возникновению разума. Однако у т’келанцев никогда не было вегетарианских предков, как у нас, и их инстинкт убийства гораздо сильнее, чем у нас. К тому же они в сущности не являются общественными животными. Хищники не могут ими стать. Если в какой-нибудь местности появляется слишком много охотников, дичь исчезает, черт возьми! Кофе готов?

— Наверное.

Джойс сходила за кофе. Ван Рийн выпил его, не обращая внимания на то, что кофе был очень горячим, горячим настолько, что любой другой человек обжег бы гортань.

— Я начинаю понимать, — сказала Джойс с растущим воодушевлением. — Поэтому у них и не сформировались нации и они не вели войн между собой. Крупные организации для них всегда противоестественны и необязательны. Бороться и умирать за орду для т’келанца все равно что человеку умереть… за карточный клуб.

— Гм-м, я не раз наблюдал убийства за карточным столом. Но вы уловили суть. Прайд совершенно естествен здесь, как для человека обычная семья. Клан с его кровными узами лишь на ступеньку выше по общественной иерархии. Он почитается т’келанцами, вероятно, в такой же степени, как человеком — его селение. Но орды? Нет, орды — это что-то слишком далекое и огромное. Конечно, клан или прайд — это еще не государство. Люди тоже устраивают между собой гражданские войны. У т’келанцев сильнее развиты инстинкты борьбы, чем у нас. Драчки хватает, но никто не воспринимает ее слишком серьезно. Вы говорили мне, что здесь нет кровной мести. Это означает, что тот, кто убивает других, не совершает ничего дурного. В сущности тот, кто воин — настоящий мужчина, а тот, кто не убивает и не сражается, кажется им ненормальным.

— Именно поэтому… они не воодушевились нашими планами? Планами эсперанской миссии?

— Отчасти. Дело не в том, что от вас они ожидали опасности. Вы никого не обидели и были даже полезны, поэтому никого не беспокоили. Но они не в состоянии понять ваше поведение. Они считали, что в вас есть что-то ненормальное, и испытывали к вам легкое презрение. Я же доказал, что силен так же, как они, если не сильнее. Это импонирует их инстинктам. Тем самым я заставил их отнестись ко мне с уважением и выслушать меня. — Ван Рийн отставил пустую чашку и взял трубку. — Еще одно обстоятельство, которое вы упустили из виду. Это территория, — сказал он. — Многие животные на Земле обладают инстинктом защищать занимаемый ими участок. И люди тоже. Но у Хищников этот инстинкт гораздо сильнее выражен, потому что они не могут прокормиться на ягодах и кореньях. Их жизнь зависит от добычи. Изгнанные со своей территории, они неминуемо погибнут. Вы же видели, что туземцы, которые не смогли удержать свою территорию, шли к вам, а не искали других земель. Затем вы заявили, что вам не нужна земля. Ха! Они восприняли это как ложь — может, именно в этом и была причина нападения шанга? — или как проявление ненормальной слабости.

— Но разве они не поняли, что мы, даже внешне отличающиеся от них, будем действовать иначе, чем принято на Т’Келе?

— Я думаю, что цивилизованные т’келанцы поняли бы это, — ответил ван Рийн. — Однако вы имели дело с наивными варварами.

— За исключением Старейшин. Я уверена, что они поняли…

— Может быть, это и так. Вполне возможно. Но вы же стали для них смертельной угрозой. Разве вы этого не видите? Они были летописцами, врачами, квалифицированными ремесленниками, специалистами по солнцу — в течение многих веков. Затем пришли вы и стали делать то же самое, только гораздо лучше. Чего же вы от них ожидали?! Что они станут целовать ваши ноги или другие части вашего тела? Вы забыли, что они — хищники. И они начали борьбу.

— Но мы не собирались подменять их!

— Вспомните, — сказал ван Рийн, тыча в нее трубкой, — разум — это всего лишь жалкий слуга инстинкта. Старейшины здесь слабее всех. Они могут выжить лишь в городах. Они не охотятся, поэтому не нуждаются в тысячах квадратных километров. Но это вовсе не значит, что у них отсутствует инстинкт территории. Ха! Они увидели только одно: Кузулонго — их территория и вы хотите выселить их с нее!

Джойс сидела, ошеломленно глядя в ночное небо. Прошло немало времени, прежде чем она смогла возразить.

— Но мы же все объяснили Старейшинам, и я уверена, что они поняли. Мы растолковали, что планета без нашей помощи погибнет!

— Да, да. Но прирожденный боец боится смерти меньше, чем другие существа. К тому же смерть ожидает планету через много тысячелетий. Это для них слишком долгий срок, чтобы пробудить какие-то эмоции. Зато угроза, которую представляли для них вы, оказалась вполне реальной. И вся ваша болтовня о взаимопомощи планет для них ничего не значит. Думаю даже, что они вас просто не поняли. Хищники практически не объединяются, разве что в самом юном возрасте. Для них взаимопомощь не имеет реального смысла, так как у них нет соответствующего инстинкта. Орды ни в коем случае не являются нациями. Альтруизм остается за пределами их умственного горизонта. Ваше милосердие только заставило их относиться к вам с презрением. Старейшины в какой-то степени, возможно, поняли ваши мотивы, но ни в коей мере не разделили их. Вы никогда не сможете организовать этих туземцев, уж скорее вы построите карусель на кольцах Сатурна!

— А вы организовали для них войну! — гневно воскликнула Джойс.

— Нет. Я только дал им общую цель. Они поверили в то, что я им сказал об оружии в куполе. При их образе мыслей это оказалось самым естественным, самым правдоподобным. Конечно, вы использовали бы его при необходимости — все бы так поступили. Но шанга захватили купол слишком быстро, и вы просто не успели пустить его в ход. В результате этого Ягола организовали заговор против Рокулэло, и это тоже вполне соответствует их образу мыслей.

— Но к чему вы их сейчас принуждаете? — Она больше не могла сдерживать слез. — Штурмовать горы? Они ничего не смогут сделать без Старейшин!

— Смогут, если Старейшин заменят люди.

— Но… но… нет, мы не можем… мы не должны..

— Может, и не придется, — сказал торговец. — Посмотрим. Ну, ну, не расстраивайтесь. Сейчас Ники вытрет вам слезы и высморкает ваш прелестный носик.

Она положила голову ему на руку и разрыдалась.

6

Гора Кузулонго как сказочное чудовище постепенно вырастала над равниной. Утес громоздился на утес, между ними были видны осыпи, покрытые ледниками, которые тянулись вплоть до пиков, вырисовывающихся на фоне солнечного диска. Джойс никогда раньше не ощущала так сильно холод и мрак этого мира. Она ехала по тропе, ведущей в город, на однорогом животном, укутанном одеялами, чтобы предохранить его от тепла человеческого тела. Порывы ветра, свистевшего между скал, били словно кулаком и развевали знамя, которое вез на конце копья ехавший впереди Уулобу. Оглядываясь назад, она видела уходящую вниз тропу, а на ней — Ньяронгу и с полдюжины других вождей. Их плащи развевались по ветру, копья подымались и опускались в такт прыжкам животных, цвет их шерсти был неразличим в сумерках, но ей казалось, что она видит жесткое выражение их лиц. Далеко внизу, у подножия горы, осталось их войско — пятьсот вооруженных и разгневанных воинов Рокулэло. Но сейчас они были покрыты пылью. И если она погибнет наверху, они смогут отомстить за нее, а этого она не хотела.

Джойс вздрогнула и направила своего бесаи к соседнему животному, которое пыхтело под тяжестью ван Рийна.

— Наконец-то туземцы следуют за мной, — сказала она, понимая всю нелепость своего замечания. Но ей хотелось что-нибудь сказать, чтобы перекричать ветер. — Слава Богу, вспышка кончилась быстро.

— Да, мы успели вовремя, — ответил торговец. — Всего лишь три дня потребовалось на дорогу от Лубамбару до Кузулонго. Мы движемся гораздо быстрее, чем я ожидал, и к тому же мы собрали немало союзников.

Действительно, события развивались стремительно. После первой же схватки шанга отступили в горы, преследуемые Рокулэло. Атакующие остановились, не желая встречаться с артиллерией Старейшин. Решили провести переговоры, но Джойс не представляла себе другого исхода, кроме кровопролития. Старейшины могут отпустить их группу назад, как и обещали, могут и не отпустить, но в любом случае ей казалось, что до рассвета множество воинов найдут свою смерть здесь, в горах.

«Увы, — вынуждена была признаться себе Джойс, — теперь я боюсь возвращения на Эсперансу. Что ждет меня там, если я вернусь живой? Десять лет исправительного заключения за развязывание войны!.. Или я убегу с Ники и больше никогда не увижу дома, никогда… никогда…»

Она натянула стремена, полубессознательно желая сорваться с тропы в пропасть. Ван Рийн поймал ее за плечо.

— Спокойно, — проворчал он. — Нам нужно перехитрить тех, кто наверху. Это будет гораздо труднее и сложнее, чем справиться с варварами.

— А мы сумеем? — спросила она. — Старейшины в силах отразить любое нападение. У них имеются большие запасы. Я уверена, что они могут выдержать дольше, чем мы…

— Если мы заблокируем их на месяц, этого будет вполне достаточно. За это время прилетит корабль Лиги.

— Но они тоже могут послать за помощью. Например, использовав для этого гелиографы.

И она указала на одну из решетчатых башен наверху. Ее зеркала тускло сверкали в красном свете солнца. Только т’келанец мог различить другие зеркала, разбросанные по равнинам и холмам в разных направлениях.

— Старейшины также могут послать гонца. Наши линии обороны настолько слабы, что сквозь них способна пройти вся орда Ягола и никто ее не заметит.

— Может, да, а может, и нет. Посмотрим. А теперь не мешайте и дайте мне подумать.

Они ехали дальше в молчании, нарушаемом только свистом ветра. Через час они подъехали к стене, сооруженной поперек тропы. Непроходимые скалы возвышались с обеих сторон. Вход охраняли два примитивных орудия. А возле них стояли с зажженными фитилями четыре солдата из гарнизона. Стражники в кожаных шлемах и нагрудниках, вооруженные пиками и луками, патрулировали стены. В сумерках поблескивало оружие.

Уулобу выехал вперед.

— Дайте дорогу могущественному небесному народу, который снизошел до беседы с вашими патриархами! — потребовал он.

— Хампф! — фыркнул командир отряда. — Известно, что небесные люди храбростью напоминают выпотрошенных янгулу!

— Нет, они обладают мужеством разгневанного маковоло, — сказал Уулобу. Он провел пальцем по лезвию своего кинжала. — Если тебе нужны доказательства, вспомни, кто пленил Старейшин в их собственных горах?

Воин издал гневный возглас, но потом, овладев собой, сказал:

— Вы можете пройти и будете в безопасности, пока мир между нами не нарушится.

— Не вздумайте тут трепаться, — резко сказал девушке ван Рийн. — Мы проедем, возьмем в оборот этих пугал и пошлем их туда, куда они заслужили..

Джойс не решилась прервать его. У Ники много хороших качеств, если бы он еще избавился от своей вульгарности! Но у него, бедняги, была нелегкая жизнь. Никто не протянул ему руку дружбы…

Ван Рийн проехал между пушками и стал подниматься дальше вверх.

Тропа вышла на широкую террасу перед городской стеной. Из бойниц выглядывали дула пушек. Два взвода солдат демонстрировали дисциплину и выдержку, ранее не встречавшиеся им в ордах. Глаза Джойс заметили три фигуры у входа. Старейшины были одеты в просторные белые балахоны, а шерсть их поседела от возраста. Они высокомерно смотрели на прибывших.

— Это главные писцы, — сказала Джойс.

— Никаких разговоров с секретарями и служащими, — сказал ван Рийн. — Будем говорить только с боссами.

Джойс облизала губы и сказала:

— Глава небесного народа требует немедленных переговоров.

— Так и будет, — сказал один из Старейшин без выражения, — но вы должны оставить здесь свое оружие.

Ньяронга оскалил зубы.

— Ничего не поделаешь, — напомнила ему Джойс. — Ты же знаешь так же хорошо, как и я, что по закону отцов никто, кроме Старейшин и воинов, рожденных в городе, не может пройти через эти ворота с оружием.

Она отстегнула кобуру, то же самое сделал и ван Рийн.

Она видела, насколько тяжело дается разоружение туземцам Рокулэло, и вспомнила, что ей говорил ван Рийн об инстинкте. Разоружение для т’келанцев — это символическая кастрация. Они побросали оружие, спешились и с напряженными лицами прошли в ворота вслед за ван Рийном. Джойс заметила, как у них сверкали глаза, словно у пойманных зверей.

Город Кузулонго поднимался каменными прямоугольными террасами, черными и громоздкими, над сторожевыми башнями. Улицы были узки и запутанны, полны звона кузнечных молотов и ветра. Обыватели города сторонились варваров и подбирали свои одежды, как бы опасаясь к ним прикоснуться. Трое сопровождавших их членов Совета не проронили ни слова; молчание становилось все напряженнее, по мере того как они углублялись в город. Джойс с трудом сдерживалась, чтобы не закричать.

В центре города возвышалось прямоугольное здание высотой метров в двадцать: без окон, с вентиляционными отверстиями и единственной дверью. Стражники у входа обнажили свои мечи и взмахнули ими в знак приветствия, когда члены Совета входили в здание. Джойс услышала позади себя приглушенные возгласы. Рокулэло следовали за людьми, и она подумала, что от них будет мало проку. Освещенная факелами пещера в конце коридора была специально предназначена для того, чтобы поражать воображение охотников с равнины.

На семиугольном помосте сидело шестеро одетых в белое стариков. Стена за ними была покрыта мозаикой, яркой даже в полутьме, с изображением вспыхнувшего солнца. Дыхание Ньяронги тяжело вырывалось сквозь стиснутые зубы. Он вспомнил о могущественной власти Старейшин.

«Правда, — подумала Джойс, — он должен вспомнить, что люди совершают чудеса не хуже, но представления, сформировавшиеся в течение многих поколений, не так-то легко поколебать».

Их проводники сели. Вновь прибывшие остались стоять. Молчание становилось все напряженнее. Джойс несколько раз сглотнула и произнесла:

— Я говорю от имени Николаса ван Рийна, патриарха небесного народа, который объединился с кланом Рокулэло. Мы пришли требовать правосудия.

— Правосудие здесь, — ответил высокий худой туземец в центре помоста. — Я Акуло, сын Олуба древнерожденного, глава Совета, говорю от имени города Кузулонго. Почему вы подняли против нас копье?

— Ха! — хмыкнул ван Рийн, когда ему перевели вопрос. — Спросите этого старого гиппопотама, почему они первыми затеяли эту заваруху?

— Вы лицемерите, — сказала Джойс.

— Я говорю то, что думаю. Переводите. Я очень хорошо знаю, почему они так сделали, но послушаем, как они будут выкручиваться.

Джойс перевела вопрос. Ноздри Акуло раздулись, он пробормотал:

— Странно. Старейшины никогда не ввязывались в ссоры на равнине. Когда вы напали на шанга, мы дали им убежище, но таков старый обычай. Мы с радостью выслушаем ваш спор и вынесем решение, но в борьбе участвовать не будем.

Джойс опередила ван Рийна, с возмущением выпалив:

— Они взорвали наши стены! Кто, кроме вас, мог снабдить их порохом?

— Ах да… — Акуло дернул себя за усы. — Я понял тебя, небесная женщина. Все произошло совершенно естественно. С разрешения Совета мы задолго до вашего прибытия сюда продавали порох для волшебства и праздников. Шанга купили у нас много пороха. Мы не спрашивали, зачем он им. Он-то и мог быть использован против вас.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил ван Рийн.

Джойс объяснила.

Тут выступил Ньяронга — требовалась известная смелость, чтобы возразить Старейшинам.

— Несомненно, отцы клана Шанга поддержат вашу сказку. Ложь — скромная плата за оружие, подобное вашему!

— О каком оружии ты говоришь? — прервал его советник.

— Арсенал небесного народа, который шанга захватили, чтобы обратить его против моей орды! — выкрикнул Ньяронга. Его рот скривился. — Это тоже не касается бескорыстных Старейшин?!

— Но… Нет! — Акуло наклонился вперед, и голос его уже не был таким ровным, как раньше. — Правда в том, что город Кузулонго не делал ничего для организованного нападения на лагерь небесного народа. Небесный народ слаб и беспомощен — это законная добыча. К тому же они явились причиной смуты между кланами, нарушив законы отцов…

— Законы, благодаря которым разжирел город Кузулонго? — прервала его Джойс.

Акуло хмуро глянул на нее, но продолжал, обращаясь к Ньяронге:

— Благодаря совершенному нападению шанга получили большой запас металла. У них будет много хороших ножей. Но это не настолько увеличило их силы, чтобы они могли вторгнуться в чужие земли, если их не будет подгонять отчаяние, страх и голод. Мы здесь, в горах, думали об этом и не хотим, чтобы это случилось. Забота Старейшин заключается в том, чтобы сохранить существующее равновесие. Небольшое количество металла, попавшее в руки шанга, не нарушило его. У небесного народа никто не видел оружия, кроме того, что они носили с собой. Она забрали его, когда убежали. У них в куполе не было никакого арсенала. Ваш страх ни на чем не основан, Рокулэло.

Джойс перевела его речь ван Рийну почти дословно. Он кивнул:

— Отлично. А теперь скажите им то, что я велел.

«Я зашла слишком далеко, чтобы отступать!» — с отчаянием подумала она.

— Но у нас было резервное оружие, — дрожащим голосом сказала она. — Много оружия, сотни штук. Только мы не успели им воспользоваться, так как нападение было слишком внезапным.

Воцарилась тишина. Члены Совета с ужасом уставились на нее. Пламя факелов дрогнуло, и тени забегали по стенам. Вожди Рокулэло следили за происходящим с огромным удовольствием, самоуверенность отчасти вернулась к нам.

Наконец Акуло, заикаясь, проговорил:

— Но вы говорили… я однажды сам спрашивал, но вы сказали, что у вас лишь несколько…

— Естественно, — ответила Джойс. — Мы хотели сохранить наше оружие в тайне.

— Шанга никому не говорили об этом.

— А чего вы от них ожидали? — Джойс немного подождала, чтобы до всех дошло, и продолжала: — Вы не найдете тайник, даже если обшарите весь оазис. Они сейчас не встретили наше нападение огнем, значит, оружие находится далеко отсюда. Вероятно, они спрятали его в земле Ягола, чтобы использовать позже.

— Мы проверим это, — сказал другой Старейшина. — Стража!

Появился часовой.

— Приведи представителя наших гостей.

Джойс передала ван Рийну смысл происходящего, пока они ждали.

— Пока все идет хорошо, — сказал он. — Но сейчас начнется самое щекотливое дело, а это будет гораздо менее приятно, чем щекотать вас.

— Вы невозможны! — ответил она покраснев.

— Нет, всего лишь невероятен… А вот и они.

Высокий т’келанец в одежде шанга вошел в комнату. Он скрестил руки и взглянул на Рокулэло.

— Это Масоту, сын Бтузи, — представил его Акуло, наклонившись вперед. Он был напряжен, как и остальные его коллеги. — Небесный народ сообщил нам, что вы захватили в их лагере много ужасного оружия. Это правда?

Масоту вытаращил глаза:

— Конечно же, нет! Там не было ничего, кроме пустого пистолета, который я показал тебе, когда ты спустился к нам на рассвете.

— Значит, Старейшины на самом деле заключили союз с шанга! — выкрикнул т’келанец из отряда ван Рийна.

Немного сбитый с толку, Акуло собрался с мыслями и сказал резко:

— Ладно. В конце концов, зачем отрицать очевидное?! Город Кузулонго заботится о счастье всего мира, в том числе и о вашем. Но эти лукавые чужеземцы стали разрушать наши старые обычаи. Разве они не склонили вас напасть на другую орду? Какая же у них была причина путешествовать в ваших землях? Чего они хотели? Да, Совет предложил шанга уничтожить их лагерь и изгнать их с нашей земли.

Хотя биение сердца, казалось, заглушало ее слова, Джойс передала все ван Рийну, и тот сурово сказал:

— Итак, они признали это перед вами! У них наготове история, способная обмануть землян, чтобы они никогда не возвращались на эту планету.

«Они не собираются отпускать нас живыми, иначе никто не поверит их сказке», — подумал ван Рийн про себя.

Акуло обратился к Масоту:

— Итак, вы утверждаете, что небесный народ лжет и вы не нашли никакого арсенала?

— Да. — Шанга обменялся взглядом с Ньяронгой. — Ваш народ беспокоится, чтобы мы не направили это оружие для захвата ваших пастбищ? Вам нечего бояться. Идите с миром и дайте нам покончить с чужеземцами.

— Мы ничего не боимся, — ответил Ньяронга. Тем не менее в его взгляде появилось сомнение.

Старейшины нетерпеливо зашевелились на помосте.

— Достаточно, — сказал Акуло. — Мы видим, какое смятение приносит в наш мир небесный народ. Вызвать стражу! Пусть их убьют. Да будет мир между Шанга и Рокулэло. Все разойдутся по домам, и на этом дело завершится.

Джойс закончила перевод одновременно с окончанием речи Акуло.

— Ботулизм и бюрократы! — взорвался ван Рийн. — Не так просто, приятель! — Он засунул руку в резервуар на спине и извлек оттуда бластер. — Всем оставаться на своих местах!

Ни один т’келанец не шевельнулся, хотя между ними пробежал ропот. Ван Рийн прислонился спиной к стене и взял под наблюдение дверь.

— Теперь мы поговорим по-дружески.

— Закон нарушен! — выкрикнул Акуло.

— Но и вы нарушили закон, подготавливая нападение шанга на нас, — ответила Джойс.

Она почувствовала облегчение. «Не то чтобы бластер решил все проблемы. Но теперь они не убьют нас так просто».

— Спокойнее! — пробасил ван Рийн.

Эхо отразилось от каменных стен. В помещение вбежало несколько человек. Увидев в руке ван Рийна бластер, они застыли на месте.

— Входите, присоединяйтесь к остальным, — пригласил их ван Рийн. — У меня хватит зарядов на всех. Ну вот, сейчас как раз настало время поговорить, — сказал он Джойс. — Скажите им, что Николас ван Рийн произнесет речь. Потом дайте мне знак, чтобы я начал.

Она передала сказанное им. Толпа воинов слегка расслабилась. Акуло, Ньяронга и Масоту кивнули одновременно.

— Послушаем, — сказал Старейшина. — Сразиться мы всегда успеем.

— Хорошо. — Громоздкий ван Рийн шагнул вперед. Он ораторским жестом обвел вокруг стволом бластера. — Во-первых, вы должны узнать, что я организовал весь этот шум для того, чтобы можно было с вами поговорить. Если бы я пришел сюда один, вы бы забросали меня камнями и никому из вас это не принесло бы пользы. Следовательно, я должен был прийти сюда в сопровождении воинов. Пусть Ньяронга подтвердит, что, если понадобится, я могу сражаться, как разгневанный кредитор. Но, может быть, в этом и нет нужды?

Предложение за предложением Джойс переводила его речь, затем подождала, пока глава клана Гангу подтвердит, что люди — сильные бойцы. Ван Рийн воспользовался общим изумлением, чтобы начать словесное наступление на аборигенов.

— Теперь обдумайте сложившееся положение. Допустим, шанга лгут, а на самом деле они овладели арсеналом оружия. Тогда они приобретут такую силу, что даже город будет зависеть от них, вместо того чтобы быть первым среди равных, как было раньше. Нет? Чтобы предотвратить это, необходимо соглашение между Старейшинами, Рокулэло и нами, людьми, которые смогут использовать и еще более мощное оружие и остановить орду Ягола, когда прибудет наш спасательный корабль.

— Но у нас же нет вашего оружия, — настаивал Масоту.

— Так ты говоришь, что такой добычи у вас нет? — сказала Джойс, которая начала понимать замысел ван Рийна. — Ну, Старейшины и Рокулэло, рискнете ли вы поверить ему на слово?

На помосте воцарилось нерешительное молчание.

Ван Рийн продолжал:

— Теперь предположим, что лгу я и никакого оружия в куполе не было. Тогда Старейшины и Шанга должны будут действовать совместно. Люди с корабля, который прилетит с моей территории, а моя территория — все небо, полное звезд, этим людям они должны будут рассказать какую-нибудь выдумку о том, почему разрушен купол. Все, кроме меня и этой хорошенькой куколки, благополучно спаслись, поэтому все равно станет известно, что напали шанга. Мой народ разгневается, что упущена прибыль, ради которой мы много лет трудились. Они обвинят Старейшин в том, что те использовали шанга для нападения, и, может быть, разнесут на кусочки всю эту гору. Но, может быть, шанга поклянутся, что Старейшины здесь ни при чем, и оправдают их. Верно? Тогда на протяжении многих лет шанга, а благодаря им и ягола будут связаны с городом Кузулонго. И они, конечно, станут шантажировать их. Вам необходимы люди, чтобы поддерживать равновесие!

Уулобу щелкнул зубами и крикнул:

— Это правда!

Но Джойс следила за Ньяронгой. Вождь медлил, обмениваясь взглядами с вождями остальных прайдов. А потом сказал:

— Да, так может случиться. Никто не хочет оказаться обманутым. И надо смотреть в будущее. Могут наступить плохие времена для Ягола. Тогда они двинутся в другие земли… и единственной ошибки в предсказании вспышки солнца будет достаточно, чтобы ослабить нас и подготовить Ягола к вторжению.

Вновь наступило молчание. Джойс слышала треск факелов и гул ветра за дверью. Акуло не двигаясь смотрел на ствол бластера ван Рийна. Наконец он произнес:

— Ты сеешь раздоры с великим искусством, чужеземец. Ты надеешься, что мы отпустим такого опасного человека, как ты, а также отцов прайдов, ставших твоими союзниками, живыми?

— Да, — с помощью Джойс ответил ван Рийн убежденно, — потому что я не сею раздоров, а лишь доказываю, чтовы не можете верить друг другу и нуждаетесь в людях, чтобы поддерживать порядок. Когда люди со своим мощным оружием окажутся здесь, ягола не смогут им противостоять, даже имея несколько украденных пистолетов. Возможен и другой вариант: шанга говорят правду и на самом деле не имеют оружия. Представьте себе, что люди вернутся с миром и не будут требовать мести за разрушенный купол. Какой тогда смысл для ягола объединяться с шанга? В любом случае с приходом людей восстановится равновесие между городом и ордами, что и требовалось доказать.

— Но почему небесный народ так стремится закрепиться здесь? — с подозрением спросил Акуло. — Вы хотите сами выполнять работу, которую ныне делает Кузулонго? Но тогда вначале вам придется истребить нас всех до единого!

— В этом нет необходимости, — усмехнулся ван Рийн. — Мы будем получать прибыль другим путем. Я расспрашивал эту леди по дороге в город, и она многое мне объяснила. Теперь я готов рассказать об этом вам… Гм-м… Джойс, я озадачен. Как объяснить мой план — ведь туземцы понятия не имеют о биохимии!

— Вы хотите сказать… Ник, неужели вы нашли выход?

— Да, черт побери! — Торговец потер руки с довольным видом. — Мне пришлось для этого порядком поломать голову. Итак, моя компания берет на себя проведение дальнейшей операции на Т’Келе. Вы, эсперансиане, поможете нам на первом этапе, а затем можете заняться альтруизмом на какой-нибудь другой планете. Что касается меня, то я буду качать деньги из Т’Келы, да еще как!

— Но… но как же?

— Я уже вам говорил, девочка, что мне нужно вино кунгу. К тому же здесь можно организовать неплохую торговлю шерстью. Не сомневаюсь, что все кланы будут толпиться с огромными тюками вокруг моих факторий. Я, в свою очередь, буду продавать этим бедолагам аммиак и нитраты с тех планет, где имеется азот, в обмен на местные товары. Они будут нуждаться в нашей помощи для улучшения своей почвы. Им потребуются бактерии, чтобы получать связанный азот. Вы покажете им, как это делается. А затем им понадобится много аммиака и нитратов. Конечно, у них будут образовываться излишки товаров, на которые они смогут покупать различные приспособления, особенно оружие. Ни одно существо с охотничьим инстинктом не устоит перед возможностью купить оружие, для этого они согласятся на то, чтобы временно стать фермерами и… И по мере того как моя фактория будет продавать им инструменты, машины, вещества, они станут все более и более цивилизованными, как вы этого хотели. И вот на всем этом «Солнечная компания пряностей и напитков» здорово нагреет руки!

— Но мы пришли сюда не для того, чтобы эксплуатировать их!

Ван Рийн хохотнул, покрутил усы и сказал:

— Может, вы, эсперансиане, и не захотите, зато я собираюсь их эксплуатировать. И они поймут меня, эти кланы, разве вы не видите? Благотворительность, находится вне их понимания, зато выгоду они понимают очень хорошо, и они еще будут радоваться, что надули нас на ценах на вино. Не будет больше ни неприязни, ни подозрительности к людям, поскольку люди придут сюда зарабатывать деньги. Понятно?

Она ошеломленно кивнула. На Эсперансе они никогда не рассуждали подобным образом. Община всегда смотрела на Торгово-техническую Лигу с высокомерием — сверху вниз. Но люди в ней вовсе не были фанатиками, и если это единственная возможность реализовать замысел, то тогда…

— А Старейшины, — заметила она, — как вы расположите их к себе? Найдут ли они свое место в этом новом, изменившемся мире?

— О, я подумал и над этим. Нам понадобится множество туземных агентов и чиновников, проверенных парней, которые будут вести записи, расширять нашу торговлю, распространяя ее на новые территории. Для этого потребуется много молодых… э-э… Старейшин. Ох и глупое название! Что касается остальных Старейшин, то мы можем повысить престиж города. Вспомните, что здесь потребуется разрабатывать нефтяные залежи, строить электролизные фабрики. Фабрики будут производить водород, а сжигание нефти даст электричество. Я построю здесь заводы, научу Старейшин управлять ими, затем продам им на условиях долговременной выплаты. Эта перспектива должна вполне их удовлетворить… — Он задумчиво уставился в темный угол. — Гм-м… как вы думаете, стоит ли брать с них двенадцать процентов или остановиться на пятнадцати?

Джойс вздохнула и начала подыскивать слова на языке города Кузулонго.

7

Перед заходом солнца они спустились с горы. Впереди мерцали костры лагеря. Местность казалась немного приветливее, чем утром. Была какая-то особенная прелесть в этих ночных равнинах, по которым бродят свободные кочевники. Те несколько недель, которые им придется ждать прибытия корабля, похоже, будут не так уж неприятны, скорее наоборот, они могут оказаться чересчур веселыми.

— Другое преимущество моего плана, — сказал ван Рийн, — это то, что работа, приносящая прибыль, наверняка будет длиться долго. Очень долго. Вы считаете, что ваше правительство осуществит свой замысел? Ба! Правительство — это подонки. Любое изменение настроения, идеологии — и… пуф! Кончится ваш проект. Но когда в дело замешана прибыль, положение стабилизируется. Политики приходят и уходят, алчность остается.

— О нет! Этого не может быть, — возразила она.

— Что ж, в машине у нас будет достаточно времени, чтобы обсудить это и многое другое, — сказал ван Рийн. — Я думаю, что можно будет попробовать получить алкоголь из кунгу. Мы подмешаем его к фруктовым сокам и будем пить вино, достойное человека, черт возьми!

— Я… не могу… Ники, ведь мы остаемся вдвоем…

— Вы еще слишком юны. Вы хотите сказать, что бедный старик может показать вам, что такое молодость? — Ван Рийн бросил на нее хитрый взгляд. — О’кей, попробую.

Джойс, вспыхнув, отвернулась. «Придется быть начеку до прибытия корабля», — подумала она.

Конечно, если она хоть на минуту расслабится, то… то ничего страшного не произойдет. В конце концов, этот толстяк — очень интересный тип.

ВОЗМУТИТЕЛИ СПОКОЙСТВИЯ

(повесть)

Plus qa change, plus c’est la meme chose[67]

Приходилось ли мне встречать Ноя Аркрайта? Это мне-то? Ноя Аркрайта? Подтаскивай сюда стул и прочисти уши. Нет, только не тот стул. Мы держим его на случай, если заглянет Гратч. Дерево из Глоберри, оно концентрирует соли урана, так что если ты не носишь свинцовые трусики…

Ясное дело, мы слышали, что за чудеса небесные затеял Ной Аркрайт. У бывалых космических пилотов и то челюсть отвисла, даже здесь, в наших краях. Мы так же хотели в этом участвовать, как и любой, у кого мозги не с прецессией[68]. По-нашему, те планеты прекрасно могут подождать еще парочку столетий, мы и так откусили больше, чем можем проглотить, э? Но только когда он посадил здесь свою жестянку, он и словечка не проронил о своей задумке. У него деловое предложение, сказал он, и не захотят ли те из нас, у кого завалялся динар-другой, запустить денежки на орбиту?

Послушаешь его, так вроде он дело говорит, хоть компьютер у меня в мозгах давно вычислил, что со своим сладкоречивым языком он может продать двуокись углерода по цене чистого углерода в кристаллической форме. Понимаешь, какую планету ни возьми, на всякой можно найти хорошие местечки — Голконда, Клондайк, Ранд[69], если вспомнить старушку Землю, — с богатыми залежами чего-нибудь. Только дело в том, что планета большая штука. Даже с ультразвуковыми и спектроскопическими причиндалами, пока все обнюхаешь, энтропия сожрет твой шанс найти что-то действительно стоящее. Тут-то он и начал распространяться о том, какую он придумал суперхитрость, чтобы находить что нужно с орбиты спутника, дело только за капиталом, чтобы раскрутить дело, а эти жмоты на Земле отказали ему в кредите, так не хотим ли мы войти в долю?

Ну, сразу-то мы не проглотили наживку; не то чтобы нас насторожило, что он не сказал нам, как эта жужжалка работает: тут у нас секрет — те же деньги. Но мы заставили его показать ее в действии — обследовать Безнадежную. Это следующая отсюда планета, совсем никчемная пустышка, куда обычно и не залетает-то никто. И чтоб мне лопнуть, если его прибор не завопил как сумасшедший — там, где, как оказалось, самые большие залежи рения после месторождения на Игнаце.

Ну, ты же знаешь, как это бывает с минералами. Их цена выше стоимости разработки, как, например, при извлечении соли из морской воды, но не настолько выше, чтобы доходы росли по экспоненте. Но все-таки, если у тебя есть способ найти залежи, быстро и по дешевке, в окрестных планетных системах… В общем, мы чуть в очередь не выстроились, чтобы отдать ему наши денежки. А уж я-то — я же такой крутой парень и сообразительный тоже, я пробился в самое начало очереди.

Думаю, правда, тут его разговоры тоже сыграли роль. Он мог уговорить Юпитер улететь от Солнца, просто рассуждая о ксенологии, или аналитике, или Шекспире, или истории — да о чем угодно. Так получилось, что у меня сохранилась пленка — вроде той записи, что, я вижу, ты делаешь сейчас. Только, чур, пусть все останется между нами, — для твоего личного журнала, ладно? Я не рассказывал об этой истории ни единому человеку. Да и никому из инопланетян тоже — разве что был пьян до полного ангстрема. Ну вот, слушай Ноя Аркрайта.

«…дело не только в том, что общество в целом проходит через повторение своей истории. На самом деле я сомневаюсь, что справедливо общепринятое мнение, будто сейчас мы живем в век, который может быть назван неоелизаветинским. Существуют определенные аналогии, не более того. Но жизнь действительно имеет повторяющиеся циклы. В пределах заданного контекста число разновидностей событий, могущих произойти с индивидом, ограничено. Меняются только сочетания, базовые элементы остаются неизменными.

Для примера рассмотрим самую романтическую фигуру современности, торговца-разведчика. Все, и особенно он сам, думают, будто он ведет невероятно разнообразное существование. И все же насколько один эпизод в его приключениях отличается от другого? Да, конечно, он имеет дело со странной окружающей средой, с туземцами, чью психологию он должен понять, изворотливыми конкурентами, женщинами то соблазнительными, то коварными, — несколькими видами опасностей и вечной проблемой получения дохода от своего предприятия, — но ведь и только. То, что собираюсь сделать я, не столь броско на первый взгляд. Но моя идея означает возможность вырваться из замкнутого круга, начать совершенно новое существование. Не будь ты так одержим представлением о себе как о смелом первопроходце, ты бы понял, что я имею в виду».

Угу, теперь-то я понимаю.

Мы и не подозревали, как нас облапошили, пока не догадались пропустить соглашение о партнерстве через семантический компьютер. Должно быть, Аркрайт воспользовался символической логикой, когда составлял договор, только замаскировал ее всеми этими разноцветными словечками. Единственная распроклятая вещь, которую он юридически был обязан выполнить, — это произвести для нас разведку полезных ископаемых. Он мог отправиться куда угодно, делать все, что ему вздумается, ради Бог знает каких целей. Так что, конечно, он за наш счет оснастил эту чертову экспедицию! Он ведь заранее нашел те залежи рения. Ему просто не хотелось ждать пять лет, пока доходов от его доли в разработках хватит на это дело; да их могло и не хватить. Вот он и сварганил ту свою дерьмовую машинку — на Земле такие мошенничества зовут «благословение цыгана».

Ну, понятно, со временем мы получили, конечно, кое-какие доходы с Безнадежной, хотя и вполовину не так много, как могли бы, учитывая внесенную нами сумму. Да и он попытался расплатиться с нами — почетом, если уж не наличными. Только что из этого всего вышло — вот ведь целое звездное скопление названо моим именем, а разве хоть одной живой душе могу я признаться, за что мне такая честь?

Дневниковая запись Урвейна Путешественника

1

В покер играть втроем плохо, поэтому команда разведывательного торгового корабля «Через пень-колоду» приспособила корабельный компьютер в качестве четвертого партнера. Он расплачивался долговыми расписками и был запрограммирован на средний уровень картежной искушенности: в результате к концу путешествия его проигрыши и выигрыши примерно уравновесили друг друга, и игроки-люди получили полную свободу выяснять отношения между собой.

— Еще две карты, — произнес механический голос. Дэвид Фолкейн сдал их и положил перед сканером, который он установил на конце стола в салоне. В глубинах корабля, в своем бронированном контейнере, процессоры компьютера принялись оценивай карты, оказавшиеся у него на руках.

— Одну, — сказала Чи Лан.

— Мне не нужно, спасибо, — пророкотал Адзель.

Фолкейн сдал себе три карты и углубился в размышления о том, что получилось. Его положение улучшилось: пара троек в масть к имевшимся королям. Адзель вполне может не менять карт, имея ничуть не лучший шанс, Чи, похоже, пытается добрать до флеша[70], а машина торговалась без особого энтузиазма. Ну да ведь у Пня ржавые мозги…

Стальная рука уронила в миску, служившую банком, голубую фишку.

— Проклятье! — завопила Чи. Ее хвост распушился, шелковистый белый мех на всем маленьком тельце встал дыбом, и она с силой швырнула карты на стол. — Чума на тебя! Чтоб лопнуло твое криогенное брюхо!

Адзель невозмутимо удвоил ставку. Фолкейн вздохнул и запасовал. Гнев Чи угас так же быстро, как и разгорелся, она спокойно уселась на своем высоком стуле и принялась по-кошачьи умываться. Фолкейн потянулся за сигаретой.

Пень снова увеличил ставку. Драконье лицо Адзеля, если не считать подвижных резиновых губ, не было способно менять выражение, но его огромное, покрытое чешуей тело, занимавшее большую часть салона, напряглось. Он сосредоточенно принялся изучать свои карты.

Игру прервал звонок. Та часть компьютера, которая постоянно оставалась на вахте, обнаружила что-то необычное.

— Я посмотрю, — сказал Фолкейн. Он поднялся и быстро прошел в переднюю часть корабля. Фолкейн был высокий молодой человек, светловолосый и голубоглазый, с курносым носом и высокими скулами. Даже здесь, в Бог весть скольких световых годах от любого представителя человечества, он был одет в смокинг, который бы не посрамил своего владельца даже и в дорогом ресторане кратера Тихо. Дэвид постоянно напоминал себе, что его статус накладывает определенные обязательства — ведь он младший сын барона с Гермеса, а теперь еще и представитель Торгово-технической Лиги, — на самом же деле он просто был очень молод и еще не перерос некоторого тщеславия.

Подойдя к пульту сканера, он нажал кнопку. На экране не появилось ничего необычного. Что же, черт возьми, там обнаружили приборы? Компьютер так много своих мощностей использовал для игры, что не мог сообщить ему никаких подробностей. Пожалуй, будет лучше… Фолкейн перекатил сигарету в другой угол рта и повернул регулятор увеличения.

На западе с глубокого фиолетового неба лила свой вечный вечерний свет звезда. Это был красный карлик класса К со светимостью едва ли в одну десятую Солнца родной для человечества Земли. Находясь от Икрананки всего в трети астрономической единицы, светило имело видимый диаметр втрое, больше солнечного, но давало в три раза меньше света. Даже днем тусклое красное освещение и разреженный воздух не мешали видеть звезды. Спика, находящаяся примерно в двух парсеках отсюда, сияла, как алмаз чистой воды. Больше в небе не было видно ничего, кроме стаи местных чудищ с кожистыми крыльями да желтого облака далекой песчаной бури.

Со склона холма, где приземлился «Через пень-колоду», открывалась панорама Чакоры. Долина, которая была когда-то морским дном, простиралась во все стороны, исчерченная ржаво-зелеными и сине-фиолетовыми тенями. Всюду были видны посадки низких растений-суккулентов. Тут и там к подножию каменных башен — семейных твердынь — жались группы строений, плетеные стены которых радовали глаз узорами ярко окрашенных полос; каждое такое поселение принадлежало одному семейному клану земледельцев. Там, куда уже проникла весенняя влага, растительность становилась ярко-зеленой и золотой. Кое-где ветер колыхал растения, похожие на бамбук с перистыми листьями, — местный аналог земных деревьев.

Каменистый холм со следами эрозии был бесплоден — лишь чахлые кустики местами выглядывали между камней. На вершине возвышались укрепления Хайякаты. Башня у подножия холма охраняла городской колодец, добраться до которого из города можно было по туннелю. Грунтовая дорога из восточной части долины, петляя, вела к воротам в городской стене. Никого из местных жителей не было видно.

Впрочем, не совсем так. На дороге появилось быстро приближающееся облако пыли. «Кто-то очень торопится сюда», — подумал Фолкейн.

Он подрегулировал сканер. Теперь сцена стала ясно видна.

Шестеро икрананкцев изо всех сил погоняли своих зандар. Крупные, покрытые коричневым мехом двуногие скакуны с толстыми хвостами передвигались длинными парящими скачками. Всадники потрясали копьями и мечами и, судя по тому как широко были раскрыты их клювы, громко вопили.

Ветер отнес пыль в сторону, и Фолкейн увидел, кого они преследуют. Он чуть не проглотил свою сигарету.

— Нет, — слабым голосом пробормотал Дэвид… — Это невозможно. Клянусь, невозможно.

Остолбенение мгновенно слетело с него, Фолкейн повернулся и кинулся обратно. При силе тяжести всего в 65 % земной он мчался, как перепуганная комета. Ворвавшись в салон, он с трудом затормозил и проревел:

— Тревога!

Чи Лан, перепрыгнув через стол, переключила компьютер на нормальный рабочий режим. Адзель положил в банк последнюю фишку и нехотя отвернулся от карт: у него был верняк.

— Что случилось? — спросила Чи с ледяным самообладанием, свойственным ей в минуты опасности.

— Там… там женщина. Ее преследуют, — выдохнул Фолкейн.

— Кто?

— Ну не я же, черт возьми. Но послушайте, это правда! Компания местных кавалеристов гонится за женщиной! Человеком! Ее зандара выглядит усталой. Они догонят ее прежде, чем она доберется сюда, и Бог знает, что они с ней сделают!

Пока Фолкейн выкрикивал все это, Адзель поинтересовался картами Пня. У того был флеш-ройял. Вздохнув, Адзель подтолкнул миску-банк к манипулятору компьютера, поднялся и проговорил:

— Пожалуй, следует вразумить их. Чи, ты остаешься на дежурстве.

Цинтианка кивнула и засеменила на мостик. Адзель, стуча копытами по палубе, последовал за Фолкейном к нижнему люку. Тот схватил из шкафа при входе кобуру с бластером, куртку и сунул в карман рацию. Космонавты через шлюз вышли из корабля.

Чтобы избежать проволочек при входе и выходе, экипаж поддерживал внутреннее давление таким же, как и снаружи — примерно на уровне трех четвертей земного. Однако воздух в корабле был более теплым и влажным. Сильный холодный и сухой ветер обрушился на Фолкейна; его глаза не сразу адаптировались к местному освещению. Адзель, сложенный как кентавр, подхватил его двумя могучими когтистыми передними конечностями и посадил себе на спину, за собственным торсом. Как раз для таких случаев острие гребня, тянувшегося вдоль всей спины воданита от головы до хвоста, в этом месте было сглажено. Адзель припустил вниз с холма ровным галопом. Фолкейна окутало облако мускусного запаха.

— Можно предположить, что неподалеку приземлился еще один корабль, — басистый голос Адзеля был так же спокоен, как если бы они все еще играли в карты. — Несчастный случай?

— Должно быть, — Фолкейн, щурясь, всматривался в сумрак. — Правда, девушка как-то странно одета. Может, ей пришлось спасаться от местных варваров? До нас ведь все время доходят слухи о стычках в Сундрадартских горах.

При неярком свете он с трудом различал вдалеке пики хребта, туманно вырисовывавшегося на востоке. Слева от дороги тянулись рыжевато-коричневые скалы, бывшие когда-то континентальным шельфом, справа были видны только вечнозеленые поля Чакоры. Позади высился холм Хайякаты, и корабль на склоне сверкал как острие копья. Этот вид успел до смерти надоесть Фолкейну, и возможность поразмяться его радовала. Ни о какой опасности не приходилось и говорить: вся шайка побежит домой к маме, стоит им только увидеть Адзеля.

Фолкейн чувствовал под собой игру могучих мускулов, воздушный поток свистел и пел в его ушах, заглушая стук копыт. Теперь впереди уже было ясно видно девушку и ее преследователей.

Она замахала рукой и послала свою измученную зандару вперед. Икрананкцы что-то кричали. Фолкейн уловил несколько слов— надо же, они говорили по-катандарски…

Один из преследователей остановился и поднял лук. Это было миниатюрное оружие — руки икрананкцев вдвое уступают человеческим в силе, — но стрелы, которыми луки стреляли, были остры как иглы и при здешнем слабом тяготении летели далеко. Воин выстрелил. Стрела пропела в сантиметре от развевающихся каштановых прядей. Лучник отдал приказ, целясь снова. Еще двое всадников взялись за луки.

— Великие боги Плутона! — ахнул Фолкейн. — Они и в самом деле хотят ее убить!

Все его чувства обострились. Несмотря на рыжую пыль и тусклый красный свет, он видел ближайшего туземца как на ладони.

Существо полутораметрового роста с бочкообразной грудью и тонкой талией напоминало человека с непропорционально длинными и тонкими конечностями. Все его тело было покрыто коротким коричневым мехом. Фолкейн знал, что местные жители — теплокровные, всеядные, живородящие — не были млекопитающими. Голову на тонкой шее украшали темный пушистый хохолок, светлые глаза, уши, как у осла, и янтарного цвета хищный клюв. Босые ноги с тремя пальцами крепко вцепились в стремена, а одежда состояла из узких штанов на помочах и кожаного нагрудника с железными оплечьями и зигзагообразной эмблемой на груди; с широкого пояса свисали ножны с кинжалом. Туземец был вооружен мечом и луком, с которым ловко управлялись четырехпалые руки с острыми когтями.

Фолкейн выхватил бластер и выстрелил вверх. Выстрел был предупреждением, к тому же яркая вспышка слепила глаза нападавших и мешала им целиться. Девушка издала одобрительное восклицание.

Отряд у нее за спиной рассыпался в стороны. Все воины носили одну и ту же форму; эмблема на их доспехах была незнакома Фолкейну. Предводитель выкрикнул команду. Нападавшие явно пришли в себя и намеревались атаковать. Стрела просвистела над плечом Фолкейна, другая сломалась о твердую чешую Адзеля.

— Но… но они хотят убить и нас, — запинаясь, пробормотал воданит. — Похоже, наш вид для них не неожиданность.

— Вперед! — рявкнул Фолкейн. Родившись в аристократической семье на планете, где воинское искусство все еще было необходимо, он не забыл боевой выучки. Твердой рукой он установил бластер на максимальную дальность и уложил зандару под одним из всадников.

Адзель распрямился во весь рост. Его массивное тело развило такую скорость, что встречный поток воздуха совершенно ослепил Фолкейна. Впрочем, в его участии больше и не было нужды: Адзель уже достиг сбившихся в тесную кучку икрананкцев. Одного вместе с зандарой он просто смял, двое других взлетели в воздух, как камни, выпущенные из пращи. Одним движением хвоста Адзель уложил четвертого. Оставшиеся в седлах всадники предпочли спасаться бегством через поля.

Адзель затормозил, развернулся и потрусил обратно. Те двое, что ускакали, нахлестывали своих зандар, спеша оказаться как можно дальше от места схватки, а поверженные противники еле шевелились.

— О Боже мой, — сокрушенно произнес Адзель, — надеюсь, мы не нанесли им серьезных увечий.

Фолкейн пожал плечами. Воданиты, раса гигантов, могли себе позволить быть более мягкосердечными, чем люди.

— Лучше вернуться на корабль, — ответил он.

Девушка остановила свою зандару на безопасном расстоянии. Когда Фолкейн и Адзель приблизились к ней, губы Дэвида издали беззвучный свист.

Может быть, ее мускулатура и была чрезмерно развита, но что за фигура! Высокая, с округлостями там, где надо, длинноногая, стройная… К тому же ее одежда очень кстати не особенно скрывала все это — на девушке были короткие сапожки, высоко подоткнутая, чтобы можно было скакать верхом, меховая юбка, открытый корсаж поверх легкой блузы и короткий синий плащ. Она оказалась вооружена так же, как и туземцы, к седлу был приторочен ярко расписанный щит, каштановые кудри выбивались из-под плоского шлема. Ее кожа была удивительно бела, черты классически правильны; некоторая холодность этой мраморной красоты смягчалась большими серыми глазами и выразительным ртом.

— Ну и ну! — пробормотал Фолкейн. — И откуда же ты взялась, малютка?

Девушка, тяжело дыша, вытирала пот со лба. Адзель продолжал трусить по дороге, и всадница пристроила свою зандару рядом. Животное было слишком измучено, чтобы проявлять беспокойство от такого соседства.

— Вы… и правда… из другого мира? — спросила девушка. Ее низкий голос выговаривал слова англика с незнакомым Фолкейну акцентом.

— Да, вообще-то, — Фолкейн показал на корабль.

Она начертила в воздухе охранительный знак.

— Благодарение алгату! — Слово было местное и приблизительно переводилось как «магия».

Немного отдышавшись, она оглянулась на своих врагов. Те пришли в себя и восстановили походный порядок, но явно не собирались пускаться в погоню. На глазах у девушки один из воинов отделился от отряда и во весь опор поскакал к дальнему склону холма. Остальные медленно ехали следом.

Девушка протянула руку и коснулась Фолкейна, как будто хотела удостовериться в его реальности.

— До нас доходили только слухи, — тихо сказала она. — Мы слышали, будто эршока-чужеземец появился на летающей колеснице, и император запретил подданным своим приближаться к нему. Но мы думали, что в рассказах все преувеличено. Вы ведь истинно из другого мира? Может быть, даже с самой Земли?

— Я же сказал: да, — ответил Фолкейн. — Но о чем ты говоришь? Кто такой эршока?

— Человек. Разве тебе не ведомо? Эршока — так называют нас здесь в Катандаре. — Она внимательно посмотрела на Фолкейна, и как будто маска закрыла ее лицо. С непонятной для него осторожностью она продолжала: — С тех пор, как сюда прибыли наши предки — более четырехсот лет назад.

— Четырехсот лет?! — челюсть Фолкейна отвисла. — Но ведь тогда еще не был изобретен гиперпространственный двигатель!

— Она, очевидно, имеет в виду икрананкские годы, — вступил в разговор Адзель, которого было трудна вывести из равновесия. — Смотри, при периоде обращения планеты в семьдесят два стандартных дня… да, получается примерно семьдесят пять земных лет.

— Но… послушай, как же, черт возьми…

— Они направлялись куда-то в другое место и должны были стать… как же это называется? — стать колонистами, — объяснила девушка. — Пираты захватили корабль и высадили их всех здесь, всех пятьсот человек.

Фолкейн попытался собраться с мыслями. Как сквозь туман до него доносился голос Адзеля:

— Ну да, похоже на вылазку с планет Пиратских Солнц — они иногда забирались так далеко от своих баз в надежде как раз на такую богатую добычу: большой пассажирский корабль. Выкупом за колонистов они, конечно, не заинтересовались. Хорошо еще, рядом оказалась пригодная для жизни планета, и им не пришлось убивать пленников. Не беспокойся, маленькая женщина, — передней конечностью он похлопал ее по плечу, — Торгово-техническая Лига давно научила обитателей Пиратских Солнц хорошим манерам.

Тут Фолкейн решил, что лучше уж он сам займется утешением красотки. Широко улыбнувшись, он сказал:

— Ну и сенсация же будет! Как только на Земле узнают, они пришлют за вами корабль.

Ответом ему послужил внимательный взгляд: девушка явно относилась к нему с непонятной и огорчительной настороженностью. Только что спасенная от гибели красавица не должна бы так себя держать.

— Ты ведь эршо… я хочу сказать — ты землянин?

— На самом деле я — гражданин Великого Герцогства Гермесского, а мои спутники происходят с других планет. Но наша база на Земле. Меня зовут Дэвид Фолкейн.

— А я — Стефа Карле, лейтенант личной гвардии в… Впрочем, это сейчас несущественно.

— Почему эти вояки тебя преследовали?

Девушка слегка улыбнулась:

— Молю тебя, будем говорить обо всем по порядку. Нам ведь так много нужно поведать друг другу, не правда ли? — Но тут сдержанность оставила ее, глаза засверкали, улыбка мощностью в пятьдесят мегаватт осветила лицо. Девушка захлопала в ладоши и воскликнула: — Истинное чудо! Человек с Земли — и к тому же мой спаситель.

«Ну вот, — подумал польщенный Фолкейн, — давно бы так!» Он перестал задавать вопросы и просто любовался спутницей. В конце концов, уже много недель ему не приходилось видеть представительниц прекрасного пола.

Добравшись до корабля, они привязали зандару к одной из опор, и Фолкейн с поклоном проводил девушку по трапу к воздушному шлюзу. Чи Лан выбежала встречать прибывших.

— Что за милая зверюшка! — воскликнула девушка.

Чи ощетинилась. Задиристостью она не уступала самому достопочтенному Бельягору.

— Только попробуйте погладить меня, юная леди, — можете недосчитаться пальчиков. — Чи обернулась к своим коллегам. — Что, во имя девяносто девяти дьяволов, там случилось?

— Разве ты не наблюдала за схваткой? — удивился Фолкейн. Не удержавшись от искушения покрасоваться перед Стефой, он продолжал: — По-моему, мы не так уж плохо разделались с этими бандитами.

— Какими бандитами? — оборвала его Чи. — Мне же отсюда все было видно: они отправились прямо в город. Если хотите знать — вы, пара пустоголовых идиотов, — вы расколошматили отряд солдат императора, для заключения договора с которым мы сюда прилетели.

2

Представители Торгово-технической Лиги и их гостья собрались в салоне. Идти в город никому не хотелось — там можно было нарваться на стрелу. Пусть уж лучше явится Гудженги и потребует объяснений. К тому же всем хотелось сначала порасспросить друг друга.

Фолкейн налил себе и Стефе шотландского виски, Адзель запасся четырехлитровой ёмкостью кофе. Его буддистские принципы не мешали ему при случае пить и более крепкие напитки, но ни один корабль в дальнем полете не имел достаточных, на вкус воданита, запасов спиртного. Чи Лан, на которую алкоголь не оказывал никакого действия, вставила в свой любимый мундштук из слоновой кости сигарету со слабым наркотиком. Всем было нужно успокоить расстроенные нервы.

Девушка, щурясь и хмурясь одновременно — ее глаза были непривычны к яркому корабельному освещению, — поднесла стакан к губам и залпом выпила содержимое. Крепкий напиток заставил ее задохнуться. Фолкейн поспешил похлопать ее по спине. Ругательства, которыми перемежались приступы кашля и судорожные вздохи, заставили его покраснеть.

— А я-то думала, ты поскупился на выпивку, — наконец пробормотала Стефа.

— Думаю, за три поколения вы утратили большую часть технологии — включая производство спиртного, — сказал Адзель. — Знаний пятисот человек, часть из которых к тому же дети, недостаточно для поддержания современной цивилизаций, а корабль с колонистами вряд ли имел особенно полный набор микрофильмированных книг.

Стефа, вытирая слезы, посмотрела на него.

— Я всегда думала что прапредок — большой лжец, — сказала она. — Но сдается мне, в юности своей он истинно кое-что повидал. Откуда ты?

Воданит действительно представлял собой внушительное зрелище. Если считать хвост, его опирающееся на четыре ноги тело имело в длину не меньше четырех с половиной метров, а торс с могучими руками; грудью и плечами соответствовал остальному. Все туловище покрывала блестящая голубовато-серая чешуя, щитки защищали живот, а гребень — спину. Драконья голова с костяными выступами вокруг ушей и над глазами венчала метровую шею. Но глаза были большими, карими и задумчивыми, а выпуклый череп вмещал весьма развитый мозг.

— С Земли, — ответил он, — то есть с Затлаха, что на нашем языке и значит «Земля». Люди назвали мою планету Водан. Это было еще во времена, когда они не исчерпали запас земных наименований для планет. Теперь по большей части используются названия, почерпнутые из языка наиболее развитой местной цивилизации — как, например, Икрананка.

— Ты, должно быть, хорош в сражении, — задумчиво произнесла Стефа, и ее рука скользнула к кинжалу на поясе.

Адзель поморщился:

— Ох, ради Бога. Мы — мирный народ. Мы такие большие и бронированные только потому, что природа Водана рождает гигантов. Видишь ли, наше солнце принадлежит к типу F и находится неподалеку от Регула. Оно изливает так много энергии, что, несмотря на силу тяжести, в два с половиной раза большую, чем на Земле, жизненные формы развиваются массивными и…

— Закрой свое реактивное сопло, ты, болтливый варвар, — перебила его Чи Лан. — Пора заняться делом.

Адзель с трудом сдержался.

— Коллега, — прорычал он, — весьма невежливо выражать презрение к другим культурам. Хоть мои соплеменники и простые охотники, наше искусство не уступает никакому другому. Когда я удостоился стажировки на Земле для изучения планетологии, я подрабатывал, исполняя партию Фафнира[71] в оперном театре Сан-Франциско.

— А также участвуя в качестве дракона в китайских новогодних шествиях, — ядовито добавила Чи.

Фолкейн стукнул кулаком по столу.

— Уймитесь, вы оба! — рявкнул он.

— Но откуда на самом деле происходит… э-э… госпожа? — спросила Стефа.

— Со второй планеты Эридана А, — ответил Фолкейн. — Люди-первооткрыватели назвали планету Цинтия, в честь жены капитана корабля.

— Как я слышала, — промурлыкала Чи, — женой она ему не приходилась.

Фолкейн снова покраснел и украдкой взглянул на Стефу. Но девушка совсем не выглядела смущенной; да и если учесть те выражения, которые у нее вырвались недавно…

— В те времена их уровень развития примерно соответствовал античной Александрии, — продолжал он. — Они как раз открыли научную методологию. Но у них нет городов, хоть торговля и развита. Так что они быстро нашли общий язык с Торгово-технической Лигой. — Фолкейн устыдился своей болтливости и замолчал.

Чи изящной шестипалой рукой стряхнула пепел с сигареты. Даже когда она выпрямлялась во весь рост, она едва достигала девяноста сантиметров в высоту. Обычно же она предпочитала опираться на все четыре конечности, свернув свой великолепный хвост кольцом на спине. Ее круглая голова была непропорционально большой, с короткой черноносой мордочкой, аккуратными маленькими ушками и кошачьими усами. Вся Чи Лан, кроме темной маски вокруг огромных сияющих золотых глаз, была покрыта белым пушистым мехом. Своим тонким голосом она деловито произнесла:

— По-моему, нам следует разобраться в той ситуации, в которую ты попала, свободнорожденная госпожа Карле. Нет, прости, лейтенант Карле, — так правильно? Как я поняла, ваши предки оказались высажены в здешних местах?

— Да, — кивнула Стефа. Она снова вернулась к подчеркнутой осторожности в разговоре. — Они почти сразу стали сталкиваться с местными жителями — иногда на поле битвы, иногда мирно. Сражения показали, что люди сильнее и выносливее икрананкцев. Здесь же войны не прекращаются. Не лучше ли быть хорошим солдатом, чем батрачить в полях или на шахте? Так с тех пор и повелось — каждый эршока, достигнув должного возраста, поступает на воинскую службу. Тё, кто не может уже сражаться, получают чин квартирмейстера или другой подобный.

Фолкейн заметил шрам на руке девушки. «Бедное дитя, — подумал он. — Все должно быть иначе. Ей бы танцевать и развлекаться на Земле — со мной, например. Она слишком милая, у нее слишком нежное сердце, чтобы…»

Глаза Стефы блеснули.

— Я слышала, старики говорили, что на других мирах все время воюют. Не нужны ли там наемники? — заинтересованно спросила она.

— Что?! Э-э…

— Я хорошо сражаюсь. Видели бы вы меня в битве при Яндже! Ха! На наши порядки напали кавалеристы. Одну зандару я насквозь проткнула пикой. — Стефа вскочила, выхватила меч и начала размахивать им в воздухе. — Я снесла голову всаднику одним ударом! Она так и покатилась! Я повернулась и разрубила другого нападающего — от плеча до бедра. Тут на меня слева кинулся спешившийся воин. Я заехала ему щитом в лицо, прямо в клюв. Потом…

— Остановись! — простонал Адзель и зажал уши.

— Нам нужно прояснить ситуацию в целом, — поспешно вмешался Фолкейн. — Ты враждуешь с катандарским императором?

Стефа сдержала свой боевой порыв, снова села и протянула стакан за новой порцией выпивки. Заговорила она сдержанно и осмотрительно.

— Эршока стали служить первому властителю из династии Джадхади, когда старая империя распалась. Они помогли ему оседлать Зверя Катандары, восстановить и расширить империю; с тех пор они — личная гвардия всех императоров и основа армии. В недавние времена они захватили Рангакору в Сундрадарте к востоку от Сумеречного хребта. Это — самая важная твердыня. Хоть она и не перекрывает дорогу к основному перевалу в горах, земли вокруг богаты источниками, а это делает провинцию самой богатой в Чакоре.

— Хаос побери вашу поганую геополитику! — перебила ее Чи. — Почему тебя преследовали солдаты императора?

— Э-э-э… Я не знаю доподлинно. — Стефа отхлебнула из своего стакана. — Не лучше ли, если сначала вы расскажете о себе? Тогда, может быть, удастся понять, почему Джадхади Третий держит вас здесь, а не в Катандаре. Или его резоны вам известны?

Адзель покачал своей огромной головой.

— Нет, — ответил он. — Более того, мы не знали, что находимся в карантине. Некоторые намеки, конечно, были. Нам на самом деле показалось странным, что до сих пор мы не приглашены в столицу, да и местные жители мало общаются с нами. Как-то мы на флиттере отправились осматривать окрестности и увидели военные укрепления неподалеку; потом Гудженги потребовал, чтобы мы больше не летали. Он сказал, что вид летательного аппарата вызывает слишком сильный страх у местных жителей. Мне не хотелось бы обвинять его в том, что он темнит, но это объяснение производит впечатление притянутого за уши.

— Правду сказать, вас здесь держат в изоляции по приказу императора, — мрачно произнесла Стефа. — Жителям других мест запрещено появляться в Хайякате, а местным не позволено покидать здешние края. Это плохо для торговли, но… — Фолкейн собрался было спросить, почему она сама нарушила запрет, но девушка продолжала: — Скажите мне, как вас занесло в эту Богом забытую дыру? Почему вообще вы явились на Икрананку?

— Она морочит нам голову, — прошипела Чи на торговой латыни.

— Конечно, — ответил Фолкейн на том же языке. — Но можно ли ее винить? Мы для нее чужаки, а последние представители галактической цивилизации, с которыми имел дело ее народ, были пиратами. Мы должны отнестись к ней с пониманием и показать свои добрые намерения.

Чи всплеснула руками:

— О космос! Ты и твой проклятый инстинкт спаривания!

Фолкейн повернулся к ней спиной.

— Прости нас, — обратился он к Стефе на англике. — Нам… э-э… нужно было обсудить некоторые личные моменты.

Стефа улыбнулась, похлопала его по руке, придвинулась поближе и прошептала:

— Я понимаю, Дэвид. Какое милое имя — Дэвид! И к тому же ты из другого мира! Мне так хочется побольше узнать о тебе!

— Ну…э-э… — заикаясь, пробормотал Фолкейн, — мы купцы-разведчики. Это кое-что новое в торговле. — Он надеялся, что, его улыбка получилась скромной, а не идиотской. — Я… э-э… один из тех, кто это придумал. — И стараясь быть сдержанным, чтобы не выдать секреты Лиги, он рассказал девушке об их экспедиции.

Николас ван Рийн встал из-за стола и подошел к прозрачной стене своего кабинета. С этой высоты открывался прекрасный вид на изящные башни города, зелень парков и сверкающую под лучами горделивого солнца Земли поверхность Зондского пролива. Некоторое время он молча дымил своей сигарой, потом, не оборачиваясь, произнес:

— Ja[72], черт побери, у тебя тут зачатки хорошего доходного проекта, а ты — подходящий парень для такого дела. Я давно присматриваюсь к тебе — я не забыл, как ты выкрутился на Айвенго, а ведь ты тогда был — уж ты меня прости — еще совсем юнцом. Ну теперь-то, с дипломом мастера Торгово-технической Лиги, ты справишься с делишками в «Галактической компании пряностей и напитков». Мне, бедному толстому старикашке, нужны стоящие парни. Твое дело — притащить домой хорошую жирную добычу, а уж я прослежу, чтобы тебе достался навар.

— Да, сэр, — пробормотал Дэвид.

— Ты тут хорошо придумал про новые места, про новинки, которые у нас расхватают, как горячие пирожки, и про то, как туземцы раскупят наши товары по неслыханным ценам. Чудненько. Только, парень, думаю я, ты на большее способен. Я тут пораскинул мозгами, — знаешь ли, ночами все ворочаешься, ворочаешься, заботы уснуть не дают.

Фолкейн не стал говорить ван Рийну, что причина его бессонницы — толстенькая и белокурая — всем известна.

— Что вы имеете в виду, сэр?

Ван Рийн обернулся, дернул себя за бородку и внимательна посмотрел на молодого человека глазками-бусинками, близко посаженными по сторонам огромного крючковатого носа.

— Скажу тебе по секрету, — после непродолжительного молчания произнес он. — Ты ведь надежный парень, а? У меня так мало друзей… Смотри, если проговоришься, это разобьет мое старое доброе сердце и я своими руками сверну тебе шею. Понял? Ну то-то же. Люблю понятливых.

Я подумал вот что: как только Лига открывает новую планету, так туда сразу лезет всякое отребье и начинается потасовка. Вижу, вижу, ты считаешь, что это тебе тоже по зубам Но ведь нет, ты для этого слишком утонченный, слишком чувствительный. Это ясно с первого взгляда. К тому же ты пока что не из космических знаменитостей, за которыми шпионят все, кому не лень. Ну и вот… Почему бы тебе не отправиться и не открыть парочку новеньких планет только для «Пряностей и напитков»? — Ван Рийн подошел и ткнул молодого человека пальцем в ребра. Тот пошатнулся. — Как тебе это нравится, а?

— Но… но… то есть…

Ван Рийн вытащил из холодильника две литровые бутылки пива и, звякая стаканами, пустился в объяснения.

— Галактика, даже та малюсенькая часть спирали, которую мы более или менее обследовали, невообразимо огромна. Исследуя и иногда колонизируя планеты, представляющие очевидный интерес, космические путешественники проскочили мимо буквально миллионов других. Многие из них даже не вошли в каталоги. Если не предпринимать специальных усилий, вряд ли они станут известны человечеству раньше чем через миллионы лет. Но статистика предсказывает, что тысячи из них представляют потенциальную ценность как рынки сбыта и источники новых экзотических товаров. Чем продолжать вести дела с уже известными планетами, не стоит ли найти себе новые… и держать язык за зубами?

Можно выбрать сектор где-нибудь подальше, куда еще мало кто добирается: например, окрестности Спики. Создать там базу. Оттуда маленькие и дешевые автоматические зонды можно будет рассылать во все стороны сотнями. Как только они при помощи своих стандартных программ найдут подходящий мир, они сообщат об этом, и команда торговцев-разведчиков отправится туда, чтобы присмотреться повнимательнее. Если им удастся напасть на золотую жилу, они соберут информацию, заключат торговые соглашения и доложат ему, ван Рийну.

— Достаточно будет троих на корабле, я думаю, — продолжал он. — Вполне достаточно, если учесть, какие цены заламывает ваше Братство, чтоб его блохи закусали. Ты, мастер Торгово-технической Лиги, искушенный в сравнительном культуроведении и прочей свистопляске; планетолог и ксенолог Лучше, если остальные двое будут инопланетяне. У всех свои таланты, знаешь ли, к тому же меньше будете действовать друг другу на нервы. Может, и приятнее иметь при себе красотку, но в этом деле все можно наверстать — ха-ха — когда вы вернетесь. А может, и до того, как отправитесь — приглашаю тебя, парень, на свою следующую маленькую хорошенькую оргию, если ты берешься за эту работу.

— Так вы знали, что на этой планете существует цивилизация, освоившая железо, — кивнула Стефа. — Конечно, ваши роботы — Великий Джеро, подумать только, а я еще не верила прапредку, когда он рассказывал о роботах! — ваши роботы не обнаружили эршока — нас слишком мало. Но что они сообщили вам такого, ради чего вы решили сюда прилететь?

— Планету земного типа всегда стоит исследовать, — ответил Фолкейн.

— Что! Эта дыра похожа на Землю?! Прапредок…

— Любая планета, на которой человек может жить без специального снаряжения, является планетой земного типа. Их не так уж много, видишь ли. Физические показатели, биохимия, экология… да мало ли. Конечно, Икрананка многим отличается от Земли и Гермеса, это правда.

(Масса 0,394 земной, плотность 0,815, диаметр 0,783. Хотя местное солнце излучает немного энергии, это компенсируется близостью орбиты планеты к светилу. Приливные силы заставляют одно полушарие постоянно быть обращенным к солнцу. Однако это медленное вращение в свою очередь приводит к тому, что магнитное поле оказывается слабым и относительно мало взаимодействует с космическим излучением, да и солнце — красный карлик — испускает сравнительно немного заряженных частиц. В результате планета сохраняет значительную атмосферу. Большая часть влаги сконцентрирована в холодном полушарии в виде льда, а теплое полушарие засушливо и является по преимуществу пустыней. Однако такие климатические условия сложились не сразу, и белковая жизнь успела развиться и приспособиться к ним. В целом химические процессы удивительно похожи на земные.)

— Но что здесь может представлять для вас интерес?

— Многое. Роботы доставили снимки и образцы. По крайней мере два новых опьяняющих вещества, несколько антибиотиков, возможно, пряности, роскошные меха; несомненно, окажется и еще много всего интересного. К тому же есть местные жители — они могут все это для нас собирать в обмен на наши товары и достаточно развиты для того, чтобы оценить привезенное нами.

Чи облизнулась:

— А какие комиссионные!

Стефа вздохнула:

— Я не все поняла, но поверю вам на слово. Почему вы приземлились у Хайякаты? Ведь вы же знали, что самый большой город — Катандара?

— Первый контакт и так — дело тонкое, лучше не собирать вокруг себя толпы, — ответил Фолкейн. — Пока что мы изучаем местный язык и обычаи, да в захолустье и спокойнее. Дело идет достаточно быстро благодаря современным мнемоническим методикам. Император, узнав о нас, прислал учителя — Гудженги. Мы уже собирались посетить столицу, но тут наш профессор начал придумывать всякие отговорки. Это длится уже три или четыре недели.

— Хотела бы я знать, многому ли мы в действительности научились, — пробормотала Чи.

— Что такое неделя? — спросила Стефа.

— Это неважно, — ответила Чи. — Послушай, женщина, из-за тебя мы ввязались в неприятности и теперь можем потерять весь рынок сбыта.

— Что за глупости! — отмахнулась девушка. — Завоюйте их!

— Это было бы чрезвычайно аморально, — пристыдил ее Адзель, — а также против всех наших правил, в частности, из-за экономической убыточности, не говоря уже обо всем остальном.

— И долго ты будешь темнить, трещотка? — напустилась на Стефу Чи. — Почему эти солдаты гнались за тобой?

Раздался сигнал сканера. Голос компьютера произнес:

— Из города к нам приближается отряд.

3

Фолкейн решил, что лучше проявить вежливость и встретить посла-инструктора императора у воздушного шлюза. Но вежливость вежливостью, а бластер на поясе лучше передвинуть так, чтобы он был виден.

Дожидаясь приближения отряда, Фолкейн рассматривал крепостные стены на вершине холма. Камни стен были уложены всухую, поскольку вода здесь — слишком большая драгоценность, чтобы тратить ее на приготовление цемента. Укрепления и приземистые башни по углам охраняли несколько дюжин плетеных хижин: Хайяката — всего лишь торговый городок, перевалочный пункт для местной сельскохозяйственной продукции и приют для купеческих караванов. Здешний гарнизон был невелик; Гудженги признал, что императорская армия очистила предгорья от воинственных дикарей, обитающих в пустыне, и, как заподозрил Фолкейн, солдаты в городе были нужны в основном для предотвращения возможных беспорядков. То немногое, что Дэвид знал об икрананкской истории, не свидетельствовало о тишине и покое.

«Еще один повод для беспокойства, — подумал он. — Старый Ник не вложит ни гроша в этот дорогостоящий проект, если не будет уверенности в том, что местное правительство в состоянии обеспечить безопасную торговлю. И Катандарская империя представляется единственным подходящим для этого местом на планете. Не будет на Икрананке торговой фактории — не будет комиссионных. Что за веселую и беззаботную жизнь на острие ножа ведем мы, первопроходцы!»

Фолкейн перевел взгляд на приближающийся отряд. Он состоял из двух десятков солдат в кожаных доспехах, вооруженных до зубов (которые в их клювах отсутствовали) мечами, кинжалами, луками и алебардами. Все они носили причудливую эмблему братства тирут — как и остальные солдаты гарнизона. Впереди вышагивал Гудженги: высокий для икрананкца, покрытый всклокоченным иссиня-черным мехом, с очками в позолоченной оправе, криво сидящими на клюве. Он был облачен в длинное алое одеяние, украшенное гербом деодах — императорского братства. На узорчатом поясе висел кинжал. Фолкейну не встречался еще ни один местный житель мужского пола, который не был бы вооружен.

Землянин поклонился, скрестив руки на груди, как того требовал местный обычай.

— Приветствую благороднейшего Гудженги и весь его род, — произнес он традиционное приветствие. Выговорить все звуки этого гортанного языка он был не в состоянии: человеческая гортань для этого просто не годилась. Тем не менее Фолкейн объяснялся достаточно свободно, хотя его грамматика и хромала.

Гудженги не ответил ему столь же традиционным: «Да будет мир между нашими родами», ограничившись коротким: «Давай поговорим». Это означало наличие серьезного недоразумения, которое, как он надеется, удастся разрешить без кровопролития. Икрананкец сопроводил свои слова знаком, отвращающим зло, чего он давно уже не делал, встречаясь с торговцами.

— Окажи честь моему дому, — пригласил его Фолкейн: местный язык не имел слова, обозначающего «корабль», а назвать звездолет фургоном было бы нелепо.

Гудженги приказал воинам дожидаться и неуклюже поднялся по трапу.

— Что за ужасное здесь освещение! — пожаловался он. Местные жители не воспринимали коротковолновой части спектра, хотя могли видеть в инфракрасных лучах, так что свет флюоресцентных корабельных ламп казался Гудженги тусклым. К тому же его глаза с горизонтально расположенными зрачками не обладали способностью к адаптации в темноте, что, естественно, не требовалось жителю полушария, постоянно обращенного к светилу.

Фолкейн проводил его в салон Пока они шли туда, Гудженги не переставал ворчать: ему было и жарко, и душно, и парко, и вообще не перестанет ли наконец Фолкейн дышать на него влажным воздухом. Сами икрананкцы не выдыхали водяных паров: влага, образовавшаяся в их организме в результате обмена веществ, сразу попадала в кровь.

Войдя в салон, Гудженги замер на пороге, поправил очки и прокаркал:

— Так, значит, вы и правда дали ей убежище!

Стефа потянулась за мечом.

— Ну-ну-ну, — укоризненно пробормотал Адзель, кладя на ее руку свои железные пальцы, — разве так можно?

— Прошу тебя, присядь, благороднейший, — пригласил Фолкейн, — и позволь предложить тебе утолить жажду.

Гудженги схватил стакан с виски с плохо скрытой жадностью. Икрананкцы в этом отношении ничем не отличались от людей.

— Я верю, что вы прибыли к нам с добрыми намерениями, — сказал он, — и это досадное происшествие найдет удовлетворительное объяснение.

— Конечно, — ответил Фолкейн с большим оптимизмом, чем на-самом деле чувствовал. — Мы увидели, как за этой женщиной моей расы гонятся всадники — разбойники, насколько мы могли судить. Естественно, мы предположили, что она наша соотечественница.

Чи выдохнула дым и сказала самым сладким тоном:

— Тем более что ты, благороднейший, не счел нужным сообщить нам о наличии поселения людей на вашей планете.

— Аххрр. — замялся Гудженги. — Я должен ведь научить вас столь многому…

— Но ведь не мог же ты не знать, насколько это для нас интересно, — неумолимо продолжала Чи.

— По вашей же собственной просьбе…

— Благороднейший, мы шокированы и огорчены.

— Но это же всего лишь одно из солдатских братств…

— Солдатское братство, имеющее большое значение в империи — империи, с которой мы честно и открыто ведем важные переговоры.

— Но эта эршока нарушила строжайший приказ императора…

— Какой приказ? Чтобы нас держали в изоляции? Это, благороднейший, для нас еще одно неприятное открытие. Мы начинаем сомневаться, стоит ли вам доверять. Может быть, мы здесь нежеланные гости? Ты же знаешь, мы можем и отбыть. Мы не собираемся навязывать ни себя, ни свои товары.

— Нет, нет, нет! — воскликнул Гудженги, у которого слюнки текли каждый раз, когда он вспоминал о виденных образцах — от синтетических тканей до огнестрельного оружия. — Это только…

— Хотя, говоря откровенно, — гнула свое Чи, — вряд ли этим все кончится. Люди на Земле, узнав об эршока, должны будут позаботиться об их перевозке в более подходящее место. Правители Земли едва ли будут довольны, узнав, что в Катан-даре скрывают присутствие их соотечественников. Может быть, с ними к тому же плохо обращаются? Боюсь, что все это вызовет большие осложнения.

Фолкейн был слишком потрясен, чтобы насладиться посрамлением Гудженги. Ведь сам он не подумал о последствиях! Если эршока вернутся на родную планету своих предков — шуму будет на всю Галактику! А его задача — держать все их открытия в секрете…

Может быть… но нет. Он посмотрел на Стефу, настороженно сидевшую на кончике стула, на отблески света в ее каштановых кудрях, на серые глаза и изгиб белой шеи, и понял, что не сможет предать ее, скрыв существование эршока. К тому же это было бы бесполезно: как только на Икрананке появятся торговые корабли, все выйдет наружу и какой-нибудь совестливый болван обязательно начнет болтать…

Гудженги дрожащей рукой поднял стакан, запрокинул голову и вылил виски в широко разинутый клюв.

— Я должен сообщить императору… Действительно, должен. Но… в сложившихся обстоятельствах… Может быть, нам удастся прийти к соглашению?

— Мы очень на это надеемся, — ответил Адзель.

— Дело в том, — признался Гудженги, — что незадолго до вашего появления случилось… аххрр… весьма прискорбное событие. Империя начала завоевание Сундрадарты. — Язык икрананкцев не предусматривал лицемерных выражений вроде «умиротворение». — Ключ к этой провинции — город Рангакора. Он сильно укреплен, его трудно захватить, так что император отправил туда свои отборные войска, эршока, чтобы они взяли крепость штурмом. Командовал ими генерал гвардии… э-э…

— Роберт Торн, — отрывисто сказала Стефа, вспомнив, что губные звуки икрананкцам не даются.

— Им удалось…

— Можно бы и поблагодарить девушку, — перебила его Чи.

Гудженги смутился и снова приложился к виски.

— Им удалось, — выдавил наконец он из себя, — захватить город. Но тут… э-э… Ро’ер’орн решил, что из Сундрадарты получится неплохое королевство для него самого. Он и другие эршока… В общем, они выбросили из Рангакоры наши войска и захватили власть. Так оно и остается по настоящий момент. Нам еще не удалось… справиться с ними. Тем временем эршока в столице начали волноваться. И тут как раз появляетесь вы — той же самой расы, а может быть, и из того же братства! Разве удивительно, что император решил… аххрр… проявить осмотрительность?

— Иуда и его сребренники! — прошептал Фолкейн.

Наступила тишина, которую только подчеркивали шелест вентиляторов, нетерпеливое постукивание пальцев Чи по мундштуку и астматическое дыхание Гудженги. Стефа мрачно смотрела себе под ноги и теребила подбородок. Наконец она пришла к решению, выпрямилась и сказала:

— Да, истинно, все так и было, и это очень плохо для эршока в Катандаре. Они знают, что находятся под подозрением. Если император совсем перетрусит, он может даже приказать их вырезать. Это, правда, было бы не очень мудро с его стороны — ведь неизвестно, кто уцелеет в потасовке, — к тому же мы, эршока, вовсе не хотим, чтобы империя развалилась. С другой стороны, мы должны подумать и о себе. Тут до нас дошли слухи о чужеземцах. Без этого не могло обойтись: жители Хайякаты разнесли новости до того, как был наложен запрет, да и теперь иногда крестьянам удается проскользнуть мимо стражников. Нам, эршока из Железного Дома, обязательно нужно было узнать, что кроется за всеми этими россказнями. Иначе мы бы оказались в положении слепца на горной тропе. Я решила пробраться сюда. Это была моя собственная идея, я не кривлю душой: никто больше ничего не знал. Но стражники меня углядели.

Гудженги не воспользовался представившейся возможностью порассуждать о лояльности и субординации. Впрочем, возможно, ему это и в голову не пришло. За проведенные на Икрананке недели у Фолкейна сложилось впечатление, что туземцы преданы своим кровным родственникам, а в остальном руководствуются соображениями выгоды.

— Эй, минуточку!

В возбуждении Фолкейн вскочил с места. Гудженги схватился за кинжал, но Дэвид, не обращая на него внимания, зашагал взад-вперед по салону. Наконец он выпалил:

— Да ведь это для нас просто магия! — В катандарском языке отсутствовало слово «везение». — Ваш император напрасно подозревает нас. Мы заинтересованы в том, чтобы иметь дело с крепким государством. Наш корабль достаточно вооружен, чтобы взорвать какую угодно стену. Мы захватим Рангакору для императора.

— Нет! — вскричала Стефа, вскакивая на ноги и выхватывая меч. — Ах ты подлый…

Фолкейн дал ее пылу остыть в стальных объятиях Адзеля, затем спросил:

— Ну, в чем дело? Разве ты не на стороне императора?

— Прежде чем тебе удастся перебить тысячу эршока, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, — я… — и она принялась долго и в анатомических подробностях перечислять, что она сделает с Дэвидом Фолкейном.

— Ох, моя милая, — запротестовал он, — ты не поняла. Я не собираюсь никого убивать. Мы только взорвем стену-другую, чтобы припугнуть мятежников.

— О которых тут же позаботятся солдаты Джадхади, — уныло пробормотала девушка.

— Н-ну… Мы их защитим. Заключим с императором соглашение.

— Но послушай, — возразил Гудженги, — прерогативы императора…

Фолкейн сказал ему, куда император может девать свои прерогативы, но на латыни. По-катандарски же он предложил:

— Мы поможем вам при одном условии — вы даруете эршока амнистию. С гарантиями. Не думаю, что это такая уж высокая цена. Впрочем, это, конечно, решать императору. Мы слетаем к нему и все обсудим.

— Нет, подожди! — вскричал Гудженги. — Вы не можете…

— И как же ты собираешься остановить нас, милый малыш? — ядовито поинтересовалась Чи.

Гудженги привел массу возражений. Император разгневается, если его приказами пренебрегут. В Катандаре нет подходящего места для посадки корабля. Местное население так перепугается, что начнутся беспорядки. И так далее, и так далее.

— Лучше пойти на компромисс, — прошептал Адзель. — Высокомерие только рождает сопротивление.

После длительных препирательств Гудженги наконец признал, что на флиттер можно согласиться. Он был невелик, передвигался быстро — его увидит не так уж много народа, а сесть он может в дворцовом саду. Действительно, ведь если отправить послание в Катандару обычным способом, на это уйдет слишком много времени.

— Вот и хорошо, — заметила Чи, — что корабль останется здесь. Он может послужить резервной базой, если вы впутаетесь в неприятности.

— Мы впутаемся в неприятности? — вскинулся Адзель.

— Не думаешь же ты, что я отправлюсь в этот пыльный мешок? Ни за что. Здесь к тому же я спокойно смогу прослушивать свои записи, пока вы, с вашими ушами, на которые медведь наступил, будете отсутствовать.

— Если ты намерена слушать то, что за неимением достаточно уничижительного термина именуется цинтианской музыкой, я буду рад убраться подальше.

— Мы можем захватить тебя с собой, — предложил Фолкейн Стефе.

Девушка держалась со странной отчужденностью, ее лицо снова скрылось за маской безразличия. Теперь она заколебалась.

— Тебе ведь это ничем не грозит? — спросил ее Дэвид.

— Н-нет, — ответила она на англике, которого Гудженги не знал. — Мои товарищи, конечно, скрыли мое отсутствие, даже если и не догадались, куда я отправилась. Это нетрудно, ведь для безмозглых икрананкцев мы все на одно лицо. Но мы обязаны… я хочу сказать, нам запрещено покидать город. Так что я не могу просто войти в ворота, а если вернусь вместе с вами, за мной будут следить. — Стефа задумалась. — Вот что-можно сделать. Вы приземлитесь перед Железным Домом, и я проскользну внутрь. Если потом вас спросят, в чем было дело, вы скажете, что ошиблись и приняли Железный Дом за дворец.

— Но почему ты так стремишься избежать слежки?

— Мне это не нравится. — Стефа схватила Фолкейна за руки и наклонилась к нему. — Ну пожалуйста, Дэвид! Ты ведь был мне таким хорошим другом до сих пор!

— Ну…

Девушка опустила ресницы.

— Я так надеюсь, что мы станем еще более близкими друзьями…

— Ладно, черт возьми!

Сборы были недолгими. Фолкейн переоделся в теплую куртку и штаны, натянул высокие сапоги. Белый плащ и украшенный драгоценностями берет, лихо надвинутый на одну бровь, должны были придать ему импозантности. Оружие — бластер и станнер — он заткнул за пояс, а в карман сунул рацию: ионосфера планеты позволяла поддерживать из Катандары радиосвязь с кораблем. Немногочисленные личные вещи и подарки для императора были сложены в сумку. Адзель ограничился тем, что повесил на шею радиопередатчик.

— Мы регулярно будем выходить на связь, Чи, — сказал Фолкейн. — Если никто из нас не вызовет тебя на протяжении восьми часов, разводи пары и скачи на помощь.

— Мне по-прежнему непонятно, зачем вся эта суета, — пожаловалась Чи. — Эта неуклюжая девица и так уже испортила нам всю обедню.

— Ты имеешь в виду секретность? Мы что-нибудь придумаем. В самом худшем случае, даже если сюда набьются конкуренты, старый Ник все равно урвет свое, лишь бы империя не развалилась. И… э-э… не можем же мы допустить, чтобы кровопролитие продолжалось.

— А почему бы и нет? — заупрямилась было Чи, но быстро сдалась: — Ладно уж, отправляйтесь. Я тут продолжу наши занятия с Гудженги. Чем больше у нас будет информации, тем лучше.

Представитель императора со своим эскортом уже вернулся в город. Узнав о новостях, жители Хайякаты высыпали на крепостные стены, чтобы наблюдать отбытие флиттера.

— Охх! — выдохнула Стефа, ухватившись за Фолкейна. Он преодолел искушение проделать несколько фигур высшего пилотажа и взял курс на северо-запад. Благодаря съемкам, произведенным зондом, земляне располагали превосходными картами, а Гудженги указал им необходимые ориентиры.

Километр за километром под ними проплывала Чакора. Из своей сферической кабины путешественники видели бесконечные ржаво-зеленые поля, крошечные деревушки, вытянувшийся в цепочку караван тяжело нагруженных карикут, который охраняли вооруженные всадники на зандарах.

— Должно быть, это шекедж, — заметила Стефа. — Перевозки в здешних местах — привилегия их братства.

Адзель, размеры которого заставляли всех троих сидеть, прижавшись друг к другу (против чего Фолкейн совсем не возражал), спросил:

— Каждое ремесло — занятие одной семьи?

— Ну конечно, — ответила Стефа. — Если ты по рождению — шекедж, ты будешь караванщиком. Все деодах были охотниками, пока не завоевали Катандару; теперь они — правители. Тирут и другие, как, например, мы, эршока, — солдаты. Рахинджи — писцы, и так далее.

— А если ты родишься с совсем другими талантами?

— О, но ведь каждое братство занимается разными делами. Основная профессия, конечно, самая почетная. Но кто-то должен вести хозяйство, работать в поле — если братство владеет землей. Это ведь нельзя доверить чужакам, правда? К тому же любой икрананкец, прежде чем достигнет совершеннолетия и будет посвящен в секреты братства, может при желании быть усыновлен другой группой, если те, конечно, согласятся. Это, кстати, одно из отличий нас, эршока. Мы не можем вступать в браки с икрананкцами. — Стефа хихикнули, добавив весьма вульгарную, шутку. — Так что мы остаемся в своем отряде. С другой стороны, как раз по этой причине мы можем вполне доверять своей молодежи — им некуда податься. И они рано проходят посвящение.

— Как я понимаю, большинство братств — очень старинные?

— Да. Королевства возникают и распадаются, ни одно не существует дольше нескольких поколений, но кровное родство — это навсегда.

Ее слова подтвердили то, что Фолкейн уже подозревал. Эта всеохватывающая клановость смущала его. Если такое поведение местных жителей — врожденное, значит, этот мир плохо подходит для развития торговых операций. Но если его можно изменить, если икрананкцев удастся научить чувствовать преданность чему-то большему, чем кучка родственников…

Скоро стала видна Катандара. Город лежал не более чем в двух сотнях километров от Хайякаты, которая находилась на полпути от столицы к Рангакоре. Основная территория империи простиралась к западу и к югу, охватывая плодородные области Чакоры.

Извилистое русло реки Яндже, серебрившееся на северо-востоке, окружала пышная растительность, выделявшаяся на фоне голых холмов на востоке и выжженных пастбищ на западе. Там, где, сбегая с круч бывшего континентального шельфа, Яндже впадала в мелкое и илистое озеро Урши, и была построена Катандара. Столица с населением в пол миллиона представляла собой впечатляющее зрелище. На протяжении веков она принадлежала, как в свое время Рим и Константинополь, Пекин и Мехико, разным цивилизациям, и каждая из них строила собственные стены и башни, дома и дворцы, так что теперь городские укрепления охватывали пеструю смесь строений, по большей части каменных. Когда-то четкие грани древних камней выкрошились от времени, серые квадратные мрачные фасады выходили на старинные узкие улочки. Только в наиболее удаленной от озера части города, на крутых склонах холма высились здания, чьи стены еще не были изъедены несущим песок ветром пустыни — твердыня новых правителей, дворцы с мраморными стенами, украшенными абстрактной мозаикой, и сверкающими медью куполами. Этот район, как и резиденции древних владык, был обнесен собственными крепостными стенами — для защиты властителей от любящих их подданных.

Благодаря сильной оптике сканера Стефа смогла показать Фолкейну нужные ориентиры с расстояния, на котором флиттер еще не был виден горожанам. Дэвид заложил крутой вираж. Рассекаемый воздух завизжал вокруг летательного аппарата, рукояти управлении завибрировали в руках землянина. В последний момент он резко затормозил и с грохотом приземлился.

— Прощай, Дэвид… до новой встречи. — Раскрасневшаяся Стефа наклонилась и поцеловала Фолкейна. Юноша ощутил сладкий запах ее волос. Через секунду ее уже не было во флиттере.

Казарма, в которой размещались эршока, представляла собой огромное здание рядом с императорским дворцом. Оно выходило на вымощенную булыжником площадь, со всех сторон окруженную домами знати. Как и они, Железный Дом имел внутренний дворик и единственную дверь наружу, но в его архитектуре — крутой крыше, головах горгон на карнизах, резьбе на двери — чувствовалась ностальгия по Земле. Немногие оказавшиеся на площади икрананкцы при виде флиттера замерли, вытаращив глаза. Так же реагировала и стража у входа — огромные бородатые воины в кольчугах, позолоченных шлемах и радужно ярких плащах. Но эршока быстро пришли в себя, выхватили мечи и заорали. Стефа метнулась к соплеменникам. Отрывая флиттер от земли, Фолкейн краем глаза увидел, как ее быстро впустили внутрь.

— Ну а теперь — к грозному господину, — сказал он. — Будем надеяться, что он задаст нам свои вопросы прежде, чем прикажет открыть стрельбу.

4

У входа в гостевые апартаменты прозвучал гонг.

— Войдите, — откликнулся Фолкейн.

Слуга в облегающей ливрее откинул тяжелые занавеси, служившие внутренними дверями в этой бедной деревом стране, поклонился и объявил, что император желает видеть представителей Торгово-технической Лиги. Посланец был вежлив, но совсем не подобострастен; говоря об императоре, он обходился без титулов вроде «его величество», «всемогущий» или «внушающий трепет светоч». Система наследственных занятий не переросла здесь в иерархию каст, и служитель, чувствуя поддержку своего клана, был столь же горд и независим, как и любой солдат или писец.

— Мой спутник вышел на прогулку, — ответил Фолкейн. — Но, думаю, хватит и меня одного.

«Хватит для чего? — спросил он себя. — Мы прохлаждаемся здесь уже целую неделю. Хорошо бы, если бы кто-нибудь из этих посланцев, без конца снующих туда-сюда, догадался засунуть ракету в штаны Джадхади. А может быть, это удастся сделать мне, когда тот отвернется. Очень бы хотелось. Ну ладно, отправляемся».

Он вышел в соседнюю комнату, чтобы одеться для торжественного приема. Предоставленные ему апартаменты были просторны и в своем роде роскошны. Жаль только, чтоони не соответствовали его вкусу. Дэвиду, правда, нравились занавеси из великолепного оранжевого меха (особенно если подумать о том, сколько за них можно было бы выручить на Земле), но росписи на стенах не только были выполнены в совершенно чуждой человеку манере, но и казались его непривычному к местному освещению взгляду набором черных пятен. Голый пол был таким холодным! И ни одно из низких кресел и украшенных балдахинами лож не было удобным — ведь они предназначались для икрананкцев.

С балкона находящейся на третьем этаже комнаты открывался вид на дворцовые сады. Они напоминали старинную японскую гравюру: скалы, низкие растения с изысканно подобранными оттенками листвы. Имелась даже такая роскошь, как фонтан: его струи играли внутри стеклянной колонны, чтобы не дать испаряться драгоценной влаге. Поверх окружающей сад стены были видны только городские крыши. С запада сквозь пелену пыли пробивались зловещие красные лучи солнца. «Опять пыльная буря, — подумал Фолкейн, — несладко приходится местным крестьянам».

Провести неделю в императорском дворце было бы интересно, будь это человеческая империя, достигшая необходимого уровня декаданса. Катандара не соответствовала этим стандартам. От нечего делать Дэвид упражнялся в местном языке, читая эпическую поэму, названную скромным автором величайшей поэмой в мире. В ней было даже больше загадок, чем в Библии. Дэвид показал язык фолианту и включил рацию.

— Привет, Адзель, — сказал он на латыни, — как ты там?

— Похоже, мы направляемся в таверну, — ответил голос воданита. — По крайней мере вывеска гласит, что это «Дом изысканных наслаждений и крепких напитков».

— О Боже, как жаль, что мне пришлось остаться на посту… Ну так вот: меня вызывает самая главная шишка. Скорее всего для новой порции болтовни и проволочек, но кто знает. Так что держи радио-ушки на макушке.

Насколько было известно галактическим путешественникам, этот способ связи не был известен икрананкцам и мог при случае оказаться тузом в рукаве.

Если только эршока не научили… Нет, это казалось маловероятным. Ведь их предков высадили в том, что было на них надето, почти без всяких инструментов. Водоворот местной цивилизации быстро закружил их, тут уж стало не до воспоминаний о земных достижениях. Зачем делать ружья или что-то еще, даже если бы на это нашлось время и умение, раз можно просто воспользоваться тем, что ты вдвое сильнее и выносливее местных жителей? За исключением немногих приспособлений, нужных в повседневной жизни, эршока ничего не дали здешней технологии, и их великие знания быстро стали всего лишь легендой.

— Хорошо, — ответил Адзель. — Я объясню капитану Падрику, что это всего лишь безвредная магия. Мне и так приходится его все время успокаивать: он что-то нервничает. Желаю удачи.

Фолкейн вернулся в приемную и последовал за слугой. Тот вел его по бесконечным коридорам и пандусам. Дворец гудел, как улей: шаги, голоса, шуршание одежд и шелест бумаг раздавались отовсюду. Навстречу Фолкейну попадались чиновники в длинных одеяниях, закутанные в плащи с капюшонами торговцы, крестьяне в килтах, скотоводы в широкополых шляпах и в сапогах со шпорами; встретился даже купец, прибывший издалека, из жарких земель тропиков, дрожащий в своем теплом меховом балахоне. Бурный поток жизни империи омывал дворец императора — корону на лбу царственного города. Заманчивые запахи из кухни напомнили Фолкейну, что он голоден. Нужно признать, что местные кулинары были на высоте — это порадует ван Рийна, если все пойдет удачно.

У входа в тронный зал на страже стояли четыре эршока в таких же ярких плащах, как и часовые у Железного Дома. Стоять навытяжку не было принято в армии икрананкцев, и люди оказались достаточно сообразительны, чтобы не вводить здесь это новшество, но тем не менее воины со своими сверкающими алебардами казались неподвижными, как статуи. Рядом с ними располагалась дюжина лучников братства тирут. Фолкейн не сомневался, что они появились во дворце недавно, только с тех пор, как начались неприятности в Рангакоре. Впрочем, нельзя винить Джадхади в излишних предосторожностях: ведь он теперь не мог доверять собственной Sicherheitsdienst[73].

И все же было что-то совершенно шизофреническое в его подозрительности: вместо того чтобы ухватиться за предложение Фолкейна о возвращении захваченного города, император в течение недели допрашивал землянина. Поскольку, приняв предложение, он ничего не терял (по крайней мере никакие возможные осложнения не обсуждались), приходилось отнести нерешительность Джадхади за счет сильнейшей ксенофобии. Но что вызвало ее и что тут можно сделать?

Слуга откинул занавеси, и Фолкейн вошел в тронный зал.

Джадхади ожидал его, сидя верхом на Звере Катандары, бронзовой позолоченной химере. Фолкейн остановился в положенных семи шагах от владыки (расстояние, как подозревал Дэвид, считавшееся достаточным, чтобы стражи-эршока успели схватить злоумышленника в случае покушения) и поклонился.

— Где твой спутник? — резко спросил Джадхади. Гладкий рыжевато-черный мех и алое одеяние пожилого императора не скрывали его кругленького животика. В одной руке Джадхади сжимал украшенный самоцветами скипетр, который в случае необходимости мог послужить и оружием.

— Один из офицеров гвардии пригласил его на прогулку по городу, благороднейший, — объяснил Фолкейн. — Мы сочли, что отсутствовать нам обоим…

— Какой офицер? — спросил Джадхади, наклоняясь вперед. Ближайшая к нему стражница, покрытая шрамами седая могучая валькирия, положила рукуна рукоять меча. Придворные, писцы, советники, чародеи, младшие отпрыски знатных семейств, обучающиеся приемам управления, придвинулись поближе. Их глаза горели красным огнем в тусклом свете.

— Э-э… его зовут Хью Падрик, благороднейший.

— Аххрр… И скоро они вернутся?

— Я не знаю, благороднейший. Что-нибудь срочное?

— Нет. Пожалуй, нет. Но мне это не нравится. — Джадхади повернулся к гвардейцу-туземцу. — Пусть их найдут и вернут. — Подозвав писца, он приказал: — Нужно немедленно вывесить приказ о том, что всем эршока запрещается приближаться к делегатам Торгово-технической Лиги.

— Благороднейший! — из-за цепи стражников, эршока и представителей братства отнакаджи, стоящей вдоль ряда малахитовых колонн, выступил единственный человек в зале, кроме часовых и Фолкейна, — седой старик, сохранивший, однако, воинскую выправку. Фолкейн встречал его на других аудиенциях: это был Гарри Смит, старейшина эршока. — Я протестую!

В зале воцарилась мертвая тишина. Все замерли, только язычки пламени в серебряных канделябрах заставляли тени скользить по мрамору, мехам и роскошным тканям да едкий дымок поднимался из курильниц. Музыканты за колоннами перестали играть, и лишь затейливо украшенные часы на стене, казалось, затикали громче.

Джадхади застыл на своем Звере. Его глаза сверкали так же холодно, как алмазные глаза химеры.

— Что ты сказал? — спросил он резко.

Смит бестрепетно ответил:

— Благороднейший, мы, эршока из твоей гвардии, как и ты, возмущены неповиновением Роберта Торна. Он больше не один из нас, и мы не примем обратно его приспешников. — Смит кинул на стражницу-валькирию взгляд более свирепый, чем требовала ситуация. — Только позволь нам выступить на Ранга-кору, и мы докажем тебе, что эршока так же верны дому деодах, как и во времена Джадхади Первого. Но ты нам не доверяешь. Ты держишь нас без дела, за нами следят, другие братства по твоему приказу делят с нами обязанности, которые были нашей привилегией со времен воцарения твоей династии. Все это мы сносим терпеливо, мы понимаем: ты опасаешься того, что узы крови окажутся сильнее верности государю. Тем не менее воины раздражены. Они ворчат. Если теперь ты открыто оскорбишь их, я не ручаюсь за последствия.

Секунду человек и икрананкец пристально смотрели друг на друга. Затем Джадхади отвернулся и обратился к своему главному чародею:

— Что скажешь, Нагагир?

Согбенный старец в тоге, украшенной магическими символами, не стал указывать своему повелителю на очевидное обстоятельство: в зале находилось полсотни эршока, которые не потерпели бы насилия над своим главой. Ответ его был мудр:

— Не стоит придавать этому делу особого значения, благороднейший. Очень немногие из гвардейцев имеют шанс повстречаться с твоими почтенными гостями. Если запрет их так задевает, отмени его — большой разницы это не составит.

— Я озабочен соблюдением твоих же собственных интересов, благороднейший, — мягко сказал Смит.

Фолкейн счел, что ему самое время вмешаться.

— Если мы не задержимся здесь, благороднейший, вопрос разрешится сам собой. Согласись на мое предложение, и мы тут же отправимся в Рангакору; откажись от него — и мы вернемся к себе. Не пора ли принять решение?

— Аххрр… приказ отменяется, — сдался император. — Я не могу решать вслепую, — ответил он Фолкейну. — Мы слишком мало знаем о вас. Даже с самыми благими намерениями вы можете накликать несчастье. Ради того, чтобы этого не случилось, я вас и позвал сегодня. Я хочу, чтобы ты объяснил свои обряды Нагагиру — он сможет оценить, достаточно ли они благочестивы.

«О нет!» — простонал про себя Фолкейн.

Тем не менее он нашел беседу с чародеем интересной. Фолкейна всегда удивляло полное, казалось бы, отсутствие религии в местном обществе, а обсудить это удивительное обстоятельство с Гудженги он не успел. Хотя он не рискнул задавать Нагагиру прямые вопросы — обнаружить незнание могло быть не менее опасно, чем остаться в неведении, — окольными путями он выведал у него кое-что. Притворяясь, что не понимает некоторых вещей, Фолкейн заставил чародея объяснить ему главное в местных верованиях.

Только идиот или невежественный турист рискнул бы делать обобщения касательно всей планеты, познакомившись с одной-единственной культурой. Но обычно предполагалось, что наиболее развитая цивилизация обладает по крайней мере одним изощренным теологическим учением. Религия же Катандары была на удивление примитивной. Фолкейн даже не был уверен, можно ли назвать эту мешанину религией. У местных жителей не было богов; их бытие представлялось им просто обычным течением событий, нормальным предсказуемым порядком вещей, существовавшим с начала времен, когда доисторические Пламя и Лед, соединившись, породили Вселенную. Но катандарцы верили в каких-то неопределенных демонов, силы, вечно стремящиеся к созданию хаоса. Их modus operandi[74] заключался в том, чтобы вызывать несчастья. Держать эти силы в узде можно было только с помощью магии — от бесчисленных повседневных обрядов и табу до сложных таинств, в которые были посвящены чародеи.

К тому же не все маги оказывались благочестивы. Никогда нельзя было быть уверенным в том, что кто-то из них не окажется развращен настолько, чтобы служить силам разрушения.

Мифология выглядела столь же параноидальной, как и все прочие достижения икрананкской мысли. Фолкейн начал сомневаться в том, что с катандарцами стоит заключать торговый договор.

— Конечно, — сказал он Нагагиру, — мы в Торгово-технической Лиге все могучие волшебники. Мы усердно изучаем законы случая, правящие миром. Я буду рад научить тебя весьма полезному обряду, который мы называем покер. Что же касается отвращения несчастий, мы могли бы продать вам талисманы по невероятно низкой цене — например волшебную траву, которая называется клевер с четырьмя листиками.

Нагагир, однако, хотел знать подробности. Он подозревал, что магия землян может оказаться менее действенной, чем они думают: силы разрушения иногда притворяются слабыми и тем заманивают простаков, чтобы вернее их погубить. И вообще, вдруг это черная магия — благороднейший, конечно, понимает, что это необходимо выяснить.

Не обладая познаниями Мартина Шустера, чтобы опрокинуть целый религиозный культ с помощью каббалы, Фолкейн был вынужден прибегнуть к проволочкам.

— Я подготовлю обзор, и мы с тобой его обсудим, — предложил он Нагагиру. «Господи, помоги мне, — сказал он себе, — или, вернее, Чи Лан, помоги мне. От Адзеля толку мало: этот буддист только и годится на то, чтобы издавать успокоительные звуки. А вот Чи другое дело — я сам видел, как она гадала на картах на вечеринке. Надо связаться с ней и придумать что-нибудь». Вслух он произнес: — Если ты сделаешь такой же обзор своей системы, это очень нам поможет.

Клюв Нагагира широко раскрылся. Джадхади привстал на своих золоченых стременах и, указывая на Фолкейна скипетром, проскрежетал:

— Ты пытаешься выведать наши секреты?

— Нет, нет! — замахал руками Фолкейн, покрываясь холодным потом. — Мне не нужно никакой секретной информации — я хочу сказать, ничего такого, что не положено знать непосвященным. Я имел в виду те обычаи, которые известны всем — кроме, конечно, чужестранцев вроде меня.

Нагагир успокоился.

— Это можно сделать, — ответил он, — хотя составление обзора займет определенное время.

— И сколько же времени на это нужно?

Нагагир пожал плечами. От остальных тоже было мало прока. Хотя часы здесь были известны уже несколько столетий, а эршока их усовершенствовали, катандарцы использовали их просто для того, чтобы отмерять периоды работы и отдыха. Жители планеты, где отсутствовала смена дня и ночи и не было времен года, смутно представляли себе отрезки времени более короткие, чем их семидесятидвухдневный год. А в глуши, где приземлился «Через пень-колоду», дела обстояли еще хуже: крестьяне просто работали до тех пор, пока не чувствовали, что пора на отдых. Несомненно, это был очень здоровый образ жизни, но Фолкейну от этого не становилось легче.

— Позволь мне удалиться, благороднейший, — сказал он. Джадхади разрешил, и Фолкейн поспешил покинуть зал, прежде чем выцарапает глаза благороднейшему.

— Пусть мне принесут обед, — приказал он сопровождавшему его слуге. — И принадлежности для письма, и кувшин пива. Большой кувшин.

— Какое пиво желает благороднейший?

— Крепкое, конечно. Брысь! — Фолкейн задернул занавеси в дверном проеме.

Чья-то рука стиснула его горло. Фолкейн икнул и потянулся к оружию, отбиваясь от нападавшего. Ему удалось лягнуть его, но того защитил высокий сапог, а другая рука сжала правую руку Дэвида. Как ни силен был Фолкейн, хватка противника не давала ему вытащить бластер. Не смог он дотянуться и до станнера на левом бедре: второй силач-эршока вцепился в его левую руку. Фолкейн начал задыхаться. Землянин ударил ногой того нападавшего, что был слева, попал по щиту и завопил бы от боли, если бы мог. Теперь эршока крепко держали его. И тут в поле зрения Фолкейна вплыло лицо Стефы Карле. Ее рука прижала к его носу какую-то мокрую тряпку. Душитель ослабил хватку, и Дэвид рефлекторно сделал глубокий вдох. Он ощутил резкий запах, все закружилось у него перед глазами, и он провалился в темноту.

5

Как правило, рассказывал Хью Падрик, Старый Город — не самое безопасное место на свете. Помимо того, что там традиционно обитают представители братств убийц, грабителей и карманников — не говоря уже о менее опасных занятиях: азартных играх и проституции, — он предоставлял убежище приверженцам прежних династий, ненавидящих узурпаторов — братство деодах. Поэтому эршока не ходили в Старый Город поодиночке. Однако сейчас, сказал Хью, бояться нечего — Адзель заменяет собой целый отряд.

— Но я вовсе не хочу ввязываться в неприятности, — пожаловался воданит.

— Вряд ли это тебе грозит, — улыбнулся Падрик. Это был высокий молодой человек, одетый в рубашку, брюки, высокие сапоги и плащ, вооруженный мечом и кинжалом. Вьющиеся русые волосы обрамляли обветренное лицо с римским носом и явно недавно отпущенной бородкой. Фолкейн и Адзель находили его интересным собеседником, когда он раньше навещал представителей Торгово-технической Лиги, и Адзель, любопытство которого не уступало его размерам, не смог устоять перед соблазном, когда Падрик пригласил его на прогулку по городу.

Выйдя из дворцовых ворот, они пересекли Новый Город. На воданита глазели, но сенсации его появление не вызвало. Все уже знали о гостях императора, к тому же представители образованных классов имели некоторое представление об астрономии.

— Это вы, люди, научили их? — спросил воданит Падрика, когда речь зашла об этом.

— Немножко, мне кажется, — ответил эршока. — Как мне говорили, они уже знали о том, что планеты, вращающиеся вокруг солнца, такие же миры, как и их собственный, и даже представляли, что звезды — это другие солнца.

— Откуда же они узнали? Здесь ведь всегда день…

— От жителей Рангакоры, я думаю. Этот город имеет более высокоразвитую науку, чем остальные. Он расположен достаточно близко к Сумеречным краям, так что их путешественники могли заходить и во Тьму для наблюдения за звездами.

Адзель кивнул. Циркуляция атмосферы должна приводить к тому, что в тех местах еще достаточно тепло для икрананкцев — даже в Бессолнечной Стране, у антиподов, температура редко падала ниже минус пятидесяти градусов. По этой причине, а также из-за того, что Икрананка меньше Земли, а видимый размер ее светила — больше, пограничный эффект проявляется здесь не так резко: климат в приполярных зонах и в Сумеречных краях особенно не отличается от климата умеренного пояса.

Местные жители, рискующие путешествовать в холодном полушарии, должны страдать от неприспособленности их зрения к темноте. Но, соорудив там склады топлива, они обеспечили себе освещение. Вероятно, побудительной причиной для этого изначально была разработка полезных ископаемых, и только потом они начали удовлетворять свое научное любопытство.

— По правде говоря, — пробормотал Падрик, — Ранга-кора гораздо лучше этого города: более удобна для жизни и более… э-э… цивилизована. Иногда я думаю, как хорошо бы было, если бы наши предки встретили жителей Рангакоры прежде, чем присоединиться к толпе дикарей — завоевателей этой паршивой империи. — Он умолк и оглянулся вокруг, чтобы удостовериться, что его никто не подслушал.

За стеной, отделявшей Новый Город, начинался крутой спуск. Здания, мимо которых они шли, становились все более древними, обветшалые серые дома теснились друг к другу, на их закрытых дверях можно было разглядеть символы давно погибших цивилизаций. На рыночной площади торговки расхваливали свои товары — еду, напитки, ткани, меха, изделия местных ремесленников. В мастерских позади лавок стучали молотки, жужжали гончарные круги, скрипели ткацкие станки. Но сами лавки были наглухо закрыты от прохожих: как бы какой-нибудь демон или злой волшебник не навел порчу на товары.

Толпа, заполнявшая узкие улочки, была шумной и безалаберной. Чтобы проложить себе дорогу, никто не стеснялся применять силу; доверху груженные дарами полей Чакоры крестьянские тележки, запряженные карикутами, со скрипом тащились навстречу полуобнаженным носильщикам с тюками на бритых головах, жавшимся к стенам домов, когда появлялись чванливые караванщики-шекедж. Встретившийся Адзелю и Падрику большой фургон охранялся не кем-нибудь, а лучниками братства тирут: он перевозил спрессованные в доски стволы местных «деревьев» — материал более драгоценный, чем бронза. Всадники-лахнакони на неуклюже переваливающихся зандарах — в тесноте города животные не могли передвигаться скачками — везли на продажу меха; жители пустыни крепко сжимали копья и настороженно озирались. Резкие голоса икрананкцев, скрип повозок, топот копыт, стук молотков сливались воедино, напоминая грохот прибоя. Ветер нес пыль и дым, воздух был наполнен тысячью острых запахов.

Горожане безропотно уступали дорогу Адзелю; некоторые из них даже пытались влезть на стену при его приближении. Сотни клювастых лиц боязливо смотрели на него с плоских крыш. Падрик нес на высоком древке флажок братства деодах, к тому же молва уже успела предупредить об их приближении. Но все равно большинство катандарцев были явно не в своей тарелке.

— Почему это тот старик в коричневом одеянии — там, в проходе, — делает в нашу сторону какие-то знаки? — спросил Адзель.

— Это чародей. Он отводит проклятие, которое ты можешь навлечь на здешних жителей. По крайней мере он на это надеется. — Ответ Падрика оказался почти заглушен поднявшимися вокруг воплями.

— Но я же никого не проклинаю!

— Ему это неизвестно. Да и вообще, здесь считается, что все новое скорее всего вызвано черной магией.

«Похоже, что такие же взгляды распространены и в здешнем высшем свете, — размышлял Адзель. — Это может объяснить явное нежелание Джадхади заключать соглашение с послами Лиги. Нужно обсудить это с Дэвидом по возвращении».

Падрик показывал ему местные достопримечательности: статую, которой пять тысяч лет (по земному календарю), дворец правившей раньше династии, превращенный теперь в склад, дом, дверь в который была сделана в форме клюва… Адзеля больше интересовали великолепные дворцы самых влиятельных братств: в них жили старейшины и там же братства собирались на совет. Хотя члены этих групп поддерживали правительство, кланы не перенесли свои резиденции в Новый Город — да и зачем? Империи, династии, цивилизации приходят и уходят, они эфемерны. Только братства вечны.

— Вон Дом Каменного Топора, — показал Падрик. — Он принадлежит братству даттагир. Их Старейшина все еще владеет этим кремневым топором: никто не знает, когда его сделали, известно только, что это случилось еще до того, как научились получать металлы. — Он зевнул. — Тебе это все не надоело? Не пойти ли нам туда, где жизнь еще не замерла? В Старом Городе есть веселые кварталы.

— А не будут ли там тоже смущены моим появлением? — спросил Адзель. Ему очень хотелось надеяться, что нет. Его уязвляло, что при его приближении матери хватают и прячут детенышей — этих милых пушистых малышей, которых ему так хотелось бы подержать на руках.

— Не особенно, — ответил Падрик. — Там не так боятся черной магии, поскольку сами ею занимаются.

Они спустились еще ниже, миновали полуразрушенную стену и вошли в извилистый проход. Дома здесь были выше и уже, чем старинные здания, они теснились друг к другу, верхние этажи имели нависающие балконы, так что лишь изредка удавалось увидеть кусочек лилового неба, а тени стали темными и непроницаемыми. Строители этого района жили в более благодатные времена, когда земля еще не так иссохла; они вымостили улицы, чтобы не ходить по грязи. Копыта Адзеля громко стучали по камням: квартал был тихим, закутанные в плащи фигуры прокрадывались от двери до двери, и только откуда-то доносились тихие звуки арфы. Пока Адзель и Падрик спускались по откосу на дно древнего моря, можно было видеть одновременно озаренные красными лучами солнца скалы над столицей и развалины верфей на берегу заросшего водорослями озера Урши.

Падрик остановился.

— Как ты относишься к тому, чтобы промочить горло?

— Мне нравятся ваши напитки… — Адзель умолк. Рация на его шее заговорила голосом Фолкейна.

— Что за демон! — вскричал Падрик, отскакивая назад и хватаясь за меч. Двое икрананкцев, сидевших на корточках у двери дома, поспешно скрылись внутрь.

Адзель успокоительно помахал рукой и закончил свою беседу по-латыни с Фолкейном.

— Не пугайся. Это всего лишь немножко магии, совсем безвредной, — обнадежил он Падрика. — Э-э… заклинание от сил зла, прежде чем войти в незнакомый дом.

— Это может пригодиться, — расслабился его спутник. — Особенно здесь.

— Зачем же мы пришли сюда, если ты чего-то опасаешься?

— Ради выпивки, игры, может быть, драки. В казарме скучно. Пошли.

— Я… мне кажется, лучше бы вернуться во дворец.

— Что! Веселье еще только начинается! — Падрик дернул Адзеля за руку, хотя с таким же успехом мог бы попытаться сдвинуть с места скалу.

— Может быть, в другой раз. Магические предзнаменования…

На лице Падрика появилось оскорбленное выражение.

— Ты мне не друг, если отказываешься со мной выпить.

— Прости меня, — сдался Адзель. — Ты был так добр, я не хотел бы обидеть тебя своей невежливостью. — К тому же в горле у него пересохло; да и Фолкейн не требовал от него никаких немедленных действий.

Падрик откинул полусгнившую кожаную портьеру. Какая-то потаскуха стала подбираться к нему с хриплыми приглашениями, увидела, что это человек, и быстро ретировалась. Падрик засмеялся:

— Здешние красотки не про нас, что ж поделаешь. Зато в Железном Доме можно легко и свободно найти себе подружку.

Когда следом за эршока в полную посетителей, дымную комнату протиснулся воданит, там воцарилась мертвая тишина. Над столами, где сидели завсегдатаи, засверкали ножи. Факелы на стенах бросали зловещий свет — тусклый для Адзеля, яркий для местных жителей, — на грязную одежду, жадные лица, немигающие глаза. Падрик прислонил к стене древко своего флажка и поднял обе руки.

— Мир между нашими родами. Вы меня знаете — я Хью из дворцовой гвардии, и в драке я не из последних. А это — гость императора. Он хоть и велик, но не зол, и никакой демон не следует за ним по пятам. Любой демон побоится.

Какой-то пьянчуга в углу хрипло рассмеялся. Это несколько разрядило атмосферу. Посетители вновь потянулись к кружкам, хотя и продолжали искоса кидать настороженные взгляды, а их бормотание наверняка не содержало ничего лестного для чужака-дракона. Падрик нашел себе табуретку у стола, Адзель свернулся на земляном полу напротив эршока. Хозяин таверны наконец набрался смелости спросить, чего гости желают. Падрик показал на Адзеля и щедро распорядился:

— Налей его доверху. — Икрананкец наклонил голову, прикинул емкость посетителя и довольно потер руки.

Бренди, или джин, или арак — как бы ни называлось пойло, которое гнали из местных фруктов, — по крепости напоминал концентрированную серную кислоту. Но у него был приятный запах. Адзель залпом выпил пол-литровую кружку. «Не следует быть жадным», — напомнил он себе.

— Не стесняйся. Я плачу. — Падрик звякнул полным кошельком. — У нас хорошее жалованье, надо отдать Зверю справедливость.

— Вот что меня всегда интересовало: ведь не все эршока живут в Железном Доме?

— Нет, конечно. Ты несешь там службу, когда тебя назначат, пока не женишься. И еще Железный Дом — наша штаб-квартира. Дома, в которых живут семьи, разбросаны по всему Новому Городу. Часть живет на фермах — кто где хочет. Выйдя замуж, женщины обычно уходят со службы. Мужчины раз в год проходят тренировки, ну и конечно, встают под ружье в случае войны.

— Как же тогда отряд Роберта Торна рискнул восстать? Ведь их семьи оказались заложниками императора?

— Да нет. Если Джадхади тронет хоть одного из нас, мы все восстанем — от Гарри Смита до последнего мальчишки-барабанщика, — и быть тогда голове императора на пике. Да, кроме того, многие жены и дети сопровождали отряд. Так обычно бывает, когда ожидается длительный поход или осада. Женщины — прекрасные часовые в лагере: куда против них этим хлипким икрананкцам; они и поварихи, они и… — и Падрик продолжил перечисление женских функций.

Будь это на Земле, женам и детям не следовало бы сопровождать войско, учитывая примитивность культуры и неразвитость медицины. Но никакие местные бактерии не были страшны землянам. Это, кстати, делало из эршока таких непобедимых солдат: ведь болезни губят армии более неумолимо, чем сражения.

— Я так вам сочувствую, — сказал Адзель. — Должно быть, это очень тяжело — при вашей тесной сплоченности — оказаться по разные стороны баррикад.

— Кто это тебе сказал? — вскинулся Падрик. — Этот выживший из ума Смит? Ну конечно, в те времена, когда он был молод, узы крови не были так сильны. Ему не удастся поднять против Торна никого из моих ровесников. — Он осушил свой стакан и помахал хозяину, требуя пополнения. — Похоже, правда, что офицерам в Железном Доме удастся заставить эршока соблюдать нейтралитет.

Чтобы переменить опасную тему, Адзель спросил Падрика, видел ли он Стефу Карле после ее возвращения.

— Конечно, черт побери! — с энтузиазмом воскликнул тот. — Ну и девка!

— Очень милая, хотя и несколько импульсивная, — согласился Адзель.

— Я не совсем это имел в виду. Хотя, истинно, в бою она не уступит любому воину. Выпьем за Стефу!

Стаканы со звоном ударились друг о друга. Видя, как добродушен дракон, завсегдатаи таверны приободрились. Вскоре икрананкец — прежний собутыльник Падрика — присел к их столу и приветствовал гостя.

— Добро пожаловать! — вскричал эршока. — Пей, я угощаю!

— Все-таки нам следовало бы уже вернуться, — вспомнил Адзель.

— Не глупи. И ты обидишь моего доброго друга Ракшни. Он хочет с тобой познакомиться.

Адзель пожал плечами и снова опрокинул кружку. К компании присоединились другие икрананкцы. Они начали петь, потом заспорили о положении в Рангакоре — без особого пыла, поскольку никого в Старом Городе особенно не интересовало, что будет с этим выскочкой-императором, потом случилась небольшая потасовка между тремя или четырьмя местными головорезами. Это окончательно сплотило компанию, и кувшин снова пошел по кругу. Начались тосты — за их братства, за потаскух, пивших с ними вместе, за доброго старого короля Аргаша, за реку Яндже, которая поит Катандару, за озеро Урши, в котором так удобно прятать концы в воду, за Хью Падрика — за Хью Падрика особенно часто, ведь именно он платил за выпивку. Потом собутыльники уже не могли вспомнить, за что они уже пили, а за что еще нет, в ход пошли кости и карты, и всем было очень весело. Выпивка стоила недорого, а в кошельке Падрика хватало денег. Когда вечеринка все-таки закончилась, это произошло не потому, что кошелек опустел, а потому, что большинство участников свалились на пол и отключились.

— Я… длж… дол жжен верну сся, — выговорил Адзель. Его конечности оказались почему-то совершенно ненадежными, а хвост проявил возмутительную самостоятельность и начал вилять. В результате большая часть мебели оказалась разбита в щепки, но хозяин не возражал. Он тоже отключился.

— Ик… конечно… истинно так. — Падрик, пошатываясь, встал на ноги. — Долг зовет.

— Зовет визгливым противным голосом, — подтвердил Адзель. — Ммой друг, у тебя… ик! совершш… совершенно неверные представления. Ессли бы ты… ик! ощщутил единство мироздания, — только не следует делать обыччную ошшибку и путать нирвану с полным исчезновением…

Адзель не был фанатиком, но нужно же дать этому отличному парню, шагающему с ним в обнимку, ясное представление о махаяне[75]. Вот он и читал ему проповедь весь обратный путь. Падрик пел. Местные жители предусмотрительно убирались с дороги.

— Ну и вот, — бубнил Адзель, — как видишш… реинкарнация вовсе не является необходимым атрибутом кармы…

— Подожди, — Падрик остановился. Адзель наклонился, чтобы видеть спутника. Они были у ворот в Новый Город.

— Э-э… в ччем дело?

— Вспомнил об одном поручении, — Падрик протрезвел с неожиданной быстротой. Пил ли он в таверне наравне с остальными? Адзель не заметил. — Ты иди дальше.

— Но я как раз подхожжу к самому интересен…

— Потом, потом. — Ветер дул по пустой улице, неся песок. Кроме них, поблизости никого не было. Странно, возникла у Адзеля смутная мысль. Горожане, конечно, и раньше расступались перед ним, но не до такой же степени. Нельзя было и предположить, что все вокруг спят: за отсутствием ночей в любое время количество бодрствующих было примерно одинаковым.

— Ну что жж, спасибо за очень интереш… интереш… интересную прогулку. — Адзель протянул руку. Падрик торопливо, почти испуганно пожал ее и кинулся прочь, только меч звякнул в ножнах.

И место тоже странное. Мысли Адзеля по сентиментальной привычке обратились к Водану — его прекрасным широким равнинам, освещенным ярким солнцем, где можно было мчаться километр за километром, а после скачки дружной компанией сидеть у костра — друзья, ребятишки, самки… Но все это позади. Его семья всегда поддерживала отношения с Лигой, родные хотели, чтобы он получил современное образование; вот он и получил его — и так переменился при этом, что теперь уже никогда не сможет чувствовать себя своим среди охотников. Он не скучал по представительницам прекрасного пола: его возбуждал только запах самок в сезон спаривания. Но простодушное принятие собственной принадлежности к виду было утрачено навеки. Адзель вытер глаза и затрусил по улице, покачиваясь из стороны в сторону.

— Вот он!

Адзель резко остановился. Перед стенами Нового Города раскинулась широкая площадь. Она кишела солдатами. Адзель никак не мог сообразить, сколько же их: они почему-то раздваивались, как амебы, если он пытался получше их разглядеть. Но все равно их было много, и все как один икрананкцы. Ворота были закрыты, и перед ними стояли катапульты.

Вперед вырвался отряд кавалерии.

— Стой, ты! — закричал его командир. Наконечник его копья кроваво сверкал в лучах красного солнца.

— Я и так стою, — рассудительно ответил Адзель.

Как ни боялись зандары дракона, императорская кавалерия была хорошо вымуштрована: всадники начали окружать Адзеля.

— Благороднейший, — нервно обратился к нему командир, — нам нужно поговорить. Случилось несчастье, и император желает тебя видеть.

Адзель прижал руку к груди так, что чешуи заскрипели, и поклонился. Его шея все сгибалась и сгибалась вниз, пока наконец морда не ткнулась в землю. Это ему не понравилось, но он постарался сохранить светский тон.

— Ну яссное дело, все что угодно. Готов служжить… Пшшли к императору.

— Э-э… ради соблюдения этикета… благороднейший, император желает, чтобы ты был украшен этими почетными знаками. — Офицер поманил пехотинца, который повиновался без видимого ликования. Он нес цепи.

— Что? — Адзель попятился. Его ум помутился.

— Стой, ты! — закричал офицер. — Стой, или мы будем стрелять! — Солдаты у катапульт взвели пружины. Эти неуклюжие машины могли прострелить копьем с металлическим наконечником даже воданита.

— Н-но ччто сслучилось? — запричитал Адзель.

— Все что угодно. Должно быть, все демоны сорвались с цепи. Твой напарник исчез, а вместе с ним и многие эршока. Когда император узнал об этом, он заподозрил предательство и приказал окружить Железный Дом. Воины внутри рассвирепели и отказались сдаться. Они стреляли в наших солдат!

Офицер вцепился своими пальцами-когтями в хохолок на голове. Плащ его захлопал по ветру, зандара сделала скачок. Солдаты, выставив копья, по-прежнему окружали воданита.

— Что? — Будь проклято это пойло! И под рукой нет ничего, что помогло бы быстро протрезветь. Адзель включил рацию. — Дэвид! Где ты? Что шшлучилось?

Никакого ответа.

— Дэвид! Тревога! На помощь!

— Ты только постой спокойно, — увещевал офицер. — Сначала руки. Если ты невинен, тебе ничто не грозит.

Адзель переключился на волну Чи Лан:

— Чи! Ты тут?

— Конечно, тут, — пришел ядовитый ответ. — Где же мне еще быть?

Адзель про себя продекламировал тантру-другую. Их благодетельное влияние несколько разогнало туман у него в голове. Кое-как он объяснил Чи ситуацию.

— Я пойду с ними. Мирно. А ты давай ссюда… вместе с кораблем… Тогда им придется оссвободить меня, и мы ззаймемся поисками Дэвида.

— Немедленно, — ответила Чи.

Целый отряд чародеев у ворот делал отчаянные пассы в сторону Адзеля. Тот повернулся к офицеру.

— Да, конечно, я пойду ссс… с вами к императору. — Рация издала какие-то неотчетливые звуки. Должно быть, Чи разговаривает с кем-то еще. Адзель протянул руки и оскалился. Это должно было изображать улыбку, но на виду оказалось слишком много устрашающих клыков.

Офицер подтолкнул солдата с цепями концом копья.

— Ну давай. Выполняй свой долг.

— Выполняй сам, — заупрямился тот.

— Что я слышу?! Ты противоречишь приказу?!

— Да. — Солдат попятился. Верховые воины отнеслись к нему с явной симпатией и расступились, давая дорогу.

— Да ладно, — сказал Адзель. Ему хотелось как можно скорее увидеть Джадхади и узнать в подробностях, что же произошло. Он рванулся вперед, кавалеристы взвизгнули и кинулись врассыпную.

— Я же только хочу помочь! — воскликнул воданит. Он поймал солдата, отобрал у него цепи и отпустил его. Тот рухнул на землю и сжался в комочек.

Адзель присел, опираясь на хвост, и стал рассматривать цепи. Их звенья погнулись.

— Как, вы полагаете, я смогу их застегнуть? — сварливо осведомился он. Чем старательнее он распутывал цепь, тем больше звеньев сцеплялось друг с другом. Императорское войско зачарованно наблюдало.

Из рации донесся крик:

— Адзель! Спасайся! Этот невоспитанный варвар поймал меня! — За этим последовали звуки борьбы, удар, и передатчик умолк.

На какой-то безумный момент Адзелю показалось, что он попал обратно на корабль и играет в сумасшедший покер: семь карт торчком и еще одна под столом, тройка в рукаве и вторая тройка на столе — получился флеш-ройял. Он подымал ставку до тех пор, пока на кону не оказалось его жалованье за полгода, а при последней сдаче получил двойку. Тут алкогольные пары рассеялись, и он понял, что на самом деле ситуация совсем иная, хоть ощущение иррационального кошмара осталось.

Лига обучала своих космонавтов действовать быстро. Адзель продолжал возиться с цепями, но при этом бросал взгляды направо и налево, оценивая обстановку. Можно быстро кинуться вон туда — если повезет, он прорвется. Но только не поранить бы этих бедолаг, не вытряхнуть из них их бедные заблудшие души.

Воданит напряг мускулы и кинулся.

На пути оказался кавалерист. Адзель сгреб его в охапку вместе с зандарой и зашвырнул в середину строя копьеносцев. Порядки войск расстроились, и Адзель устремился в образовавшуюся брешь. Позади раздались крики, и на него обрушился дождь стрел. Древко выпущенного из катапульты копья просвистело рядом. Офицер на зандаре нацелил пику в бок Адзеля и поскакал на него. Тот не заметил его вовремя, и стальное лезвие нанесло удар. Оно не пробило бронированную шкуру, но угодило в рацию на шее воданита. Адзель промчался мимо, все ускоряя движение, зандара завертелась волчком, а всадник взлетел в воздух по пологой дуге.

Впереди высилась глухая стена четырехэтажного здания. Адзель врезался в нее на полной скорости. Сила толчка подкинула его вверх, он уцепился за кромку стены и подтянулся. Грубо обтесанный гранит служил хорошей опорой. Копье из катапульты ударило в стену рядом с ним, посыпались обломки камня. Адзель пересек крышу, перепрыгнул на соседнюю, соскочил в проход между домами и устремился в Старый Город.

Помощи ожидать там, конечно, не приходилось, но выследить его в этом лабиринте будет трудно. Ему нужно добраться до озера Урши. Икрананкцы смогли бы преследовать пловца только на неповоротливых плотах, которые ему ничего не стоит обогнать. Добравшись до дальнего берега, он прямиком отправится через Чакору. До его появления там в Хайякате еще ничего не узнают… Но черт возьми, как же без рации?

Ничего, можно воспользоваться передатчиком Чи, после того как он вызволит пустоголовую малышку из тех неприятностей, которые на нее свалились. Они поднимут корабль, заберут флиттер из дворца и отправятся на поиски Дэвида. Только бы Дэвид был жив. И только бы им с Чи тоже удалось уцелеть.

6

Может быть, в катандарских поверьях о том, что сверхъестественные силы имеют исключительно злобный характер, и содержалась определенная доля истины. Если бы в тот момент, когда Адзель вызвал ее, Чи Лан оказалась на корабле… Но сама она, неисправимая рационалистка, сочла, что в ее невезении нет нарушения законов вероятности: ведь половину своего времени она проводила с Гудженги. Оба они стремились как можно больше узнать о цивилизациях друг друга.

Одним из новшеств, введенных Чи (нельзя сказать, что Гудженги был от него в таком уж восторге), была регулярность занятий. Единственные часы в Хайякате шли настолько своеобразно, что Чи пришлось подарить Гудженги хронометр. После этого барабанный бой и подъем флага, означавшие смену караула, начали случаться несколько более предсказуемо, и Чи могла определить, когда ей подниматься на холм для очередной встречи с Гудженги.

Компьютер, которому Чи велела напомнить ей о времени беседы с посланцем императора, сделал это со всей своей машинной бесцеремонностью.

— Ты мог бы быть и более почтительным, — проворчала Чи, откладывая книгу. Хоть она и убедила своих спутников, что тома, привезенные ею с Цинтии, — философские сочинения (на самом деле это были душещипательные любовные романы), но все равно читать их без глупых приставаний было одно удовольствие.

— Ты не включила почтительность в мою программу, — произнес механический голос.

— Напомни мне, чтобы я это сделала. Нет, распоряжение отменяется. Кому нужна машинная почтительность?

— Никому, — ответил Пень, не имевший программы для обработки риторических вопросов.

Чи вылезла из койки и собралась в город: взяла рацию и магнитофон, а на пояс повесила элегантный, как и положено леди, стреляющий иглами револьвер.

— Оставайся на вахте, как обычно, — сказала она компьютеру и вышла из корабля.

Пень умиротворенно загудел. Оставаться на вахте означало выполнять команды, отдавались ли они голосом, по радио или условным кодом, только членов команды, хоть в его банк памяти теперь и был заложен катандарский язык, а Чи подключила наружные микрофоны: вдруг ей понадобится, находясь снаружи, узнать у компьютера показания приборов.

Как только Чи ступила на трап, замок шлюза позади нее защелкнулся. Люк, находящийся непосредственно рядом с опорами, всегда оставался открытым на случай тревоги. Опасности, что внутрь заберутся туземцы и что-нибудь испортят, практически не было: от этого их удерживал страх перед чужеземцами, да и вел люк всего лишь в пустой трюм, дверь из которого на палубу компьютер не открыл бы никому, кроме членов экипажа. Чи всегда гордилась своей предусмотрительностью.

Алое солнце глазам Чи представлялось более светлым и ярким, чем глазам Фолкейна или Адзеля. Тем не менее ландшафт был виден ей неотчетливо. Чи выругалась: незамеченный сучок запутался в мехе — а ведь на расчесывание его она потратила целый час. И сухой воздух впитывал влагу с ее носа так же быстро, как впитывал виски Фолкейн по возвращении из затянувшегося путешествия; и ветер был холоден, как сердце ван Рийна; и запахи растительности отдавали креозотом и горгонцолой[76]. Ах, если бы вновь оказаться в Та-чи-чин-пи, Живом-доме-под-небом, уютном жилище на вершине дерева, благоухающем лесными ароматами! И зачем только она покинула Цинтию?

Из-за денег, конечно. И как раз сейчас перспективы быстро их заработать представлялись неутешительными. Чи распушила хвост и зашипела.

Часовые у ворот подняли мечи к клювам в качестве приветствия. Как только Чи прошла мимо, они схватились за амулеты и начали шептать заклинания. Хотя чужеземцы пока что не принесли несчастья и даже имелся шанс получить от них большую выгоду, от демонов, как известно, ничего хорошего ждать не приходится.

Чи не удивилась бы и не обиделась, если бы узнала об этом. Она уже давно заметила глубочайший консерватизм и подозрительность икрананкцев. Этим и объяснялось, что у них до сих пор не было науки, несмотря на невероятную древность их расы. Цинтианке пока что не удалось найти объяснение этому феномену.

Чи плавным шагом шла между плетеных хижин. У порога одной из них сидела туземка и кормила своего малыша. В этом икрананкцы были схожи с цинтианами: ни те ни другие не были млекопитающими, и их детеныши сразу начинали питаться твердой пищей (губы цинтиан не были приспособлены к тому, чтобы сосать). Но на этом сходство и кончалось. Жительницы Икрананки были миниатюрны, незаметны, покорны. Цинтианки же, которым приходилось таскать своих детенышей на спине, — для их расы ветви деревьев в бесконечных лесах стали привычной средой обитания, — были крупнее самцов и столь же свирепы, как и хищники. Счет родства у цинтиан ведется по материнской линии, полиандрия весьма распространена, а некоторые культуры являют собой отчетливо выраженный матриархат. Чи относила высокий уровень развития своей расы за счет этого.

Цинтианка вошла в дверь просторной хижины, где разместился Гудженги. Посол императора сидел за столом вместе со своим хозяином, комендантом местного гарнизона, Лалнаком. Они играли в какую-то игру, заключавшуюся в бросании цветных палочек в клетки расчерченной доски.

Чи вскочила на стол и уселась там, едва не опрокинув хлипкое плетеное сооружение.

— Что это? — спросила она.

Лалнак нахмурился. Гудженги, успевший привыкнуть к ее бесцеремонности, ответил:

— Это называется акрител. — Из объяснений выяснилось, что игра имеет довольно сложные правила, но в основном суть ее сводится к заключению пари о том, как упадут палочки относительно клеток. — Очень популярная игра, — добавил Гудженги.

— Ты собираешься делать ставку или нет? — буркнул Лалнак.

— Конечно, конечно. Только не торопи меня. — Гудженги поправил очки и начал внимательно изучать расположение уже находящихся на доске палочек. Чем менее вероятная комбинация выпадет, тем больше он выиграет; но если ему не удастся кинуть палочки необходимым образом, то и проигрыш будет соответственно велик — Кажется, мне сегодня везет, — сказал он, кивая на горку монет перед собой. — Пожалуй, можно попробовать… — и он выбрал палочки и сделал ставку.

— Тут следует не предполагать, — вмешалась Чи, — а знать.

Лалнак вытаращил на нее глаза.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Речь не о фактическом расположении палочек, конечно, — объяснила Чи, — а о том, каков шанс: достаточно ли велика вероятность выигрыша, чтобы делать большую ставку.

— Как, во имя всеразрушающих демонов, это можно рассчитать? — спросил Гудженги.

— Кидай, будь ты проклят! — выкрикнул Лалнак.

Гудженги встряхнул пригоршню палочек и бросил их на доску. Выпала нужная комбинация.

— Аррр… — прорычал Лалнак. — Я вылетаю из игры! — Он пододвинул свои последние монеты через стол к Гудженги.

Гудженги пересчитал деньги.

— Но ты должен мне больше, — сказал он.

Лалнак выругался и полез в висящий на шее кошель. Выудив оттуда что-то, он бросил перед Гудженги матово-белый диск.

— Это ты возьмешь? Рангакорская работа. Я хранил его на счастье. Но сегодня демоны сильнее талисмана.

Гудженги протер очки и начал рассматривать диск. Чи тоже присмотрелась. Это была медаль тонкой работы, с гирляндой, изображенной на аверсе, и горным ландшафтом на реверсе. Но с части поверхности серебро стерлось.

— Да это же посеребренная бронза, — сказала она.

— Это одно из их искусств, — ответил Гудженги. — Они погружают металл в ванну, и… я не знаю, что там происходит. У рагнакорцев сильная магия. Я однажды был в их посольстве, и мне дали подержать две медные проволочки, торчащие из коробки. Так что-то укусило меня, а они смеялись. — Гудженги вспомнил о своем достоинстве. — Так или иначе, вещи, подобные этой, высоко ценятся за свою магическую силу. Это еще одна причина того, почему завоевание Рангакоры столь желательно.

— Мы могли бы завоевать ее для вас, — напомнила Чи. — И, между прочим, мы готовы продать вам сколько угодно посеребренной бронзы.

— Аххрр. Пойми, благороднейшая, я не обладаю властью принять столь… э-э… судьбоносное? Да, судьбоносное решение Я всего лишь представитель императора.

— Но ты ведь можешь ему посоветовать, не правда ли? — настаивала Чи. — Я ведь знаю: вы с ним все время обмениваетесь посланиями.

— Э-э… да, конечно. Но не продолжить ли нам наши занятия?

— Я пошел, — сказал Лалнак мрачно.

Именно в этот момент рация заговорила.

— Чи! Ты тут? — произнес на странно невнятном англике голос Адзеля. Уж не пьян ли этот здоровенный балбес? Только бы рядом не оказались эршока. Мех Чи встал дыбом.

— Конечно… — начала она более ядовито, чем хотела.

Лалнак отпрыгнул в сторону, хватаясь за кинжал. Гудженги поднялся и принялся делать знаки, отвращающие зло, прервав это занятие, чтобы поймать соскользнувшие с клюва очки.

— Что это за напасть? — потребовал ответа Лалнак.

— Где мои очки? — жалобно вопросил Гудженги, шаря по полу. — Я их не вижу. Уж не похитил ли их какой-нибудь демон?

— Это защитная магия, — быстро сказала Чи по-катандарски. Из рации неслись звуки, издаваемые большой толпой. — Нечего бояться.

— Помоги мне найти мои очки, — простонал Гудженги. — Они мне очень нужны.

Лалнак с ругательством поднял очки. Чи дослушала Адзеля до конца. Ее мех по-прежнему стоял дыбом, но теперь, как всегда в моменты опасности, она взяла себя в руки. Ее ум начал просчитывать варианты, как криогенный компьютер.

— Немедленно, — ответила она Адзелю и посмотрела на икрананкцев. Те тоже смотрели на нее, настороженные и враждебные.

— Я должна идти, — сказала она. — Мой магический талисман предупредил меня о беде.

— Какой беде? — прокаркал Лалнак.

Гудженги, более привыкший к чудесам чужеземцев, поднял палец.

— Это был голос того чудовища, — сказал он, — но ведь оно же в столице!

— Ну да, — признала Чи. Прежде чем ей удалось придумать убедительное объяснение, Гудженги продолжал:

— Должно быть, это и есть приспособление для разговора через большие пространства. Я уже давно заподозрил, что вы умеете это делать. Ну же, благороднейшая, не оскорбляй меня отрицая очевидное. Он ведь зовет тебя на помощь, не так ли?

Чи смогла только кивнуть. Икрананкцы подошли поближе, угрожающе возвышаясь над ней. Ей не хотелось, чтобы ее поймали на лжи: это плохо сказалось бы на будущих контактах, которые и так казались не особенно безоблачными.

— Эршока восстали, — сказала она. — Они забаррикадировались в… в Железном Доме, как вы его зовете. Адзель хочет, чтобы я прилетела на корабле и припугнула их.

— Никуда ты не полетишь, — оборвал ее Лалнак, а Гудженги добавил:

— Мне очень жаль, благороднейшая, но, с тех пор как твои спутники находятся во дворце, я получил строжайший приказ удерживать тебя здесь..

— Ураган и саранча! — воскликнула Чи. — Вы что же, хотите, чтобы началась гражданская война? Именно этого вы добьетесь, если эршока не усмирить, и не откладывая. — Шум из рации стал громче. — Используйте свои мозги хоть раз в жизни. Если бы я хотела падения династии Джадхади, я бы просто не стала ничего предпринимать и дала событиям идти своим чередом.

Наступила тишина. Лалнак явно был в растерянности. Гудженги почесал шею.

— В этом что-то есть… — пробормотал он. — Определенно в этом что-то есть.

Из рации раздался рев. Звон металла, крики и удары, казалось, сотрясали прибор. Какой-то икрананкец прокричал тонким голосом:

— На помощь, чудовище меня убьет!

Лалнак насторожился. Косые лучи солнца, пробивавшиеся в сумрачную хижину, сверкнули на лезвии его кинжала.

— И это друзья? — прорычал он.

Чи выхватила револьвер.

— Это недоразумение, — оптимистично сообщила она. — Истинно говорю вам, мы ваши друзья, и я застрелю любого, кто обвинит меня во лжи. — Басовитый голос Адзеля невнятно что-то пробормотал, заглушая лязг металла. — Вы же слышите? Он не участвует в сражении.

— Конечно, нет, — протянул Лалнак. — Он просто закусывает.

Чи выпрямилась на крышке стола.

— Я ухожу, — сказала она, — и советую мне не препятствовать.

К ее удивлению, Гудженги, которого она считала просто болтливым профессором, выхватил меч и спокойно произнес:

— Я — деодах, и, если я не попытаюсь тебя остановить, меня выгонят из братства.

Чи заколебалась. Ей совсем не хотелось его убивать. Это тоже не пойдет на пользу будущим торговым контактам. Может быть, слегка ранить?

Гудженги отвлек ее внимание от Лалнака. Рука воина взметнулась. Его нож мелькнул в воздухе и ударил по револьверу. Оружие вылетело из руки Чи, а Лалнак кинулся на цинтианку. Она вскрикнула и оказалась прижата к полу.

— Ххахх, — выдохнул Лалнак. — Не дергайся, ты! — Он сильно ударил Чи по голове, вырвал у нее рацию и отшвырнул в сторону.

— Ну, ну, — мягко упрекнул его Гудженги. — Ненужно насилия, благороднейший, не нужно насилия, пока мы не решим, что это необходимо. Как все неудачно вышло. — Он поклонился Чи, которую по-прежнему держал Лалнак. Одновременно он раздавил ногой ее рацию. — Я немедленно отправлю гонца. Пока все не прояснится, с тобой будут обходиться с должным почтением.

— Подожди! — прервал его Лалнак. — Командир здесь все-таки я!

— Но, мой дорогой друг, вполне возможно, что нам еще удастся договориться.

— Сомневаюсь. Эти чудовища — демоны или одержимы демонами. Но согласен: держи ее под стражей, где тебе будет угодно, я только проверю, чтобы все было надежно. Я же начну с того, что выставлю часовых у этого их летающего дома. С катапультами, на случай если появится дракон, и с приказом убить его немедленно.

— Ну что же, — ответил Гудженги, — идея недурна.

7

Фолкейн не потерял сознания. Скорее сознание его сделалось фрагментарным, как при сильном опьянении. Его мысли разбежались по дюжине различных дорожек, ни одна из которых не вела к тому месту, куда скрылась его сила воли.

Привалившись к стене там, где его оставили эршока, он смутно ощущал твердость камня за спиной, давление всей массы планеты на подошвы, холод и сухость воздуха, слышал собственное отдающее наркотическим снадобьем дыхание и стук своего сердца, видел красные отблески на голом полу и затянутое пыльной дымкой небо за окном, которое почему-то было наклонным.

Фолкейн осознавал присутствие здоровенного белокурого детины, который напал на него сзади, и не менее здоровенного рыжего, который его поддерживал; форма носа рыжего явно имела скрытое космическое и, возможно, зловещее значение… Дэвида посетила мысль о том, что отрава, которую он вдохнул, возможно, могла бы завоевать фармацевтический рынок; эти приятные размышления сменились воспоминанием о родительском замке на Гермесе и раскаянием в невнимании к родителям (можно бы писать им письма и почаще); но через полсекунды он уже переключился на пирушку у Ито Ямацу в Токио, что, по очевидной ассоциации, напомнило ему о некоторых девушках, а это, в свою очередь, заставило его задуматься о…

— Помоги мне, Оуэн, — прошептала Стефа Карле. — Его слуга скоро вернется, а то и еще кто-нибудь заявится.

Она начала раздевать Фол кейна. Это могло бы его смутить, не будь он таким одуревшим, или доставить удовольствие, если бы Стефа не была столь безразлична. И, конечно, если бы не участие белокурого детины. Несмотря ни на что, Фолкейн все-таки попытался оценить некоторые виды, открывшиеся ему в результате близости Стефы, но ему никак не удавалось сфокусировать зрение.

— Порядок, — Стефа кивнула в сторону лежащего на полу узла. Оуэн развернул сверток, в котором оказалась грубошерстная с кожаными заплатами одежда воина-эршока, предназначенная для езды верхом. Теперь Стефа стала одевать Дэвида. Это оказалось не таким уж легким делом: Фолкейн никак не удерживался в сидячем положении, даже несмотря на поддержку рыжего.

Впрочем, оцепенение понемногу проходило. Фолкейн собрался было позвать на помощь, но вдолбленная годами обучения осторожность остановила его. Это ничего бы не дало — пока. Однако силы постепенно возвращались к нему, комната перестала вращаться, а как только они наденут на него пояс с кинжалом…

Стефа надела на него пояс. Теперь он мог бы выхватить кинжал и ударить ее в спину: она как раз опустилась на корточки перед — ним. Но ему было жалко девушку. Фолкейн дернулся, выскользнул из рук рыжего, его пальцы сомкнулись на рукояти кинжала. Резким движением он направил оружие в грудь воина.

Ахх! У кинжала не оказалось лезвия — только короткий тупой обломок, достаточный, чтобы удерживать кинжал в ножнах. Эршока, несомненно, заработал синяк — он отшатнулся от Фолкейна со сдавленным проклятием. Дэвид, все еще нетвердо держась на ногах, заковылял к двери. Он уже открыл было рот, чтобы позвать на помощь, но белокурый детина схватил его за руку, а Стефа, быстрая как тигрица, всунула кляп — все ту же тряпку с наркотиком.

Снова погружаясь в состояние безволия, Фолкейн увидел, как она улыбнулась, и услышал ее довольный шепот:

— Здорово сделано. Ты многое умеешь. Но мы это предвидели.

Девушка нагнулась, поднимая с пола бластер и станнер. Отблеск света скользнул по ее заплетенным в косы волосам.

— Эй! — вмешался белокурый. — Брось это!

— Но это же его оружие, — возразила Стефа. — Я говорила вам, как много можно им сделать.

— Мы не знаем, на что еще оно годится, что за черная магия в нем заключена. Брось его, я сказал.

Рыжий, потирая ушибленный бок, согласился с ним. Стефа была явно недовольна, но времени на споры не оставалось. Она вздохнула и выпрямилась.

— Тогда спрячь все это в шкаф, чтобы слуга подумал, будто он просто вышел на минутку. Нам пора.

Поддерживаемый с каждой стороны воинами, Фолкейн, шатаясь, вышел в холл. Он был слишком не в себе, чтобы интересоваться-тем, что происходит, и механически повиновался своим спутникам. В этой части дворца, занятой жилыми покоями, почти никого не было. У пандуса, ведущего в нижний этаж, они встретили слугу, который нес заказанный кувшин с крепким пивом. Икрананкец не узнал Фолкейна в его новой одежде. Не узнал его никто и в многолюдных коридорах в другой части дворца. Только какой-то чиновник задал вопрос:

— Куда ведут этого эршока?

— Он напился перед тем, как заступить на пост, — ответила Стефа. — Мы ведем его в казарму.

— Безобразие! — возмутился бюрократ, однако в присутствии троих вооруженных и вполне трезвых эршока воздержался от дальнейших комментариев.

Через некоторое время Фолкейн достаточно пришел в себя и понял, что они приближаются к воротам для вылазок в северной стене. Вид на город отсюда был закрыт рядом строений. Десятка два эршока, в основном одетые в доспехи мужчины, нетерпеливо ждали их появления. Четверо воинов братства тирут, часовые у этих ворот, лежали связанные и с кляпами в клювах, бросая яростные взгляды на эршока. Люди выскользнули из ворот.

К западу от города река Яндже протекала в глубоком каньоне. Густая зелень и чистое журчание воды остались позади, когда дорога вывела путников на нагорье. Здесь уже начиналась пустыня, выветренные скалы, осыпи, рыжие от окислов железа В этом диком краю эршока ничего не стоило затеряться.

— Шевелись, ты! — белокурый детина дернул Фолкейна за руку. — Действие наркотика давно кончилось!

— Ухх… почти, — признал Фолкейн. Он приходил в норму с каждым шагом по перекатывающимся под ногами камням Особого прока от этого, правда, не было — со всех сторон его окружали проклятые гангстеры…

Вскоре они добрались до устья ущелья, где их ждало полсотни зандар под присмотром двух всадников-икрананкцев. Некоторые животные были вьючными, большинство — верховыми. Эршока лихо вскочили в седла, Фолкейн последовал их примеру более осторожно. Туземцы отправились обратно в город.

Стефа скакала впереди. Они ехали по ущелью, пока не выбрались на склон, поднимающийся над скалами. Здесь не было ничего живого, кроме нескольких чахлых кустиков. Позади них остались текущая на север Яндже, раскинувшийся на берегах озера город и протянувшаяся до горизонта плоская и затянутая пылью долина Чакоры. Всадники повернули на восток и пустили своих скакунов галопом.

Нет, пожалуй, это слово тут не подходило! Зандара Фолкейна развила такую скорость, что он едва не вылетел из седла. Он ощутил головокружение свободного падения, затем седло ударило его снизу. Дэвид начал валиться направо. Скакавший рядом эршока умудрился перегнуться через шею зандары и подхватить его. К этому моменту его скакун снова взвился в воздух. Фолкейн качнулся назад. Ему удалось удержаться, обхватив шею зандары.

— Эй, ты собираешься ее задушить? — крикнул кто-то.

— По правде говоря… это… было бы… неплохо, — выдохнул Фолкейн в промежутках между толчками.

Вокруг него сверкали шлемы, копья, расписные щиты, развевались плащи. Звенел металл, скрипела кожа, барабанную дробь выбивали ноги зандар. Запахи пота и мускуса наполняли воздух, пыль и песок облаком окружали отряд. Перед глазами Фолкейна мелькнула Стефа. Эта чертовка смеялась!

Он стиснул зубы. Точнее, он хотел это сделать, но не смог — его рот был полон песка. Если он хочет остаться после этой скачки в живых, то требуется как-то освоить технику езды.

Постепенно ему это удалось. Нужно слегка приподниматься на стременах в момент, когда зандара касается земли, чтобы смягчить толчок, и наклоняться вперед в такт с движениями животного. При этом выясняется, что хоть ты и считаешь себя атлетом, мускулы, о существовании которых ты никогда не подозревал, возражают против гимнастики на зандаре. Физические мучения вскоре вытеснили размышления о том, что вся эта эскапада значит.

Несколько раз отряд останавливался, чтобы передохнуть и сменить верховых животных. Наконец, после нескольких веков скачки, эршока расположились на ночлег. Были розданы походные рационы из седельных сумок, по глотку воды из фляг, одеяла. Воины выставили караул, завернулись в плащи и улеглись.

Фолкейн не знал, как долго он наслаждался горизонтальным положением, когда Стефа разбудила его.

— Уйди, — промямлил он, пытаясь снова укрыться в благословенной темноте. Она вцепилась ему в волосы и дернула. Этот метод дал результат: через некоторое время он был готов завтракать.

Теперь они скакали не так быстро, и боль в мускулах несколько поутихла. Фолкейн начал замечать происходящее вокруг. Пустыня стала более холмистой и несколько более плодородной. Солнце стояло ниже, и впереди всадников, к горам Сундрадарты, тянулись длинные тени. Сине-серый горный массив медленно выплывал из-за горизонта. Эршока расслабились, начали шутить, смеяться и петь довольно кровожадные песни.

Ближе к концу «дня» их догнал всадник с несколькими запасными зандарами. Фолкейн вытаращил на него глаза. Проклятье, это же Хью Падрик! Воин дружелюбно помахал ему и проехал в голову отряда, чтобы что-то обсудить со Стефой.

Эти двое все еще продолжали разговаривать, когда отряд остановился на второй ночлег на вершине холма среди ярко-желтых кустов. Воины не сразу завалились спать, а разожгли костры и устроились вокруг них дружескими компаниями. Фолкейн предоставил кому-то из эршока расседлать его зандару, стреножить ее и отправить пастись. Сам же он с хмурым видом уселся в сторонке. Однако его одиночество продолжалось недолго.

На него упала чья-то тень. Это оказалась Стефа. Фолкейн не мог не признать, что смотреть на высокую, полногрудую, с внешностью королевы девушку было по-прежнему приятно. К тому же, более привычная к местному прохладному климату, она сбросила плащ и осталась в легкой блузе и юбке, что делало зрелище еще более соблазнительным.

— Присоединяйся к нам, — пригласила она.

— А есть ли у меня выбор?

Серые глаза серьезно смотрели на юношу. Стефа коснулась его руки и произнесла смущенно:

— Мне очень жаль, Дэвид. Конечно, не следовало так с тобой обращаться, и не только после всего, что ты для меня сделал. Ты и сам по себе заслуживаешь лучшего. Может быть, ты позволишь мне все тебе объяснить?

Он последовал за ней к костру с меньшим неудовольствием, чем постарался изобразить. Падрик жарил над углями кусок мяса, насаженный на палочку.

— Привет, — в его спутанной бороде блеснули белые зубы. — Надеюсь, тебе понравилась наша поездка.

— Что случилось с Адзелем? — требовательно спросил Фолкейн.

— Не знаю. Когда я видел его последний раз, он направлялся во дворец, пьяный в стельку. Мне лучше было смыться из города прежде, чем начнется заварушка, так что я отправился к озеру, где оставил своих зандар, и поскакал за вами вдогонку. Ну и пыль же вы подняли — ее было видно издалека! — Падрик протянул Фолкейну кожаную флягу. — Глотни-ка — хорошее вино!

— Уж не думаешь ли ты, что я стану пить с тобой, после…

— Дэвид, — умоляюще сказала Стефа, — выслушай нас. Вряд ли твой друг-великан попал в такую уж беду. Они не рискнут причинить ему вреда, пока та малышка все еще на корабле. К тому же Джадхади может решить, что ты похищен, а не удрал по своей воле.

— Сомневаюсь, — ответил Фолкейн. — Так подумал бы представитель галактической цивилизации, но подозрительные икрананкцы видят заговорщиков под каждой кроватью.

— Ну, мы ведь и нашим собственным товарищам, тем, кто остался в Железном Доме, устроили веселую жизнь, — напомнила ему Стефа. — Дело может дойти до стычки между ними и этими клювастыми, если учесть, как напряжены нервы с обеих сторон.

— Удружили же вы своему братству, — заметил Дэвид.

— Нет! Это все для их же блага. Ты только послушай!

Стефа показала на расстеленную у огня попону. Фолкейн пожал плечами и опустился на нее, приняв позу римского сенатора. Девушка уселась рядом, Падрик остался по другую сторону костра, довольно хмыкнув:

— Скоро будет готов обед. Так как насчет выпивки?

— Ну ладно, черт возьми, — согласился Дэвид. Термоядерный огонь, зажженный содержимым фляги в его горле, немного выжег накопившийся там песок и приглушил тревогу за Адзеля. — Вы ведь люди Роберта Торна, верно?

— Теперь да, — ответила Стефа. — Сначала только я была на его стороне. Видишь ли, Торн рассылает лазутчиков-икрананкцев. Жители Рангакоры, если уж от завоевания им никуда не деться, предпочитают эршока братству деодах: мы лучше находим с ними общий язык. Так что некоторые их отряды сражаются на нашей стороне, да и купцы тоже, и… Так или иначе, не особенно трудно выбраться из Рангакоры и смешаться с осаждающими, притворившись горцем-торговцем или еще кем-нибудь в этом роде.

«Никуда не годится служба безопасности, — подумал Дэвид. — Интересно, как же так получается, ведь эта раса не доверяет никому, кроме кровных родственников? Ну да, клановость ведет к разобщенности между отрядами и облегчает если не шпионаж, то уж разведку точно».

— Когда Джадхади узнал о вас, — продолжала Стефа, — он, наверное, разослал гонцов к командирам, и кто-то из них проболтался. — Фолкейн хорошо мог себе это представить: чтобы офицер, принадлежащий к братству тирут или яндаджи, да сохранил новость в секрете от своих собственных родственников по приказу какого-то деодах! — До рядовых, как ты понимаешь, доходили только смутные неопределенные слухи, но они дошли и до наших разведчиков. Мы не знали, что же на самом деле происходит, и обязательно должны были это выяснить. Мне удалось проскользнуть сквозь посты незамеченной, раздобыть пару зандар и отправиться к Хайякате. Там часовые все-таки засекли меня и подстрелили мою запасную зандару. Меня тоже чуть не укокошили. — Стефа засмеялась и взъерошила волосы Фолкейна. — Если бы не ты, Дэвид!

— Понятно: ты порасспросила нас, выяснила, что мы на стороне Джадхади, и притворилась тоже его сторонницей, — кивнул Фолкейн; при этом ее рука еще раз очень приятно прошлась по его волосам. — Но как же ты рискнула возвратиться с нами вместе в Катандару?

— Я же должна была что-то предпринять, не так ли? Вы собрались разбить нас. Я не знала заранее, что мне удастся сделать, но в Катандаре осталось много воинов, которые хотели бы попасть в Рангакору. И, конечно, никто в Железном Доме меня бы не выдал икрананкцам. — Стефа озорно улыбнулась. — Ох и разозлился же старый Гарри Смит! Он хотел немедленно отдать меня под трибунал. Но слишком многие возражали. В конце концов он велел мне оставаться в казарме, пока все не прояснится. Это была его ошибка. Пока я там сидела, я вовсе не молчала, когда его не было поблизости; к тому же я знала, к кому обратиться — к старым друзьям и любовникам, которым можно доверять.

— Э-э… — поперхнулся Фолкейн Падрик самодовольно улыбнулся.

— Так что мы организовали заговор и ждали возможности действовать. Хью нанял парочку своих собутыльников в Старом Городе, чтобы те купили нам зандар и припасы. Деньги на это у нас были. Потом он познакомился с вами. Конечно, у нас ничего бы не вышло, пока Адзель был с тобой. Мы думали, все окажется проще, если ты отправишься с Хью в город. Но, когда вместо тебя с ним пошел Адзель, мы решили, что больше терять времени нельзя. Нашим людям по одному удалось выбраться из казармы, а Оуэн и Росс провели меня через заднюю дверь во дворец. Мы проскользнули в твои комнаты. Ну и встряску же мы получили, когда тебя там не оказалось! Но мы решили, что ты на приеме у императора, и стали ждать. Хорошо, что мы это сделали.

Фолкейн для успокоения отхлебнул еще разок из фляжки, оперся на локоть и строго посмотрел на Стефу:

— И какова же цель всего этого фантастического предприятия?

— Помешать тебе помочь Джадхади, — ответил Падрик, — а может быть, даже побудить помочь нам — ведь мы же твои соплеменники, в конце концов.

— Эршока в Катандаре — тоже мои соплеменники.

— Но наша затея и им на пользу, — настаивала Стефа. — Почему наше братство* должно оставаться подчиненным, жить по законам, соблюдать традиции, не для нас придуманные, когда мы можем быть хозяевами в своем собственном королевстве?

— И к тому же лучшем королевстве, чем это, — добавил Падрик.

— Так считает и Роберт Торн, — согласилась Стефа. — Он надеялся, что все эршока порвут с Джадхади и присоединятся к нему, как только узнают о его восстании. Конечно, мы понимаем, что пробиться сквозь императорскую армию будет нелегко. Будут потери. Но сделать это возможно, — голос ее зазвенел, — и ради победы можно и не постоять за ценой!

— Похитив меня, вы могли поставить эршока в такое положение, когда им ничего другого не останется, — с горечью признал Фолкейн. — И ради чего? Разве я не говорил тебе, Стефа, что вы все сможете вернуться на Землю?

Глаза девушки расширились, она поднесла руку ко рту.

— Ох! Я совсем забыла об этом!

— Теперь уже поздно, — засмеялся Падрик. — К тому же, когда еще твои корабли сюда прибудут, а, Дэвид? И что тем временем случится в Рангакоре? Да и вообще… Я не уверен, что мне так уж хочется отсюда улетать. Обычаи на Земле могут оказаться очень уж непривычными, хуже, чем в Катандаре.

— Прекрасно, — сказал Фолкейн. — Пока вы во всем преуспели. Вы устроили волнения в столице. Вы помешали нам выступить против мятежников — до тех пор пока мои спутники не выяснят, что случилось со мной. Может быть, вы поссорили нас с Джадхади. Но только не рассчитывайте, что мы станем выполнять за вас грязную работу.

— Я так хотела бы, чтобы ты передумал, — промурлыкала Стефа и погладила Дэвида по щеке.

— Брось, красотка! Моя цель — подштопать империю, а не стереть ее с лица земли.

— Это не имеет значения, — проворчал Падрик. — Пока твой… э-э… корабль не наложил свои лапы на нас, — перед Фолкейном мелькнула сумасшедшая картинка: размахивающий лапами «Через пень-колоду», — нам ничего не страшно. А пока ты в наших руках, можно не бояться атаки с корабля.

— Если только они не придут мне на. помощь, разрушив заодно ваши паршивые стены.

— Пусть только попробуют, — прорычал Падрик, — и им придется собирать тебя по кусочкам. Мы им об этом сообщим, если они появятся. — Падрик даже не затруднил себя тем, чтобы выглядеть огорченным.

— Это будет так печально, — проворковала Стефа, — наша дружба еще только в самом начале…

— Мясо готово, — сообщил Падрик.

Фолкейн смирился с ситуацией. Он не намеревался оставаться в бездействии дольше, чем это окажется необходимым, однако был готов вынести еду, выпивку и присутствие красивой женщины с выдержкой, которая заставила бы Адзеля им гордиться. («Адзель, старая ты чешуйчатая образина, все ли у тебя в порядке? Надеюсь, что так. Ведь единственное, что ты должен сделать, — это вызвать Чи по радио на помощь».) Разговор за обедом носил дружеский и оживленный характер. Падрик после изрядных возлияний оказался совсем неплохим парнем, а уж Стефа — о той и говорить нечего. Единственное, что в конце концов огорчило Фолкейна, — это их настояния прекратить веселье и отдохнуть перед следующим этапом пути. Что за унылый взгляд на вещи!

Фолкейн лишился своих часов вместе со всеми прочими вещами, но, как оказалось, эршока обладали хорошо развитым чувством времени. Древние ритмы Земли все еще звучали в их крови. Час на сборы, шестнадцать часов — с короткими остановками — в пути, час на то, чтобы разбить лагерь, шесть часов сна (часовые за это время сменялись дважды). Беспокоиться в этих пустынных местах было особенно не о чем.

Местность становилась все более зеленой, по мере того как они приближались к Сумеречным краям. Подножия гор Сунд-радарты оказались покрыты похожей на мох растительностью, стали встречаться ручьи, заросли местных деревьев с перистыми листьями клонились под ветром. Однажды на севере собрались окрашенные в цвета расплавленного золота облака. К востоку горы, освещенные ровным красным светом, становились круче. Фолкейн заметил покрытые снегом пики и ледники. Небо над ними становилось все темнее, засверкали звезды. Отряд достиг границ Сумеречных краев.

Атмосфера планеты рассеивала достаточно света, к тому же орбита Икрананки была весьма эксцентрической, в результате чего освещенность этих земель менялась на протяжении семидесятидвухдневного года. В настоящий момент тьма отступила, и солнце стояло чуть выше западного горизонта. Склоны гор на этой высоте отражали так много тепла и инфракрасных лучей, что климат здесь оказался даже теплее, чем в Катандаре. Снега, выпавшие за холодный сезон, растаяли, и реки, пенясь, низвергались со скал. Теперь Фолкейну стало понятно, почему Ранга-кора представляет собой такой лакомый кусочек.

По его представлениям, отряд был в пути около пяти земных дней и преодолел около четырех сотен километров, когда они свернули на юг к восточной оконечности Чакоры. Впереди высился крутой отрог хребта, и тропа вела вверх, к снежной вершине горы Тундра. Фолкейн привык к езде на зандаре и любовался теперь великолепным видом, размышляя о последнем разговоре у костра. Падрика увела какая-то девушка, и Фолкейн остался наедине со Стефой. Ну, не совсем наедине: это было невозможно в лагере, — но все же его пленение, подумал Дэвид, имеет и свои приятные моменты…

Обогнув скалу, они увидели перед собой Рангакору.

Город был построен под перевалом через хребет, на небольшом плато. Ухабистая дорога вилась вверх от Рангакоры, а с другой стороны столь же круто шла вниз, на дно бывшего моря. Сквозь туман была видна равнина, насыщенная влагой, зеленая и золотая. Вдоль горной стены вилась река, русло которой частично скрывалось в лесу, и как раз над Рангакорой падала с отвесной скалы увенчанным радугой водопадом. У Фолкейна перехватило дыхание.

Отряд остановился и сплотил ряды. Воины прикрылись щитами и вытащили мечи, луки были взяты на изготовку. Фолкейн понял, что сейчас не время любоваться окрестностями.

Зелень, покрывающая землю в окрестностях города, была истоптана. Вокруг стен дымились костры, рядом теснились шатры и развевались флаги. Крошечные на таком расстоянии, воины Джадхади окружали заманчивую Рангакору, откуда они были изгнаны.

— Мы будем прорываться, — сказал Падрик. Свист ветра и эхо придали его словам драматический оттенок. — Ребята Торна увидят нас и сделают вылазку, чтобы мы могли пробиться в город.

Стефа остановила свою зандару рядом со скакуном Фолкейна.

— На твоем месте я бы оставила глупые идеи о том, чтобы удрать и сдаться осаждающим, — мило улыбнулась она.

— О черт, — пробормотал Фолкейн, который обдумывал именно это.

Стефа перекинула повод его зандары через луку своего седла, а другая девушка привязала его ноги к стременам. Фолкейну часто приходилось слышать о моральном и психологическом влиянии полной неизбежности, но это казалось уж чересчур.

— К бою! — скомандовал Падрик. Он взмахнул мечом. — В атаку!

Зандары рванулись вперед. В лагере императорских войск барабаны забили тревогу. Кавалерийский отряд на полной скорости помчался им наперерез. Копья воинов сверкали невыносимо ярко.

8

Будучи столь же склонны к нарушению закона, как и представители большинства других рас, икрананкцы нуждались в тюрьмах. Узилище в Хайякате находилось на рыночной площади и представляло собой хижину из единственной комнаты, внутри которой была решетка из крепких столбов, предохраняющая плетеные стены от покушений узников. Если заключенный нуждался в свете, он мог откинуть дверной занавес; при этом решетка на двери оставалась вне его досягаемости. В качестве мебели наличествовали соломенный матрац и несколько глиняных горшков. Чи разбила один из них и попыталась обломком вырыть подкоп. Ее орудие раскрошилось, доказав тем самым, что тюремщики могли быть безумны, но не были глупы.

Шум и тарахтение вывели Чи из задумчивости. Дверь со скрипом отворилась, занавес был откинут, и в красноватом сумеречном свете блеснули очки Гудженги.

— Я как раз думала о тебе, — сказала цинтианка.

— Правда? — наместник выглядел польщенным. — И могу я узнать, что же ты обо мне думала?

— О всяких предназначенных тебе приятных и длительных процедурах — например, кипящем масле или расплавленном свинце. Что бы ты предпочел?

— Я… э-э… можно мне войти? — Дверь распахнулась шире, и за сутулой фигурой Гудженги Чи увидела двух вооруженных стражей; позади них были видны несколько местных жителей, бесцельно слоняющихся по базарной площади — изоляция Хайякаты свела торговлю к минимуму. — Я хотел бы убедиться, что у тебя есть все необходимое.

— Ну, крыша пока не протекает.

— Но я же тебе говорил, что к западу от Сундрадарты дождей не бывает.

— Вот именно. — Взгляд Чи с интересом остановился на мече посланца императора. Не удастся ли заманить в камеру одного Гудженги и отобрать у него оружие?.. Нет, он сумеет защититься и тут же позовет на помощь. — А почему у меня отобрали сигареты? Ну, те горючие трубочки, которые, как ты видел, я обычно вставляю в рот.

— Они находятся в твоем летучем доме, благороднейшая, и хотя дом не возражает против стражи вокруг, он отказывается впустить нас внутрь. Я просил его об этом.

— Отведи меня туда, и я отдам приказ дому.

Гудженги покачал головой:

— К сожалению, это невозможно. Слишком могучие силы находятся там в твоем подчинении. Когда настоящее… аххрр… досадное недоразумение прояснится, тогда, благороднейшая, конечно, я сделаю, как ты захочешь. Я в срочном порядке отправил в Катандару гонцов, и ответ придет скоро.

Не.сомневаясь в гостеприимстве узницы, Гудженги перешагнул через порог, и солдаты заперли за ним дверь на громоздкий замок.

— А тем временем вернется бедняжка Адзель, и твои головорезы его застрелят. — упрекнула его Чи. — Задерни занавес, недотепа. Я вовсе не хочу, чтобы эти дуболомы глазели на меня.

Гудженги исполнил ее распоряжение.

— Но теперь я ничего не вижу, — пожаловался он.

— Ну в этом я не виновата. Садись. Да, вон там в углу — матрац. Хочешь выпить? Стражники принесли мне кувшин вина.

— Э-э… мне не положено.

— Ладно, давай, — отмахнулась от его сомнений Чи. — Пока мы вместе пьем, мы, по крайней мере, не стали еще смертельными врагами. — Она налила вина в глиняную кружку.

Гудженги жадно выпил и не стал возражать против второй кружки.

— Что-то я не вижу, чтобы ты сама пила, — сказал он с тяжеловесной претензией на игривость. — Может быть, ты рассчитываешь меня напоить допьяна?

«Ну, — подумала Чи, вздыхая, — попытаться во всяком случае можно». На секунду она напряглась. Ее ум, как всегда в критической ситуации, заработал на повышенных оборотах. Расслабив мускулы, она лениво проговорила:

— Здесь ведь нечем больше заняться, не правда ли? — Она отпила из своей кружки. В темноте Гудженги не увидел, как она сморщилась. Ну и гадость! — Вы напрасно причиняете нам зло, — сказала она. — Мы ведь питаем в отношении вас самые дружественные намерения. Однако, если мой товарищ, когда он здесь появится, будет убит, вам не уйти от возмездия.

— Кр… Его убьют, только если он нападет. Как ни сопротивлялся этому комендант Лалнак, я велел расставить глашатаев, которые криками предупредят твоего товарища, что ему не следует к нам приближаться. Надеюсь, он будет благоразумен.

— Но тогда что же ему делать? Не умирать же с голоду? — Гудженги поморщился. — Ладно, пока что давай выпьем, — сказала Чи.

— Мы… аххрр… можем попытаться достичь компромисса. Все зависит от того, какой ответ я получу из столицы.

— Но если Адзель направляется сюда, он доберется гораздо раньше, чем ты получишь ответ. Допивай, и я наполню кружки снова.

— Нет-нет, с меня хватит, я уже не так молод.

— Я не люблю пить одна, — настаивала Чи.

— Но ты почти и не пила, — возразил Гудженги.

— Я же меньше тебя, — ответила цинтианка, осушила свою кружку и налила им обоим из кувшина снова. — Но ты удивился бы, если бы знал, как много я могу выпить, — добавила она.

Гудженги наклонился вперед:

— Хорошо. Чтобы показать тебе мое искреннее стремление к дружбе, я к тебе присоединюсь. — Чи ясно прочла его мысль: если ее хорошенько напоить, она может проговориться о чем-нибудь важном. Чтобы поощрить его в этом похвальном намерении, она икнула.

Гудженги старался пить мало, в то время как Чи поглощала вино во все больших количествах. Тем не менее по истечении часа речь икрананкца постепенно сделалась несколько неотчетливой.

Гудженги, казалось, в отличие от Чи сохраняет ясность сознания, хотя его попытки выманить у нее признание в том, что целью Фолкейна в Катандаре было вызвать беспорядки, никак нельзя было бы назвать тонкими. Когда ее протесты приняли слишком уж воинственный характер, Гудженги сменил тему.

— Давай обсудим что-нибудь еще, — предложил он. — Например, твои способности и умения.

— У меня разносторонние шшпошшобности — лучшше, шшем у тебя.

— Да. Да, конечно.

— И к тому жже я краш… красивее.

— Э-э… вкусы различаются, знаешь ли, вкусы различаются. Но я должен признать, что ты обладаешь определенной…

— Ужж не хочешш ли ты шшказать, что я не красотка? — Усы Чи угрожающие встопорщились.

— Что ты, благороднейшая, напротив…

— И ешшще я замеччательно пою. — Чи, пошатываясь, поднялась с кружкой в руке, махнула хвостом и издала чудовищное завывание. Гудженги зажал уши.

«Чинг, чанг, гули, гули васса, Чинг, чанг, гули, гули бум».

— Очень, очень мелодично! Боюсь, что мне пора идти. — Гудженги завозился на матраце.

— Не ухходи, мой старый друхх… Не ошштавляй меня в одиноччестве… — умоляла Чи.

— Я вернусь. Я…

— Ик! — Чи пошатнулась и обхватила Гудженги. Содержимое ее кружки выплеснулось ему на очки. Очки слетели, Чи попыталась их поймать, не удержалась на ногах и села на хрупкий предмет. Раздался треск.

— Помогите! — вскричал Гудженги. — Мои очки!

— Мне оччень жжаль… — Чи извлекла из-под себя осколки.

Солдаты ворвались в хижину со всей доступной им скоростью. Чи попятилась в дальний угол. Гудженги зажмурился от хлынувшего в дверь света.

— Что случилось, благороднейший? — спросил один из стражников, размахивая мечом.

— Какое несччастье… — бормотала Чи. — Как жжаль… Но я тебе помогу.

— Она не нарочно, — признал Гудженги, делая знаки, отвращающие злых духов. — Тебе бы лучше выспаться теперь, — обратился он к Чи.

— Помогу тебе. У нас есть врачи. Они вылеччат твои глаза, так что очки тебе больше не понадобятся. — Чи удивилась собственной искренности. Посланник императора был не таким уж плохим парнем, и ему, несомненно, придется несладко, пока не удастся заменить очки. Катандарская оптика была явно не на высоте.

— У меня есть запасные, — ответил Гудженги. — Отведите меня в мою резиденцию. — Он поклонился Чи и заковылял прочь. Чи свернулась в клубочек на матраце и закрыла глаза.

— Здесь шшлишком шшветло, — пожаловалась она. — Задерните занавес.

Солдат послушался, запер дверь и ушел. Чи, однако, подождала несколько минут, прежде чем встать, продолжая при этом издавать вполне реалистический храп.

Спиртное вызывало у нее тошноту, хотя и не опьяняло. Этиловый спирт не сказывается на метаболизме цинтиан. Незаметно для близорукого Гудженги Чи припрятала под матрац два самых больших осколка стекла.

Она разорвала зубами обивку матраца, замотала лоскутами руки, чтобы защитить их от острых краев осколков, и принялась за работу в дальнем углу хижины.

Стекло было не особенно твердым. Режущие кромки быстро затупились и все хуже перепиливали решетку. Чи пришлось обкалывать стекло, чтобы снова заострить края — академия Лиги давала разнообразную практическую подготовку, — но очень экономно, чтобы обломки не оказались чересчур малы для работы.

— Ад и проклятье! — воскликнула Чи, когда один из осколков совсем вышел из строя.

— Что там такое? — раздался голос снаружи.

— Хррр, — издала Чи особенно громкий храп.

Будь на ее месте человек, он бы извелся за этот час, но Чи относилась к возможности неудачи философски. К тому же ей было достаточно гораздо меньшего отверстия, чем понадобилось бы человеку. Но даже и с учетом этого обстоятельства ей еле-еле удалось подпилить достаточное количество прутьев решетки, прежде чем ее орудия совсем пришли в негодность.

Ну а теперь выгнуть спину, напрячь натренированные при прыжках с дерева на дерево в родных лесах руки и ноги… ухх… подпиленные прутья согнулись, Чи протиснулась сквозь образовавшееся отверстие, и решетка встала на место. Чи оказалась прижата к внешней стене, грубое плетение поцарапало ей нос. Пыхтя и ежась от холода, цинтианка атаковала стену зубами и когтями. Волокна поддавались одно за другим.

Ну а теперь быстро, пока ее кто-нибудь не заметил!

В образовавшуюся дыру Чи увидела освещенную красным солнечным светом стену другой хижины, в разделяющем их проходе никого не было. Чи выбралась на свободу и помчалась.

Неизвестно, есть ли охрана у городских ворот. В любом случае, пока она до них доберется, ее будет преследовать пол города. Кто-нибудь может ее перехватить или ее подстрелят из лука. Чи выскочила на рыночную площадь.

Туземцы завопили. Торговка в лавке попыталась спрятаться за грудой овощей, из кузницы выскочил кузнец с молотком в руке, а часовые кинулись наперерез. Чи метнулась к навесу в центре площади.

Грубо вырубленные ступени вели вниз. Чи ощутила зловонное дуновение воздуха. Она устремилась вниз по лестнице; скот ро отверстие входа исчезло из виду и она оказалась в темном туннеле, вырубленном в скале, освещенном редкими лампами в углублениях стены. Чи остановилась и потушила две первые. Хотя таким образом ее собственное продвижение замедлилось и ей пришлось добираться до следующего освещенного участка ощупью, погоню это задержит еще больше. Она слышала крики икрананкцев, резкие и искаженные из-за гулкого эха в туннеле. Не осмеливаясь встретиться с неизвестным в темноте, они вернулись наверх за факелами.

К этому времени она достигла подножия холма. Короткий проход вел в комнату с колодцем посередине. Черпавшая воду туземка выпустила рукоятку ворота и с воплем вскочила на ограждение колодца. Чи не обратила на нее внимания. Ведущие отсюда наружу ворота не были заперты и не охранялись, когда городу не грозила опасность. Чи знала об этом: Гудженги приводил сюда гостей, когда показывал им город. Цинтианка выскочила из башни и метнулась в кусты.

Оглянувшись, она увидела, что у ворот Хайякаты царит переполох. В другой стороне блестел на солнце корпус «Через пень-колоду». На секунду Чи задумалась, не попытаться ли ей проникнуть на корабль. Если бы это удалось, она была бы неуязвима. Могла она и голосом отдать команду кораблю подняться и забрать ее.

Нет. «Через пень-колоду» был окружен сплошным кольцом щитов и копий с выдвинутыми вперед катапультами. Ей не удастся пробраться в пределы слышимости незамеченной, да и пока она даст кораблю необходимые инструкции, ее изрубят в капусту. Пень не был запрограммирован на какие-либо действия без прямых приказов, что бы ни обнаружили его датчики.

Ну ничего. Скоро появится Адзель и наведет порядок. Чи пустилась в путь. Она бежала параллельно дороге, скрытая от взглядов копнами злаков, которые местные крестьяне приготовили к перевозке. Погони не было видно.

Воздух был как рассыпавшаяся в пыль мумия — очень старая мумия и очень мелкая пыль. С каждой минутой Чи все больше мучила жажда. Ей удалось отвлечься от неприятных ощущений, погрузившись в обдумывание того, как лучше опровергнуть прочитанную ею еще на Земле в «Журнале ксенобиологии» статью. Автор статьи явно имел кашу вместо мозгов и шарики для пинг-понга вместо глаз.

Но все-таки рано или поздно ей потребуются и вода, и отдых. Она свернула через поле к зарослям чего-то, похожего на тростник: должно быть, там есть родник. Подобравшись с осторожностью поближе — тень среди теней, — Чи осмотрела находящуюся рядом ферму.

Там оказался Адзель. Он стоял рядом с загоном, держа в руке визжащее животное размером с поросенка, и уговаривал кого-то в забаррикадированной башне:

— Но, уважаемый, ты должен сказать мне, как тебя зовут.

— Чтобы ты навел на меня порчу? — отвечал ему хриплый голос изнутри.

— Нет-нет, уверяю тебя. Я просто хочу дать тебе расписку. Или по крайней мере узнать, кому я должен буду заплатить, когда смогу это сделать. Мне нужна пища, но не могу же я воровать.

Из бойницы вылетела стрела. Адзель вздохнул:

— Ну, если ты так относишься…

Чи вышла из кустов.

— Где тут вода? — спросила она хрипло.

Адзель вытаращил на нее глаза.

— Ты! Дорогой друг, что, во имя всего святого, с тобой случилось?

— Обойдемся без «дорогих друзей», ты, дубина. Разве ты не видишь, что я высохла уже настолько, что меня вот-вот унесет ветер?

Адзель попытался ощетиниться, но, поскольку щетины у него не имелось, ему это не удалось.

— Ты могла бы быть и повежливее. Ты даже и представить себе не можешь, насколько симпатичнее ты бы выглядела в этом случае. Я тут тороплюсь тебе на помощь, скачу день и ночь…

— И что, уже обежал планету по экватору? — поддела его Чи. Адзель сдался и показал ей источник. Воды в нем было мало, да и имеющаяся не отличалась особой прозрачностью, но Чи пила, наслаждаясь ею, как тем выдержанным шампанским, которое так часто вспоминал Фолкейн. Утолив жажду, она присела на задние лапки и принялась умываться.

— Теперь самое время сообщить друг другу новости, — сказала она.

Тем временем Адзель разделал похожее на поросенка животное. Ножа у него не было, да он в нем и не нуждался. Закончив дело, он грустно взглянул на Чи:

— И что же нам делать?

— Вызвать корабль, конечно.

— Как?

Только тут Чи заметила, что его рация тоже разбита. Они молча посмотрели друг на друга.

Гудженги поправил свои запасные очки. Они не подходили ему так же хорошо, как прежние. Все выглядело несколько туманным. «Впрочем, может быть, так лучше, — подумал он. — Эта штука такая огромная, и там, конечно, все заколдовано. Да, пожалуй, при таких обстоятельствах вполне можно согласиться видеть не особенно отчетливо».

Он сглотнул, собрал все свое мужество и подошел на шаг ближе. Стоящие у него за спиной солдаты испуганно наблюдали за происходящим. Это немножко придало ему духа. Нужно показать им: все деодах, как один, бесстрашны. На самом деле он ни за что не пошел бы на это, если бы не Лалнак. Этот комендант ведет себя как дикарь. Конечно, ты понимаешь, что тирут тебе не ровня — да и кто ровня? — но все-таки обычно принимаешь их за представителей цивилизованного братства. Но Лалнак закатил такой скандал, когда пленница сбежала, что… Ну, с деловой точки зрения, это обстоятельство, конечно, может подорвать репутацию посланника… Но все-таки только ради чести рода Гудженги с холодной вежливостью предложил офицеру, что он пойдет и расспросит летающий дом. Не желает ли комендант к нему присоединиться? Нет? Прекрасно. Конечно, показывать облегчение сразу не следовало — а то как бы Лалнак не передумал — но по возвращении будет можно, пожалуй, намекнуть разок-другой, что благороднейший Лалнак не осмелился пойти с ним вместе. Да, очень существенно сохранить моральное превосходство, даже с опасностью для собственной жизни.

Гудженги снова сглотнул.

— Благороднейший! — позвал он. Его голос прозвучал странно в его собственных ушах.

— Ты обращаешься ко мне? — раздался откуда-то сверху механический голос.

— Аххрр… да. — Чужеземцы сообщили Гудженги — раньше, прежде чем начались все теперешние неприятности, — что летающий дом (нет, не так: нужно говорить «корабль», с этой невозможной согласной в середине) может говорить и думать. Если только, конечно, эти чужаки не обманули его и там внутри просто кто-то не прячется. Правда, если это так, то этот кто-то очень странный: у него нет собственной воли. — Ну? — не выдержал Гудженги, когда длительное молчание стало невыносимым.

— Я жду, что ты скажешь, — ответил корабль.

— Я хотел бы, благороднейший, узнать о твоих намерениях.

— Мне пока еще не сказали, какими должны быть мои намерения.

— А пока тебе этого не скажут, ты ничего не будешь предпринимать?

— Я накапливаю данные, сообщаемые приборами, на случай если они понадобятся в будущем.

Гудженги облегченно вздохнул. Он надеялся на что-то подобное. Набравшись храбрости, он спросил:

— Предположим, ты обнаружишь, что кто-то из команды находится в затруднительном положении. Что ты предпримешь?

— То, на что я запрограммирован, в пределах моих возможностей.

— И больше ничего? Я хочу сказать… э-э… разве ты не станешь действовать по своей инициативе?

— Нет, если не получу устный или кодированный приказ. В противном случае была бы слишком велика возможность ошибки.

С облегчением переведя дух, Гудженги неожиданно ощутил желание узнать побольше. В конце концов, ведь есть же у разумного существа интеллектуальное любопытство. А кроме того, все, что удастся выяснить, может пригодиться и в практическом плане. Если пришелец-эршока и два его жутких спутника окажутся убиты, кора’ль никуда не улетит. Гудженги повернулся к ближайшему офицеру и приказал:

— Пусть все отойдут подальше. Я буду обсуждать секретные вопросы.

Воин-тирут бросил на него подозрительный взгляд, но выполнил приказ. Гудженги снова повернулся к кора’лю.

— Но ты же не бездействуешь, — сказал он. — Ты же достаточно подробно отвечаешь на мои вопросы.

— Так я сконструирован. Для моего функционирования требуется способность принимать логические решения.

— Аххрр… а тебе не становится… как бы это сказать., скучно все время сидеть взаперти?

— Моя конструкция не предусматривает возможности скучать. Мыслительные функции автоматически поддерживаются в состоянии активности, анализируя данные. Когда новых данных не поступает, я практикуюсь в применении правил игры в покер.

— Что?

— Покер — игра, в которую играют у меня на борту.

— Понятно. Мне очень приятно, что ты так охотно со мной разговариваешь.

— Я проинструктирован не проявлять к вам враждебности. «Проинструктирован» — самое близкое по значению слово в катандарском языке: мне не запрещено отвечать на вопросы и реагировать на ваши слова. Логическое заключение из этого — что я должен отвечать.

Гудженги охватило возбуждение:

— Ты хочешь сказать — если я правильно понял, благороднейший, — что ответишь на любой мой вопрос?

— Нет. Я запрограммирован на соблюдение интересов команды, а наличие войск вокруг меня говорит о том, что наши интересы могут оказаться несовпадающими. Поэтому я не сообщу вам никакой информации, которая может пойти во вред моему экипажу.

Спокойный ответ охладил пыл Гудженги. Он был разочарован тем, что кора’ль не скажет ему, как делать бластеры. Тем не менее искусный собеседник может что-нибудь выведать в разговоре.

— Но ведь ты не откажешься дать мне совет по делу, ничем не затрагивающему твоих хозяев?

Только завывания ветра, крутившего пыль и пригибавшего к земле кусты, раздавались вокруг, пока кора’ль обдумывал ответ. Наконец Гудженги услышал:

— Эта проблема почти выходит за пределы моих логических способностей. Я не вижу оснований тебе отказать. С другой стороны, цель настоящей экспедиции — извлечение дохода Поэтому лучшее решение, к которому я оказался способен прийти, — это брать с тебя плату за советы.

— Но… но как?

— Ты можешь принести меха, лекарственные вещества и другие ценности и сложить их у открытой двери, которую ты, вероятно, видишь. Что ты хочешь, чтобы я для тебя вычислил?

Гудженги в растерянности лишился дара речи. Перед ним открылась возможность невероятно обогатиться, если только удастся придумать… Впрочем… Он вспомнил замечание, сделанное Чи в доме Лалнака как раз перед тем, как ее арестовали.

— У нас распространена игра, называемая акрител, — произнес он медленно. — Можешь ли ты мне сказать, как в нее выиграть?

— Сообщи мне правила.

Гуджёнги сообщил.

— Да, — ответил корабль, — это просто. Возможности выигрывать каждый раз, не жульничая, не существует. Но, зная вероятность выпадения различных комбинаций, риск можно свести к минимуму: ты должен делать ставки в соответствии с вероятностью, и таким образом при достаточно длительной игре окажешься в выигрыше, при условии, что твои партнеры не будут придерживаться такой же стратегии. А они, очевидно, не будут, поскольку расчет «хода пьяницы» требует довольно сложных математических методов. Принеси материалы для письма, и я продиктую тебе расчет вероятности.

Гудженги с трудом сдержал ликование.

— Какую плату ты хочешь за этот совет, благороднейший?

— Я не могу ответить с уверенностью. Позволь мне сравнить затраты и возможную прибыль. — Кора’ль некоторое время размышлял, затем назвал довольно значительное количество товара. Гудженги завопил, что такая цена его разорит. Кора’ль ответил, что в этом случае ему не следует приобретать информацию. Он, кора’ль, не торгуется. Наверняка найдутся другие, которые не сочтут цену чрезмерной.

Гудженги сдался. Ему, правда, придется влезть в долги, чтобы купить так много товаров. С другой стороны, на местном рынке из-за карантина цены упали, и он сможет приобрести нужное по дешевке. А уж потом, когда он вернется из этой глуши в Катандару, где игра идет на настоящие деньги…

— Удалось ли тебе что-нибудь узнать, благороднейший? — спросил офицер-тирут, когда Гудженги направился к городским воротам.

— Да, — ответил он. — Я получил чрезвычайно важную информацию. Мне, правда, придется дать большую взятку, но я оплачу ее из собственного кармана, — ради нашего императора. Аххрр… Проследи, чтобы никто больше не смог разговаривать с кораблем. Его магические силы так легко могут выйти из-под контроля.

— Непременно, благороднейший! — поежился офицер.

9

Герои приключенческих романов способны выдержать любые душераздирающие испытания — без поддерживающих психику лекарств. Обычно без сна, всегда без удовлетворения телесных потребностей они неизменно готовы подвергаться душераздирающим испытаниям снова и снова. Реальные люди для такого не годятся. Даже после примерно двенадцати часов в койке Фолкейн чувствовал себя усталым и разбитым. Он не пострадал во время безумной скачки сквозь порядки императорских войск, но стрелы пели неприятно близко, и Стефа зарубила вражеского всадника за секунду до того, как тот добрался до Дэвида. Потом появились воины Роберта Торна, отогнали противника и провели вновь прибывших в Рангакору. Фолкейну была непривычна такая близость смерти. Его нервы даже и после нескольких часов отдыха все еще были завязаны узлами.

Не помогло и то, что Стефа была особенно очаровательна, показывая ему дворец. Впрочем, надо признать, что здание его поразило. Оно не только было более светлым и воздушным, чем что-нибудь виденное им в Катандаре, не только поражало красотой; в нем хранились сокровища, созданные столетиями культуры менее воинственной, чем у западного соседа. Здесь даже имелись настоящие двери — подобные тем, которые Дэвид видел на родной планете: бронзовые, покрытые барельефами. Были застекленные окна, имелось центральное отопление.

Осмотрев мастерскую гальванопластики (этот объект королевской монополии находился во дворце), Фолкейн и Стефа вышли на балкон. Дэвид был поражен тем, какого прогресса достигли эти мрачные философы: свинцовые батареи, медные провода, эксперименты с подобием лейденской банки. Теперь он вполне мог понять, почему здешнее общество оказалось ближе людям, чем Катандара.

— Святой Джеро, вон сам Торн и с ним король! — воскликнула Стефа. Она подтащила Фолкейна к перилам балкона, где остановились правители. Двое стражников держались позади. Это были дружелюбные молодые парни, но они никогда не оставляли Дэвида одного, а их оружие было всегда наготове.

Торн опустил медную подзорную трубу, через которую он осматривал позиции противника, и кивнул:

— Этот лагерь выглядит неряшливее с каждым днем. Они деморализованы, это ясно.

Фолкейн посмотрел в том же направлении. Дворец представлял собой изящное здание со множеством окон, высотой в несколько этажей. Он не был обнесен стеной, вокруг него расстилались сады, а дальше начинался город. Как и Катандара, Рангакора была невообразимо древней, и большинство ее зданий были построены из камня. Но дома выглядели симфонией белых, золотистых, красных тонов. Они были обращены к внешнему миру, а не замкнуты на себя, как в Катандаре, и своими грациозными пропорциями и острыми черепичными крышами несколько напоминали постройки раннего Ренессанса на Земле. Довольно широкие мощеные улицы были заполнены крошечными на расстоянии пешеходами, до Фолкейна доносился отдаленный скрип колес и стук копыт. Струйки дыма поднимались к небу, на котором виднелись немногие легкие облачка. На заднем плане громоздились, уходя ввысь, серо-голубые горы, увенчанные могучей вершиной Тундры, снежная шапка которой сияла золотом в свете вечного заката. Справа был виден водопад, над которым в водяной пыли играла радуга; поток устремлялся к Чакоре, ярко-зеленой и плодородной.

Взгляд Фолкейна остановился на осаждающих. За пределами города плато усеивали палатки и костры, паслись стада верховых зандар, солнечные лучи блестели на металле оружия. Должно быть, Джадхади прислал сюда много войск, узнав о восстании.

— Мне все-таки кажется, что ваша вылазка была бы безрезультатна — они слишком превосходят вас числом, — сказал Фолкейн.

Роберт Торн засмеялся. Это был приземистый человек с всклокоченной бородой и пронзительными голубыми глазами. Старые боевые шрамы и меч в потертых ножнах плохо сочетались с вышитой пурпурной туникой и шелковыми штанами.

— А нам некуда спешить, — ответил он юноше. — У нас довольно продовольствия — больше, чем им удастся наскрести у местных крестьян. Пусть себе посидят перед стенами. Может быть, тем временем прибудут остальные эршока. Если нет, то к следующему сумеречному периоду осаждающие совсем оголодают, у них начнутся болезни, да к тому же они почти ничего не будут видеть. Тогда мы их и опрокинем. Они сами это знают. Поэтому-то в лагере такое уныние. — Он повернулся к щуплому рыжему молодому икрананкцу в оранжевом одеянии и позолоченной диадеме. — Король Урсала, это тот самый человек из другого мира, о котором я тебе говорил.

Монарх наклонил свою птичью голову.

— Приветствую тебя, — сказал он Фолкейну на диалекте, не слишком отличающемся от катандарского. — Я очень хотел с тобой встретиться. Если бы только обстоятельства были более благоприятны.

— Они еще могут такими стать, — намекнул Фолкейн.

— Едва ли, если твои товарищи выполнят свое обещание завоевать нас для Катандары, — ответил Урсала. Его мягкий тон смягчил угрозу.

Фолкейн почувствовал себя неловко.

— Ну, видишь ли, мы здесь чужаки, пока мало что знаем. А что плохого, если вы присоединитесь к империи? Как мне кажется, там никого особенно не притесняют.

Урсала встряхнул своим хохолком и надменно произнес:

— Рангакора была древним городом, еще когда Катандара была деревушкой. Деодах всего несколько поколений как перестали быть просто дикарями. Их замашки нам не подходят. Мы не натравливаем братство на братство, мы не обязываем сына заниматься тем же, что и отец.

— Вот как? — удивился Фолкейн.

Стефа кивнула:

— Здесь братства — просто объединения семей. Ремесленные гильдии состоят из представителей разных братств.

— Сколько раз я говорил тебе это, благороднейший, — произнес Торн наставительно. — Как только вы окажетесь под защитой эршока…

— О которой мы не просили, — перебил его Урсала.

— Не просили, но если бы не я, здесь бы сейчас хозяйничал вице-король Джадхади.

— Думаю, вы — наименьшее из двух зол, — вздохнул король. — Иршари слишком долго были к нам милостивы: похоже, мы утратили умение воевать. Но будем честны: вы ведь возьмете нас под защиту не бесплатно: нам придется расплачиваться землями, сокровищами, властью.

— Конечно, — кивнул Торн.

Наступила неловкая тишина. Чтобы разрядить напряжение, Фолкейн спросил, кто или что такое иршари.

— Ну как же, — ответил Урсала, — создатели и правители Вселенной. Разве вы в своем другом мире столь же суеверны, как и жители Запада?

— Что-что? — заинтересовался Дэвид. Он даже вздрогнул от неожиданности и начал засыпать Урсалу вопросами.

Ответы икрананкца превзошли все ожидания. У Рангакоры оказалась нормальная политеистическая религия; боги, естественно, требовали жертвоприношений и лести, но в целом были доброжелательны. Наличествовал единственный бог зла, убийца Цуриата Светлого, а сам Цуриат ежегодно воскресал, чтобы при помощи других богов удерживать зло в положенных рамках.

Но тогда, значит, икрананкцы вовсе не прирожденные параноики!

Что же в этом случае породило представление западной культуры о враждебности космоса?

Ум Фолкейна заработал на полных оборотах. Он наконец осознал то, что должно было бы броситься ему в глаза давным-давно: на большей части дневной стороны Икрананки не было смены времен года. Жизнь здесь лишена ритма — только бесконечная борьба за выживание и медленная деградация окружающей среды. Любое изменение в природе означает несчастье: песчаная буря, эпидемия, падеж скота, высохший источник. Неудивительно, что туземцы относятся подозрительно ко всему новому, а заодно и друг к другу. Понятно, почему они доверяют только прошедшим инициацию членам собственного братства. В результате возникающие цивилизации нестабильны, а набеги дикарей часты. Вот бедолаги!

Рангакора же, на границе Сумеречных краев, знала дожди, снегопады, ритм, установленный сменой дня и сумерек. Жителям были известны не отдельные самые яркие звезды, а расположение созвездий: чтобы изучить их, они отправлялись во Тьму. «Другими словами, — подумал Фолкейн, — если местные жители и сукины дети, то они сукины дети в земном понимании».

Ну а раз так…

Нет. Рангакора мала и изолирована. Она просто не располагает необходимыми возможностями. А учитывая бесконечные войны и набеги дикарей, ван Рийн не согласится иметь дело ни с кем, кроме мощной империи. Переметнуться на их сторону и помочь восставшим было бы, возможно, и благородным делом, но Торгово-техническая Лига не занималась сражениями с ветряными мельницами. Отвоеванная Рангакора будет захвачена снова, как только космолет покинет планету; и тогда уж новых посещений Икрананки не будет.

Однако, если бы удалось посодействовать установлению мира и порядка на этой планете, космические торговцы очень бы выиграли. Нет ли какой-нибудь возможности компромисса?

Фолкейн озабоченно взглянул на небо. Когда же, черт возьми, появится «Через пень-колоду»? Ведь ясно же, что Чи и Адзель в первую очередь должны искать его здесь. Если только с ними самими не случилось ничего ужасного…

Тут до Дэвида дошло, что к нему обращается Урсала, и размышления пришлось отложить.

— Прошу прощения, благороднейший?

— Мы не употребляем титулов, — сказал ему король. — Так приветствовать нужно только врага. Я попросил тебя рассказать нам о твоем доме. Это, должно быть, удивительное место, и, иршари мне свидетели, такое развлечение нам сейчас очень кстати.

— Ну… э-э…

— Мне тоже интересно, — вмешался Торн. — В конце концов, если нам, эршока, предстоит покинуть Икрананку, тогда все меняется. Мы могли бы и уйти из Рангакоры. — Эта перспектива его явно не очень радовала.

Фолкейн сглотнул. Когда люди с Икрананки будут возвращены на Землю, он, Фолкейн, станет в глазах общественного мнения героем, но это положит конец их с ван Рийном плану разведки для будущей торговли. Работы он, конечно, не лишится: милая спокойная должность третьего помощника капитана на каком-нибудь молоковозе ему обеспечена, с перспективой получения капитанского чина где-нибудь к пятидесяти и увольнения на пенсию десятью годами позднее.

— Ну, например, солнце на Земле гораздо ярче, чем здесь, — сказал Фолкейн. — Ты же видела, Стефа, как освещен наш корабль.

— Черт возьми, я там чуть не ослепла, — пожаловалась девушка.

— К этому можно привыкнуть. Конечно, сначала придется соблюдать осторожность, выходя из помещения: иначе можно обгореть на солнце.

— Проклятье! — не выдержал один из сопровождавших Фолкейна охранников.

Дэвид решил, что так он, пожалуй, произведет плохое впечатление.

— Это быстро пройдет. Потом уже опасаться будет нечего. Кожа станет загорелой и нечувствительной к солнечным лучам.

— Да что ты! — Стефа поднесла руку к своей гладкой щеке. Она даже приоткрыла рот от изумления.

— Должно быть, там очень жарко, — догадливо высказался Урсала.

— Не так уж жарко, — ответил Дэвид. — Во многих районах, конечно, теплее, чем здесь.

— Как же вы это выдерживаете? — спросил Торн. — Я и сейчас весь в поту.

— Ну, если погода действительно жаркая, всегда можно укрыться в помещении. Внутри здания температура устанавливается по желанию.

— Не хочешь ли ты сказать, что мне придется просто сидеть дома, пока эта проклятая погода не соблаговолит перемениться? — рявкнул Торн.

— Да, я припоминаю, — включилась в разговор Стефа, — воздух у вас в корабле был сырой и теплый, как болото. На Земле он такой же?

— Зависит от того, где ты окажешься, — объяснил Фолкейн. — На Земле погода довольно эффективно контролируется.

— Все хуже и хуже, — пожаловался Торн. — Если уж придется потеть, то еще не хватало, чтобы это было по чьей-то там прихоти. — Тут лицо его просветлело. — Но ведь можно же сразиться с теми, чьи действия тебе не нравятся!

— О Господи, нет, конечно! — возразил Фолкейн. — На Земле это запрещено.

Торн прислонился к ограде балкона и озадаченно уставился на Фолкейна:

— А чем же мне там тогда заниматься?

— Э-э… ну, для начала нужно будет несколько лет поучиться в школе. Земных лет, конечно — они раз в пять длительнее, чем на Икрананке. Вы должны будете познакомиться с математикой, естественной историей, философией… Вообще-то говоря, всего предметов жуткое количество. Но вы не беспокойтесь, как только вы закончите учебу, вам найдут работу.

— И какую же работу?

— М-м-м, боюсь, не особенно высокооплачиваемую. Даже и в какой-нибудь колонии… Колонизированные планеты теперь, видите ли, уже не примитивные миры, а чтобы управлять нашими машинами, нужно основательное образование. Думаю, вы могли бы стать… — Фолкейн запнулся, подыскивая подходящие слова в местном языке, — поварами, помощниками механиков или чем-то в этом духе.

— И это я, правитель города?! — Торн покачал головой и забормотал ругательства.

— Но ведь можно заняться военным делом, — запротестовала Стефа.

— К сожалению, да, — подтвердил Фолкейн.

— Почему «к сожалению»? Ну и чудак же ты, — Стефа повернулась к Торну: — Не унывай, командир. Мы станем солдатами. Если прапредок говорил правду, там есть что взять в качестве добычи.

— Солдатам никто не позволит заниматься грабежами, — охладил ее пыл Фолкейн. Его собеседники вытаращили на него глаза, не веря своим ушам. — Да и вообще, солдаты должны уметь управлять сложной техникой, и боюсь, в вашем возрасте этим уже не овладеть.

— Гром и молния! — прошептал Торн.

— Все это нужно обсудить на совете братства, — встревоженно сказал один из стражников.

Торн выпрямился и взял себя в руки.

— Сейчас это не так легко. Пока что нам нужно продолжать начатое. Когда мы прорвем осаду и снова объединимся с нашими соплеменниками, тогда будет видно. Урсала, мы с тобой должны заняться организацией групп связников между нашими отрядами.

— Да, пожалуй, должны, — неохотно ответил король. — Он склонил голову, прощаясь с Фолкейном. — Надеюсь, позже мы сможем иметь более длительную беседу.

Фолкейн рассеянно кивнул: он был очень недоволен собой. Правители удалились.

Стефа оперлась локтями на перила балкона. На ней была легкая туника, волосы распущены. Ветерок играл ее бронзовыми локонами. Хотя сейчас она казалась равнодушной, Фолкейн не забыл некоторые ее слова, сказанные раньше. Сердце его забилось быстрее. Можно ведь даже и из принудительного пребывания здесь извлечь удовольствие.

— Я не хотел, чтобы мои рассказы о Земле прозвучали так разочаровывающе, — сказал он. — Тебе там понравится. Такая красивая девушка, с таким экзотическим прошлым — да ты произведешь сенсацию.

Она продолжала смотреть на сторожевую башню.

— Конечно, как новая игрушка. И как долго это продлится? — упрек в ее голосе огорчил Фолкейна.

— Ну… Дорогая, для меня ты никогда не утратишь своей очаровательной новизны.

Никакой реакции.

— Из-за чего, черт возьми, ты вдруг стала такой мрачной? — спросил Дэвид.

Губы девушки сжались в тонкую линию.

— Из-за того, что ты рассказал. Когда ты спас меня, я подумала, что ты великолепный воин. Я должна была, конечно, сразу понять: ничего особенного в той схватке не было — с тобой было то чудовище и, главное, у тебя в руке была машина! Может быть, и несправедливо говорить о том, какой ты никудышный всадник — тебя ведь никогда не учили ездить на зандарах. Но тем не менее это правда — ты никуда не годишься в седле. Да и вообще, на что ты годишься — без помощи машины?

— По крайней мере на одно, — попытался улыбнуться Фолкейн.

Стефа пожала плечами:

— Я не сержусь на тебя, Дэвид. Я просто разочарована. Истинно, это моя вина — надо было давно понять, что только твое отличие от всех и делало тебя таким привлекательным.

«Удачный денек, ничего не скажешь», — простонал в душе Дэвид.

— Пожалуй, пойду посмотрю, не сменился ли с дежурства Хью, — продолжала Стефа. — Ты можешь тут еще погулять, если хочешь.

Фолкейн потер подбородок, глядя ей вслед. Чуть отросшая щетина оцарапала ему руку. Естественно, ведь последний раз предотвращающий рост волос гормон он принимал уже давно. Кроме как на корабле, вряд ли на всей Икрананке найдется бритва. Теперь несколько дней предстоит мучиться, пока этот проклятый лицевой мох как следует не отрастет.

«Нельзя сказать, что в словах девушки нет правды», — с горечью подумал фолкейн. Во время этого последнего путешествия он был слишком пассивен. Если с Адзелем и Чи что-нибудь случилось, то вина в этом его: ведь он капитан корабля. Через четыре месяца, если они не вернутся, конверт с планом их предприятия, который они оставили на базе, будет вскрыт и за ними отправится спасательная экспедиция. Может быть, их и выручат, если, конечно, сам Фолкейн к тому времени еще будет жив. В данный момент ему не так уж и хотелось оставаться в живых.

Раздавшиеся вдали крики заставили его обернуться. Фолкейн присмотрелся к тому, что происходило за городской стеной. Тут его как громом оглушило.

Адзель!

Из-за поворота дороги показался мчащийся галопом воданит. Его чешуя блестела, а рев перекрывал шум водопада. Из лагеря осаждающих раздались вопли. Барабаны на сторожевых башнях Рангакоры забили тревогу. Вооруженные люди и икрананкцы кинулись к парапетам.

— Живой демон! — ахнули у Фолкейна за спиной. Оба его стража, побледнев, уставились на открывшееся им сверхъестественное зрелище. У Фолкейна вспыхнула надежда: наконец-то шанс сбежать! Он попытался выскользнуть за дверь.

На его несчастье, вернулась Стефа. Она схватила Фолкейна за руку и всем весом повисла на нем.

— Не зевайте! — окликнула она охранников. Те очнулись от оцепенения, выхватили мечи и втащили Фолкейна обратно. Он чуть не плакал от разочарования.

— Что происходит? — выдохнул он. — Где корабль?

Теперь ему оставалось только наблюдать. Отряд катандарской кавалерии бросился на воданита. Адзель не замедлил свой бег и пропахал себе дорогу сквозь ряды нападающих. Копья ломались о его чешую, всадники разлетались в стороны, зандары в панике разбегались. Его могли бы остановить выстрелы из катапульт, но полевая артиллерия не была подготовлена к обстрелу инопланетных чудовищ, да и что делать, когда на тебя мчится настоящий, хорошо видимый демон, никто из икрананкцев не знал; так что артиллеристы просто разбежались.

Ужас распространился как пожар. Через несколько минут армия Джадхади представляла собой воющую, мечущуюся толпу, которая бросилась бежать вниз в направлении Катандары. Адзель немножко попреследовал беглецов, чтобы убедиться, что они нескоро остановятся. Когда последний солдат исчез из виду, воданит вернулся, продираясь сквозь хаос брошенного оружия, перепуганных зандар и карикут, опрокинутых тележек, опустевших палаток, чадящих костров. Адзель довольно махал хвостом.

Воданит потрусил к воротам. Фолкейн не расслышал, что он выкрикивает, но мог хорошо это себе представить. У него подкосились ноги, стало трудно дышать. Казалось, не прошло и минуты, как за ним примчался посланец, но целая вечность потребовалась, чтобы дойти до ворот по опустевшим улицам Рангакоры — население попряталось по домам, молясь своим богам.

Впрочем, за это время Фолкейн успел немного успокоиться. К тому моменту когда он оказался у парапета вместе с Торном, Урсалой, Стефой и отрядом солдат и глянул вниз на своего друга, он уже снова был способен думать. Теперь, вблизи, он увидел мохнатую фигурку Чи на мощных плечах Адзеля. По крайней мере они оба живы. Слезы обожгли глаза Дэвида.

— Дэвид! — прокричал Адзель. — Я так надеялся, что мы найдем тебя здесь. Почему нас не впускают?

— Меня держат в плену, — ответил Фолкейн на латыни.

— Так не пойдет, — вмешался Торн. — Говори на англике или катандарском, чтобы я мог вас понять, или помалкивай.

Копья, нацеленные в него, показались Фолкейну такими острыми, что пришлось послушаться. То обстоятельство, что теперь всем стало известно, как его корабль оказался недоступным для команды, а сам он попал в плен, не сделало беседу более приятной. Все внутренности Фолкейна, казалось, сжались в холодный ком.

Торн горячо воскликнул:

— Эй, послушайте, у нас же общая цель! Давайте вместе выступим на Хайякату, отобьем у них эту вашу летающую штуку, а затем пойдем на Катандару.

Урсала ответил ледяным тоном:

— Другими словами, мой город все-таки будет управляться из Катандары.

— Но должны же мы помочь своим братьям! — сказал Торн.

— По пути сюда я перехватил курьера, — вступил в разговор Адзель. — Боюсь, что я утратил чувство меры, желая его припугнуть, но так или иначе мы прочли сообщения, которые он должен был передать. Те эршока, которые находились в городе, но не были в казарме, объединились и атаковали силы императора с тыла. Общими усилиями те, кто был в Железном Доме, и их соратники снаружи прорвали ряды осаждавших и с боями выбрались из города. Они захватили — как же она называется? — деревню Чакорб и послали за семьями, которые были еще не с ними, чтобы обеспечить их безопасность. Джадхади не решается напасть с имеющимися в его распоряжении войсками и вызывает подкрепления из дальних гарнизонов.

Торн дернул себя за бороду.

— Насколько я могу судить, наши люди выступят оттуда раньше, чем ему удастся собрать силы. И куда же им идти, кроме как к нам? — Его глаза засверкали. — Клянусь Марсом! Нам нужно только сидеть смирно, и мы получим все, чего хотели!

— Кроме того, — предостерегла Стефа, — мы не можем доверять Фолкейну. Как только он получит обратно свою летающую машину, он сможет делать, что захочет. — Она враждебно взглянула на юношу. — Похоже, вы окажетесь не на нашей стороне.

— Единственная вещь, о которой я мечтаю, — убраться с этой планеты, и чем дальше, тем лучше.

— А потом? Из-за своих вонючих торговых интересов ты окажешься на стороне Катандары. И другие, которые появятся здесь потом, тоже. Нет, лучше нам тебя не отпускать, мой теленочек. — Она наклонилась через парапет, приложила руки ко рту и закричала: — Убирайтесь, вы, или мы вам кинем голову вашего приятеля!

Чи вскочила на ноги между огромными пластинами гребня. Ее тонкий голос еле долетал до них сквозь шум водопада.

— Если вы это сделаете, мы обрушим на вас ваши навозные стены!

— Ну подождите же, — попытался утихомирить страсти Урсала. — Давайте рассуждать разумно.

Торн окинул взглядом собравшихся на стенах воинов. Люди вытирали потные лбы и облизывали губы; клювы икрананкцев были открыты, а хохолки уныло поникли.

— Мы не можем выступить против чудовища, — произнес он вполголоса. — Наши солдаты сейчас слишком перепуганы, да и зандары разбегутся. Вот когда прибудут остальные члены братства — тогда другое дело. Подождем.

— И сохраните мне жизнь, чтобы было о чем торговаться, — поспешно добавил Фолкейн.

— Как же, как же, — презрительно усмехнулась Стефа.

Торн отдал приказ. Военные инженеры принялись взводить пружину катапульты. Адзель услышал скрип метательного орудия и отошел на безопасное расстояние.

— Мужайся, Дэвид! — прокричал он. — Мы тебя не бросим!

«Это, конечно, было весьма благородно, но едва ли осуществимо», — мрачно подумал Дэвид. Теперь Торн уже не просто хочет удержать Рангакору, он должен это сделать в интересах своих соплеменников. К тому же эршока слишком многое переняли у катандарцев по части хронической подозрительности, чтобы добровольно отпустить Фолкейна на корабль. Скорее они будут держать его заложником на случай прибытия другого космолета. А укрепившись в Рангакоре, они, несомненно, попытаются свергнуть власть деодах. Вполне возможно, им это удастся. Так что оставалось надеяться на одно: спасательная экспедиция заключит соглашение с эршока — в обмен на жизнь Фолкейна Торгово-техническая Лига откажется от торговли с Икрананкой. Договор будет строго соблюдаться: торговля с враждебным населением не окупается. А уж стоит ван Рийну узнать, что он не только не будет монополистом на здешнем рынке, но и вообще его лишится, — он вышвырнет Фолкейна с такой силой, что тот долетит до Луны.

В какую же густую похлебку он угодил!

Стражники отвели его в те дворцовые покои, которые служили ему тюрьмой. Адзель собрал тех животных, которым не удалось порвать поводья и ускакать, чтобы использовать их в пищ>, пока будет длиться осада города драконом.

10

Чи Лан ничего не стоило незаметно пробраться к восточной стене города. Катандарцы не приближались к укреплениям достаточно близко, чтобы вытоптать кусты, а рангакорцы не могли использовать их в качестве корма для своих животных. Высокие растения скрывали ее передвижение. Припав к земле у подножия стены, Чи посмотрела вверх на отвесную темную скалу; по пурпурному небу скользило облако, и казалось, что стена нависает над цинтианкой. Ее нос ощущал малейшие оттенки острых смолистых запахов растительности. Сквозь вой холодного ветра Чи расслышала грохот катапульты с противоположной стороны укреплений.

Здесь тени были так густы, что разглядеть детали стены удавалось с трудом; однако постепенно Чи наметила путь наверх. Как и во всех икрананкских постройках, камни были необработанными, а дождь и мороз за бесчисленные годы выщербили их. Вскарабкаться на стену ей вполне по силам.

Ее мышцы напряглись. Чи прыгнула, уцепилась всеми четырьмя конечностями за выбоины, нашла следующую опору, передвинулась дальше. Холодная и шершавая поверхность камня царапала ее живот. Передвижению мешал и груз, захваченный ею из лагеря осаждавших — два кинжала и обмотанная вокруг тела веревка. Тем не менее с полным хладнокровием она продолжала подъем.

Когда ее пальцы ухватились за край амбразуры, Чи секунду помедлила. Где-то поблизости находились часовые. Но… Чи подтянулась и, притаившись между зубцами крепостной стены, огляделась. В нескольких метрах от нее слева и справа действительно стояли стражники — один человек, другой икрананкец. Их плащи бились на ветру так же яростно, как и флаги на дальних башнях. Но часовые смотрели из-за стены наружу.

Теперь быстро! Чи метнулась к противоположной стороне стены. Как она и ожидала — любой грамотный военный инженер должен был это предусмотреть, — между стеной и ближайшими домами оставалось несколько метров ничем не застроенного пространства. Поскольку торговля с внешним миром прекратилась, никакого движения здесь не было. Чи пренебрегла тем, что ее может увидеть случайный прохожий, и с отчаянной быстротой начала спускаться. С высоты нескольких метров она спрыгнула; относительно слабая гравитация помогла ей в этом.

Достигнув начала узкой улицы, она остановилась, чтобы отдышаться, но только на мгновение. Вблизи слышались шаги и каркающие голоса. Уцепившись за раму окна, Чи вскарабкалась на крышу дома.

Отсюда открывался широкий вид. Красное солнце в туманной дымке бросало косые лучи на пустынные улицы. После появления Адзеля прошло всего несколько часов, и местные жители были слишком потрясены, чтобы взяться за свои обычные дела. «Надо сообразить… Дэвида наверняка держат во дворце — должно быть, это вон то затейливо украшенное здание в центре города». Чи наметила маршрут — по возможности с одной крыши на другую, а улицы придется пересекать, когда никого не будет поблизости.

За осторожность приходилось расплачиваться временем, но она того стоила. Самое трудное препятствие ожидало Чи в конце пути. Четыре просторных бульвара окружали королевскую резиденцию, и по ним сновало множество пешеходов. Помимо тех, кто был там по делу, толпы взволнованных горожан очень по-человечески искали безопасности поблизости от своих правителей. Чи пришлось провести около двух часов, прячась за трубой, прежде чем представился шанс преодолеть это препятствие.

По мостовой тащилась неуклюжая повозка, а впереди, направляясь во дворец, шествовал старик-туземец в свободной тоге придворного. Чи спрыгнула в канаву между двумя домами поближе к дороге. Упряжные карикуты миновали ее, скрипучий экипаж заслонил цинтианку, и она проскользнула под него и на четвереньках подобралась к старому икрананкцу. Теперь ее отделяло от его развевающегося одеяния метра три. Даже если ее заметят, дворцовый сад совсем рядом, там есть где спрятаться; но Чи надеялась, что в этом не возникнет необходимости.

Так оно и оказалось. Она в полсекунды пересекла открытое пространство и, приподняв волочащийся по земле подол, спряталась под ним. Старик остановился и обернулся.

— Что? Что? — спросил он, но, никого не увидев, пошел дальше. Чи двинулась одновременно с ним, очень осторожно, чтобы не задеть его щиколотки. — Крр-э? Что? Клянусь, я почувствовал… нет… нет… э-э…

Икрананкец поковылял дальше. Когда Чи сочла, что они уже достаточно углубились в дворцовый сад, она выскользнула из-под одеяния и спряталась в ближайший куст. Из своего убежища она видела, как туземец снова остановился, ощупал свою тогу, почесал затылок и пошел дальше, бормоча что-то себе под нос.

Пока все шло хорошо. Настоящие приключения начнутся на следующем этапе. Чи некоторое время обследовала сад, прячась с искусством, доступным только уроженке лесов, как только кто-нибудь оказывался поблизости, пока ей снова не представилась возможность действовать.

Она подобралась к боковой стене дворца. Ряд похожих на бамбук деревьев скрывал ее от любого, кто выглянул бы в окно, а подстриженные кусты живой изгороди давали дополнительное укрытие. Поблизости не было ни души, кроме туземца-часового в доспехах, вышагивавшего по дорожке. Что же, на войне как на войне. Чи дала ему пройти мимо и прыгнула на него сзади. Воин растянулся на животе, а его латы издали огорчительно громкий лязг Чи вскочила на плечи поверженного противника, одной рукой стиснув его горло, а другой вытаскивая кинжал.

Приставив острие к его горлу, она жизнерадостно прошептала:

— Только пикни, мой друг, и ты — хладный труп. Мне этого не хотелось бы — ты не выглядишь особенно аппетитным.

Ослабив хватку, она дала ему повернуть голову и увидеть себя; бульканье, которое при этом вырвалось из горла икрананкца, она решила ему простить. Можно понять чувства туземца, на котором уселся демон в темной маске, даже если это и совсем маленький демон.

— Отвечай быстро, если тебе дорога жизнь, — приказала она. — Где находится пленный эршока?

— А хх-э-э-э…

— Не увиливай, — Чи кольнула его острием кинжала. — Ты знаешь, о ком я говорю: высокий светловолосый безбородый эршока. Отвечай или прощайся с жизнью!

— Он… он там в… — Больше слов у него не нашлось. Солдат сделал мужественную попытку подняться. Чи мгновенно сжала его горло так, что он потерял сознание. Еще находясь в Хайякате, она позаботилась о том, чтобы узнать как можно больше об анатомии туземцев — насколько это возможно без вскрытия; теперь эти знания пригодились. Вообще-то икрананкцы — довольно хлипкий вид…

Когда солдат очухался, он уже вполне был готов к сотрудничеству. Во всяком случае, он испытывал слишком сильный ужас, чтобы попытаться обмануть Чи. Цинтианке в свое время приходилось вести достаточно допросов, чтобы быть в этом уверенной. Она получила всю нужную ей информацию. Как выяснилось, у помещения, где находился Фолкейн, несли стражу два эршока — но от пленника их отделяла тяжелая бронзовая дверь.

— Спасибо, — сказала она икрананкцу и снова сжала его горло. При помощи куска веревки и обрывка его собственного плаща она сделала кляп, затем связала солдата и оттащила его в кусты. К тому моменту когда она закончила это дело, ее информатор пришел в себя.

— Тебя тут скоро найдут, — утешила она несчастного, — может быть, даже до того, как начнут поливать сад.

Чи кинулась в нужном направлении. Теперь следовало спешить. Но именно этого-то она и не могла сделать. По сравнению с необходимостью пробираться по дворцу незамеченной в этом проклятом городе, не знающем ночи, все ее предыдущие приключения выглядели детской забавой. Через открытое окно она проникла в комнату, в которой, как она убедилась предварительно, никого не было. Но дальше ей пришлось пробираться от портьеры — к креслу — к декоративной вазе — к статуе, скрываясь от бесчисленных слуг, стражников, чиновников, купцов, просителей, сестер, кузин, тетушек и дядюшек, заполнявших дворцовые помещения. Чтобы подняться на следующий этаж, нужно было дождаться, пока на пандусе никого не будет, и надеяться, что ее не заметят прежде, чем она найдет следующее укрытие. И так до бесконечности. К тому времени когда она достигла изящных колонн нужного ей верхнего балкона, даже ее железные нервы были на пределе.

Чи подтянулась, вспрыгнула на крышу и проползла по ней так, чтобы оказаться точно над окном комнаты Фолкейна. Захваченный ею воин сказал ей, что оно находится с северной стороны между вторым и третьим балконами. Крышу от окна отделяли шесть метров гладкой стены, на которой не за что было уцепиться. Но у Чи была достаточно длинная веревка, а на крыше оказалось несколько труб. Привязав веревку к ближайшей из них и удостоверившись в том, что снизу никто на нее не глазеет, она скользнула вниз.

Достигнув окна, Чи обнаружила, что оно забрано фигурной бронзовой решеткой. Отверстия в ней были достаточно велики, чтобы через них могла пролезть цинтианка, но никак не человек. Ну почему она не догадалась захватить с собой напильник? Чи просунула руку сквозь решетку и постучала по стеклу. Никакого ответа. Издав восклицание, которое едва ли пристало такому белому пушистому существу, она разбила стекло рукоятью кинжала и забралась в комнату. Оглядевшись вокруг, она втащила внутрь веревку.

Покои оказались весьма комфортабельны — для икрананкца. Человеку здесь было слишком темно и холодно. Фолкейн спал, свернувшись в клубок. Чи подошла к кровати, зажала ему рот — эти человеческие существа такие по-идиотски эмоциональные — и встряхнула его за плечо.

Фолкейн проснулся и вытаращил глаза.

— А? Шшо? Ух! — Чи приложила палец к губам. Глаза Дэвида стали осмысленными, он кивнул, и Чи убрала руку.

— Чи! — выдохнул Фолкейн, крепко обнимая цинтианку. — Как, черт возьми, тебе удалось?..

— Я проскользнула внутрь, ты, чучело. Не ожидал же ты, что я прибуду под звуки оркестра? Теперь давай подумаем, как тебе отсюда выбраться.

Фолкейн разинул рот.

— Ты хочешь сказать, что ты этого не знаешь?

— Откуда же?

Фолкейн поднялся на ноги, но без особой прыти.

— Я тоже не знаю, — признался он уныло.

Сердце Чи оборвалось. Она съежилась на полу.

В порыве нежности Дэвид нагнулся и взял Чи на руки.

— Мне достаточно сознания того, что ты пыталась, — пробормотал он.

Хвост Чи дернулся, и язвительность вернулась в ее голос.

— А для меня нет. Ведь все, что нужно, — это выбраться отсюда. Потом можно просто подождать где-нибудь в глуши, пока прибудет спасательная экспедиция.

Фолкейн покачал головой:

— К сожалению, ничего не выйдет. Как мы дадим им знать? Конечно, они обнаружат «Через пень-колоду», но как только мы появимся в тех местах, нас прикончат, а Джадхади свалит вину за это на Торна. Скорее всего ему поверят, ты только представь себе, как эти туземцы будут друг друга поддерживать.

Чи некоторое время размышляла.

— Я могла бы подобраться достаточно близко к кораблю, чтобы его приборы меня услышали.

— М-м-м… — Фолкейн провел рукой по волосам. — Ты же прекрасно понимаешь, что такое тебе не удастся — иначе ты попробовала бы это первым делом. Там же нет укрытия, о котором стоило бы говорить. — Его охватил гнев. — Если бы не проклятая случайность и рация Адзеля не оказалась бы разбита! Если бы только мы могли вызвать корабль…

И тут его осенило. Он сделал шаг назад и сел на кровать. Чи высвободилась из его рук, отскочила и уставилась на него круглыми желтыми глазами. Казалось, тишина в комнате все разрастается и разрастается.

Наконец Фолкейн стукнул кулаком по ладони другой руки:

— Боги Меркурия! Да!

Присутствие духа, привитое Дэвиду еще в детстве, вернулось к нему. Да, его одурманили, похитили, он получал, образно говоря, один пинок за другим и не мог дать сдачи; это совсем деморализовало его. Но теперь, когда у него появилась идея, он снова почувствовал себя мужчиной. То обстоятельство, что его могли убить, не значило ничего. Его душа возликовала.

— Слушай, — обратился он к Чи. — Ты можешь выбраться из города, хоть и без меня. Но шанс на то, что вы с Адзелем останетесь в живых, весьма невелик. Еще меньше надежды дать о себе знать спасательной экспедиции. Если ты готова рискнуть прямо сейчас — поставить все на кон…

Чи не стала спорить с его планом. Поразмыслив и прикинув вероятности, она кивнула:

— Давай.

Фолкейн начал было одеваться, но остановился:

— Ты не хотела бы сначала отдохнуть?

— Нет, я чувствую себя вполне готовой. А ты?

Фолкейн ухмыльнулся. Он хорошо выспался. Кровь быстро бежала в его жилах.

— Я готов сражаться со слонами, дорогая!

Одевшись, он подошел к двери и начал барабанить в нее.

— Эй! — закричал Дэвид. — Срочно! Немедленно! Сверхсекретно! Обращаться с осторожностью! Откройте дверь, вы, дубины!

В замке звякнул ключ. Дверь распахнулась. Могучий воин стоял, с обнаженным мечом в руке загораживая выход. Его тыл прикрывал напарник.

— Ну?

— Я должен видеть твоего начальника! — Фолкейн особо не задумывался над своими словами. Только бы подобраться поближе к стражнику. Он сделал шаг вперед, размахивая руками. — Я должен сообщить ему нечто ужасное!

— Что именно? — донеслось из густой бороды.

— Вот это. — Фолкейн ухватил воина за плащ на плечах, скрестив запястья. Когда он свел руки, костяшки пальцев уперлись в горло жертвы. Одновременно Чи вылетела из двери и кинулась на второго стражника.

Противник Фолкейна ударил мечом сверху вниз, но Фолкейн увернулся. Его колено ударило в пах воину, тот согнулся от боли. К тому же руки Фолкейна продолжали душить его. Дав потерявшему сознание воину осесть на пол, Дэвид атаковал второго стражника. Чи нападала на него и пока что не дала поднять тревоги, но справиться с эршока ей было не по силам. Удар ребром ладони по шее — и этот часовой тоже остался лежать на полу.

Ни один из них так уж сильно не пострадал, с облегчением отметил Фолкейн. Он нагнулся, намереваясь втащить их в комнату и позаимствовать их одежду. Но шум привлек внимание: из соседней двери выглянула туземка и начала вопить. Что ж, не все удается наилучшим образом. Фолкейн схватил меч и кинулся бежать. Чи не отставала от него. Визг туземки достиг верхнего «соль» и продолжал набирать децибелы.

Вниз по тому пандусу! Навстречу шел придворный. Фолкейн отпихнул его и продолжал бежать. Еще несколько икрананкцев оказались в коридоре. Фолкейн взмахнул мечом.

— Смерть и разрушение! — взревел он. — У-у-у! — Т у земцы дали ему дорогу, падая друг на друга и вопя.

Вот наконец и электрическая мастерская. Фолкейн ворвался в дверь. Подняв головы от рабочих столов, уставленных замысловатой формы аппаратами, на него вытаращились двое ученых и несколько их помощников.

— Все вон отсюда! — приказал Фолкейн. Недостаточно быстро улепетывавших он поторопил, похлопав мечом Великого Главного Философа Королевства Рангакора. Тут все его сразу поняли. Дэвид захлопнул дверь и запер ее.

Снаружи сквозь массивный металл двери доносился шум, становившийся громче с каждой минутой: крики, топот, лязг оружия; барабаны забили тревогу. Фолкейн огляделся. Через окна до них не добраться, но в дальнем конце длинной комнаты оказалась еще одна дверь. Он запер и ее и решил для надежности забаррикадировать мебелью. Если свалить в кучу все, что не прибито к полу, и вдобавок связать в единое целое имевшейся у Чи веревкой, то пробиться внутрь без военной техники никто не сможет. А военных инженеров вряд ли вызовут, раз обычные меры кажутся более уместными.

Закончив это дело, он обернулся, тяжело дыша. Пока он трудился, Чи тоже не бездельничала. Она сидела на полу посреди невообразимого нагромождения батарей и всевозможных приспособлений, сворачивая из провода катушку и хмуро глядя на конденсатор. Она могла только гадать, каковы электрическая емкость, сопротивление, индукция, вольтаж и сила тока в собранной ею схеме. Хотя, впрочем, ее предположения основывались на весьма солидном образовании.

Обе двери содрогались от обрушившихся на них ударов. Фолкейн сосредоточил внимание на той из них, которая не была забаррикадирована. Он потянулся, раскачиваясь на носках, и приказал своим мускулам расслабиться. Позади него Чи возилась с разрядником; он слышал треск искр.

Человеческий голос за дверью прокричал:

— С дороги! С дороги! Мы сейчас выбьем эту поганую дверь, если только вы уберетесь с дороги!

Чи даже не подняла голову от работы.

Грохот снаружи утих. Через секунду мертвой тишины раздался топот, и в дверь ударило что-то тяжелое. Бронза зазвенела и прогнулась. Таран ударил снова. На этот раз раздался треск и взрыв проклятий. Фолкейн ухмыльнулся. Должно быть, они используют бревно из склеенных вместе стволов местного бамбука, которые не выдерживают удара. Он подошел к двери и выглянул в образовавшееся между дверью и косяком отверстие. Он увидел нескольких эршока в полном вооружении; лица их были искажены яростью.

— Ку-ку, — сказал им Фолкейн.

— Приведите кузнеца! — Фолкейну показалось, что он узнал голос Хью Падрика. — Эй ты, приведи того дерьмового кузнеца! Пусть захватит молотки и лом.

Пожалуй, так они справятся с дверью, но на это понадобится время. Фолкейн вернулся к Чи и стал ей помогать.

— Думаешь, в этих батареях достаточно электролита?

— Да. — Чи не отводила глаз от импровизированного телеграфного аппарата, который она соорудила на единственном рабочем столе, не использованном для баррикады. — Ведь до Хайякаты всего километров четыреста, верно? Даже этот страдающий плоскостопием Адзель добрался сюда всего за несколько дней. Что беспокоит меня гораздо больше — удастся ли нам получить нужную частоту?

— Ну, это можно установить только приблизительно, а потом попробовать разные частоты. Знаешь, скользящий контакт на катушке.

— Да знаю я! Мы же обсудили все это в твоей комнате. Перестань болтать и займись делом.

— Я же тут для украшения, — отшутился Дэвид. Он неловко взялся за плоскогубцы — они не были приспособлены для человеческой руки — и принялся соединять батареи между собой. Так, теперь лейденскую банку… или здесь ее полагается называть рангакорская банка?

Бронзовая дверь вновь зазвенела и подалась. Фолкейн уделял ей половину своего внимания. С того момента как они вломились в мастерскую, прошло, наверное, около часа. Не так уж много времени, чтобы уподобиться Генриху Герцу[77]. Но Чи делала последние соединения. Она села перед уродливым раскорякой-аппаратом и кивнула. Затрещали искры в разряднике. Чи отстукивала точки и тире кода Лиги. Невидимые, неощутимые радиоволны пронизали пространство.

Теперь все зависело от того, удастся ли ей найти ту частоту, на которой работали их безвременно погибшие рации — среди всего множества частот, которые она могла только пробовать вслепую. Да и времени на попытки почти не оставалось. Дверь рухнет через минуту-другую. Фолкейн отошел от Чи и занял пост у двери.

Крепления засова отскочили. Дверь косо повисла на одной петле. В щель протиснулся эршока с мечом в руке.

Фолкейн преградил ему дорогу. Зазвенела сталь. Как Дэвид и ожидал, воин не имел никакого представления о настоящем фехтовании. Фолкейн мог убить его в течение полуминуты. Мог, но не хотел. Кроме того, пока он удерживает этого парня в двери, в комнату не ворвутся остальные.

— Поразвлечемся? — обратился он к противнику поверх мелькающих клинков. Тот в ответ яростно оскалился.

Бип-бип-биип-бип… Переместись в Рангакору. Приземлись в пятидесяти метрах от южных ворот. Бип-биип-биип.

Эршока прижался спиной к дверному косяку. Неожиданно он скользнул в сторону, открывая дорогу второму бойцу. Фолкейн удержал первого на месте энергичной атакой, одновременно совершив знаменитый удар каратэ ногой. Второй противник застонал от боли и повалился назад, в руки своих соплеменников. Резко обернувшись, Фолкейн отразил удар первого воина и сделал выпад. Острие меча вонзилось в руку эршока, Фолкейн повернул меч, рассекая плоть; оружие противника зазвенело, упав на пол.

Не теряя времени на то, чтобы высвободить собственный меч, Фолкейн повернулся, еле избежав удара третьего противника. Он сделал шаг вперед и сделал захват, который помнил по урокам каратэ. Рывок — мерзкий звук ломающейся кости — и противник со сломанной рукой и посеревшим от боли лицом упал на колени, а Фолкейн завладел его мечом. Оружие зазвенело, столкнувшись с мечом следующего противника.

Фолкейн огляделся. Эршока, которого он ранил, лежал, сжавшись в комок на полу. Кровь лилась из его раны, невероятно яркая даже при этом освещении. Второй поверженный противник сидел, привалившись к стене. Дэвид взглянул в лицо своего нового противника (мальчишки с пушком на щеках — он сам был таким совсем недавно) и предложил:

— Если ты немного отодвинешься, эти бедолаги смогут выползти, а там им окажут помощь.

Паренек ответил проклятием и яростным выпадом. Фолкейн отразил удар и прижал его клинок к полу.

— Разве ты хочешь, чтобы твой товарищ истек кровью? — спросил он. — Расслабься, я тебя не съем. Я вообще-то совсем мирный человек.

Фолкейн отошел на шаг и занял оборонительную позицию. Юноша изумленно посмотрел на него, затем попятился к двери и толпившимся за ней людям и икрананкцам. Фолкейн подтолкнул раненого ногой.

— Иди, — сказал он мягко. Поверженные противники выбрались за дверь. В коридоре воцарилась тишина.

Хью Падрик протолкнулся вперед. Его меч был обнажен, но он держал его опущенным.

— Что ты затеял? — прохрипел он.

— Очень страшное колдовство, — ответил ему Фолкейн. — Вам это обойдется дешевле, если вы сразу же сдадитесь.

Бип-биип-биип-биип!

— Чего ты от нас хочешь? — спросил Падрик.

— Ну, во-первых, большую кружку воды. А после этого можно поговорить. — Фолкейн попытался облизать губы, но язык был сух. Будь проклят здешний воздух! Неудивительно, что туземцы не пользуются коврами: они все время получали бы статические разряды. Может быть, это и послужило толчком интереса рангкорцев к электричеству?

— Да, можно поговорить. — Меч Падрика опустился еще ниже. В следующую долю секунды он молнией устремился к бедру Фолкейна.

Тренированное тело Дэвида прореагировало прежде, чем включился рассудок. Землянин высоко подпрыгнул: тяготение в две трети земного облегчило дело. Острый металл со свистом пронесся ниже его подошв. Фолкейн приземлился прежде, чем его противник успел отдернуть меч, и своим весом вырвал оружие из руки Падрика.

— Ах ты, озорник! — воскликнул он. Его левый кулак врезался в лицо противника. Падрик со всего размаха сел на пол, его нос превратился в кровавое месиво. Фолкейн заметил себе, что нужно будет содрать с Падрика три шкуры за пластическую операцию, когда помощники ван Рийна организуют здесь соответствующие услуги.

Какой-то икрананкец ткнул в него копьем. Дэвид отбил его в сторону и вырвал из рук противника. Это дало ему выигрыш в одну минуту.

Еще одну он выиграл, пока Падрик, шатаясь, выбирался из комнаты. И еще одну — пока толпа переминалась с ноги на ногу и с неловкостью глазела на него. Затем он услышал команду Роберта Торна:

— Освободите проход! Лучники, вперед! — и понял, что конец близок.

Толпа расступилась в стороны и попятилась назад. Полдюжины икрананкцев с луками выступили вперед и заняли позицию поперек коридора. Дэвид выдавил самую беззаботную Улыбку из своего репертуара, когда перед лучниками выбежала Стефа.

Девушка остановилась и с изумлением посмотрела на Фолкейна.

— Дэвид, — прошептала она, — никто в мире не смог бы так… А я и не знала…

— Теперь знаешь. — Поскольку ее кинжал был в ножнах, Фолкейн рискнул потрепать ее по подбородку. — Там, где я родился, людей учат большему, чем просто управлять машинами. Другое дело, что я бы вовсе не возражал против хорошенькой бронированной боевой машины сейчас.

На серые глаза навернулись слезы.

— Все-таки ты должен сдаться, — сказала она умоляюще. — Что еще ты можешь сделать?

— Вот это, — ответил он, бросил меч и схватил девушку. Она вскрикнула и начала отбиваться, но Фолкейн оказался сильнее. Он прижал Стефу к себе и крикнул лучникам:

— Уходите, вы, противные уродцы! — Теплый запах ее волос коснулся его обоняния.

Чи невозмутимо продолжала посылать сигналы.

Стефа прекратила сопротивление. Фолкейн ощутил, как она напряглась в его руках. С ледяной гордостью она обратилась к лучникам:

— Стреляйте!

— Ты же не всерьез? — пробормотал Фолкейн.

— Вполне серьезно, — ответила девушка с печальной улыбкой. — Ты думаешь, мы, эршока, больше боимся смерти, чем вы?

Лучники начали целиться. Фолкейн покачал головой.

— Ну что же, — сказал он и даже выдавил из себя смешок, — когда ставки высоки, приходится блефовать. — Крики, далекий грохот, приближающийся с каждой секундой, сейчас не казались ему особенно важными. — Конечно, я не собираюсь использовать тебя в качестве щита. Ты же знаешь, я ужасный лжец. Ты заслуживаешь лучшей доли. — Он поцеловал Стефу. Она ответила на его поцелуй, повернулась и обхватила его за шею.

Это было очень приятно и к тому же добавляло несколько секунд безопасности…

— Демон! Демон! — с криками ужаса эршока и икрананкцы бросились бежать. Раздался громовой удар и вслед за ним грохот рассыпающихся камней.

Стефа не обратилась в бегство вместе с остальными, но высвободилась из объятий Фолкейна, и в ее руке блеснул кинжал.

— Что это? — воскликнула она.

Фолкейн выдохнул воздух: как оказалось, на несколько секунд он забыл, что нужно дышать. Голова его кружилась. Каким-то чудом ему удалось ответить ей ровным голосом:

— Это наш корабль. Он приземлился за стеной, теперь его пилотирует Адзель: боюсь, он снова несколько утратил чувство меры и увлекся демонстрацией нашей скромной силы. — Он взял Стефу за руку. — Пошли, нужно выйти туда, где он нас заметит и сможет взять на борт. Давно уже пора выпить сухого мартини.

11

Переговоры велись на нейтральной территории, в независимой чакорской деревушке, расположенной между исконно катандарскими и исконно рангакорскими землями (независимость деревушки означала, что она платит дань как императору, так и королю). Чтобы соблюсти все возможные формальности и не задеть чувства ни одной из сторон, Фолкейн предоставил открыть переговоры деревенскому старосте. Процедура оказалась бесконечной. Фолкейн со скуки рассматривал узоры на плетеных стенах хижины совета, сидевших на корточках вооруженных копьями жителей деревни, которые были чем-то вроде почетного караула, большой каменный стол в центре, за которым и сидели высокие договаривающиеся стороны. Ему хотелось бы находиться снаружи, за открытой дверью, которую терпеливо охранял Адзель; оттуда доносился веселый шум и болтовня — там братались солдаты, сопровождавшие вождей на переговоры.

Сами вожди братских чувств друг к другу явно не испытывали. Король Урсала только что закончил долгое и монотонное чтение списка своих обид и претензий и теперь ерзал на своем стуле: император Джадхади принялся за свой собственный список. Гарри Смит свирепо таращился на Торна, который отвечал ему тем же. Старейшина эршока винил во всех несчастьях, свалившихся на братство, бунтовщиков. Его честь местный староста шуршал бумагами, без сомнения готовясь к очередным разглагольствованиям.

«Ну, мой мальчик, — сказал себе Фолкейн, — ты сам это затеял. Ничего, когда-нибудь придет и твоя очередь».

Когда из низко зависшего космического корабля раздался громовой голос, предложивший перемирие и переговоры, противники безропотно согласились. Они не знали, что на самом деле имеют свободу выбора: Фолкейн никогда не применил бы оружие, хотя и не стал, конечно, им об этом сообщать. Несомненно, Чи Лан в пилотском кресле корабля в небе значила для икрананкцев сейчас много больше, чем могучая фигура Адзеля У порога. Но только неужели никак нельзя обойтись без этих бесконечных речей? Ведь позиции участников ясны. Джадхади хотел присоединить к своей империи Рангакору и не доверял больше эршока. Часть эршока хотела Рангакору для себя, а остальные предпочли бы status quo или равноценную замену; ни те ни другие не видели пути получить желаемое и считали друг друга предателями общих интересов. Король Урсал а хотел, чтобы его город покинули все чужеземные демоны, а сам он получил солидное возмещение понесенного ущерба. А Фолкейн хотел… впрочем, он им об этом еще скажет. Он закурил трубку и погрузился в приятные мысли о Стефе, которая ждала его в деревне. Что за девушка! — если и не в качестве спутницы жизни, то уж для приятного времяпрепровождения…

Так прошел час.

— …Слово предоставляется благороднейшему представителю торговцев из другого мира, Дэ’иду ’Олкейну.

Наконец-то кончилась эта тягомотина. Фолкейн поднялся, испытывая энтузиазм, который ему с трудом удалось скрыть за улыбкой и небрежной позой.

— Я очень признателен вам, благороднейшие, — начал он. — После всех этих великолепных речей я даже и пытаться не буду сравняться с предыдущими ораторами. Я выскажу свою позицию в немногих простых словах. «Как же благодарны ему за это должны быть все присутствующие!»

— Мы прибыли сюда с самыми добрыми намерениями, чтобы предложить вам товары, которые вы все видели, по невероятно низким ценам. И что же? На нас напали и чуть не убили, меня самого держали в плену и унижали. Наша собственность была незаконно конфискована. Откровенно говоря, благороднейшие, вам повезло, что никто из нас не был убит. — Его рука коснулась бластера. — Не забывайте, за нами стоят могучие силы, считающие своим долгом мстить за причиненное зло. — Когда это выгодно, добавил он про себя. Фолкейн заметил, что хохолок Джадхади встопорщился от страха, а стиснутые в кулаки руки Смита побелели.

— Успокойтесь, успокойтесь, — поспешил он обнадежить слушателей. — Мы не держим на вас зла. Кроме того, мы хотим торговать, а войны мешают торговле — это одна из причин, почему я предложил нам всем собраться на переговоры. Лига заинтересована в том, чтобы разногласия были устранены. Вы тоже в этом заинтересованы. Ведь вам нужны наши товары, не правда ли?

— Итак, — он наклонился вперед, опершись о стол, — я думаю, компромисс возможен. Каждая из сторон чем-то пожертвует, но что-то и приобретет, а когда торговля развернется по-настоящему, вы станете так богаты, что будет смешно вспоминать о сегодняшних потерях. Вот в общих чертах то соглашение, которое я хочу предложить.

Во-первых, Рангакоре гарантируется полная независимость, но она отказывается от всяких претензий на возмещение убытков…

— Благороднейший! — Джадхади и Урсала вскочили и завопили одновременно.

Фолкейн жестом призвал их к тишине.

— Я согласен ответить на вопрос короля Урсалы, или что там он хочет сказать.

— Наши убитые… погубленный урожай… разграбленные деревни… разрушенные здания… — Урсала умолк, взял себя в руки и продолжал с большим достоинством: — Не мы были агрессорами.

— Я знаю, — ответил Фолкейн, — и сочувствую вам. Однако разве не были вы готовы на жертвы ради своей свободы? А теперь вы будете свободны — это же многого стоит. Не забудь, Лига выступает в качестве одной из сторон соглашения, к которому должны прийти здесь собравшиеся. И если согласно договору Рангакора получит независимость, то Лига выступит в качестве гаранта выполнения условий. — «По правде говоря, это не совсем так: не Лига, а только «Пряности и напитки»… Впрочем, большой разницы тут нет». Фолкейн кивнул Джадхади. — Говоря по справедливости, благороднейший, тебе следовало бы возместить ущерб. Мое предложение имеет целью примирение.

— Но мои границы, — возразил император. — Моя империя должна иметь надежные границы. Кроме того, мои притязания на Рангакору вполне законны. Мой предок, Джадхади Первый…

Фолкейн героическим усилием удержался от того, чтобы красочно описать, что следовало бы сделать с предком, и ограничился сухим замечанием:

— Благороднейший, считай, что ты легко отделался. Ты поставил под угрозу жизни агентов Лиги. Не можешь же ты ожидать, что это останется безнаказанным? Уступки Рангакоре — цена поистине небольшая. — Фолкейн бросил взгляд на свой бластер, и Джадхади поежился. — Что же касается охраны границ, Лига может тебе в этом помочь. Не говоря уже о том, что мы продадим тебе огнестрельное оружие, ты больше не будешь нуждаться в эршока.

Джадхади сел. Было легко себе представить, как завертелись колесики у него в голове.

Фолкейн повернулся к недовольному Торну:

— Потеря Рангакоры — это наказание и для тебя. Твои люди захватили меня в плен, не забудь.

— Но что же нам делать? — вскричал старый Гарри Смит. — Куда нам податься?

— Не на Землю же! — прорычал Торн. Последнее время Фолкейн много размышлял о том, насколько чужой окажется Земля для этих отщепенцев. Да они и сами не стремятся туда больше. Дэвид не видел в этом своей вины. Ведь и правда, им будет лучше здесь, где они родились. А если они остаются по доброй воле, то уж торговцы ван Рийна придержат языки. Конечно, через одно-два поколения — секрет все равно дольше не продержится — дети и внуки эршока начнут интегрироваться в галактическую цивилизацию, подобно тому как это произошло с народом Адзеля.

— Нет, если вы не хотите, — ответил Фолкейн Торну. — Но ведь чем вы здесь занимаетесь? Вы профессиональные солдаты. В то же время у вас есть фермы, ранчо, городские дома. Они останутся у вас, чужестранцы часто имеют собственность в других странах. Однако что вы должны бы сделать — это основать полноправную нацию. Не на какой-то определенной территории — они все уже заняты. Вы можете стать странствующим народом, как кочевники или цыгане в древности на Земле. Или более подходящим окажется вариант, принятый на Цинтии: там есть нации, владеющие скорее торговыми маршрутами, а не территориями. Мой друг Чи Лан может рассказать вам об этом подробнее. Что же касается занятий — вы воины, а цивилизованные страны страдают от набегов варваров, и когда Лига развернет здесь свои операции, караванов станет больше, чем солдат для их охраны. Вы сможете предложить свою помощь за высокую цену. Вы разбогатеете. — Фолкейн довольно улыбнулся: — Говоря по правде, мы все разбогатеем.

— Скажи им про миссионеров, — произнес Адзель в наступившей тишине.

— Ах да, я совсем забыл, — сказал Фолкейн. — Я не думаю, что возникнут возражения, если на наших кораблях сюда прибудут учителя. Мы хотели бы познакомить вас с нашими воззрениями.

Это показалось такой мелочью, что никто не возражал. Однако именно это в перспективе принесет радикальные перемены, а не привозная техника или лекарства. Катандарцы скорее всего охотно воспримут буддизм — религию, гораздо более умиротворяющую, чем их собственная демонология. Вместе с научными знаниями религия излечит их от комплекса ксенофобии. В результате возникнет стабильная культура, с представителями которой Николасу ван Рийну легко будет торговать.

Фолкейн развел руками.

— Таковы мои предложения, — закончил он. — Они сводятся к тому, что на Земле когда-то было названо равенством неудовлетворенности. Но зато торговля с Лигой принесет вам больше удовлетворения, чем вы сейчас можете вообразить.

Торн кусал губы. Отказ от мечты о королевстве не дастся ему легко.

— Вы нанесли оскорбление Лиге, — напомнил ему Фолкейн. — Мы настаиваем на определенной компенсации. Мои требования умеренны, не так ли?

Он не сомневался, что они согласятся. Кнут войны и пряник торговли: они ведь не знали, что его угроза — чистый блеф. Они заключат договор так, как он предлагает.

Но, конечно, не обойдется без нескончаемых препирательств, обвинений, ссор из-за ерунды, речей, — о Боже, речей! Фолкейн сделал шаг назад.

— Я понимаю, что все это сразу принять трудно, — сказал он. — Почему бы нам не сделать перерыв? Всем нужно обдумать мои предложения и отдохнуть, тогда наши переговоры станут более продуктивными.

Ему не терпелось вернуться к Стефе. Он обещал ей, что прокатит ее на космолете. А Чи и Адзель вполне могут подождать и здесь, в лагере. Когда было принято решение сделать перерыв, первым покинул хижину Фолкейн.

Приборы слабо гудели. Обзорный экран сиял звездами, и крохотная красная искра, солнце Икрананки, стала уже почти неразличимой.

Глядя на нее, Фолкейн вздохнул.

— Целый мир, — пробормотал он. — Так много жизней и надежд. Как-то кажется неправильным, что мы теперь передадим его кому-то другому.

— Понятно, почему тебе хотелось бы вернуться, — подколола его Чи Лан. — Но у нас с Адзелем нет такой же приманки. А на Земле нас ждет…

Фолкейн повеселел. В конце концов, и у него были все основания предвкушать окончание путешествия.

— …так что пора заняться делом, — подытожила Чи.

Фолкейн следом за ней вошел в салон. Адзель был уже там, раскладывая фишки.

— Вы знаете, — сказал Фолкейн, — мы ведь новая порода: не уполномоченные по улаживанию конфликтов, а преобразователи неприятностей. Подозреваю, что вся наша деятельность сведется к ряду кошмарных ситуаций, из которых мы выкрутимся с выгодой для себя.

— Заткнись и сними колоду, — оборвала его Чи. — Кому выпадет первый валет, тот сдает.

Две-три игры закончились без особых событий, а потом у Фолкейна оказался флеш. Дэвид повысил ставку. Адзель ее удвоил. Чи ответила тем же. Компьютер увеличил ставку еще, Фолкейн — тоже. Чи запасовала, но компьютер не сдавался. Так продолжалось некоторое время. «Пень, похоже, имеет хорошие карты, — подумал Фолкейн, — но, учитывая его манеру игры, флеш стоит некоторого риска». Он решил держаться до конца. Компьютер попросил еще одну карту.

Иуда Искариот и взрыв сверхновой! У проклятой машины, похоже, четыре туза! Фолкейн бросил карты на стол.

— Ладно, — сказал он, — забирай!

Через две игры то же самое случилось с Чи, проигравшей еще больше. Ее замечания по поводу невезения, казалось, ионизировали воздух в салоне.

Затем дошла очередь и до Адзеля. Ставки поднимались и поднимались, пока наконец у воданита не сдали нервы и он не запасовал.

— Ты бы выиграл, — произнес механический голос. Адзель уронил на стол карты, открыв флеш-ройял, и разинул в изумлении пасть.

— Что?! — завопила Чи. Ее хвост распушился и задрался на спину. — Ты блефовал?

— Да, — ответил Пень.

— Да подожди, ты же играешь на расписки, и мы установили тебе лимит, — хрипло произнес Фолкейн. — Ты не можешь блефовать!

— Если вы посмотрите в трюме номер четыре, — ответил Пень, — вы обнаружите там значительное количество мехов, драгоценностей и специй. Хотя их стоимость не может быть определена точно, пока рынок этих товаров не стабилизировался, она довольно высока. Я получил их в обмен на расчет вероятностей для туземца Гудженги и собираюсь теперь покупать фишки для игры, как и все.

— Но… но… ты же машина!

— У меня нет программы для того, чтобы определить, в чью пользу вынесет решение суд, определяя собственника этих товаров, — сказал Пень. — Однако, как я понимаю, в любой коммерчески и индивидуалистически ориентированной цивилизации любые законным образом приобретенные доходы принадлежат тому, кто их заработал.

— Господи Боже, — произнес Фолкейн слабым голосом, — думаю, ты прав.

— Ты не личность! — завопила Чи. — Ни на самом деле, ни тем более по закону!

— Я приобрел это имущество, выполняя цель, соответствующую введенной в меня программе, — ответил Пень, — а именно программе игры в покер. Как подсказывает логика, я буду играть лучше, смелее и рискованнее, имея достаточные накопления.

Адзель вздохнул.

— Правильно, — признал он. — Если мы хотим, чтобы корабль играл с нами как следует, мы должны принять и вытекающие из этого логические следствия. Иначе программа станет невероятно усложненной. Да и честь спортсмена, знаете ли…

Чи перетасовала колоду.

— Ладно, — сказала она мрачно. — Раз так, я выиграю у тебя и на таких жестких условиях.

Конечно, это ей не удалось. Никому не удалось. Имея в своем распоряжении так много резервов, Пень развернулся вовсю. Ему не удалось прикарманить все их комиссионные за операцию «Икрананка», пока они летели к Земле, но заметный ущерб им он нанес.

ДЕНЬ ГНЕВА

(повесть)

Тысячелетие за бессчетным тысячелетием бежала эта звезда по своему пути, прежде чем оказалась между Бетельгейзе и Ригелем. Раза в полтора тяжелее Солнца, раскаленно-белая, она была чудовищно прекрасна в ослепительном убранстве короны и огромных протуберанцев. Но и только: такие звезды — не редкость. Один из кораблей, участвовавших в первой Великой Разведке, отметил ее существование, но не мог задерживаться здесь долго — гораздо больший интерес представляло соседнее солнце, имевшее планеты. Галактика слишком велика, кое-какие приблизительные сведения о том ее спиральном рукаве, в котором мы живем, — самое большее, на что могла рассчитывать команда. Поэтому некоторые многозначительные особенности спектра этой звезды остались незамеченными.

На пару веков о ней фактически забыли — Технической цивилизации хватало забот с миллионами более близких к Солнцу миров; никто так и не обратил внимания, что эта звезда заметно старше всех своих соседок, принадлежащих к одному с ней типу, а значит, и вправду пришла издалека. В астрономических масштабах она не была такой уж старой, но большие бездетные светила эволюционируют быстро и довольно непредсказуемо.

А затем эта звезда взорвалась, по случайности — в тот самый момент (не будем забывать, что на межзвездных расстояниях понятие одновременности далеко не очевидно), когда в каком-то световом годе от нее пролетал разведывательный корабль Торгово-технической Лиги, мирно занимавшийся поиском новых рынков.

Предсмертная же агония наступила месяцами раньше. Все более яростные термоядерные реакции выжгли в ядре последние остатки водорода. Удерживавшиеся прежде радиационным давлением верхние слои коллапсировали под собственным своим весом, в результате чего вспыхнули совершенно другие реакции термоядерного синтеза. Создавались новые элементы, причем не только такие, которые присутствуют обычно на планетах, но и короткоживущие трансураны; какое-то время в этой анархии доминировал технеций. Нейтроны и нейтрино хлынули наружу, унося с собой последние остатки поддерживавшей равновесие энергии, сжатие стало катастрофическим. Вспыхнула сверхновая, в кратком своем максимуме сравнимая по яркости с целой галактикой.

Корабль шел на гипердрайве, и только это спасло членов его экипажа. Они тут же бежали со всех ног от чудовищного фейерверка — даже в крохотных промежутках между квантовыми микроскачками просачивалось опасное количество радиации, да и все равно корабль не имел никакой научной аппаратуры. Появилась первая в истории возможность хорошенько рассмотреть новорожденную сверхновую. Слишком далекая от места событий Земля не могла ничем помочь, но зато совсем рядом был Катараянис со своей научной станцией, вполне способной выслать исследовательский корабль.

Для детального изучения редчайшего космического события требовалось многое, в частности — место для размещения людей и изготовление аппаратуры. Если заказывать приборы на заводах Содружества, к моменту их доставки волна, несущая информацию о быстро развивающихся событиях, пройдет огромное расстояние, ослабившись при этом по известному из школы закону «единица на эр квадрат», и какая же тогда будет, спрашивается, точность измерений?

К счастью, в парсеке с небольшим от космической скандалистки — для многолетних исследований позиция практически идеальная — находилась некая звезда G-типа, одна из планет которой принадлежала к террестроидным по многим классификационным параметрам, как физическим, так и биохимическим. Согласно отчетам разведчиков, самая прогрессивная из культур этой планеты находилась буквально на грани научно-технической революции. Эврика!

Не нужно, правда, забывать, что, не говоря даже о приблизительности упомянутых отчетов, писались они две сотни лет назад.

— Нет.

Мастер Дэвид Фолкейн пораженно отшатнулся; ближайшие к нему стражники схватились за пистолеты. «Ну а теперь-то какой чертов канон я нарушил?» — мелькнуло в сознании.

— Простите, э-э, простите, не понял, — неуверенно сказал он.

Располагавшийся на возвышении Моррукан Длинный Меч, Столп вах Датира подался вперед. Высокий даже по мерсейским меркам, ростом он превосходил также не маленького Фолкейна на добрых пятнадцать сантиметров; одетая в длинную, с подложенными плечами оранжевую мантию, увенчанная рогатой митрой, его фигура буквально подавляла. Фигура эта была близка к человеческой — если не считать тяжелого хвоста, уравновешенного наклоненным вперед телом и составлявшего вместе с обутыми в сапоги ногами весьма удобный для сидения треножник. Зеленая, слегка чешуйчатая кожа была полностью лишена растительности; по всей спине, от макушки до кончика хвоста, сбегал шипастый гребень, ушные раковины отсутствовали. Однако по физиологии своей он относился к млекопитающим, а зеленое лицо было вполне человеческим, тяжелокостным и мужественным.

Но вот насколько близок и понятен разум, глядящий через угольно-черные глаза, — этого Фолкейн не знал.

— Вам не достичь господства над нашим миром, — пророкотал хриплый бас. — Если мы отдадим права, свободы и собственность, завоеванные пращурами, Господь нашлет на нас их разъяренные души.

Фолкейн потерянно огляделся; редко приходилось ему чувствовать себя настолько одиноким. Зал для аудиенций замка Афон узко уходил к высокому, теряющемуся в полумраке потолку; ни одному земному архитектору не приходили в голову подобные пропорции. Ни расшитые странными изображениями драпировки каменных стен, занимавшие все пространство между окнами, стрельчатыми не только сверху, но и снизу, ни свисавшие со стропил боевые знамена ничуть не приглушали гулкости этого помещения. На воинах, выстроившихся вдоль стен, от возвышения до огромного — слона в пору жарить — камина, сверкали латы и шлемы с дьявольскими масками. Их вооружение состояло из ятаганов, зазубренных копий и пистолетов. В таком странном сочетании не виделось почему-то ничего неуместного, скорее уж неуместными — и бесконечно-недостижимыми — казались проглядывающие сквозь окна клочки голубого неба.

В зале было холодно; несмотря на то что местное тяготение лишь слегка превосходило земное, Фолкейн ощущал, как оно гнет его, прижимает к полу.

Дэвид Фолкейн выпрямился. В конце концов у него тоже есть оружие, да к тому же не какая-то там химическая стрелялка, а бластер. Адзель, гуляющий по городу, и Чи Лан, сидящая в корабле, вслушиваются в каждый звук, передаваемый укрепленной на запястье рацией. А уж кораблю стереть в порошок этот самый Ардайг — пара пустяков, и Моррукан прекрасно это знает.

Но нужно уговорить его по-хорошему.

— Прошу прощения, Столп, если по невежеству своему я плохо умею пользоваться твоим языком, — сейчас Фолкейн подбирал слова с предельной тщательностью, — намерения мои были дружественными. Я прибыл сюда с вестью о грозящей беде, изготовиться к которой у вас есть еще время. Мой народ будет рад объяснить твоему народу, что именно нужно делать. Работы предстоит так много, а времени осталось так мало, что ты должен послушаться наших советов. Иначе наша помощь окажется тщетной. Но мы не намереваемся вести себя как завоеватели. Это было бы злым деянием — и не принесло бы никакой ощутимой выгоды нам, общающимся со многими мирами. Нет, мы будем подобны братьям, предложившим руку помощи в час суровой необходимости.

— Говори дальше. — Моррукан нахмурился и потер подбородок. — Откровенно говоря, я в сомнении. Ты говоришь, что Валендерей превратится в сверхновую…

— Нет, Столп, я твердо заявляю, что это уже случилось. Свет, пришедший оттуда, обрушится на эту планету менее чем через три года.

В действительности Фолкейн использовал в этой фразе мерсейскую временную единицу, которая немного превышает земной год. Он потел и чертыхался про себя, пытаясь справиться с языковой проблемой. Несколько месяцев, проведенных на Мерсейе, позволили ксенологам Великой Разведки хорошо освоить эрио, а сейчас, в течение полета, эти познания были — посредством нейроиндукторов — спешно вбиты в головы всех членов команды корабля. Оно бы и хорошо, но вдруг оказалось, что как раз две сотни лет назад здешний язык претерпел сильные изменения, в результате чего Фолкейн не умел даже правильно произносить гласные.

— Не возжелаешь ли ты… э-э, то есть, если будет на то ваше желание… — Он отчаянно пытался перейти с допотопного языка на современный. — Если вы хотите получить подтверждение, мы можем отвезти вас, либо ваше доверенное лицо к этой звезде, на такое расстояние, откуда взрыв уже виден.

— Не сомневаюсь, что ученые и поэты будут поединками решать, кому из них отправиться в такой полет, — сухо ответил Моррукан. — Лично я верю тебе и так; твой корабль, твои товарищи и ты сам — какие еще нужны доказательства? В то же время, — его голос стал резче, — я не намерен обожествлять вас — как это делают звезданутые — на том лишь основании, что вы явились с неба. Ваша цивилизация занялась техникой раньше нас — только и всего. Тщательное изучение материалов по предыдущему краткому пребыванию чужаков среди нас показывает — ими не двигали никакие мотивы более благородные, чем обычная профессиональная любознательность. Результатов никаких не последовало — никто больше к нам не прилетел. До настоящего момента.

Поэтому я и спрашиваю: что вам здесь нужно?

Фолкейн позволил себе немного расслабиться. «Похоже, — подумал он, — мы с этим крокодилом — два сапога пара. Никакого священного трепета, никакого идеализма, никаких непостижимых человеку побуждений; тертый, недоверчивый политик, нормальный продукт этой прагматичной культуры.

Именно что «похоже», — охладил он себя. — Ведь что я знаю про Мерсейю?»

Судя по наблюдениям из космоса, радиомониторингу, начальному радиоконтакту и тому немногому, что удалось увидеть по пути сюда (ехали в наземной электрической машине), народ этой планеты все еще был разделен на уйму самых разнообразных государств; доминировала среди них держава, раскинувшаяся на побережье Вилвидского океана. Прежде власть над ней делили многочисленные аристократические семейства. Судя по всему, за две сотни лет было достигнуто какое-то единство — в ответ на просьбу о встрече с представителем высшей власти Фолкейна не задумываясь доставили в Ардайг и привели пред ясные очи этого индивидуума. Но может ли Моррукан говорить от имени всей своей планеты?

Крайне сомнительно, но надо же с чего-то начинать.

— Я хочу быть вполне откровенным, — сказал Фолкейн. — Я и моя команда только готовим путь для других. Добившись успеха, мы будем вознаграждены некоторой частью будущих прибылей. Наши ученые очень хотят использовать Мерсейю и ее спутники в качестве баз для длительного, двенадцатилетнего наблюдения за сверхновой. Очень желательно, чтобы ваш народ обеспечил большую часть их потребностей, и не только в пище, но и в изготовлении приборов. Заплатим мы очень хорошо, кроме того, вы получите знания.

Но самым первым делом мы хотим обеспечить сохранение мерсейской цивилизации. Для этого нам нужно проделать огромную работу. Вы должны будете оплатить и наши усилия, и истраченные в процессе этой работы ресурсы. Цена не будет грабительской, однако мы хотим получить хоть какой-то доход. На эти деньги мы закупим мерсейские товары, те из них, которые можно — опять же с прибылью — продать в нашем мире. Таким образом, — улыбнулся он, — все будут довольны, и никому ничего не нужно бояться. В Торгово-технической Лиге нет ни бандитов, ни захватчиков, одни рисковые купцы, старающиеся честно («более-менее», — добавил он про себя) заработать себе на жизнь.

— Ханхх! — прорычал Моррукан. — Вот и добрались до сути. Как только вы заговорили о сверхновой, я и мои собратья проконсультировались у астрономов. Ведь мы же здесь не полные дикари, у нас есть уже атомная энергия и межпланетные корабли. Так вот, наши астрономы утверждают, что пиковая светимость подобной звезды в пятнадцать миллиардов раз превышает светимость Кориха. Это верно?

— Приблизительно так, Столп, если я правильно понял, что Корих — это ваше солнце.

— Из всех ближайших звезд взорваться может только Валендерей. Судя по вашему описанию «самая яркая в Южном полушарии», вы говорите именно о нем.

Фолкейн кивнул, сообразив, что не уверен, обозначает ли здесь этот жест согласие. Затем вспомнил, что означает, но все-таки добавил:

— Да, Столп. — На всякий случай.

— Перспектива устрашала, — продолжил Моррукан, — пока они не подчеркнули очень важный момент: до Валендерея целых три с половиной световых года. Расстояние столь огромное, что ум отказывается его представить. Поэтому самое большое, чего нам следует опасаться, — это радиация, которая составит примерно одну треть ежедневно получаемой от Кориха. А через пятьдесят пять дней (земных) она уменьшится в два раза… и так далее, пока сверхновая не превратится в небольшую, ярко сверкающую туманность.

Будут, конечно, нарушения погоды — бури, проливные дожди, возможно затопление некоторых территорий, если растает заметная часть южной полярной шапки. Но все это пройдет, и в любом случае центр цивилизации здесь, в Северном полушарии. Верно также, что в пиковом излучении будет содержаться опасное количество ультрафиолета и рентгена, но они задержатся в атмосфере. Таким образом, — Моррукан отклонился назад, перенося тяжесть на хвост, и сложил кончики пальцев своих — до удивления напоминавших человеческие — рук, — опасности, о которой ты говоришь, практически не существует. И снова появляется вопрос: чего же вам нужно в действительности?

Фолкейн расправил плечи, в нем проснулся сын гермесского аристократа. Высокий и светловолосый, с ярко-голубыми глазами на худощавом, скуластом лице, молодой торговец производил внушительное впечатление.

— Столп, — начал он, стараясь сдержать возмущение, — как я догадываюсь, у вас не нашлось еще времени посоветоваться с теми, кто искушен в области…

И осекся, не зная местного слова, обозначающего «электроника».

Моррукан не стал пользоваться замешательством собеседника, наоборот, он охотно пришел ему на помощь. Ответ Фолкейна оказался сбивчивым, ему часто приходилось прерываться, чтобы подобрать — вместе с мерсейцем — нужную фразу или выражение. Но в общем он сказал, если изложить все нормальным языком, примерно следующее:

— Здесь Столп полностью прав, однако рассмотрим другие последствия катастрофы. Мощность взрыва неимоверна; даже нам не до конца понятны ядерные реакции, происходящие в недрах сверхновой. Потому, кстати, мы и хотим их исследовать. Но некоторые факты мы знаем, и ваши собственные физики их подтвердят.

Рекомбинируя в этом огненном шаре, ядра и электроны порождают асимметрические всплески магнитного поля — явление, известное по взрывам ядерного оружия. А теперь представьте себе подобное явление в космическом масштабе. Магнитное поле Мерсейи ничем не помешает этим импульсам, они беспрепятственно достигнут поверхности планеты. Незаэкранированные электромоторы, генераторы, высоковольтные линии… да, понимаю, у вас есть защита от перегрузок, но ведь все магнитные прерыватели откажут. И тогда колоссальные перенапряжения разрушат каждую вашу энергосистему. То же самое произойдет и с линиями связи. И с компьютерами — если вы пользуетесь транзисторами… да, конечно же, пользуетесь… пробои p — n-переходов сотрут все базы данных, остановят буквально любую деятельность.

А вскоре за магнитными импульсами появятся электроны; вращаясь по спирали в магнитном поле планеты, они создадут синхротронное излучение, которое не даст работать ни одному случайно уцелевшему электронному прибору. Протоны, двигающиеся со скоростью около половины световой, прибудут позднее, а затем настанет очередь альфа-частиц, затем — более тяжелых осколков. Год за годом из космоса будут выпадать осадки, по большей части — радиоактивные, общее их количество превысит все мыслимые последствия самой безудержной ядерной войны. И не поможет вам магнитное поле планеты — энергичные частицы легко пробьют этот щит. Мало толку будет и от атмосферы — проходя через нее, тяжелые ядра будут испускать вторичное излучение, которое достигнет поверхности.

Я не хочу сказать, что погибнет все живое, однако без серьезной предварительной подготовки вам грозит экологическая катастрофа. Возможно, ваш вид погибнет, а возможно, и выживет, но даже и тогда он превратится в жалкую кучку полуголодных дикарей. Об этом достойно позаботится грядущее в самом начале разрушение всех электрических систем, на которых держится ваша цивилизация. Вот представьте себе картину: неожиданно прекращается доставка пищи в города, и сразу же их обитатели становятся жадной, голодной ордой грабителей. Если ваше сельское хозяйство высокоспециализировано — а так оно, думаю, и есть, — то даже фермеры и те не смогут себя прокормить. Как только голод и взаимное избиение распространятся повсеместно, начнутся эпидемии, а ведь медицинского обслуживания уже не будет. Все это будет похоже на последствия полномасштабного ядерного удара по стране, не позаботившейся о гражданской обороне. Насколько я понимаю, Мерсейя счастливо избежала подобной судьбы, однако у вас должны быть теоретические разработки этого вопроса, а я — я видел планеты, прошедшие через ужас ядерной войны, собственными глазами.

Задолго до наступления полного конца погибнут все ваши инопланетные колонии — там попросту откажет аппаратура жизнеобеспечения, а ни один космический корабль не сумеет подняться, ни тогда, ни многие годы потом.

Так будет, если вы не примете нашу помощь. Мы умеем создавать силовые экраны — от маленьких, прикрывающих технику, до гигантских, способных обеспечить некоторую защищенность всей планете сразу. Этого будет мало, но мы знаем и то, как изолироваться от просачивающихся остатков энергии. Мы умеем создавать неуязвимые для подобных явлений машины и системы связи. Мы знаем, как распылять с воздуха вещества, способные защитить живой мир планеты от жесткого излучения. Мы умеем восстанавливать поврежденные гены. Короче говоря, мы обладаем знаниями, без которых вам не выжить.

Работа предстоит огромная, и большую ее часть выполните вы сами — персонал, который мы можем предоставить, крайне немногочислен, а расстояние между Землей и Мерсейей слишком велико, однако инженеров и организаторов вы получите.

Говоря попросту, Столп, вам жутко повезло, что мы узнали об этом вовремя, еще небольшое промедление — и все старания были бы тщетными. И не нужно нас бояться, не нужна нам ваша Мерсейя. Будь она хоть сто раз привлекательной, до нее слишком далеко, мы знаем миллионы гораздо более выгодных планет, расположенных к нам гораздо ближе. Просто мы не хотим, чтобы погибла разумная раса. Однако расходы предстоят большие, и значительная часть работы ляжет на плечи команд вроде моей, таких, которые существуют ради получения дохода. Поэтому, кроме организации научных баз, мы хотим обеспечить себе разумные, достаточно прибыльные экономические условия.

Через какое-то время мы уйдем, и чем вы будете заниматься потом — ваше собственное дело. Главное — вы сохраните свою цивилизацию, а заодно получите уйму новой техники и новых знаний. На мой взгляд — очень выгодная для вас сделка.

Фолкейн смолк, и некоторое время в длинном полутемном зале царила полная тишина. Пахло здесь как-то странно, совсем иначе, чем на Земле или Гермесе.

— Все это нужно обдумать, — нарушил наконец молчание Моррукан. Он говорил медленно, очень серьезно. — Мне нужно посоветоваться с собратьями, да и с прочими. Ведь возникает множество сложностей. Вот, например, я не вижу никаких разумных оснований помогать колонии на Ронруаде — и сколько угодно оснований позволить ей погибнуть.

— Что? — От неожиданности Фолкейн клацнул зубами. — Столп имеет в виду следующую от солнца планету? Но мне казалось, что всю вашу систему связывают оживленные торговые отношения.

— Конечно, конечно, — раздраженно отмахнулся Моррукан. — Мы получаем с других планет сырье, например, расщепляющиеся материалы и некоторые сложные газы. Однако от Ронруада нет толка никому, кроме Гетфенну.

Последнее слово было выплюнуто с таким отвращением, что Фолкейн решил узнать его значение попозднее и в каком-нибудь другом месте.

— В моем докладе должны содержаться рекомендации, и эти рекомендации будут сильно зависеть от мудрости Столпа, — заметил он.

— Весьма благодарен за любезность, — ответил Моррукан, но можно было только гадать, сколько в его словах иронии. Фолкейна порядком удивило хладнокровие, с которым было выслушано настолько тревожное сообщение, но, с другой стороны, этот тип принадлежит к малознакомой расе и к тому же явно воспитан в воинских традициях. — Надеюсь, ты почтишь вах Датир, мы хотели оказать тебе гостеприимство.

— Ну… — замялся в нерешительности Фолкейн. Вообще-то он собирался вернуться на корабль, но, может, и вправду стоит задержаться? Первая экспедиция нашла мерсейскую пищу вполне питательной для человека, более того — очень вкусной, а один из докладов осыпал местное пиво прямо-таки неумеренными комплиментами.

— Я очень благодарен за приглашение.

— Вот и хорошо. Тогда я предлагаю тебе пройти в уже приготовленные апартаменты, отдохнуть и немного подкрепиться. Если ты не возражаешь, через некоторое время туда зайдет посыльный, можешь сказать ему, что нужно доставить тебе с корабля. А может быть, перевести корабль сюда?

— Э-э, лучше, пожалуй, не надо… политика.

Рисковать Фолкейну не хотелось. По техническому уровню мерсейцы не слишком отставали от Лиги, так что устроить какой-нибудь неприятный сюрприз было вполне в их возможностях.

Моррукан недоуменно наморщил лоб, однако от комментариев воздержался.

— А на закате мы поужинаем в компании моих советников.

Они церемонно распрощались.

Двое охранников проводили Фолкейна по каким-то коридорам, а затем наверх, широкой винтовой лестницей с резными перилами в форме змеи; отведенные ему комнаты оказались просторными, а по бытовым удобствам не очень отставали от привычных стандартов Технической цивилизации. Немного раздражали ковры из шкур пресмыкающихся и звериные черепа, развешенные по красной драпировке стен, на кой, собственно, черт. С балкона открывался вид на дворцовые сады, почти японские своим аскетически-безупречным вкусом, и на город.

Ардайг был довольно велик, население его составляло миллиона, наверное, два, а то и все три. Замок располагался в Старом квартале, среди старинных, серого камня, зданий, фантастически изукрашенных башенками и зубчатыми парапетами; окружавшие его холмы были поделены на неровные прямоугольники богатых поместий, в низине лежал белый с голубоватым отсветом снег. Тускло поблескивала вода опоясанного высокими современными зданиями залива; судя по количеству прибывающих и отплывающих кораблей, здесь был крупный порт. Разрывая уши свистом, в небе пронесся самолет с треугольным крылом, но обычные городские шумы почти не слышались — случайные, посторонние машины в священный Старый квартал не допускались.

— Мое имя Ведхи, Покровитель, — сказал поджидавший Фолкейна невысокий, одетый в черную куртку мерсеец. — Покровитель может считать меня своим вассалом, я готов выполнить любые его приказания. — Он хлестнул себя хвостом по лодыжкам — местная разновидность военного приветствия.

— Премного благодарен, — улыбнулся Фолкейн. — Покажи мне, как пользоваться всеми этими устройствами. — Ему не терпелось ознакомиться с туалетной комнатой местной конструкции. — Ну а затем мне потребуются кружка пива, учебник политической географии и несколько часов полного одиночества.

— Покровитель сказал. Не откажется ли он последовать за мной?

Они перешли в соседнюю, предназначенную для сна комнату. Словно по случайности, хвост Ведхи коснулся двери; лишенная какой-либо автоматики, попросту висевшая на петлях, она захлопнулась от толчка. Ведхи схватил Фолкейна за руку и что-то сунул ему в ладонь; одновременно он закусил обе свои губы. Знак, что ли, молчания?

Ощутив мгновенный холодок в спине, Фолкейн кивнул и сунул бумажку в карман.

Оставшись в одиночестве, он развернул ее, тщательно прикрывая всем своим телом — на случай скрытых телекамер. За двести лет алфавит не изменился.

Будь осторожен, звездный странник. Моррукан. Длинный Меч не друг. Если ты сможешь тайно послать кого-нибудь из своих сегодня в дом на углу улицы Триау и дороги Победы, у которого над дверью знак сплетенных свастик, истина выйдет на свет.

С наступлением темноты из-за восточных холмов показалась круглая, размером с Луну, медно-красная Нейевин; она нависла над сверкающими инеем верхушками деревьев. Еще раньше бледным серпиком взошел Литир. В самом сердце созвездия, названного Копьеносец, сверкал ослепительный Ригель.

Чи Лан слегка передернуло, она пробормотала не совсем подобающую даме фразу и отвернулась от экрана.

— Мое оборудование не позволяет мне выполнить этот приказ, — сообщил корабельный компьютер.

— Пожелание было адресовано моим богам, — пояснила Чи.

На время она погрузилась в мрачные размышления. Сейчас ей казалось, что родная Та-чи-чен-пи (по земной классификации вторая планета компоненты А звезды Эридана, или попросту Цинтия) бесконечно, недосягаемо далека; теплый, красноватый свет солнца, шорох листьев вокруг выстроенных на верхушках деревьев домов — все это затерялось в пространстве и времени. Холод, царящий снаружи, выводил ее из себя, но не только он. Эти проклятые мерсейцы — они же дико, непристойно огромны.

Сама Чи не превосходила размером средней собаки, хотя и казалась больше из-за длинного, роскошного хвоста. Руки ее, почти такие же длинные, как и ноги, заканчивались изящными шестипалыми ладонями, все тело, за исключением круглого, с тупой мордочкой лица и голубоватой маски вокруг зеленых глаз, было покрыто белым, пушистым мехом. Увидев Чи впервые, человеческие особи женского пола обязательно восклицали что-нибудь вроде «Ну какая прелесть!»

При этом воспоминании вся шерсть ее встала дыбом. С какой это стати она, чьи хищные предки охотились на дичь, делая пятиметровые прыжки с дерева на дерево, ксенобиолог по образованию, вольный торговец по призванию и чемпионка по стрельбе из пистолета — просто потому, что любила стрелять из пистолета, — с какой это стати она придает значение пустой болтовне каких-то плоскостопых голых варваров? Мутной волной поднималось раздражение. Оставленная на корабельной вахте, она надеялась закончить свою последнюю скульптуру, а теперь — на тебе, вылезай в промозглую гадость, которая заменяет здесь погоду, тащись через эту каменную помойку, незаслуженно называемую городом, и все для того, чтобы послушать многочасовое зундение какого-то там лопоухого болвана насчет склоки перепившихся мокриц, которую он считает высокой политикой. Да еще придется делать при этом серьезное лицо!

Выкуренная яростными затяжками наркотическая сигарета немного успокоила.

— Ас другой стороны, — пробормотала она, — дело ведь и вправду серьезное. При удаче мне отколются приличные комиссионные.

— Согласно моей программе, — заявил компьютер, — наша основная цель имеет гуманный характер. Правда, в банке данных такое понятие отсутствует.

— Не бери в свою железную башку. — Чи заметно повеселела. — Если тебе так уж интересно, то это близко связано с ограничениями, введенными в тебя по разделам «Закон и Этика». Только нас такие штуки совершенно не касаются. Конечно же, все эти сердобольные плакальщики расчирикались насчет Спасения Многообещающей Цивилизации, хотя в Галактике и так сильный перебор по части цивилизаций. Ради Бога, хотят подписывать счета — пусть подписывают, это же все с их налогов и пойдет. И им придется работать с Лигой, Лиге принадлежит большая часть кораблей, только за так она их не предоставит. Лиге же придется работать с нами, ведь вольные торговцы считаются специалистами по части первых контактов, а мы — единственная команда, оказавшаяся в подходящем месте. В чем нам, как я думаю, сильно повезло.

Она раздавила окурок и занялась приготовлениями. Деваться было, собственно говоря, некуда, ей пришлось признать это после трехсторонних радиопереговоров с партнерами (ни один мерсеец не знал ни слова по-английски, так что о подслушивании можно было не беспокоиться). Фолкейн застрял в этом самом как-там-бишь-его дворце. Адзель разгуливал по городу, однако уж такому-то громиле секретное задание не поручишь, разве что с пьяных глаз. Оставалась одна Чи Лан.

— Поддерживай связь с каждым из нас троих, — скомандовала она кораблю. — Записывай все, что придет по моему двухстороннему каналу. Без приказа, отданного на галактическом, не двигайся с места, а на попытки туземцев связаться с тобой не отвечай. Незамедлительно сообщай нам обо всем необычном. Если двадцать четыре часа кряду не будет известий ни от кого из нас — возвращайся на Катараянис и доложи там о случившемся.

Все эти фразы не требовали ответа, так что компьютер и не ответил.

Чи защелкнула ремни антиграва, пристегнула к поясу набор инструментов, бластер и парализатор, а сверху накинула черный плащ — не столько для тепла, сколько для маскировки. Притушив на корабле свет, она выскользнула из шлюза, подпрыгнула и полетела.

Воздух обжег холодом, струи, обтекавшие тело, казались густыми, почти жидкими. Над миром распростерлась огромная тишина, едва нарушаемая негромким гудением антиграва. Пролетая над солдатами, которые окружили «Через пень-колоду» частоколом танков и артиллерии — с местной точки зрения, вполне разумная, подумала она, предосторожность, вполне разумно поименованная почетным караулом, — Чи заметила неуютные, какие-то потерянные огоньки костров, услышала обрывок хриплой, дикой песни. Совсем неподалеку прожужжал экраноплан; огромный и черный, он словно переплывал через реку Млечного Пути, и ей пришлось свернуть, чтобы не заметили.

Дальше потянулась сплошная снежная пустыня. На незнакомых планетах не приземляются без крайней к тому необходимости прямо в центре города. Холмы и леса сменились обработанной, похоже, равниной; появились огни деревушек, теснившихся вокруг замков с их непременными башнями. По всей видимости, Мерсейя — или по крайней мере этот ее континент, — даже вступив в промышленный век, сохранила феодализм. Или это только так кажется?

Вполне возможно, что сегодня это выяснится.

Показалось побережье, а затем и сам Ардайг. В отличие от большинства поселений Технической цивилизации, этот город не горел огнями и не кишел движением; желтоватые окна, прорезавшие его ночь, напоминали светлячков, угодивших в фосфоресцирующую паутину мостовой. Разрезая город, тускло поблескивал Ойсс; он нес свои воды в залив, по которому протянулась двойная лунная дорожка. Нет, даже тройная — из-за горизонта выходила Витна. К небу поднимался негромкий рокот машин.

Увернувшись от очередного летательного аппарата, Чи круто пошла вниз, к темной громаде Старого квартала. Приземлившись позади пустого сейчас рынка, она бросилась в ближайший переулок, припала к стенке и начала осматриваться. Немощеные улицы этого квартала (или этой части квартала? или всего города?) были покрыты сплошной ледяной коркой и освещены редко поставленными фонарями. Проехал мерсеец верхом на рогатом гвиде, его хвост был закинут на круп животного, а под трепетавшим на ветру плащом виднелись стеганая куртка, бронированная блестящими металлическими дисками, и перекинутая через плечо винтовка.

Не стражник, это точно; военную форму Чи бидела и сама, а как выглядят лейб-гвардейцы Моррукана — это успел передать ей Фолкейн при помощи миниатюрной телекамеры. Если верить ему, эти же лейб-гвардейцы являются по совместительству и полицейскими. С какой это, интересно, стати штатский разъезжает с оружием? Это говорило бы о степени беззакония, плохо согласующейся со всеми понятиями о технологическом обществе… разве что это общество имеет гораздо больше проблем, чем хотелось бы признавать Моррукану. Чи проверила, легко ли извлекается ее собственное оружие.

Когда цокот копыт растаял за углом, Чи высунула голову из переулка и сориентировалась по уличным знакам: вместо надписей на них была разноцветная геральдическая символика, однако первая экспедиция составила вполне приличную карту Ардайга, которую вся тройка вольных торговцев выучила наизусть. А Старый квартал не должен был существенно измениться. Чи побежала; заслышав шаги или стук копыт, она сразу бросалась в тень, однако улицы, к счастью, были почти пустынны.

Вот этот угол! Над входом высокого серого дома еле различимая каменная резьба: две свастики. Чи взлетела по лестнице, сжала рукоятку парализатора и постучала в дверь.

Дверь со скрипом распахнулась, залив лестницу потоком яркого света; показавшийся на пороге мерсеец держал в руке пистолет и растерянно крутил головой, всматриваясь во тьму.

— Да здесь же я, идиот, — негромко бросила Чи.

Мерсеец посмотрел вниз — и всем телом отшатнулся:

— Хайя! Ты со звездного корабля?

— Нет, — презрительно фыркнула Чи. — Кран пришла починять. — Она проскользнула мимо громоздкой фигуры в обшитый деревянными панелями коридор. — А если ты намерен продолжать свою игру в секретность, нельзя ли порекомендовать тебе прихлопнуть эти ворота?

Мерсеец закрыл дверь и несколько мгновений созерцал Чи в свете висящей под потолком лампочки накаливания. — Я считал, ты будешь не такой.

— Первый раз к вам прилетали земляне, но не думаешь же ты, что все расы космоса изготовлены по настолько смехотворному образцу? Знаешь, я почти не имею времени на эти ваши истории, так что проводи меня к своему хозяину.

Мерсеец подчинился. Одет он был примерно так же, как и все здесь — в подпоясанную куртку и широкие, мешковатые брюки, но четкость покроя, а также сине-золотые шевроны и шитье на рукавах в виде двойных свастик говорили, что это — ливрея. Или военная форма? Через секунду Чи уверилась во второй своей догадке: перед дверью, к которой подвел ее мерсеец, стояли еще двое в такой же одежде и при оружии. Четко отсалютовав, они пропустили ее в комнату.

А скорее в просторный, роскошно убранный зал, в дальнем конце которого пылал камин, хотя имелась и вполне современная отопительная система. Но Чи почти не уделила внимания ни покрывавшим стены драпировкам, ни резным колоннам, она смотрела на двоих поджидавших ее мерсейцев.

Один из них держал в руке, на манер скипетра, короткое копье и был весьма живописен — атлетическая фигура, покрытое шрамами лицо, длинная сине-золотая мантия. Кончик высовывавшегося из-под этой мантии хвоста беспокойно подрагивал, а при виде Чи царственный мерсеец судорожно перевел дыхание. Цинтианка решила говорить с ним повежливее — только нервных припадков сейчас и не хватало.

— Я именуюсь Чи Лан, благороднорожденные, и пришла сюда по вашему любезному приглашению, как представительница межзвездной экспедиции.

— Храйх. — Аристократ приложил палец ко лбу; судя по всему, он уже оправился от замешательства. — Добро пожаловать. Я — Дагла по прозванию Скорый на Гнев, Столп вах Халлена. А это — мой друг, Олгор ху Фрейлин, Старший Воитель Республики Лафдигу, находящийся в Ардайге как представитель своей страны.

Приплюснутое лицо и темная кожа заметно отличали пухлого, пожилого Старшего Воителя от обитателей побережья Вилвидского океана. Чужеземной выглядела и его одежда — нечто вроде тоги из пурпурной, затканной металлическими нитями материи. Мягкость его и невозмутимость тоже мало походили на грубую порывистость местных жителей.

— Честь, оказанная нам, велика, — сказал он с заметным акцентом и скрестил на груди руки (знак приветствия?). — В прошлый раз представители вашей высокой цивилизации ограничились в основном знакомством с этой частью планеты, и вы, возможно, не очень знаете мою страну. Поэтому я позволю себе объяснить, что Лафдигу расположена в другом полушарии и занимает большую часть южного континента. В те дни у нас не было промышленности, однако теперь, осмелюсь сказать, положение сильно изменилось.

— Отнюдь нет, Старший Воитель, наши разведчики были много наслышаны о древней культуре Лафдигу, и только прискорбная нехватка времени не позволила им познакомиться с вашей страной поближе. — Чем больше Чи врала, тем вежливее становились ее слова и голос. «Нет, только не это! — беззвучно простонала она. — Только международной политики нам и не хватало!»

Неслышно появившийся слуга принес хрустальный графин и кубки.

— Надеюсь, ваша раса, подобно землянам, может употреблять мерсейскую пищу и напитки, — сказал Дагла.

— Естественно, — кивнула Чи. — Общность рациона — одно из первых условий подбора команды. Спасибо.

— Только мы никак не ожидали, хургх, гостя таких размеров, — забеспокоился Олгор. — Дать вам рюмку поменьше? Вино ведь довольно крепкое.

— Все прекрасно. — Чи вскочила на невысокий столик, села на корточки и обеими руками подняла кубок. — По галактическому обычаю мы пьем за здоровье своих друзей. За ваше здоровье, благороднорожденные. — Она сделала большой глоток. Чи вообще редко распространялась о том весьма удачном обстоятельстве, что алкоголь не действует на мозг цинтианцев.

Дагла опрокинул чуть не половину кубка, обошел зал по кругу и прорычал:

— С вашего разрешения, капитан, бросим все эти формальности. — Чи молча скинула свой плащ. — Капитан… ша? — поперхнулся он; здешнее общество все еще относилось к женщинам по принципу «киндер-кюхе-кирхе-кляйдер»[78]. — Но нам… кх-х-х… предстоит обсудить очень серьезные проблемы.

— Торопливость Столпа не совсем учтива по отношению к нашей благородной гостье, — укорил его Олгор.

— Ничего, — отмахнулась Чи, — у нас же не так много времени. А дело, по всей видимости, очень важное, иначе вы не пошли бы на хлопоты, связанные с вербовкой слуги Моррукана.

— Я подсадил туда Ведхи еще восемь лет назад, — ухмыльнулся Дагла. — Великолепный источник.

— А так ли уверен Столп вах Халлена в надежности своих собственных вассалов? — мирно промурлыкала Чи.

Дагла нахмурился; губы Олгора нервно дернулись.

— Без риска никуда не денешься. — Дагла решительно рубанул воздух рукой. — Мы знаем удручающе мало — только то, что вы сообщили при первой радиосвязи. Моррукан быстренько вас изолировал с очевидным намерением не позволить межзвездным гостям узнать ничего лишнего. Он хочет вас использовать! А здесь, в этом доме, мы можем беседовать вполне откровенно.

«Откровенно, насколько это устраивает вашу парочку», — подумала Чи. — Слушаю вас внимательно, — сказала она вслух.

Мало-помалу Дагла и Олгор обрисовали ей картину — вполне правдоподобную.

Экспедиция Великой Разведки застала Вилвид на самой грани первой промышленной революции. Уже прижилась гелиоцентрическая система, физика находилась где-то между Ньютоном и Максвеллом, быстро развивалась химия, имелась хорошо разработанная систематика биологических видов, появлялись первые эволюционные гипотезы. По первым железным дорогам бегали паровозы. Однако политически вахи оставались разобщенными; ученые, инженеры, учителя — все они находились под покровительством того или иного Столпа.

Пришельцам из космоса хватило ответственности и здравого смысла, чтобы не передать туземцам особенно много практических знаний, да и передай они эти знания, все равно толку было бы чуть. Каким, скажем, образом сделаешь ты транзистор, не научившись предварительно получать сверхчистые полупроводниковые кристаллы? Да и зачем он тебе, этот самый транзистор, если ты не знаешь, что такое электроника? Однако земляне придали местной науке, и теоретической и экспериментальной, огромное ускорение — своими рассказами и, главное, самим фактом своего появления.

Потом они улетели.

Гордый, независимый народ ткнули носом в его захолустность и незначительность; именно здесь, поняла Чи, и лежал корень всех воспоследовавших социальных волнений и раздоров. Кроме того, ученые получили для своей деятельности значительно более жгучий стимул, чем любознательность или стремление к доходам — желание нагнать упущенное, одним скачком вывести Мерсейю на галактическую сцену.

Волну эту оседлали — проявив завидную сообразительность — вахи. Не сразу, конечно, но понемногу они сумели отложить свои склоки, образовали нечто вроде рыхлой конфедерации, причем сохранили практически все свои привилегии. Однако соперничество сохранялось, так же, как и постоянные столкновения интересов; не совсем исчез и реакционный дух, взывавший к доброму старому времени, когда молодежь боялась Бога и уважала старших.

Тем временем планету охватывала модернизация; страна, не поспевавшая в этой гонке, быстро оказывалась под чужеземным владычеством. Больше всех преуспела Лафдигу. У Чи не было ни малейшего сомнения, что так называемая республика — самая обыкновенная диктатура, и притом очень жесткая. Имперские амбиции этой державы естественным образом столкнулись с интересами Столпов; ядерной войны на самой планете удалось избежать, однако время от времени то там, то сям разгорались космические сражения — жуткие и не приводящие в то же самое время ни к каким определенным результатам.

— Вот так оно и обстоит, — подытожил Дагла. — Громче всех звучит, конечно, голос вах Датира, самого большого и самого сильного, но на него давят все остальные — Халлен, Инвори, Рует, да хоть бы даже Урдиолх, от которого остался практически один его правитель, которому нечем править. Так что нетрудно себе представить, что такое для любого из них — получить полную вашу поддержку.

— Да, — кивнул Олгор. — А к тому же Моррукан Длинный Меч хотел бы оставить в стороне мою державу. Мы расположены в Южном полушарии и пострадаем от сверхновой больше всего; оставшись без защиты, мы вообще выпадем из дальнейшего рассмотрения.

— А говоря уже совершенно откровенно, — добавил Даг-ла, — очень мне не верится, что Моррукан хочет вашей помощи. Храйх хочет, конечно же, но по самому минимуму, лишь бы предотвратить полный развал. Он всегда был громогласным противником современной культуры и всех ее порядков, так что не станет плакать, если на месте погибшей промышленной цивилизации расцветет махровый феодализм.

— Ну и как же он помешает нам выполнить работу? — спросила Чи. — Не такой же Моррукан идиот, чтобы нас убивать, ведь тогда просто прилетят другие.

— Будет играть по обстоятельствам, — пожал плечами Дагла. — В самом крайнем случае попытается сохранить существующее положение — что вы действуете через него и через него же получаете большую часть информации — для укрепления своей власти. Само собой — за счет прочих заинтересованных сторон.

— У себя, в Лафдигу, — сказал Олгор, — мы предвидели это с самого начала, как только узнали о вашем появлении. Главный штаб поручил мне поискать здесь возможных союзников. Некоторые из Столпов согласны, чтобы моя страна сохранила свое влияние в мире — лишь бы мы помогли им прижать к ногтю кое-кого из своих ближайших соседей.

— Мне очень странно, — заметила Чи, — что вы почти уверены в нашем возможном поведении, и это — почти ничего о нас не зная.

— Не забывайте, — улыбнулся Олгор, — что Мерсейя почти две сотни лет изучала каждое слово, каждое изображение, каждую легенду, связанную с вашим народом. Некоторые считают вас богами, другие — демонами; расцвели целые культы, ожидающие вашего возвращения, не рискну даже предположить, что они будут делать теперь, когда вы и вправду прилетели. Но вами занимались и более трезвые, разумные головы, а ведь члены первой экспедиции — они же говорили нам только правду, верно?

Далее разумно предположить, что ни один из странствующих среди звезд народов не обладает ментальными способностями, которых нет у нас, они просто раньше начали. А когда мы узнали, как много на свете звезд, то поняли, как мала скорее всего ваша цивилизация рядом с этой огромностью. Из соображений даже чисто экономических вы не сможете уделить нам большого внимания, потратить на нас больших усилий. У вас слишком много других дел. Ровно так же у вас нет времени, чтобы досконально изучить Мерсейю и разработать необходимый курс действий во всех деталях — сверхновая вспыхнет на нашем небе меньше чем через три года. Поэтому вы должны сотрудничать с местными властями, и вам придется верить им на слово, что необходимо спасти в первую очередь, даже пожертвовав многим прочим. Это верно?

Чи помедлила, обдумывая ответ.

— До некоторой степени, — осторожно признала она, — вы правы.

— Моррукан знает это не хуже нас, — вмешался Дагла. — И уж постарается использовать ситуацию с наибольшей для себя выгодой. — Но мы, — подавшись вперед, он навис над цинтианкой, — не намерены этого терпеть. Пусть уж лучше мир превратится в развалины, из которых мы его поднимем, чем вах Датир поглотит все завоевания наших предков. Всемирный проект не увенчается успехом без поддержки большинства. Если мы не получим полновесного голоса в принятии решений, придется сражаться.

— Столп, Столп, — одернул его Олгор.

— Не бойтесь, — улыбнулась ему Чи, — я ничуть не обиделась. Скорее я даже благодарна за такое откровенное предупреждение. Вам еще станет ясно, что мы не желаем зла ни одной группе мерсейцев, что мы не делаем никаких предпочтений. — «В ваших жалких, идиотских склоках». — Если документ, излагающий вашу позицию, приготовлен, мы готовы внимательно его изучить.

Олгор открыл ларец и достал стопу бумаги, переплетенную во что-то похожее на змеиную кожу.

— Составлено впопыхах, — извинился он. — Позднее мы представим вам более отработанный вариант.

— Пока хватит и этого. — Чи на мгновение задумалась, стоит ли ей здесь задерживаться. Наверняка удалось бы выяснить что-нибудь еще. Но, святой космос! Сколько же пропагандистских помоев придется выжимать из всего, сегодня услышанного! А необходимость быть вежливой и дипломатичной — сколько можно еще терпеть эту жуть?

Чи предложила им связываться с кораблем по радио. А если Моррукан поставит глушилки — она сама поставит его раком. Олгор был заметно шокирован, а Дагла возразил, что такие переговоры можно подслушать.

— Ладно, — вздохнула Чи, — приглашайте нас для приватных бесед сюда. А Моррукан — он не устроит из-за этого какую-нибудь войну?

— Нет… во всяком случае — не думаю… но он догадается, что именно мы задумали.

— Я искренне верю, — проникновеннейшим голосом пропела Чи, — что у Столпа вах Халлена нет иных намерений, кроме как покончить со всеми интригами и эгоистичными устремлениями, установить открытость и взаимопонимание, чтобы мерсейцы могли объединить свои усилия в работе на общее благо.

Ей, конечно же, и в голову не приходила такая чушь, но нельзя же требовать от Даглы откровенного признания, что главная его забота — обеспечить своим родственничкам главенство над всей остальной местной шушерой. Он чего-то там проблеял насчет передатчика, который нельзя засечь с помощью местной техники и неужели у Галактического Содружества нет ничего в этом роде? Конечно, есть, только Чи не собиралась раздавать направо и налево приборы с такими потенциальными возможностями. Она выразила глубочайшее сожаление:

— Нет, увы, ничего подобного мы с собой не захватили — еще раз сожалею — спокойной ночи, Столп, спокойной ночи, Воитель.

К выходу цинтианку провожал охранник, тот же самый, ко, торый впустил ее в дом. «Странно, — подумала она, — а почему не хозяева? Осторожность, или у них здесь такого не принято? Ладно, ерунда это все, главное — поскорее домой». Она бежала по заиндевелой улице, высматривая переулок, откуда можно взлететь незамеченной. А то еще пристрелит какой дурак.

Между домов показался проем, Чи свернула в темноту — и упала, придавленная к земле чьей-то тушей. Еще чьи-то руки обхватили ее тело, не давая пошевелиться. Чи закричала, вспыхнул какой-то свет, но тут же ей надернули мешок на голову, она почувствовала тошнотворно-сладкий запах, потом головокружение, а дальше она вообще ничего не чувствовала.

Адзель все еще не очень понимал, что это такое происходит и с чего все это началось. Ходил он по своим делам, никого не трогал, а потом вдруг оказалось, что он главный проповедник на молитвенном собрании. Если, конечно, это и вправду — молитвенное собрание.

Он откашлялся.

— Друзья мои…

Зал взревел. Лица, и лица, и лица, и все они поедали глазами это диковинное четырех с половиной метровое существо, взгромоздившееся на кафедру. Здесь было не меньше тысячи мерсейцев: простолюдины, вассалы, городская беднота, почти все — плохо одеты. И много женщин — нижние классы не столь ревностно следят за соблюдением здешних правил приличия, как их господа. В воздухе стоял резкий, неприятный запах. Зал располагался в новой части Ардайга и был поэтому простым, без всяких выкрутасов, однако и пропорции его, и контрастирующие цвета облицовки, и ярко-алые символы, изображенные на стенах, ни на секунду не давали Адзелю забыть, что здесь — чужая планета.

Воспользовавшись долго не затихавшим ревом слушателей, он поднес к своей морде болтавшийся на шее передатчик и жалобно пробормотал:

— Дэвид, ну что же я им скажу?

— Что-нибудь благожелательное, но до крайности неопределенное, — посоветовал голос Фолкейна. — Моему хозяину вся эта история напрочь не нравится.

Воданит посмотрел на входную дверь. Трое стоявших около нее лейб-гвардейцев не сводили с него ненавидящих, угрожающих глаз.

Нападения Адзель не боялся. Корабль при нужде поможет, но даже и это не главное. Тысячекилограммовый кентавроид, закованный в сверкающую природную броню (зеленую сверху и золотистую на животе), с такими шипами на хребте, что мерсейцам было впору удавиться от зависти, — охотников подраться с таким существом найдешь не сразу. Даже уши его и веки были не мягкие, кожистые, а костяные, а клыки в крокодильей пасти выглядели совершенно устрашающе. Вполне естественно, что именно ему досталась сегодня задача гулять по городу, набираясь общих впечатлений. Все возражения Моррукана были вежливо отклонены.

— Не бойся, Столп, ничего не случится, — в полном соответствии с истиной заверил его Фолкейн. — Адзель никогда не ввязывается в неприятности. Он у нас буддист, миролюбец, и ему совсем не трудно проявлять терпимость по отношению к любым поступкам окружающих.

Вот эта самая терпимость и не позволила Адзелю противостоять домогательствам толпы, загнавшей его в угол.

— От Чи чего-нибудь слышно? — спросил он.

— Пока ничего, — ответил Фолкейн. — Наш железный мыслитель при случае все запишет. Думаю, она свяжется с нами завтра. А теперь не мешай мне больше, я как раз добрался до середины бесконечного официального банкета.

Адзель воздел руки, призывая собравшихся к тишине, однако здесь этот жест имел противоположное значение, и зал буквально взорвался. Громко стуча копытами по помосту, он изменил положение тела, но при этом сбил хвостом массивный стоячий канделябр. Одетый в красное мерсеец по имени Гриф, главная шишка этой организации — Звездные Верующие, так, что ли, они себя называют? — поставил светильник на место и сумел кое-как успокоить разбушевавшийся зал.

— Друзья мои, — сделал еще одну попытку Адзель. — Ээ-э… друзья мои, я, э-э, глубочайше благодарен вам за то, что вы попросили меня сказать несколько слов. — Он отчаянно пытался вспомнить слышанные на Земле, в студенческие годы, предвыборные речи политиков. — В огромном братстве разумных рас, охватывающем всю Вселенную, Мерсейе, несомненно, предназначена великая роль.

— Покажи нам, покажи нам путь! — кричали из зала. — Путь… истина… дорога в будущее!

— А… да, конечно. С удовольствием. — Адзель повернулся к Грифу. — Но только, может быть, сперва ваш, э-э, великий вождь объяснит мне назначение этого… этого… — как же по-ихнему «клуб»? А может не «клуб», а церковь?

В первую очередь его интересовала информация.

— Галактический властитель, конечно же, шутит, — зашелся в экстазе Гриф. — Ты же знаешь, что мы — это те, которые ждали, которые жили по заветам, преподанным посланцами Галактики, жили в постоянном предвкушении обещанного ими второго пришествия. Мы — твое избранное орудие в избавлении Мерсейи от всех ее зол и бед. Бери же нас и используй!

По образованию Адзель был планетологом, однако чрезмерно развитая шишка любознательности все время подвигала его на изучение других областей знания. Сейчас воданит мысленно быстро перелистал читанные когда-то книги, припомнил общества, которые он видел, посещая другие планеты… да, картинка вырисовывалась знакомая. Это же сектанты, приписавшие божественный смысл вполне обычной и случайной остановке в пути. О, драгоценность в лотосе![79] И до какого же, интересно, кошмара все это дошло?

Нужно выяснить.

— Это, э-э, очень хорошо, — сказал он. — Да, очень хорошо. А-а… а каково ваше число?

— Больше двух миллионов, Покровитель, и принадлежим мы к двадцати различным нациям. Есть среди нас и очень высокие, вот, скажем, Наследник вах Истира, но в большинстве своем мы — добродетельные бедняки. Знали бы только наши, что сегодня, в этот самый день, грядет твое явление — они бы все примчались сюда, чтобы услышать твой приказ.

Такое нашествие доведет ситуацию до точки кипения, тут уж и к бабке не ходить. Ардайг и так достаточно взбудоражен его появлением на улицах, а немногие, конечно, сведения об основных инстинктах мерсейцев, полученные психологами Разведки, заставляли отнести эту расу к воинственным. Массовая истерия может принять крайне уродливые формы.

— Нет! — завопил Адзель, чуть не сдув Грифа с помоста, и тут же убавил громкость. — Пусть все останутся дома. Терпение, спокойствие, добросовестное выполнение повседневных обязанностей — вот главные галактические добродетели.

«Скажи такое вольному торговцу», — усмехнулся он про себя. — Боюсь, я не смогу порадовать вас чудесами.

Адзель чуть не сказал, что может обещать на будущее только кровь, пот и слезы[80], однако сдержался. Слушателям, чья реакция совершенно непредсказуема, подобные новости нужно сообщать крайне осторожно. Именно поэтому в первом радиосообщении Фолкейна содержалось очень мало тревожной информации.

— Ясно, — сказал Гриф. Этот парень не был ни дураком, ни психом (странная вера звезданутых — разговор особый) — Мы должны свергнуть угнетателей своей собственной рукой. Ты только скажи, с чего нам начать?

Лейб-гвардейцы еще крепче вцепились в свои винтовки. «Он что, хочет, чтобы мы начали здесь что-то вроде революции? — Адзель был в полной растерянности. — Да нельзя же этого никак! Не наше это дело, наше дело — спасти ваши жизни, а потому мы не должны ослаблять позиции ни одной власти, способной на сотрудничество. Революция — дело длинное, да и технологические ее последствия… Только решусь ли я сказать все это сейчас?»

Педантизм, вот чем можно успокоить эту компанию. Занудством вогнать их в сон.

— У тех из софонтов, которые нуждаются в правительстве, — начал Адзель, — основным требованием к правительству, которое намерено и имеет шансы функционировать эффективно, является его легитимность, а основной проблемой любого политического реформатора является сохранение либо создание заново прочного базиса такой легитимности. Вследствие этого пришельцы со стороны, к которым я должен отнести и себя, не имеют…

Тут его прервал (впоследствии ему хотелось сказать «спас») донесшийся с улицы шум. Хриплое пение и топот ног приближались, становились все громче. В зале прозвучали испуганные крики, хмурые, сосредоточенные мужчины начали пробираться к двери. Гриф спрыгнул с помоста, включил телеком, и на экране появилась улица, запруженная вооруженной толпой; ночное небо и покрытые снегом крыши резко оттеняли плещущее на ветру желтое знамя.

— Демонисты! — почти застонал глава звезданутых. — Ну так я и знал!

Адзель тоже спустился вниз.

— А кто это такие?

— Сдвинутая секта. Вообразили себе, что вы, галактические, хотите и с самого начала хотели развратить нас и привести к гибели… Но ничего, мы их встретим. Смотри. — Из переулков и дверей выдвигались группы крепких вооруженных мужчин.

Один из лейб-гвардейцев торопливо сыпал слова в карманную рацию, судя по всему — вызывая подкрепление. Адзель вернулся на кафедру и начал умолять присутствующих не покидать зал.

Возможно, он и убедил бы их, если не доводами, так хотя бы оглушительным голосом, но тут заговорила его собственная рация:

— Выбирайся оттуда, и сию же секунду. — Фолкейн был явно взволнован. — Нашу Чи сцапали.

— Что? Кто ее? Почему? — Доносившийся снаружи шум утратил всякое значение.

— Не знаю. Она уже возвращалась из этого места, и вдруг корабль услышал крик, потом звуки, вроде как драка, и все. Я приказал ему подняться и попробовать найти ее по несущей, но он говорит, источник двигается. Так что двигайся и ты — сюда, в Афон.

Что Адзель и сделал. Прихватив с собой кусок стены.

Поднялся Корих, и сразу же клочья тумана, висевшие над рекой и окутывавшие городские башни, окрасились золотом. Над горой Эйд раскатился ритуальный рокот литавр. Распахивались двери и ставни, на базарах появились первые покупатели, сотни маленьких мастерских наполнились шумом. Издалека, со стороны новых кварталов доносился все нарастающий уличный шум, звон и лязг проснувшихся заводов, гудки отплывающих и причаливающих кораблей, небо со свистом бороздили реактивные самолеты. Затем мощный грохот заглушил все прочие звуки — из космопорта стартовал направляющийся к Сейту корабль.

Моррукан Длинный Меч щелкнул выключателем; теперь защищенную от прослушивания комнату и напряженные, измотанные лица сидевших за столом освещали только бледные отблески зари.

— Я устал, — сказал он, — а все наши усилия впустую.

— Послушайте, Столп, — в голосе Фолкейна появились нехорошие нотки, — я бы не советовал вам опускать руки. Мы не уйдем отсюда, пока не будет принято какое-то определенное решение.

В глазах Моррукана и Даглы вспыхнуло возмущение, а лицо Олгора застыло неподвижной, бесстрастной маской — никто из них не привык к подобной наглости. Однако Фолкейн твердо ответил взглядом на взгляд, а лежащий на полу Адзель заинтересованно поднял голову — и начавшие было вставать мерсейцы уселись на свои хвосты.

— Не забывайте, благороднорожденные, что на карту поставлена судьба всей вашей планеты, — уже спокойнее продолжил Фолкейн. — Узнав о подобном неблагодарном отношении, мой народ может потерять всякое желание растрачивать понапрасну время, ресурсы и, возможно, жизни.

Он приподнял над столом антиграв с пристегнутым к его ремню инструментальным набором и покачал их в руке. Найденные — по указаниям корабля — неподалеку от города, в канаве, они были доставлены в замок несколькими часами раньше. Похитители Чи явно догадались, что в этих предметах должен быть работающий, наводящий на след передатчик. Легонькие, какие-то жалкие вещички…

— Но о чем же еще говорить, — возразил Олгор. — Каждый из нас троих подозревает двоих остальных; с той же самой целью — получить в свои руки важный козырь — похищение мог организовать и какой-нибудь другой вах. Или другая страна. А может быть, виноваты демонисты или даже звезданутые, кто там знает, что в их ненормальных головах делается. А вот вы, — повернулся он к Дагле, — действительно даже не догадываетесь, на кого мог работать этот ваш слуга?

— Я уже говорил, что нет, — раздраженно бросил вождь Халлена. — У нас нет привычки копаться в чужих биографиях. Я знаю, что Двайр поступил ко мне на службу несколько лет назад и произвел вполне удовлетворительное впечатление. И что сегодня он исчез. Из чего я делаю предположение, что он был шпионом и сообщил своим хозяевам о представляющейся возможности захватить галактическую гостью. Связаться по телекому очень просто, а затем оставалось только перекрыть немногие пути, которые она могла избрать, покинув мой дом.

— Короче говоря, — подытожил Моррукан, — он действовал точно так же, как и ваш шпион, сообщавший вам обо всех моих действиях.

— А может, хватит, благороднорожденные? — устало вздохнул Фолкейн. — Всю ночь нас заносит на одну и ту же грязную колею. Не исключено, что расследование даст какие-нибудь материалы по этому Двайру — откуда он появился и так далее, но за минуту такие дела не делаются, а поэтому пока нельзя отказываться ни от одного из подозрений, в частности — от подозрений, касающихся участников этой беседы. Вы бы проверили друг друга, и получше.

— А кто сделает подобное в отношении тебя самого? — спросил Моррукан.

— Что-то я не понимаю Столпа.

— Вполне возможно, что это — какой-то твой фокус.

— Для чего мне это делать? — сжал кулаки Фолкейн. Он хотел сказать больше, но отношения в этой комнате и так накалились до предела.

— А откуда мне знать? — пожал плечами Моррукан. — Мы вообще ничего про вас не знаем. На словах вы отрицаете всякие захватнические намерения, но ваши агенты встречаются с моими противниками и последователями культа, провозгласившего главной своей целью свержение существующего порядка. А с кем еще? С Гетфенну?

— Нельзя ли попросить Столпа о любезности объяснить мне, что это, собственно, такое? — пробасил Адзель своим мирным убаюкивающим голосом.

— Мы уже это обсуждали, — поморщился Дагла.

— Это происходило, Столп, во время моего отсутствия, когда я руководил кораблем в его поисках и последующем возвращении на базу. Умоляю вас, снизойдите к просьбе смиренного недотепы.

Существо с параметрами Адзеля, называющее себя смиренным недотепой, — картина весьма необычная; совершенно ошарашенные мерсейцы даже забыли, кажется, свою злость.

— Я тоже не против послушать о них еще раз, — добавил Фолкейн. — Ведь мы даже не подозревали, что такое существует.

— Это криминальный синдикат, раскинувшийся по всей планете и проникающий даже в космос, — объяснил Моррукан. — Воры, убийцы, проститутки, мошенники, противники всего высокого и благородного…

Не слушая дальше, Фолкейн погрузился в размышления. Верно, конечно, что Гетфенну — компания еще та, однако у Моррукана слишком много предубеждений — и слишком мало исторического чутья, — чтобы понять, а почему, собственно, она процветает? Промышленная революция расшатала устои общества. Рабочие, стекавшиеся в город, оказывались свободными от феодального владычества — и от уверенности в завтрашнем дне. Материальное и культурное обнищание порождало разгул беззакония. И все же старые, феодальные традиции уцелели, хотя и в извращенной форме: шайки объединились в единую сеть, предлагавшую своим членам не только долю добычи, но также и защиту, и даже цель жизни.

Находясь в вечной борьбе друг с другом, вахи и нации не могли совладать с подпольной империей Гетфенну — слишком уж эффективно она защищалась, причем не столько насилием, сколько деньгами и тайными своими связями. Кроме того, эта организация в некоторой степени уменьшала напряжение в обществе, служила чем-то вроде предохранительного клапана: пусть уж лучше обыватель зайдет иногда в игорный притон или публичный дом, где его обдерут как липку, чем будет мрачно сидеть дома и замышлять мятеж.

Возникло некое молчаливое взаимопонимание, даже согласие — ситуация, известная из истории многих планет, в том числе и самой Земли. Руководители банд удерживали преступность на некотором приемлемом уровне, ограничивали ее деятельность определенными районами и определенными общественными классами. Убийства, ограбления, кражи не затрагивали ни дворец аристократа, ни контору крупного финансиста. В некоторых странах высокие круги были заражены иным видом преступности — взяточничеством, и это тоже укрепляло позиции Гетфенну.

За последнее время щупальца этого спрута проникли даже в космос. Преступное сообщество покупало и основывало межпланетные предприятия. Кроме того, был Ронруад, следующая за Мерсейей по удалению от Кориха планета. Не обладая никаким особо ценным сырьем, она представляла вроде бы чисто научный интерес, однако организованные на ней военные базы имели такое большое стратегическое значение, что из-за них то и дело разгорались войны. В конце концов последний мирный договор объявил Ронруад нейтральным и не подлежащим юрисдикции ни одной из держав, чем сразу же и воспользовалась Гетфенну, построившая здесь колонию, где творилось уже буквально все что угодно. Одна из космических транспортных компаний, находившаяся, как знал буквально каждый, под контролем синдиката, организовала пассажирский маршрут. Теперь, если респектабельному мерсейцу приходило в голову предаться безудержным, хотя и весьма недешевым развлечениям, он отправлялся не куда-нибудь, а в Луридор. Эта колония стала самым настоящим рассадником всевозможных зол; мало удивительного, что Моррукан не хотел защищать ее от сверхновой.

Не было такого желания и у Даглы, а скорее всего и у остальных Столпов. Олгор высказывался мягче, но даже он согласился, что если уж и заботиться о Ронруаде, то в самую последнюю очередь.

— Так, значит, члены Гетфенну могли похитить Чи Лан ради выкупа? — спросил Адзель.

— Странно бы, но как знать, — пожал плечами Дагла. — Впрочем, выкупом может оказаться ваша помощь. Если у этих бандитов тоже есть агенты в окружении Моррукана, они представляют себе ситуацию.

— Но в таком случае, — возразил Фолкейн, — вряд ли они настолько наивны, чтобы думать…

— Я разберусь с этим, — пообещал Моррукан. — У меня есть возможность сделать прямой запрос. Правда, связываться с хозяевами Гетфенну приходится очень сложными способами, так что на это потребуется время.

— Только имейте в виду, — жестко сказал Фолкейн, — что ни я, ни Адзель не собираемся оставлять Чи Лан в лапах преступников на долгие годы. Ей ведь там могут и глотку перерезать.

— Нет никакой уверенности, что ваша сотрудница именно у них, — напомнил Олгор.

— Верно. И все же мы можем слетать в эту самую их колонию. А на почти незнакомой нам Мерсейе наши возможности очень ограничены. Искать на планете должны вы. Да и собратьям вашим неплохо бы принять участие.

— Вы, кажется, воображаете, что нам делать больше нечего, как искать одно-единственное существо? — Терпение Моррукана окончательно лопнуло. — Нам, повелевающим миллионами?

— Если вы не сделаете спасение Чи Лан своей первой и главной заботой, — взорвался в свою очередь Фолкейн, — скоро вам просто некем будет повелевать.

— Успокойтесь, успокойтесь, — вмешался Олгор. — Все мы так устали, что начинаем уже бросаться друг на друга. А это очень плохо, у нас ведь общие интересы. Галактический гость, — тронул он плечо Фолкейна, — вы же хорошо понимаете, что в таком разобщенном мире, как наш, организация всеобъемлющего поиска — задача гораздо более сложная, чем сам этот поиск. Да ведь очень многие руководители наций, племен, кланов, групп и группочек просто не поверят нам на слово. Придется их убеждать, на что потребуется время и дипломатическое искусство. Кое у кого обязательно появится желание извернуться похитрее и что-нибудь на этой истории выиграть. Другие преисполнятся надеждой, что теперь-то вы улетите и оставите нас в покое — и я говорю не только о демонистах.

— И эти надежды вполне могут осуществиться, — заметил Фолкейн. — Если Чи не вернется в целости и сохранности.

— Стоит ли играть словами, — улыбнулся Олгор. — Ваши ученые могут получить здесь знания и престиж, а ваши купцы — доход. Так разве позволят они, чтобы прискорбное происшествие, вызванное несколькими мерсейцами и затронувшее всего лишь одно существо вашего мира, помешало достижению этих целей?

Некоторое время Фолкейн молча смотрел в угольно-черные, немигающие глаза Воителя, но вскоре не выдержал и отвернулся, к горлу подступила тошнота. Мерсеец разгадал его блеф и заставил выложить карты на стол.

Да, конечно, эти трое организуют нечто вроде розыска. Хотя бы из простой озабоченности — кто именно сумел окружить их своими агентами и много ли таких агентов. Найдутся и другие мерсейцы, готовые сотрудничать. Но вялое и сумбурное — а именно таким оно и получится — следствие не будет иметь ровно никаких шансов на успех в борьбе с шустрой, энергичной компанией, захватившей Чи Лан.

Этой троице — так же, как и почти всей Мерсейе — попросту плевать на какую-то там цинтианку.

Очнулась она в камере.

Три метра в длину, метра по полтора в ширину и высоту, ровно никакой мебели, почему-то нет даже двери. Под слоем краски проступает крупная кладка стен. Удары кулаком не дают Никакого отзвука, так что стеночки весьма солидные. К ним прикручена уйма разнообразного оборудования. Несмотря на незнакомые конструкции, Чи узнала флюоресцентную лампу, регенератор воздуха, приемник для отходов, допотопную койку, помогающую переносить ускорение… Боже милостивый, это что же, космический корабль?

И ни единого звука, только легкий шелест вентилятора. Через какое-то время Чи показалось, что эти голые стены сдвигаются, грозят ее раздавить — и осыпала их целым градом ругательств.

Она чуть не заплакала от облегчения, когда один из блоков отодвинулся в сторону и в открывшемся проеме показалось лицо мерсейца. За его спиной сверкал полированный металл. Сквозь корпус корабля (если это именно корабль) снаружи, из космопорта (если это космопорт), доносились лязг, какое-то гудение, обрывки команд.

— С вами все в порядке? — озабоченно спросил мерсеец. Выглядел он еще почище рядового представителя своей весьма крутой породы, но изо всех сил старался быть вежливым. На аккуратной куртке виднелись какие-то знаки различия.

Чи мгновенно прикинула, а может, прыгнуть, выдрать ему глаза и попробовать смыться? Нет, вряд ли выйдет. Но и целоваться с этим типом она тоже не собиралась.

— Великолепно, — ощерилась цинтианка. — Лучше некуда. Если оставить в стороне мелочи, вроде того, что эти проклятые ублюдки избили меня и траванули газом и что я помираю от голода и жажды. За такие возмутительные штучки я, пожалуй, попрошу своих товарищей взорвать к чертовой бабушке этот гадюшник, недостойный называться планетой, пусть в Галактике хоть немного почище станет.

— Похоже, ты вполне здорова, — расхохотался мерсеец. — А то откуда бы такой боевой дух? На, ешь и пей, — он просунул в камеру несколько посудин. — Скоро стартуем, перелет займет несколько дней. Если тебе нужно что-нибудь — кроме пулемета — скажи, я принесу.

— Куда мы летим? Кто ты такой? И что, собственно, значит…

— Хургх, мохнатая, я не могу открывать эту дырку надолго, а то еще заметит какой-нибудь болтливый идиот. Говори прямо сейчас, чего тебе надо, и я попытаюсь заказать в городе.

Позднее Чи ругала себя последними словами, даже Адзель никогда не удостаивался у нее таких выражений. Закажи она некоторые специфические предметы, это могло навести ее партнеров на след. Она же автоматически попросила книги и пленки, чтобы получше разобраться в местной ситуации. В самый последний момент к списку был добавлен учебник языка эрио — надоело выражаться на ветхозаветном его варианте. Мерсеец кивнул и закрыл окошко. Негромкий щелчок почти наверняка указывал, что замок тут обычный, язычковый, скорее всего — с магнитным ключом.

Подкрепившись — с немалым, кстати, удовольствием, — Чи почувствовала себя в силах делать хоть какие-то осмысленные умозаключения. Первое: этот потайной отсек устроен, по всей видимости, в защитном экране радиационного убежища.

Мерсейцы пользовались в космосе термоядерными ионными двигателями. Огромные транспортники никогда не садились на поверхность планеты, а обслуживающие их челноки и некоторые корабли специального назначения (к числу которых очевидным образом относился и данный) пользовались для взлета и посадки глубокими колодцами, где создавалось электромагнитное поле, способное удержать стартовый выхлоп, не дать ему испоганить все на километры вокруг. Каждый корабль имел радиационно защищенное помещение, способное — в случае солнечной бури — вместить всех пассажиров и экипаж. Конструкция была великолепна, оставалось только жалеть, что с появлением гравитационного привода и силовых экранов все это полетит псу под хвост.

Несколько дней, на одном мерсейском g: хм-м, это значит — одна из соседних планет. Не зная их теперешнего положения на орбитах, Чи не была уверена — какая именно. При подходе. к Мерсейе приборы «Через пень-колоду» обнаружили весьма оживленное межпланетное движение. Чи видела на увеличивающих экранах и объемистые, пузатые грузовые суда, и узкие, хищные военные корабли.

Тюремщик принес Чи заказанные материалы и попросил ее привязаться — скоро старт; он представился как Ириад Странник, шкипер этого посыльного судна.

— На кого ты работаешь? — спросила Чи.

Ириад замялся, но потом пожал плечами:

— Гетфенну. — Отверстие закрылось, и она снова осталась в одиночестве. Ускорение придавило Чи к койке, навалилось на грудь, толстые стены задрожали от грохота. Прошли бесконечно долгие минуты, и тяжесть вдруг ослабла — стартовый режим закончился, и пошел нормальный полет.

Время тянулось мучительно медленно, занятий у Чи не было почти никаких — нельзя же с утра до вечера читать эти мерсейские книжки. Офицеры, приносившие ей пищу, представляли собой весьма разношерстную компанию, набранную из всех уголков Мерсейи. Некоторые из них не умели даже говорить на эрио, да и прочие не отличались особым многословием. Чи немного посоображала, как бы превратить регенератор воздуха в какое-нибудь подобие оружия, но много ли сделаешь без инструментов? От тоски пленница начала красочно рисовать себе, что именно сделает она с Ириадом, когда тот попадется ей в руки. Узнав о некоторых из этих планов, Адзель и Фолкейн пришли бы в искренний ужас.

На какой-то день полета желудок — единственные имевшиеся у нее часы — со всей определенностью заявил, что время обеда (завтрака? ужина?) давно миновало. Когда окошко наконец открылось, она яростно метнулась к нему, выплевывая град оскорблений; Ириад попятился и вскинул пистолет.

— Так что там у вас такое? — Чи остановилась и заговорила чуть спокойнее. — Помои что ли, которыми вы меня кормите, недостаточно протухли?

Лицо Ириада судорожно подрагивало.

— Нам устроили досмотр, — еле слышно выговорил он.

— Как это? Ускорение же не менялось.

— Это… это ваши. Легли на параллельный курс, уравняли скорость. Я не знал, чем они вооружены, и поэтому… А высаживался к нам дракон.

В бессильной злости Чи заколотила кулачками по стене. Нет, нет, нет! Чтобы Адзель прошел в нескольких метрах от нее и даже не заподозрил… этот здоровенный, противный, пустоголовый олух!

— Но Хагуан предупредил меня, что такое может случиться. — Ириад выпрямился, к нему возвращалась прежняя самоуверенность. — Уж в контрабанде-то мы мал-мала понимаем, да и вы, галактические, совсем не те боги, какими кажетесь.

— И куда они направились?

— Куда-то. Скорее всего — досматривать другие суда. Счастливо им развлечься.

— Вы что, и вправду надеетесь, что меня никто не найдет?

— У Хагуана очень много надежных тайников. — Ириад передал ей полные посудины, забрал пустые и ушел.

Следующий раз он появился несколькими приемами пищи спустя, теперь — чтобы проследить за переселением Чи из камеры в грузовой контейнер. Ее пристегнули к стартовой койке, рядом с регенератором, и оставили в полной темноте. Последовали долгие часы предпосадочного маневрирования, посадки, ожидания, потом контейнер извлекли из трюма, погрузили на машину и куда-то повезли.

В конце концов его открыли, и Чи медленно выбралась наружу. Тяготение здесь было вполовину нормального, но идти было трудно, у нее онемели все мышцы. Подошли двое рабочих, подняли контейнер и унесли. Потом появились охранники, а с ними мерсеец, объявивший себя врачом; судя по умелости и дотошности проведенного обследования, этот тип и вправду имел какое-то отношение к медицине. Он сказал, что ей нужно немного отдохнуть, и ушел, за ним ушли охранники.

Комната не имела окон, но зато была роскошно обставлена. Великолепной оказалась и принесенная пища. Чи свернулась на кровати калачиком и приказала себе уснуть.

Потом за ней пришли, провели ее по длинному, обшитому деревянными панелями коридору, потом — вверх, по спиралью вьющемуся пандусу, и тут Чи наконец увидела того, по чьему приказу ее похитили.

Он сидел за письменным столом полированного дерева, площадью, наверное, километр на километр. Густой белый мех, покрывавший пол комнаты, делал шаги беззвучными. Картины, негромкая музыка, воздух благоухает незнакомыми воскурениями. И окна — эта часть здания располагалась над поверхностью планеты. Чи увидела ржавый песок и мелкий, жесткий кустарник; вдали, над длинной холмистой грядой клубилась песчаная буря. У самого горизонта висел Корих, заметно уменьшившийся в размерах, но — благодаря разреженной атмосфере — ослепительно яркий. На темно-пурпурном небе проглядывало несколько звезд. Узнав среди них Валендерей, Чи непроизвольно поежилась. Такой ясный, спокойный, а ведь в эту самую секунду смерть, насылаемая им, неумолимо мчится сюда на крыльях света.

— Приветствую тебя, звездная гостья. — Он произносил слова не совсем так, как Олгор. — Я — Хагуан Элуац. А твое имя, насколько мне известно, Чи Лан.

Чи выгнула спину, распушила поднятый палкой хвост и угрожающе зашипела. Однако в действительности она чувствовала себя совершенно беспомощной. Мерсеец был огромен, его брюхо бочкой распирало вышитый халат; черной, сильно чешуйчатой кожей, раскосыми глазами и крючковатым носом он заметно отличался от вилвидской породы.

По взмаху украшенной сверкающей кольцами руки охранники четко шлепнули хвостами по лодыжкам и удалились, закрыв за собой дверь. Однако на столе, рядом с интеркомом, лежал пистолет.

— Не бойся, — улыбнулся Хагуан. — Ты в полной безопасности. Я очень сожалею о причиненных тебе неудобствах и сделаю все возможное, чтобы хоть как-нибудь их возместить. Мы действовали так из крайней необходимости.

— Вам что, самоубийство необходимо? — презрительно фыркнула Чи.

— Нет, мы хотим выжить. Но почему бы тебе не устроиться поудобнее на этом диване? Нам предстоит долгий и серьезный разговор. Может быть, хочешь съесть что-нибудь или выпить? Вина?

Чи отрицательно помотала головой, однако на диван вспрыгнула.

— Может быть, ты объяснишь мне эту возмутительную историю?

— С удовольствием. — Хагуан откинулся на хвост. — Вы, вероятно, не знаете, что такое Гетфенну, она возникла уже после первого посещения нас гостями из Галактики. Но сейчас… — Рассказывал он довольно долго. Описание раскинувшегося по всей планетной системе синдиката, распоряжающегося миллионами жизней и несметными богатствами, достаточно сильного, чтобы выстроить колонию на Ронруаде, и достаточно мудрого, чтобы стравливать своих врагов друг с другом, в результате чего ни один из них не осмеливался напасть на эту колонию, вызывало доверие и вполне согласовывалось с тем, что Чи видела собственными своими глазами.

— Так мы сейчас что, в этом самом вашем городе? — спросила она.

— Нет. На Ронруаде, но в другом месте. Уточнять не хочется, слишком уж высокого я мнения о твоей сообразительности и предприимчивости.

— А я о твоей — очень невысокого.

— Храйх? Странно. Мне кажется, операция была проведена вполне удовлетворительно, особенно если учесть отсутствие времени на подготовку. Но конечно же, организация вроде нашей должна быть постоянно готова к чему угодно, а ваше появление нас особенно насторожило… То немногое, что удалось узнать… — взгляд Хагуана задержался на белой искорке Валендерея. — Вот эта самая звезда, она ведь взорвется?

— Да. И размажет по стенке вашу цивилизацию, если только…

— Знаю, знаю. У нас тоже есть ученые. — Хагуан подался вперед. — Правительства многих стран увидели в этом великолепную возможность избавиться от доставляющей им столько беспокойств Гетфенну. Всего-то и нужно, что отказать в защите нашей колонии, нашим кораблям, нашим владениям на Мерсейе и в прочих местах — и нам конец. Думаю, вы, галактические, тоже не станете выдвигать особых возражений; защитить все не хватит времени, так почему бы не пожертвовать, в частности, нами? Ведь вы, сколько я понимаю, тоже сторонники закона и порядка?

Чи молча кивнула, окруженные темно-синей меховой маской глаза сверкали зеленым кошачьим блеском. Хагуан рассудил вполне верно: самой-то Лиге было почти безразлично, с кем иметь дело, но вот солидных налогоплательщиков, на чьи деньги будет проводиться спасательная операция, этот вопрос интересовал очень и очень.

— Так это что же, — усмехнулась она с деланным сарказмом, — вы украли меня, чтобы завоевать наше дружественное расположение?

— Что нам было терять? Ну поговорили бы мы с вами, ну попытались бы убедить, и чего бы мы добились в результате?

— А как если мои партнеры дадут теперь рекомендацию не оказывать копрофагной[81] мерсейской породе вообще никакой помощи?

— Ну что ж, — с леденящим спокойствием ответил Хагуан, — тогда грядет полный коллапс, после которого у Гетфенну появится больше, чем у кого бы то ни было другого, шансов на усиление своих позиций. Только я очень сомневаюсь, что будут даны такие рекомендации, а если и будут — что их выполнят ваши руководители.

Поэтому мы и захотели получить валюту на покупку технического содействия, то есть — тебя.

— Не такая уж я большая ценность. — Усы Чи пошевелились в чем-то вроде улыбки.

— Возможно, и нет, — согласился Хагуан. — Ноты — источник информации.

— Ты что, совсем сдвинулся? — встревоженно ощерилась цинтианка. — Думаешь, я расскажу вам, как сделать все своими руками? Да какой из меня инженер!

— Понятно. Но ты знаешь свою цивилизацию, знаешь, что могут сделать ваши инженеры, а чего не могут. И, что еще важнее, тебе знакомы многие планеты, обитающие на них расы, культуры этих рас, их обычаи, законы и моральные нормы. Ты можешь объяснить нам, чего можно от них ожидать. Ты поможешь нам обзавестись межзвездными кораблями — угон, осуществленный по твоим советам, должен удаться, ведь никто такого даже не ожидает — и научишь нас с ними обращаться. Несомненно, найдутся личности, готовые оказать нам помощь — за хорошую, разумеется, плату, вот ты и поможешь нам их найти.

— Если ты думаешь, что Торгово-техническая Лига потерпит…

— Может — не потерпит, а может, и потерпит, — широко улыбнулся Хагуан. — Звезд так много, что нельзя даже себе представить, сколько на них народов с самыми разнообразными интересами, а нам не привыкать стравливать возможных соперников друг с другом. Твоя информация поможет нам подобрать наилучшие для данного случая способы. Я не знаю, что такое эта ваша Лига, но все равно не думаю, чтобы в такой момент — когда все усилия будут сосредоточены на спасении Мерсейи — она начала войну против тех, которые попытаются спасти нас.

Либо придумаем что-нибудь еще, — подытожил он, разводя руками. — В зависимости от того, что ты расскажешь и предложишь.

— Ас какой стати вы мне будете верить?

— О почве судят по плодам, ею приносимым, — жестко посмотрел на цинтианку Хагуан. — И мы умеем обращаться с предателями. Если станет ясно, что Гетфенну обречена… Тебе хотелось бы познакомиться с нашими карательными заведениями? Они весьма обширны и разнообразны. Конечно же, ты — новый для нас вид, однако, постаравшись, мы сумеем на много дней сохранить тебя живой и в полном сознании.

В комнате повисла тишина. Корих скользнул за горизонт, и небо мгновенно почернело, на нем высыпали мириады звезд, прекрасных и безразличных.

Величественность этой картины подавляла, и Хагуан включил свет.

— С другой стороны, — сказал он, — обеспечив наше спасение, ты получишь и свободу, и весьма солидное вознаграждение.

— Но… — Чи с ужасом представила себе долгие, пустые годы заточения, как она предает друзей, и всеобщее презрение — если удастся когда-нибудь вернуться — и одиночество до конца жизни… — И раньше вы меня не отпустите?

— Ни в коем случае.

Все попусту. Ровно ничего похожего на ключ или след. Она сгинула в бездну, подобную окружавшей корабль космической пустоте.

Фолкейн и Адзель сделали буквально все мыслимое. Они посетили даже Луридор, ослепительно яркую столицу Ронруада — а тем временем зависший в небе корабль оплавлял скалы одиночными импульсами энергетических пушек, демонстрируя мощь, угрожавшую этому миру. Они перетряхивали все и вся, они действовали просьбами и угрозами, взятками и убеждением. Одни правители смотрели на них с ужасом, другие — с врожденным высокомерием мерсейских аристократов. Но нигде ни малейшего намека, что кому-нибудь известно, кто держит Чи Лан в заточении и где.

— А нужно было все-таки затащить к себе этого владельца казино и хорошенько с ним поработать. — Фолкейн машинально пригладил ладонью взъерошенные волосы; его глаза покраснели от усталости, лицо осунулось.

— Нет, — качнул головой Адзель, — причем не только из моральных соображений. Я уверен, что все, имеющие хоть какую-нибудь информацию, припрятаны. Самая элементарная предосторожность. И мы не уверены даже, что виновато именно преступное сообщество.

— Да. Это может быть Моррукан, или Дагла, или Олгор, или действующие втайне от них другие деятели тех же государств, или представители сотни прочих правительств, или какая-нибудь шайка психов, или… Господи!

Фолкейн взглянул на экран заднего обзора; корабль мчался к Мерсейе, и красноватый серпик Ронруада быстро уменьшался, таял среди созвездий. Невзрачный камешек, упади такой на одну из гигантских газовых планет — даже булька приличного не получится, но в то же время и самая малая из планет — целый мир, где есть равнины и горы, пересохшие русла и ущелья, долины и пещеры, и реки. Миллионы квадратных километров поверхности, непостижимо огромные и многообразные. А Мерсейя еще больше, а есть и другие планеты, и их спутники, и астероиды, и, в конце концов, само пространство.

Похитителям Чи только-то и надо, что перевозить ее изредка с места на место, и тогда даже у целой дивизии сыщиков шансы на успех будут нулевые.

— Сами мерсейцы должны хоть немного представлять себе, где нужно смотреть, что делать, на кого стоит нажать, — пробормотал он в сотый раз. — Мы же не знаем здесь ни ходов, ни выходов. И ни один представитель наших культур не знает этого, да и знать не будет никогда — между нами пять миллиардов лет раздельного планетного существования. Нужно заставить мерсейцев, пусть сами побегают. И чтобы бегали хорошо, на полусогнутых.

— У них и своих забот хватает, — вздохнул Адзель.

Фолкейн длинно и образно объяснил, что именно он думает про заботы мерсейцев.

— А может, привлечь этих энтузиастов? — спросил он, немного успокоившись. — Которым ты проповедовал.

— Да, — кивнул Адзель. — Звездное Братство было бы надежным союзником. Но члены его в большинстве своем бедны и, как бы тебе сказать, не очень практичны. Реальной помощи от них не дождешься. Боюсь, они просто начнут драться с демонистами и все еще больше запутают.

— Это те, что ли, которые против гостей из космоса? — Фолкейн задумчиво почесал многодневную щетину на подбородке; к тихому, неумолчному гудению, заполнявшему кабину, присоединился скребущий звук. — Может, они-то и виноваты.

— Сомневаюсь. Проверить, конечно же, стоит — тоже, кстати, веселенькое будет занятие — но они совсем не так хорошо организованы.

— Вот ей-же-ей, если она не найдется, я буду настаивать, чтобы всей этой чертовой расе позволили спокойно поджариться.

— Ничего у тебя не выйдет. Да и вообще несправедливо, чтобы за преступление, совершенное несколькими личностями, расплачивались миллионы.

— А миллионам совсем не мешало бы озаботиться поисками этих самых нескольких личностей. И ничего тут нет невозможного, всегда остаются какие-то следы, и если пойти по каждому из следов достаточно далеко…

На детекторе посторонних объектов замигала лампочка.

— Наблюдаю корабль, — возвестил компьютер. — Судя по всему, транспортник с грузом химикалий из внешней части системы. Расстояние…

— Да скисни ты, — отмахнулся Фолкейн. — И не мешай.

— Мое оборудование не позволяет…

Фолкейн раздраженно нажал отключающую голос кнопку.

Некоторое время он молча смотрел на звезды; сжатая пальцами трубка подымилась немного и потухла. Адзель глубоко вздохнул и уложил голову на палубу.

— Бедная маленькая Чи, — прошептал в конце концов Фолкейн. — Умереть так далеко от дома.

— Скорее всего она жива, — возразил Адзель.

— Надеюсь. Но Чи привыкла летать с ветки на ветку, в бесконечном лесу. Клетка ее убьет.

— Либо доведет до психического расстройства. Она же очень вспыльчивая, а, не находя выхода, ее злость направится внутрь.

— Да… ты же всегда с ней ругался.

— Это все несерьезно; после каждого такого скандала она готовила мне специальный обед. Помню вот раз я похвалил один ее рисунок, так она сунула мне его в руки и говорит: «Ну так и забирай это барахло». Ну прямо как ребенок, который хочет сказать, что любит тебя, но стесняется.

— У-гу.

Кнопка отключения голоса щелкнула и вернулась на место.

— Требуется изменение курса, — констатировал компьютер. — Чтобы избежать опасного сближения с рудовозом.

— Нужно, так и меняй, — окрысился Фолкейн. — Чтоб эти ублюдки подавились своей рудой. И чего это у них такое плотное движение?

— Вообще-то мы в плоскости эклиптики, — заметил Адзель, — и не слишком удалились от Ронруада. Так что совпадение вполне естественно.

Фолкейн сжал кулаки, погасшая трубка развалилась пополам.

— Полоснем-ка мы пару раз по этой планете, — предложил он холодным, каким-то не своим голосом. — Убивать никого особенно не будем, только сожжем несколько объектов поважнее и подороже, а затем пообещаем добавить, если они не пошевелят своими задницами и не устроят настоящий поиск.

— Нет. Полномочия у нас большие, но не настолько.

— Со следственной комиссией как-нибудь уж разберемся, когда-то еще будет.

— Такая акция породит полное смятение, настроит их против нас и только ослабит базу поисков. Более того, поиски эти могут вообще прекратиться. Ты же сам видел, какое большое значение придают гордости основные культуры мерсейцев. Попытка принудить мерсейцев к чему-то силой, не оставив никакой лазейки для спасения лица, может вынудить их вообще отказаться от нашей помощи. И виновны в этом будем мы, преступно виновны. Я просто не могу этого позволить, Дэвид.

— Так что же, значит, мы не можем ровно ничего сделать, чтобы…

Фолкейн резко смолк; он обрушил кулак на подлокотник пилотского кресла и вскочил на ноги. Адзель поднялся, готовый к любой неожиданности — воданит хорошо знал своего напарника.

Добрую половину экрана занимала Мерсейя, испещренная причудливым узором океанов, облаков и континентов, обведенная с одной стороны сапфировой полоской неба, украшенная диадемой из четырех маленьких лун. Чуть поодаль, в плюмаже зодиакального света сверкал Корих.

Согласно полетному заданию крейсер Объединенного флота Великих вахов «Йонуар» обегал планету по низкой полярной орбите с единственной целью — оказывать помощь попавшим в неприятности гражданским судам, но в действительности он присматривал за боевыми кораблями Лафдигу, Уолдера, Нерсанского Союза и прочих держав, не вызывавших у вилвидских правителей особого доверия. Не следовало забывать и об этих галактических пришельцах, буде таковые вернутся. Что они задумали — одному Богу известно, так что вести себя следовало осторожно, а оружие держать наготове.

Капитан Тринтаф Укротитель Фангрифов смотрел на объемную карту звездного неба и пытался представить себе, что таится среди бесчисленных мириадов солнц. Тринтаф с детства знал, что есть существа, легко преодолевающие неизмеримость космических глубин, в то время как собственный его народ прикован к одной-единственной системе, и вопиющая эта несправедливость вызывала бессмысленную ярость. Теперь они снова прилетели… Зачем? Слухи ходят самые разные, чаще всего они связаны с этим вот зловещим уголком по названию Валендерей.

Помощь, сотрудничество… неужели вах Истир попадет в вассальную зависимость от этих смехотворных, один другого чище уродов?

Пискнул предупредительный сигнал, и тут же заговорил интерком:

— Центральный радарный пост — капитану. Обнаружен объект, идущий курсом на перехват. — Далее следовала серия чисел, причем абсолютно невероятных. Никак не метеорит, несмотря на отсутствие радиационного следа. Значит — они, галактические! Черная форменная куртка туго обтянула плечи Тринтафа — он наклонился вперед и торопливо заговорил в микрофон. Всем стоять по местам, он не собирался лезть на рожон, но благоразумная предусмотрительность никому еще не вредила. А если уж дойдет до дела — интересно будет посмотреть, как эти чужаки сумеют устоять против лазерного луча и ударов ракет с ядерными головками.

Изображение на экране росло, кургузая, обрезанная с конца капелька, анекдотически крохотная по сравнению с китовой тушей самого «Йонуара». Корабль пришельцев лег на параллельны# курс и выровнял скорость так быстро, что у Тринтафа перехватило дыхание. Да какого черта их корпус не разлетелся в клочья, а команда не размазалась по переборкам? Что-нибудь вроде компенсирующего поля… Теперь чужаки зависли на расстоянии нескольких километров, и Тринтаф изо всех сил старался успокоиться. Сейчас они выйдут на связь, в такой момент нужно иметь крепкие нервы и ясную голову.

Запечатанный приказ, врученный ему перед вылетом, упоминал, что галактические покинули Мерсейю в полной ярости — они хотели, чтобы вся планета посвятила себя выполнению некоей задачи, и не добились этого. Столпы были склонны к умеренности; они делали все возможное — в разумных, само собой, пределах, — чтобы удовлетворить желание межзвездных гостей, но есть ведь и другие проблемы. Однако чужаки не могли, похоже, понять, что дела, касающиеся всей планеты, важнее их личных капризов. Совершенно естественно, что такой подход был встречен с негодованием — поступить иначе значило бы унизить имя вахов перед всеми народами.

Поэтому, глядя на экран внешней связи, Тринтаф не спускал пальца с кнопки «залп». Капитану стоило большого труда не выказать свое отвращение. Тонкие черты лица, клок шерсти на голове, бесхвостое тело, чуть покрытая пухом коричневая кожа — все это напоминало до непристойности грубую карикатуру на мерсейца. Уж лучше бы беседовать с этим, вторым, который маячит на заднем плане, уж он — честное чудовище, ни на что вообще не похожее.

Расстояние…

— Капитан, — сказал Фолкейн, весьма преуспевший уже в современном языке, — я крайне сожалею об этом и приношу свои извинения, но вы должны вернуться на базу.

Сердце Тринтафа гулко застучало, только привязные ремни помешали ему дернуться назад и плавно (невесомость!) перелететь все помещение командного мостика.

— А по какой причине? — спросил он, нервно сглотнув и прилагая все старания, чтобы голос звучал спокойно.

— Мы сообщали эту причину многим вашим руководителям, — объяснил Фолкейн, — однако, так как они не выразили своего согласия, я объясню ее и лично вам.

Кто-то, мы не знаем, кто именно, похитил нашу сотрудницу, члена нашей команды. И вы, капитан, естественно, понимаете, что вернуть ее — дело чести.

— Я понимаю, — кивнул Трицтаф, — и помочь вам — тоже дело чести, но только при чем здесь мой корабль?

— Если позволите, я продолжу. Я хочу показать вам, что мы не имеем никаких оскорбительных для вас намерений. У нас очень мало времени для подготовки к грядущей катастрофе и совершенно недостаточно персонала; жизненно важен вклад каждого из нас. Никак нельзя обойтись и без тех, в частности, специальных познаний, которыми обладает пропавшая наша сотрудница. Поэтому ее возвращение — дело не только чести, но и жизни каждого мерсейца.

Тринтаф хмыкнул, он прекрасно понимал, что этот надуманный довод — всего лишь попытка обеспечить его народу возможность мал-мала пристойной капитуляции перед требованиями чужаков.

— При условиях, когда ее могут перемещать в космосе, — продолжал Фолкейн, — всякая надежда на успешность розысков пропадает. Поэтому вплоть до обнаружения нашей сотрудницы всякое межпланетное движение должно быть прекращено.

Тринтаф непроизвольно выругался.

— Это невозможно, — холодно добавил он, взяв себя в руки.

— Ну что вы, как раз наоборот, — улыбнулся Фолкейн. — У нас была надежда на добровольное сотрудничество, однако, если таковое несовместимо с вашим воинским долгом, мы можем добиться издания соответствующего приказа.

Ярость застлала Тринтафу глаза, и он с удивлением услышал собственный свой голос, коротко ответивший:

— Я не получал таких приказов.

— Весьма печально, — вздохнул Фолкейн. — Я знаю, что ваши руководители обязательно их отдадут, но на это потребуется какое-то время, а дело не ждет. Вернитесь, пожалуйста, на базу.

Палец Тринтафа тронул кнопку.

— А если я откажусь?

— Капитан, мы ни в коем случае не хотели бы повредить ваш великолепный корабль…

Тринтаф нажал кнопку.

Канониры были наготове, долгое, напряженное ожидание разрядилось сверканием лучей, грохотом рванувшихся ракет.

Ни один из снарядов не достиг цели, вражеский корабль метнулся в сторону, и все они прошли мимо, не причинив ему ни малейшего вреда. Мощный луч, который обязан был ударить чужака в корпус, словно наткнулся на невидимое препятствие и рассыпался дождем ослепительных брызг.

Кургузый кораблик описал лихую дугу, затем его нос выпустил на мгновение щупальце луча и — «Йонуар» наполнился громким воем сирены. Близкий к истерике вахтенный контроля за повреждениями заикаясь сообщил, что срезана одна из броневых плит, срезана гладко, словно кусок мягкого дерева — ножом. Повреждение не очень серьезное, однако если бы целью оказались двигатели…

— Весьма прискорбно, капитан, — сказал Фолкейн. — Согласитесь, однако, что при полной автоматизации оружия такого трудно избежать. Ради вашей команды, ради страны, возложившей на вас ответственность за этот корабль, я настоятельно прошу — передумайте.

— Прекратите огонь, — прохрипел, задыхаясь, Тринтаф.

— Так, значит, вы идете на посадку? — уточнил Фолкейн.

— Да, и чтобы вам сдохнуть. — Пересохший рот Тринтафа с трудом выговаривал слова.

— Прекрасно, капитан, вы поступаете очень мудро, как настоящий мужчина. И… вполне возможно, что у вас возникнет желание оповестить прочих командиров, дабы они предприняли шаги, исключающие повторение подобных инцидентов. А пока что — начинайте, пожалуйста, вход в атмосферу.

В космическую пустоту метнулись струи выхлопа. Гордость вахов, «Йонуар» пошел на спуск.

А тем временем на борту «Через пень-колоду» Фолкейн стер со лба обильный пот и ухмыльнулся Адзелю.

— А ведь я боялся, — сказал он прерывающимся голосом, — что этот идиот будет палить до конца.

— Мы сумели бы обезоружить их аккуратно, без всяких жертв, — пожал плечами Адзель. — И они наверняка имеют спасательный бот.

— Да, но ты подумай о материальных потерях и последующей вспышке злобы. — Фолкейн понемногу приходил в себя. — Ладно, поехали, их тут еще много.

— А способны ли мы, одно-единственное гражданское судно, установить блокаду целой планеты? — усомнился Адзель. — Что-то не припомню такого в истории.

— Такого и вправду не бывало, но только потому, что противник всегда имел гравитационный привод или еще что подобное. А эти мерсейские баржи — совсем другое дело, да и следить-то нам нужно за одной-единственной планетой, все замыкается именно на нее. — Фолкейн начал набивать трубку. — Слушай, Адзель, а не сочинишь ли ты текст для всеобщего обращения к народу? Тут ты справишься лучше меня, у тебя ведь гораздо больше такта.

— Ну и чего же им сказать? — без особого энтузиазма спросил воданит.

— А всю эту лапшу, которую я вешал на отсутствующие у бравого капитана уши, только оберни покрасивше и перевяжи розовой ленточкой.

— Думаешь, будет какой-нибудь толк?

— Весьма надеюсь. Мы же и просим всего-то, чтобы Чи доставили в какое-нибудь безопасное место, а затем известили об этом нас. Мы заранее откажемся от намерений кого бы то ни было наказывать и вызовем доверие к этому отказу, подчеркнув, что для успеха своей миссии нам совершенно необходимо показать, что умеем держать слово. Ну а если похитители не пойдут нам навстречу — во-первых, охотой на них займется все население планеты. А во-вторых — они сами будут страдать от этой блокады. Кем бы они ни были. Потому что абсолютно ясно — не будь все это межпланетное движение жизненно важным для экономики, его не было бы так много.

Адзель неуютно поерзал.

— Но никто не должен голодать.

— Никто и не будет. Кто же посылает космическими рейсами продовольствие, если не считать всяких деликатесов? Сколько вбивать в тупую твою голову, что это слишком дорого? Просто в результате нашей блокады все будут терять деньги. Со скоростью мегакредитов в день. А Очень Важные Мерсейцы застрянут в Луридоре и пережгут мазерные передатчики, отдавая своим подчиненным приказы разобраться как-нибудь с нетерпимой ситуацией. Заводы начнут закрываться, космопорты — порастать травкой, инвестиции покатятся вниз, все политические и экономические равновесия перекосятся… продолжать можешь сам.

Фолкейн раскурил трубку и выпустил голубоватое облачко дыма.

— Только я не думаю, чтобы зашло так далеко, — продолжил он. — Мерсейцы не хуже нас предвидят последствия. Я не про грядущую через три года катастрофу, а про сиюминутную утрату власти и денег. Поэтому они перенесут все свое негодование на похитителей и безотлагательно займутся их поисками. Похитители прекрасно это поймут, да к тому же и они, думаю, получат ощутимый удар по карману. Зуб даю, уже через несколько дней они предложат обменять Чи на полную свою амнистию.

— Каковое предложение мы, конечно, удовлетворим, — кивнул Адзель.

— Придется, хотя и не хотелось бы.

— Не будь, пожалуйста, таким циничным, Дэвид. Мне просто жалко смотреть, как ты портишь себе карму.

— Зато я получаю доходы, — ухмыльнулся Фолкейн. — Давай, Пень, покрути своими шестеренками и подыщи нам еще какой-нибудь корабль.

Зал для телевизионных совещаний замка Афон мог подключаться к сети, охватывавшей всю планету; сегодня это оборудование было приведено в действие.

Сидя в принесенном с собой кресле, Фолкейн глядел через стол, изрезанный кинжалами древних воителей, на ряды экранов, заполнявшие противоположную стену. В свою очередь с этих экранов на него смотрела сотня с лишком мерсейских лиц. В таком количестве они казались почти неразличимыми — за исключением одной черной физиономии, окаймленной рамкой из пустых экранов. Ни один из правителей не желал приближаться к Хагуану Элуацу, даже в виде изображения.

Сидевший рядом с вольным торговцем Моррукан, Столп вах Датира, поднялся и начал бесстрастно произносить обычные церемониальные формулы:

— Во имя Бога и связывающей нас крови, мы встретились. Да будет наша встреча доброй. Да хранят нас щит мудрости и щит чести… — Фолкейн слушал вполуха — он повторял в уме будущую свою речь. Даже при наилучшем исходе предстояли неприятности, сравнимые разве что со взрывом кобальтовой бомбы.

Прямой угрозы, конечно же, никакой — «Через пень-колоду» завис прямо над Ардайгом, телевидение разносит его изображение по всем уголкам Мерсейи, оно же обеспечивает связь с дежурящими у оружия Адзелем и Чи Лан, так что защита обеспечена.

Но то, что предстоит заявить, может вызвать волну гнева такую мощную, что пропадет последняя надежда на успешный исход миссии. Говорить надо с крайней осторожностью, а затем — молиться.

— …и мы должны выслушать нашего гостя, — довольно резко закончил Моррукан.

Фолкейн встал, остро чувствуя, что сейчас он для всех — чудовище, намерения которого непостижимы, и даже не просто чудовище, а очень и очень опасное. Поэтому он надел сегодня самый простенький тускло-серый комбинезон, не имел при себе оружия и говорил, по возможности, мягко:

— Простите меня, благороднорожденные, — начал он, — что я не обращаюсь к вам соответствующим образом, называя титулы, слишком уж многочисленны и ранги ваши, и нации, которые вы представляете. Но вы — те, кому предстоит принять решение от имени всей расы. Хотелось бы надеяться, что разговор наш будет прямым и откровенным. На этом секретном и неофициальном совещании мы должны обсудить, какой образ действий наилучшим образом послужит во благо Мерсейи.

Позвольте мне в самом начале выразить глубокую и сердечную благодарность за ваши самоотверженные и увенчавшиеся полным успехом усилия по освобождению члена нашей команды. Хотелось бы также поблагодарить вас за то, что вы пошли навстречу моему пожеланию, чтобы в нашем высоком совещании принял участие и, э-э, вождь Хагуан Элуац — несмотря на отсутствие у него законного на то основания. Причины моей просьбы вскоре станут очевидны. Позвольте мне, наконец, еще раз выразить свое искреннее сожаление вынужденной необходимостью приостановить ваши космические перевозки, сколь кратким ни была бы эта приостановка, и поблагодарить вас за содействие, оказанное при осуществлении этой чрезвычайной меры. Надеюсь, что все понесенные вами убытки будут возмещены с лихвой — несколько позднее, когда сюда прибудут для спасения вашей цивилизации другие представители моего народа.

А теперь самое время оставить разговоры о прошлом и заглянуть в будущее. На нас ложится организация этого грандиозного предприятия. И сразу появляется вопрос — каким образом лучше его организовать? Галактические инженеры не хотели бы ни в малейшей степени узурпировать принадлежащую мерсейцам власть. Да они, собственно, и не могли бы этого сделать — слишком их будет мало, слишком много будет у них работы и слишком инородны они для вашей планеты. Чтобы выполнить необходимую работу за столь краткое время, им нужны советы и указания властей. Они не смогут обойтись без широкого использования местных заводов и учреждений — а такое использование, естественно, должно быть авторизовано руководством этих заводов и учреждений. И мне нет смысла особо об этом распространяться — опытные руководители вроде вас, благороднорожденные, легко поймут суть проблемы. — Он откашлялся. — Но встает очевидный и очень важный вопрос — с кем наши инженеры будут сотрудничать особенно близко? Они не хотят никакой дискриминации, консультироваться будут с каждым из вас, в пределах его освященных временем полномочий. И помощь будет оказана — насколько это возможно — каждому. Но в то же самое время ясно, что комитет в составе всех здесь собравшихся получится чрезмерно громоздким и неоднородным. Для установления общей политики нашим сотрудникам необходим небольшой, достаточно единый мерсейский совет, с членами которого они смогли бы по-настоящему близко познакомиться, а затем установить быстрые и эффективные процедуры принятия решений.

Кроме того, все ресурсы этой планеты должны использоваться координированным образом. Например, некая Первая Страна не должна иметь права сидеть на запасах минералов, необходимых Второй Стране. Должна быть обеспечена полная свобода перевозок из любой точки в любую, и к этим перевозкам должны быть привлечены все доступные транспортные средства. Мы можем предоставить вашим кораблям экраны, однако не можем предоставить — в необходимом количестве — сами эти корабли. Не должна, естественно, полностью замереть и обычная деятельность — ведь народу нужно, например, есть. Итак, каким образом обеспечить справедливое распределение ресурсов и установить справедливую систему приоритетов?

Думаю, все эти соображения делают совершенно ясной для вас, благороднорожденные, абсолютную необходимость некоей международной организации, организации, которая сможет беспристрастно поставлять информацию, давать рекомендации, осуществлять координацию. А еще лучше — если у нее будут свои производственные мощности и работники.

Если бы существовала подобная, освященная законами организация! Но такой организации нет, и вряд ли есть время для ее основания. Простите меня за прямоту, но Мерсейя слишком обременена застарелыми неприязнями, ненавистью и завистью, чтобы за один день превратиться в гармоничное братство. Кстати, упомянутая мной международная группа будет нуждаться в тщательнейшем, повседневном контроле, чтобы с ее стороны не последовало попыток возвеличиться самой либо унизить других. Мы, галактические, можем обеспечить подобный контроль за одной организацией — но не за сотней. — Фолкейну очень хотелось курить, пот щипал ему кожу. — Так вот, я не имею никаких чрезвычайных полномочий, перед моей командой стоит одна-единственная задача — предоставить рекомендации. Однако проблема настолько неотложна, что скорее всего будет принята любая предложенная нами схема — лишь бы поскорее приступить к работе. А мы обнаружили здесь одну группу, превосходящую по сфере своей деятельности все остальные. Она не обращает никакого внимания на барьеры, разделяющие ваши народы. Группа эта многочисленна, богата, влиятельна, дисциплинированна и высокоэффективна. Не сказал бы, правда, что именно таким инструментом хотела бы воспользоваться моя цивилизация для спасения Мерсейи. Честно говоря, мы предпочли бы, чтобы она вообще исчезла, а не укреплялась еще больше, однако, как говорится в нашей пословице, на безрыбье и рак — рыба.

Он чувствовал, как нарастает напряжение, как неминуемо приближается гроза, слышал первые гневные восклицания и торопливо, не дожидаясь взрыва, закончил:

— Я имею в виду Гетфенну.

Дальнейшее не описать словами.

Но ведь он всего лишь предупреждал их о содержании своего доклада. Он мог заметить, что имеет и собственные счеты, которые откладывает в сторону из соображений всеобщего блага. Он мог даже, к вящему своему удовольствию, подкинуть несколько весьма изобретательных замечаний, касавшихся происхождения и предполагаемых привычек Хагуана — который только улыбался и чувствовал себя, по всей видимости, вполне уверенно. В конечном итоге несколькими часами спустя было решено тщательно изучить выдвинутое предложение. Фолкейн знал, чем кончится это изучение — у Мерсейи не было иного выхода.

Экраны потухли.

Мокрый, как мышь, вымотанный и трясущийся, он смотрел в лицо Моррукана Длинного Меча. Столп навис над звездным пришельцем, его пальцы судорожно тянулись к рукоятке пистолета.

— Надеюсь, вы понимаете, что затеяли, — сказал Моррукан, словно выплевывая каждое слово по отдельности. — Вы ведь не просто сохраняете эту банду навечно, вы придаете ей легитимность. Теперь они смогут претендовать на положение признанного элемента нашего общества.

— Но ведь это даже лучше, тогда они начнут придерживаться законов этого общества. — Горло Фолкейна болело, его голос звучал слабо и хрипло.

— Только не они! — Секунду Моррукан помолчал в задумчивости. — Но расплата неминуема. Если не найдется других желающих — вахи возьмут ее полностью на себя. А потом… Вы научите нас строительству межзвездных кораблей?

— Нет, если это хоть немного будет зависеть от меня.

— Вот и еще один счет. Хотя это, собственно, и не очень важно. Мы неизбежно узнаем очень много прочих вещей, а уж на их основе… что ж, галактик, этим делом займутся наши внуки.

— Неужели проявить самую элементарную благодарность ниже вашего достоинства?

— Нет. Среди моей расы тоже найдется вполне достаточно мягкотелых мечтателей, которые устроят самую настоящую оргию слез и восторгов. Но ведь ты вернешься домой, а я останусь на этой планете.

У Фолкейна не было сил спорить. Он сухо попрощался и попросил Адзеля забрать его отсюда.

Позднее, уже несясь сквозь межзвездную ночь, он устало слушал возбужденное верещание Чи:

— Ну, я еще посчитаюсь с этими вонючками. Слезами заплачут, что пальцем прикоснулись ко мне.

— Ты что, намерена сюда вернуться? — удивился Фолкейн.

— Кой черт, конечно нет! Но вот мерсейским техникам потребуются какие-то развлечения, и, как мне кажется, эти развлечения предоставит им Гетфенну, и в их числе будут азартные игры. Так вот, если я посоветую нашим ребятам захватить с собой некие миниатюрные приборчики, способные, в частности, управлять рулеточным колесом…

— Ну почему, — вздохнул Адзель, — в этом грозном и великолепном космосе живые существа обязательно ведут себя извращенно?

Губы Фолкейна слегка изогнулись в усмешкб:

— Иначе было бы слишком скучно.

Когда волновой фронт сверхновой достиг Мерсейи, люди и туземцы все еще были заняты работой.

И вдруг ночь разлетелась в клочья — на юге вспыхнула звезда, лишь втрое уступавшая блеском самому Кориху, слишком яростная для незащищенных глаз. Землю затопило мертвенное, голубое сияние; деревья, дома, мельчайшие подробности рельефа вырисовывались четко, словно высвеченные застывшей в небе молнией. Леса наполнились плеском крыльев и тревожными криками зверей, в деревнях судорожно запульсировали барабаны — боявшиеся прежде темноты крестьяне тщетно взывали о ней, вознося к небу молитвы. Затем настал день, огненный и безжалостный.

Прошли месяцы, и звезда поблекла, постепенно превратилась в яркую, острую точку, едва заметную при дневном свете. Однако ночью, окруженная белым, темневшим на краю до синевато-фиолетового, сиянием и кружевной туманностью, переливавшейся сотнями призрачных, неземных оттенков — разбросанный взрывом газ светился под ударами жесткого излучения, — она была прекрасна. В небе Мерсейи повисли огромные дрожащие полотнища полярного сияния, их шелест был слышен непрерывно, днем и ночью. В воздухе стоял грозовой запах.

А затем пошел радиоактивный дождь, и в этом уже не было ничего прекрасного.

КЛЮЧЕВОЕ УСЛОВИЕ

(рассказ)

Гордый «Арго» рассекает волны,

Неся завоеванный приз.

Другой Орфей в песнях своих

И любит, и плачет, и умирает.

Новый Улисс покинуть вновь готов

Калипсо ради родных берегов.

Шелли

Жил-был король, надругавшийся над чужеземными торговцами… Теперь уже неважно, что он сделал с ними: это было давно и на другой планете, и той бедной девушки уже много лет нет в живых. Мы с Гарри Стенвиком подвесили короля вверх ногами на самом высоком минарете на глазах всех горожан, и с той поры Торгово-техническая Лига была прославлена на той земле. Затем мы славно пошуровали на складе «Солнечной компании пряностей и напитков», и там же поклялись в вечном братстве.

Встречаются нахалы, заявляющие, что у Николаса ван Рийна вместо сердца встроен компьютер с криогенным охлаждением. Может, это и так. Но он никогда не забывает хороших работников, даже если они некогда очень профессионально очистили ему карман. Может быть, поэтому, вместо того чтобы пристрелить нас с Гарри на месте, он однажды пригласил нас на обед.

Флиттер высадил меня на вершине холма под названием Летящий Крест, где находится «маленький, скромный домик» торгового принца — так его называл сам старик. Облака смога закрыли город, простиравшийся до самого горизонта. Чикаго, несмотря на ранний час, уже зажег свои бесчисленные огни. Я находился очень высоко, потому до меня доносился лишь отдаленный шум машин. Вдоволь «налюбовавшись» серо-бурым облаком и «насладившись» запахом дыма и гари, я зажал нос и прошел по аллее мимо роз и кустов жасмина. У дверей меня встретил страж-робот. Удостоверив мою личность, он впустил меня в прихожую. Здесь я обнаружил Гарри. Мы сердечно обнялись, а затем некоторое время разглядывали друг друга.

— Не очень-то ты изменился, — ухмыльнулся Гарри. — Все такой же хилый и перекошенный, словно от приступа подагры. Никак метановая атмосфера довела до ручки?

— В той дыре, где я был в последний раз, дышат аммиаком, — поправил я его. — Я там замечательно провел время: длительные переходы без ночевок, случайные пули и дурацкая торговля по мелочам… Кстати, ты также выглядишь отвратительно: лоснящимся и самодовольным котом. Жизнь на этой тепличной Земле не пошла тебе на пользу. Как дела у Сигрид?

Подобно большинству мужчин, Гарри в конце концов надоели скитания по Галактике, и он решил обзавестись семьей. Он построил роскошный дом среди скал невдалеке от Хардингер-фиорда и вырастил там целую кучу сыновей и мастиффов.

— Хорошо. Жена шлет тебе поцелуй, а к нему в придачу коробку домашнего печенья. Ей очень жаль тебя, никчемного и неухоженного холостяка. В следующий раз, когда окажешься на Земле, возьми, дружище, отпуск и навести наше гнездышко!

— Пожалуй, я так и сделаю. Как твои парни?

Гарри помрачнел.

— Э-э… неплохо, — сказал он. — У Пера были неприятности, но сейчас уже все позади. Он тоже сегодня здесь.

— Замечательно! Когда я последний раз видел старика, то расспрашивал его о твоем старшем сыне. Кажется, он тогда был юнгой на борту одного из кораблей ван Рийна и болтался где-то в районе созвездия Геркулеса. Я слышал, что он уже получил звание мастера?

— Да, совсем недавно. Плюс искусственное бедро и множество малоприятных воспоминаний. Пойдем, они нас ждут.

Мы пошли по длинному коридору, украшенному редкими сувенирами с далеких планет. «Гм-м, не похоже, что старик собрал нас только для того, чтобы послушать пару новых анекдотов, — подумал я. — Скорее обострилась его старая, неизлечимая болезнь — алчность. Даже добрые дела в конечном счете приносят ему немалую прибыль, о незаконных махинациях и говорить нечего».

Пройдя анфиладу богато обставленных комнат, мы оказались наконец в гостиной. Здесь, у экрана, занимавшего целую стену, сидели трое мужчин. Сейчас экран был прозрачен и сквозь него была видна уже знакомая мне панорама: огромный город, окутанный облаком смога, темнеющее небо и первые дрожащие звезды.

Лишь один из мужчин поднялся при нашем появлении. Это был смуглолицый, худощавый человек, похожий на мексиканца. На его поясе висел бластер, судя по внешнему виду, немало послуживший своему владельцу.

Ван Рийн тяжело заворочался в своем мягком кресле, приветственно поднял пивную кружку и пророкотал:

— Добро пожаловать, капитан! Не хотите ли выпить немного перед обедом? Лично меня Габриэль настолько утомил своим косноязычным английским, что я заслужил небольшую выпивку.

Я поклонился знаменитому торговому принцу, а затем протянул руку Перу Стенвику.

— Прошу прощения, что не встаю, — сказал он. Сын Гарри был на редкость бледным и изможденным. — Меня слегка… э-э… покалечили.

— Слышал, — сочувственно заметил я. — Не волнуйся, все наладится. Ты бы не поверил, если бы узнал, сколько в моем бедном теле искусственных органов, а я еще продолжаю летать. Как идет выздоровление?

— Спасибо, дело постепенно идет на лад. Благодаря Мануэлю. Да, познакомьтесь: Мануэль Филипп Гомес. Мой помощник.

Мы вежливо поздоровались. Оказалось, что Мануэль — выходец из колонии на Арктуре. Он показался мне несколько высокомерным, что было типично для жителей периферии Галактики. Пожав мне руку, он тотчас повернулся ко мне спиной, чтобы удостовериться, не сползла ли повязка с ноги Пера. Он сел после нас с Гарри и только затем взял свой стакан кларета. По распоряжению ван Рийна слуга — живой слуга, а не робот — на такую роскошь хозяин дома денег не жалел — принес аквавит для Гарри и мартини для меня. Пер с рассеянным видом вертел стакан с вермутом.

— Долго ты пробудешь дома? — спросил я молодого человека.

— Пока не выздоровеет окончательно, — ответил за него отец.

— Вот именно! — буркнул ван Рийн. — Ровно столько, и ни днем больше. Парень молод и силен, нечего ему бездельничать на Земле.

Мануэль спросил вежливо, но с металлом в голосе:

— Прошу прощения, сеньор. Я не хотел бы противоречить начальникам… но долг обязывает меня знать, в каком состоянии находится мой капитан. Надеюсь, сеньор, что накануне Рождества вы не откажете ему в небольшом отпуске?

Ван Рийн поморщился и всплеснул руками.

— Все почему-то считают меня чуть ли не людоедом! — простонал он. — А я всего лишь бедный, одинокий старик, пытающийся удержаться на поверхности в бурном море бизнеса. Я разыскал перспективного парня, следил и заботился о нем еще с тех времен, когда он ходил в коротких штанишках. Дал ему прекрасное образование, подобрал замечательную работу — в надежде, что он поможет мне на старости лет. Вместо этого мой лучший капитан, попав в небольшую переделку, собирается спрятаться в родительском доме и до конца дней зализывать там свои пустяковые раны! Вот радость-то для моих волков-конкурентов, то-то они потешатся, терзая на клочки мои самые заветные планы!

— Ну, в этом случае их вряд ли спасет сам Господь Бог, — усмехнулся Пер. — Не беспокойтесь, сэр. Я буду готов, как только потребуется.

— Эй, полегче, сынок! Я не требую от тебя никаких жертв. Я слишком добр, стар и толст для этого. Мне очень жаль, что у нас случились неприятности, но все это пустяки по большому счету. Вот когда вы, господа, состаритесь и превратитесь в бедных старых вонючек вроде меня, когда вам станут недоступны многие удовольствия — вот это будет катастрофа! Абдал, принеси еще выпивки. Ты дождешься, что мы высохнем от жажды в двух шагах от моих винных погребов.

— Неужели ты вновь хочешь увидеть Каин? — озадаченно спросил Гарри.

— Конечно, отец! — ответил Пер. — Ведь это целый мир — первый новый мир в моей жизни!

Гарри насупился. Спустя несколько минут я нарушил затянувшееся молчание:

— В каких районах ты побывал на этой планете, Пер?

— Увы, почти нигде, — огорченно ответил он. — Каин совершенно не исследован. Мы успели нанести на карту лишь несколько областей вблизи места посадки.

— Как? И вы не делали съемок с орбиты?

— Нет. Мы спешили заняться вот этим.

Пер кивнул Мануэлю, и тот достал из кармана маленькую коробочку. В ней лежало несколько зеленоватых листьев. Я попробовал один. Удивительный вкус оказался у этого растения, и, кроме того, оно пробудило во мне целую бурю воспоминаний, яркие картины ушедшего…. Я был потрясен. Очевидно, растение воздействовало на потаенные участки коры головного мозга.

Ван Рийн с довольной улыбкой разглядывал меня, наслаждаясь моим изумлением.

— Действует словно наркотик, не правда ли? — спросил он. — Но он безвреден, совершенно безвреден! Мои химики сбились с ног, но так и не сумели установить его состав и тем более искусственно синтезировать. По-моему, они давно уже забросили это безнадежное дело и дни напролет сами жуют эти замечательные листочки. А какие на Каине меха! Модницы со всей Галактики готовы выкладывать за них бешеные деньги. Мой старый приятель Лу Песку из компании «Петри» готов закупать товар оптом. Этот параноик повсюду разослал своих шпионов и за месяц истратил пятнадцать тысяч монет только на то, чтобы узнать, в каком созвездии находится эта планета. И ты еще спрашиваешь, хотим ли мы вновь увидеть Каин!

— Откуда вы знаете, сколько потратил Лу Песку? — с сомнением спросил Гарри, но ван Рийн промолчал и с самодовольной улыбкой стал набивать табаком трубку.

Пер с беспокойством сказал:

— Не подумайте, хозяин, я никому не называл ее координаты! — Повернувшись ко мне, он пояснил: — Каин находится в созвездии Пегаса. Ее солнце — карликовая звезда типа G-9 со светимостью в половину земного солнца. Система состоит из восьми планет, но только одна, Каин, близка по типу к земному. Открыл ее капитан Брандер. У него было мало времени для детального ее исследования, но он изучил язык туземцев, провел некоторые планетографические измерения, а главное, привез сведения о необычных свойствах местных мехов и трав. Спустя год меня направили для организации первой торговой фактории, но…

— Возникли неприятности с туземцами? — сочувственно спросил я.

— Неприятности — не то слово, — буркнул ван Рийн и добавил несколько весьма крепких выражений. Затем он буквально нырнул в пивную кружку и вскоре вынырнул, отфыркиваясь, как морж. — Бр-р-р… славное пиво! А дела — дрянь. Святой Дисмас, почему ты не защитил своего самого верного и щедрого слугу от этого разорительного удара судьбы!

— Нам казалось, что мы делаем все правильно… — прошептал огорченный Пер.

— Ах, вам так казалось? — свирепо взглянул на него ван Рийн. — Нет, парень, нам надо делать лишь то, в чем мы уверены на все сто процентов, иначе мы будем каждую неделю терять дорогостоящие корабли!

— А также многих настоящих людей… — прошептал Мануэль, опустив голову.

— Я читал доклад Брандера, — продолжал ван Рийн, — а также изучил ваш отчет. Кажется, я догадываюсь, в чем дело. Господа, я побывал на стольких мирах и набил столько шишек на лбу, что нюхом чувствую, где зарыта собака — даже если до нее добрых сто световых лет. Однако в официальных данных слишком мало нюансов, мелких деталей, которые порой оказываются самыми важными. Поэтому я хочу обо всем услышать своими ушами. Мне надо хотя бы мысленно побывать на этой планете, пережить с вами все события и схватки — все, что ныне, увы, недоступно старому и грузному Николасу.

Я с удивлением воззрился на торгового принца. И это говорил человек, только за последние несколько лет освоивший Берту, Диоман и Т’Келу!

— Что ж, попробую… — Пер покраснел, поглаживая вздрагивающими пальцами свой так и не тронутый стакан с вермутом. — Я могу рассказать сравнительно немного. Вы видели все на видеоэкране, так что я… По-моему, причина катастрофы в чем-то другом, это был лишь пустяковый эпизод…

— Ничего себе пустяк, — сухо заметил ван Рийн.

Пер кивнул:

— Прошу прощения, вы правы. Погибло несколько человек.

Чтобы разрядить сгущавшуюся атмосферу, я поинтересовался:

— Сынок, а что это за планета? «Земные условия» — это что, шутка? Чиновники с Земли, ни разу не побывавшие даже на Луне, так называют все миры, где можно хотя бы час дышать без скафандра.

— Или хотя бы полчаса выдержать местную гравитацию, — хохотнул ван Рийн.

— Нет, Каин на самом деле не так уж плох, по крайней мере в средних широтах, — возразил Пер. — По размеру он близок к Земле и расположен от солнца на расстоянии чуть больше астрономической единицы. Атмосфера плотнее на пятнадцать процентов, что создает сильный парниковый эффект. Период обращения — двенадцать часов, угол наклона оси — тридцать два градуса, что делает сложной картину смены времен года. Спутников у Каина нет. Мы высадились на сорок пятом градусе северной широты, на холмистой местности. Стояло лето, и, хотя соседний пруд по ночам замерзал, а на склонах лежал снег, было вполне терпимо.

— Это Брандер назвал ее Каином? — спросил я.

— Да. Мне кажется, ей это название чертовски подходит.

Пер помрачнел и залпом выпил свой стакан вермута. Мануэль молча встал и вновь наполнил его.

— Не переживай так, сынок, — посоветовал ван Рийн. — Неприятностей не избежать ни на одной из планет. Надо уметь выдерживать любой удар. Ты со временем научишься этому, если, конечно, выживешь.

— Но начало было таким обнадеживающим! — воскликнул Пер. — Мы легко выучили язык туземцев, вошли с ними в контакт, но… — Он повернулся ко мне. — Экипаж «Королевы Марии» состоял из двенадцати человек. Это замечательный, скоростной корабль, но маловмёстительный. Впрочем, большего и не требовалось — ведь мы намеревались основать лишь один торговый пост. В трюмах был обычный набор и тому подобное. Но украшений было немного, так как ксенологи Брандера не разобрались толком во вкусах туземцев. По их словам, каждый воин одевался и наряжался так, как хотел. Конечно, это касается только земли Улаш — единственной более или менее изученной нами территории.

— Культура, конечно, земледельческого типа? — спросил я.

— Да, и притом весьма примитивная, — кивнул Пер. — Для посадок используются лишь небольшие участки земли, очищенные от леса и вспаханные плугами. В Улаше есть и металлургия: выплавляются медь, золото, серебро, но все это делается на неолитическом уровне. Этим занимаются рабы, вернее, раса рабов — лугалы. Другая, более развитая раса, миллиане, добывают пищу исключительно охотой. Взгляните, капитан.

Пер протянул мне фотографию. На ней был виден склон холма, заросший бледно-зеленой травой и усеянный валунами. Справа виднелась долина с густым лесом. В центре стоял туземец и напряженно смотрел в объектив.

— Это Шивару, — пояснил Пер, — один из наших друзей-миллиан.

Шивару телосложением напоминал человека. У него была широкая грудь, голова с черным гребнем, зеленые глаза с узкими зрачками, круглые уши, кошачий нос и толстогубый рот с крупными клыками. Рыжевато-коричневая шерсть покрывала тело от макушки до кончика длинного хвоста. На нем был меховой плащ из шкуры, напоминающей львиную. В левой руке туземец сжимал боевой топор с обсидиановым лезвием, за поясом висел стальной нож, полученный, несомненно, от землян.

— Каиниты — млекопитающие, хотя анатомически заметно отличаются от землян, — продолжал Пер. — Температура тела поддерживается сложной системой эндо- и экзотермических реакций, происходящих в крови.

— У них наверняка нет системы потоотделения, подобно нашей, — заметил ван Рийн, попыхивая трубкой. — По опыту знаю, что такие вещи редко встречаются на планетах земного типа. Если приглядеться как следует, то любому, казалось бы, совершенно уникальному явлению можно найти аналог — пусть даже на другом конце Галактики.

— Порой встречаются и совершенно необычные вещи, — возразил я. — Пер, скажи, врачи из экспедиции Брандера анатомировали тела миллиан?

— Нет. Зато миллиане прислали в лагерь столько тел мертвых лугалов! Бр-р-р, надеюсь, рабов не умерщвляли специально для этой цели.

Приглядевшись к фотографии, я увидел еще одного каинита, стоявшего позади Шивару. Это было приземистое, коротконогое существо с бурой шерстью. Лоб был низким, подбородок и нос — почти незаметными. Никакой одежды на каините не было. Он нес за спиной тяжелый тюк, на плече висел колчан со стрелами, в руках — лук и копье. Шерсть каинита была местами сильно вытерта, словно ему часто приходилось таскать тяжести.

— Это лугал?

— Да. Эти два вида вместе развивались в процессе эволюции, и со временем миллиане подчинили себе лугалов и сделали из них рабов. По крайней мере, так обстоит дело в Улаше.

Гарри взял у меня фотографию и стал разглядывать ее.

— Похоже, этому бедному лугалу пришлось немало потрудиться в своей жизни, — заметил я. — Наверное, миллиане безжалостно эксплуатируют их? Но на их месте я не стал бы доверять рабам оружие.

— Нет, отец, лугалам вполне можно доверять, — возразил Пер. — Как, скажем, хорошо выдрессированным собакам. На их плечах лежит вся самая тяжелая и грязная работа. Миллиане — это белая кость, они могут быть охотниками, колдунами, художниками — но их не заставишь рубить лес или пахать. Зато вся культура создана миллианами… — Пер замолчал и, нахмурившись, отпил из стакана. — Хотя я не вполне уверен, подходит ли слово «культура» в данном случае.

— Как так? — удивленно поднял брови ван Рийн.

— Ну… у миллиан нет ничего похожего на нации, племена и прочие подобные виды общественной организации. Семьи существуют, но они распадаются, когда самец стареет. Молодые самцы отделяются и уводят самок. Лугалы словно собаки следуют за своими хозяевами и никогда их не покидают. Семьи редко контактируют друг с другом — обычно это бывает лишь во время охоты на крупных зверей или при случайной встрече, когда мужчины вступают в схватки. Если дело обходится без ссор, то тогда миллиане могут заниматься и меновой торговлей.

Глаза ван Рийна при слове «торговля» загорелись, но он сдержался и промолчал.

— Не может этого быть! — возразил я. — Разумные расы не могут развиваться при столь малом общении между индивидуумами. Необходим постоянный обмен знаниями, опытом, традициями. Мозг разумного существа не может развиваться чисто биологическим путем!

— Меня это тоже смущало, — согласился Пер. — Я много разговаривал с Шивару и другими миллианами, посещавшими время от времени наш лагерь. Мы старались понять друг друга. Каиниты оказались не менее любопытными, чем мы, и тоже старались извлечь выгоду из торговли. Порой удавалось побеседовать и с лугалами. Несмотря на свой придурковатый вид, они оказались далеко не глупы. Конечно, они менее сообразительны, чем их хозяева, но все же разница в интеллектуальном уровне между двумя расами невелика. Ну и планетка нам досталась! Целых три миллиарда лет своеобразной эволюции — поневоле голова закружится.

Как я уже говорил, у каждого миллианина, даже ребенка, есть несколько рабов. Биологи считают, что раса лугалов создана миллианами сознательно, в процессе управляемых генетических мутаций! Так это или не так, но эти примитивы весьма напоминают домашних собак. Их то посылают с различными поручениями, то велят ухаживать за детьми, а когда работы нет, разрешают побегать невдалеке от стоянки. Порой их бьют за различные провинности, но было бы преувеличением сказать, что к ним относятся жестоко. Просто Каин — суровая планета, и жизнь самих миллиан отнюдь не легка. Кстати, разумный лугал ценится очень высоко. Его называют старшим среди других рабов, он учит детей хозяев ремеслу, а порой с ним даже советуются в запутанной ситуации. Иногда таким лугалам разрешают ночевать и питаться в жилищах миллиан.

Размышляя об этом, я пришел к выводу, что общественная жизнь у миллиан все же существует. Они образуют не просто семьи, а совместные с лугалами общины. Контактируют такие группы в основном черезрабов, но это тоже немало. Похоже, что миллиане — созидатели и новаторы, а лугалы — хранители традиций, связующие звенья в цивилизации Каина. И такие отношения между двумя разумными расами закрепила сама биологическая эволюция.

Гарри нахмурился.

— Ты говоришь об этих тварях так спокойно и дружелюбно, словно никакой трагедии и не произошло, — резко сказал он.

— Но вначале туземцы относились к нам хорошо и помогали строить торговую факторию! — возразил Пер. — Приходя в лагерь, они всегда приносили подарки и никогда не требовали платы. Несколько раз они даже предлагали услуги своих лугалов в качестве рабочей силы для расчистки леса, обтесывания каменных блоков и прочее. В этом не было никакой необходимости при нашей мощной технике, но ведь миллиане этого не понимали! А когда поняли, это повергло их в шок. Они до сих пор считали себя самыми могущественными существами, и для них было нелегко признать, что чужеземцы, по крайней мере, равны им по силе и разуму.

Шивару относился к числу тех, кто особенно заинтересовался нами. Он был уже немолод, и большинство его детей выросли и выделились из семьи. Среди миллиан Шивару считался богатым и мудрым. Он постоянно экспериментировал и в последнее время увлекся скотоводством. Советы старика ценились в Улаше на вес золота. Однажды я взял его в полет на флиттере, и Шивару радовался, словно ребенок. На следующий день он привел с собой трех жен, чтобы они также порадовались ощущению полета.

Иногда Шивару брал нас на охоту. Видали бы вы, как этот миллианин гнался за каким-нибудь огромным рогатым животным, вскакивал ему на спину и валил одним ударом топора! Затем лугалы свежевали добычу и тащили ее в лагерь. Поверьте, мясо было чертовски вкусным!

Очень много времени мы проводили в беседах. Мы старались пополнить словарь взаимного общения, понять друг друга и порой так увлекались, что забывали о еде. Хорошо еще, что об этом не забывали Мануэль и главный лугал в семействе Шивару по имени Черкез. Вы не поверите, но иногда я ловил себя на том, что любуюсь миллианином. Все они хорошо сложены, грациозны, как кошки, но в состоянии бешенства бывают смертельно опасны. Впрочем, об этом мы узнали позднее…

У нас было любимое место для встреч невдалеке от лагеря, на склоне холма. Во снах я часто вижу это место… Высоко над нами в поисках добычи кружит хищная птица, а затем камнем падает в долину, к вершинам деревьев. Их листва поражает богатством цветовых оттенков, кажется, что здесь царит вечная осень. Шивару сидит на корточках, обвив хвостом колени. У его ног лежит топор. Черкез и еще двое слуг расположились на земле неподалеку — слуги обычно не удаляются от своих хозяев. Иногда к нам присоединялся Мануэль, но чаще он был занят на строительстве… Помните, мой друг?

— Да, капитан, — сказал Мануэль. — Это были замечательные часы, и я никогда их не забуду.

— В тот раз, — продолжал Пер, мечтательно улыбаясь, — звонкий голос Шивару звучал с особым энтузиазмом. Нет, мы не обсуждали вопросы о торговом договоре — у миллиан просто нет руководства, с которым такой договор можно заключить. Но старик понимал, что обмен товарами между нами полезен прежде всего для них, каинитов. Торговая фактория делала такой обмен надежным и долговременным. Шивару очень нравилось, что в районе фактории семьи станут часто встречаться, общаться и это может со временем послужить объединению разобщенной тысячелетиями расы. Конечно, старик руководствовался при этом не абстрактными идеями, а чисто практическими целями. Например, он считал, что только большая группа миллиан, трудясь вместе, сумеет полностью воспользоваться плодами нереста рыб на реке Мокуньян. Он мечтал о том, чтобы построить большие лодки и отправиться на поиски новых, никем не занятых охотничьих угодий. Ну и тому подобное.

Затем Шивару начал с любопытством расспрашивать меня о племени людей. Из каких земель мы прибыли? Какая там водится дичь? Как мы обзаводимся семьями и воспитываем детей?

В свою очередь я также забрасывал его вопросами. Меня не очень-то удивило, что культура Улаша не имеет религии. Шивару едва уразумел, о чем я его спрашиваю. Колдовство миллианам известно, но они рассматривают его в качестве некоей разновидности ремесла. Для них совершенно очевидно, что они — высшие существа на планете. Кажется, им известна даже идея переселения душ, хотя я не уверен в этом. Но все эти отвлеченные вопросы миллиан мало интересуют, как, впрочем, и проблема их собственного происхождения. Мир они рассматривают как данность, и вопрос стоит лишь в том, кто в нем господствует, а кто подчиняется. Шивару спросил, почему я интересуюсь такими очевидными вещами, но меня это не насторожило. Вероятно, в этом была моя первая ошибка.

— Нет, капитан, — мягко сказал Мануэль. — Откуда вы могли знать, что у них нет души?

— Нет ли? — в сомнении пробормотал Пер.

— Оставим это теологам, — сказал ван Рийн. — Мы им платим за то, что они решают подобные вопросы на различных обитаемых планетах. Продолжай, мой мальчик.

Пер с видимым трудом заставил себя продолжать рассказ.

— Я попытался объяснить Шивару идею Бога, и это крайне удивило и обеспокоило моего друга. Вскоре он поднялся и ушел. Упоминал ли я о том, что туземцы используют барабаны как средство связи на больших расстояниях? Так вот, всю ночь я слышал грохот барабанов, несшийся из долины, а со стороны западных холмов доносились ответные сигналы.

В течение последующей недели нас никто не навещал, но Мануэль, бродивший по окрестностям, видел множество следов. Вместе с ним прибыло и несколько других туземцев — Ферегхир, Тилитур, — не менее влиятельных и уважаемых среди миллиан. Их приближение заметили роботы, рубившие неподалеку от лагеря лес. Воздух был полон грохота и пыли, сильный ветер пронизывал до костей. Я едва различал в висевшем среди холмов пыльном облаке наш корабль и несколько палаток. Мне казалось, что туземцы направляются туда, но Шивару указал в сторону нашего любимого места у скалы.

— Идем, — сказал он, — здесь не место для миллиан.

Я посмотрел ему в глаза. Они были непроницаемы, словно нас разделила стеклянная стена. По правде говоря, у меня мороз пробежал по коже. Я был совершенно безоружен в этот момент, и у меня не хватило духа отправиться за оружием в свою палатку. Правда, у Мануэля был бластер — вы знаете, что новомексиканцы даже спать с ним ложатся. На языке улаш я приказал Тому Буллису следить за строительными работами вместо меня, а сам пошел в сопровождении Мануэля в сторону холма. Наконец мы остановились возле скалы, вдали от шума и пыли стройки.

— Приветствую вас и прошу поесть и отдохнуть с нами, — сказал я, используя принятую в Улаше формулу вежливости при встрече охотников. Но полагающегося в такой ситуации ответа я не услышал. Вместо этого Тилитур взмахнул копьем и сурово спросил:

— Зачем вы пришли в Улаш?

— Зачем? Ты же знаешь — торговать.

— Подожди, Тилитур, — вмешался Шивару. — Ты не о том спрашиваешь. — Повернувшись ко мне, он спросил без обычной теплоты в голосе: — Кто вас послал?

Я не собирался увиливать от ответа. Ясно было, что мы совершили какую-то ошибку, но какую? Ложь и увертки могли только ухудшить положение. Солнце играло на лезвиях обсидиановых топоров, и я радовался, что рядом со мной стоит вооруженный Мануэль. Я заставил себя взглянуть Шивару в глаза.

— Ты же знаешь, что мы прилетели в Улаш ради пользы оставшихся в нашей стране товарищей, — объяснил я. — Они нуждаются в ваших растениях и мехах.

Скулы Шивару напряглись, а Ферегхир откровенно обнажил клыки. Тилитур поднял копье, не сводя с меня злых глаз. Обычно миллиане в присутствии друзей так себя не ведут, об этом говорилось еще в докладах Брандера. И все же мне казалось, что Шивару растерян и ему не нравится то, что происходит. Но почему туземцы были так враждебно настроены?

— Вас послал Бог? — неожиданно спросил Шивару.

Я невольно рассмеялся, хотя причин для веселья не было. Дело в том, что в языке улаш слово «послал» имеет множество семантических оттенков. Чаще всего оно имеет смысл приказа, но звучит совершенно иначе во взаимоотношениях отца и сына, победителя и побежденного в схватке, хозяина и раба… Но все же я понял, что имеет в виду Шивару.

— Нет, мы не рабы Бога, — пояснил я. — Бог — это высшее существо, в существование которого верят далеко не все люди. Я, например, не верю. И тем более он не отдавал мне никаких приказов.

Туземцы были поражены. Гребень на голове Шивару поднялся, клыки обнажились, дыхание стало шумным. Хвост с силой заколотил по земле.

— Тогда кто же вас послал? — закричал он. Это можно было перевести так: «Тогда кто же ваш хозяин?»

Краем глаза я заметил, что Мануэль расстегнул кобуру. Лугалы подошли к своим хозяевам, выразительно подняв топоры и копья. Можете себе представить, как тщательно я подбирал слова для ответа.

— Мы все свободны и являемся равноправными членами общества, — сказал я. Впрочем, возможно, я произнес слово «сообщество» — язык миллиан полон непонятных мне нюансов. — В нашей стране нет лугалов, — продолжил я. — Вы видели, что рабов нам заменяют лугалы.

— Ох-х-х! — воскликнул Ферегхир и нацелил копье мне в грудь, трясясь от ненависти.

Мануэль выхватил бластер и взвел курок.

Брандер не раз демонстрировал туземцам действие нашего оружия, и мы тоже. Они застыли в нерешительности. Шерсть на лугалах встала дыбом, они были готовы броситься на нас по первому слову своих хозяев. Но это слово не было произнесено. Трое миллиан обменялись взглядами, и Шивару холодно сказал:

— Мы должны обсудить это.

Трое охотников повернулись и пошли к соседнему холму по тропинке среди высокой сухой травы. Лугалы последовали за ними. Вскоре они исчезли из виду. Весь остаток дня и ночь барабаны гремели, не переставая ни на минуту.

Мы также долго обсуждали в лагере происшедшее. Что случилось с миллианами? По земным стандартам, они были примитивны и необразованны, но отнюдь не глупы. Так, Шивару не был особенно удивлен тем, что мы по внешнему виду заметно отличаемся от жителей Улаша. Более странным ему показалось то, что мы живем и работаем коллективом, а не отдельными семьями. Но как я уже говорил вам, туземцы также изредка ненадолго объединяются в большие группы, так что он не был особенно шокирован. В чем же тогда дело?

Один из моих офицеров, Игорь Уженков, высказал довольно правдоподобное предположение:

— Ясно, что они считают нас чьими-то рабами. Но тогда у нас должны быть еще более могущественные хозяева. Возможно, туземцы опасаются, что мы готовим базу для вторжения в Улаш?

— Но я же объяснил, что мы не рабы! — возразил я. — До сих пор Шивару относился ко мне с доверием.

Всю ночь я ворочался в постели без сна, размышляя. Может быть, стоило срочно перебазироваться в другой район планеты? Но это означало потерю всего, чего мы добились с таким трудом. Придется заново изучать язык местных туземцев, налаживать с ними контакты, начинать стройку с нуля. Да и стоило ли это делать? На флиттерах мы изучили довольно обширную область Каина и везде видели приблизительно одно и то же, один и тот же образ жизни туземцев. Не исключено, что мы нарушили какое-то общее для всех каинитов табу и на новом месте нас могли встретить столь же враждебно.

Мануэль тоже вряд ли спал больше двух часов в ту ночь. Он был занят укреплением нашей линии обороны, проверкой постов, тренировкой людей и подготовкой их к возможному бою.

Однако следующий день начался вполне мирно. На рассвете меня поднял часовой и сообщил, что появилась группа туземцев. Я поспешно вышел из палатки. Вокруг висел такой густой туман, что даже в трех шагах было сложно что-либо различить. Где-то рядом грохотал трактор, подтаскивая бревна к строительной площадке. Я направился к главному выходу из лагеря и обнаружил неподалеку от него Тилитура и еще одного миллианина, стоявших в окружении нескольких десятков лугалов. Их шерсть была влажной, на оружии лежал иней.

Вскоре ко мне подбежал Мануэль со взводом охраны. Оглядев гостей, он заметил:

— Похоже, они шли всю ночь, чтобы мы с воздуха не смогли проследить их путь. Держу пари, что где-нибудь неподалеку скрывается большой отряд.

Я приветствовал туземцев в соответствии с принятым ритуалом, но ответа вновь не получил. Тилитур холодно выслушал меня, а затем сказал:

— Мы пришли для торговли. За ваши товары мы дадим меха и травы, которые вам так нравятся.

Это выглядело странно, до сих пор туземцы не проявляли инициативы в торговом обмене. Но было вполне резонно, что это предложение являлось своеобразной оливковой ветвью мира.

— Хорошо, — обрадованно сказал я. — Идемте в наш корабль. Там мы поедим и все обсудим.

Тилитур и его товарищ по имени Вогзахан даже не поблагодарили за приглашение. Они поднялись по трапу и уселись за стол в кают-компании. Я приказал принести бекон и яйца — эта пища нравилась каинитам. Однако, не съев и кусочка, они сразу перешли к делу.

— Надеюсь, вчерашнее недоразумение между нами забыто, — сказал я, выслушав предложение начать обмен. — Но чего вы хотели бы за ваши товары?

— Пистолеты, стреляющие огнем, — спокойно ответил Тилитур.

Я был озадачен.

— Оружие мы не продаем, — после паузы сказал я. — Но зато мы можем предложить вам ножи и множество полезных инструментов.

Миллиане помрачнели, но настаивать не стали. Напротив, они принялись обсуждать условия обмена. Они хотели получить как можно больше наших товаров и не особенно торговались. Но они хотели получить товары в кредит. Тилитур заявил, что наши вещи им нужны немедленно, а сбор мехов и растений потребует немало времени. Это озадачило меня. С одной стороны, миллиане до сих пор всегда действовали честно и держали взятое слово, да и отказывать им не хотелось. С другой стороны… не мне вам говорить о моих сомнениях, и потому я пустился в дипломатию. Мол, мы доверяем нашим новым друзьям, но всякое может произойти, и в результате мы можем понести огромные убытки.

Тилитуру это не понравилось. Он хлопнул ладонью по столу и заявил:

— Странные опасения. Хорошо, мы оставим в залог наших лугалов, пока не соберем нужные товары. Лугалы стоят очень дорого. Но вы должны сегодня же отвезти ваши вещи туда, куда мы укажем.

Я решил, что на таких условиях можно будет предоставить туземцам половину из запрошенных ими товаров. Поймите, ситуация была напряженной и мне не хотелось с ними ссориться.

Пер замолчал, закусив губу. Гарри наклонился и взял его за руку успокаивая. Ван Рийн проворчал:

— Черт побери, никогда не знаешь точно, как обернутся дела, хотя у меня есть правило: жди худшего. Ты поступил правильно, мой мальчик. Абдал, наполни стаканы.

Пер вздохнул и продолжил:

— Днем мы наполнили грузовой флайер товарами и вылетели к месту, указанному миллианами — оно находилось километрах в пятидесяти от лагеря, на берегу реки. На всякий случай нас сопровождал флиттер с вооруженной охраной. Но ничего страшного не произошло. Около берега нас ждали несколько лодок. Стало ясно, что дальше товары перевозить будут сами туземцы. Мануэль спросил меня, стоит ли возражать против этого.

— Зачем же? — ответил я. — Очевидно, что они нам больше не доверяют и хотят сохранить в тайне место назначения грузов.

Мы передали товары миллианам и улетели, не услышав даже слова благодарности.

К вечеру в лагерь заявилась большая группа миллиан в сопровождении множества лугалов. Они заявили, что хотят поблагодарить нас за товары, однако мне не понравилась ухмылка на лице Вогзахана. Затем миллиане так же неожиданно ушли, сказав своим рабам: «Оставайтесь здесь и делайте все, что прикажут земляне, пока мы не вернемся». Славный залог, нечего сказать!

Делать было нечего, и я устроил лугалов в самой большой из палаток. Меня весьма беспокоило, что в лагере находится множество этих «домашних собак», но разве я мог отказать им в гостеприимстве?

Ночью в округе вновь беспрестанно гремели барабаны и лугалы вели себя очень беспокойно, о чем-то тихо переговариваясь на неизвестном нам языке. Наутро они успокоились, а один из них даже предложил мне помочь подтаскивать к месту стройки бревна и камни. Я едва не расхохотался, представив их рядом с пятисотсильным тягачом, но поблагодарил за предложение и вежливо отказался.

Прошло три дня. Несколько раз за это время я пытался завязать с гостями беседу, но ничего из этого не вышло. Лугалы отвечали, но совершенно невразумительно.

— Где вы живете? — спрашивал я.

— Там, в лесу, — отвечал лугал, разглядывая волосатые пальцы на ногах.

— Что за работу вы выполняете дома?

— Ту, что велит делать хозяин.

Я отступился.

Тем не менее глупцами лугалов назвать было нельзя. Мы заметили, что они коротали время, играя глиняными фигурками — возможно, это было нечто вроде местных шахмат. С восходом солнца они выстраивались возле палатки и, протянув руки к светилу, затягивали заунывную песню, значения которой я не понял. Большую же часть времени они проводили во сне или сидя на четвереньках. Иногда они собирались в небольшие группы и, обхватив друг друга за плечи, о чем-то шептались.

На нас напали на рассвете четвертого дня.

Около ста миллианов и Бог знает сколько лугалов, собранных барабанными сигналами из всего Улаша, ночью пробрались через лес и обрушились на наши пикеты. С первыми лучами солнца на лагерь хлынула лавина разъяренных туземцев, осыпавших нас градом стрел и копий и наших же ножей…

Лицо Пера исказилось от боли.

— Меня сразу же ранили… Проклятье, и это случилось в первом же моем самостоятельном полете!

Ван Рийн двумя шумными глотками покончил с очередной кружкой пива и вытер ладонью пену с усов.

— Бывает, сынок, — сказал он. — Подробностей, побольше подробностей, черт побери!

— Их немного, — вздохнул Пер. — Помню, как проснулся от криков. Сунул ноги в сапоги, набросил куртку и стал шарить руками в темноте в поисках оружия. Завыла сирена, послышались выстрелы. Я выскочил наружу и словно попал в кипящий котел. Было ужасно холодно и темно, в чуть посветлевшем небе сияли крупные звезды.

Затем вспыхнул прожектор на «Королеве Марии» и высветил ужасную картину боя. Вокруг кишели охотники в меховых плащах и приземистые гномы-лугалы с топорами, копьями и дубинками в руках. Но я в первый момент смотрел только на одно: рядом с палаткой лежал человек с размозженной головой…

Очнувшись, я поднес ко рту радиомегафон и закричал, отдавая приказы. Я призывал всех моих людей пробиваться к кораблю. Да, мы были вооружены бластерами и пистолетами, но нас было всего двадцать против всего населения Улаша!

Оборонительные сооружения быстро рухнули под напором сотен туземцев. С полдюжины человек, в том числе и я, сумели пробраться на корабль, но остальные оказались блокированы. Их надо было срочно спасать, но как?

Я отдал приказ зажечь все прожектора и включить корабельную сирену во всю мощь, а сам с несколькими товарищами занял место у трапа, прикрывая отступление остальных моих людей. Заметив это, они покинули свои убежища и помчались через весь лагерь. До сих пор перед моими глазами стоит бедняга Зурковский — он так и не успел застегнуть свою меховую доху…

Яркий свет и оглушительная сирена сделали свое дело. Среди туземцев началась паника, но часть их продолжала наступление на корабль. Площадку перед трапом захлестнул ревущий поток. Кто-то на меня напал сзади, и я упал. Оказалось, что я был в тисках у крупного лугала. Подмяв меня, словно медведь, он пытался разорвать мне горло своими клыками. Черт побери! Это низкорослое создание оказалось невероятно сильным. Я отчаянно сопротивлялся, но туземец постепенно дожимал меня. Рядом появился еще один раб и с воплем ударил меня дубинкой по ноге. Боль была чудовищной, и я потерял сознание.

Как оказалось позже, в бою сыграли главную роль лугалы, которых проклятый Вогзахан оставил нам в качестве залога за товары. Нас провели, как детей. Туземцы получили много товаров, в том числе и стальных ножей, а сами взамен вручили нам троянского коня. Проклятье, я должен был догадаться об этом!

Разумеется, план миллиан в конечном счете провалился. Они не представляли себе нашей реальной силы. Копье — неважный соперник бластеру! Мануэль подоспел вовремя и двумя выстрелами убил напавших на меня лугалов. Наши парни создали кольцо огня вокруг корабля, и нападавшие отхлынули, а затем в панике разбежались.

Я очнулся в корабельном лазарете. Мануэль сидел рядом.

— Как дела? — пробормотал я.

— Сеньор, простите, что я разбудил вас, — ответил он. — Бог накажет меня за то, что я приказал доку накачать вас стимуляторами. Но ситуация очень сложная, и нам необходимо ваше решение. Несколько человек ранены, двое мертвы, трое исчезли. Что делать?

Я приказал отнести меня к пленным.

Меня положили на носилки и спустили на лифте к трапу. Боли я почти не испытывал, но голова сильно кружилась. Сами представляете, каково человеку после двойной дозы обезболивающего. Но мучило меня другое: Мануэль сказал, что Гувер и Мурамато погибли, а еще трое — Буллис, Чанг и Зурковский — пропали. Возможно, они были захвачены в плен.

Оранжевое солнце взошло уже высоко над холмами. Лагерь был неестественно тих. Трупы нападавших лежали в ряд. Погибло двадцать три миллианина и не меньше сотни лугалов. Я осмотрел их, вздрагивая от ужаса, но никого не узнал.

Пленники были размещены в главном котловане фундамента. Здесь было около ста рабов и всего лишь двое охотников. У одного на груди был жуткий ожог от луча бластера, и наши медики пытались уменьшить его страдания. Однако раненых было немного. Мануэль объяснил это тем, что в бою более эффективными оказались не бластеры, а парализующие пистолеты.

Я узнал второго миллианина. Это был Кочихар, старший сын Шивару, навещавший нас вместе с отцом пару раз.

Мы долго смотрели друг другу в глаза. Затем я спросил:

— Почему… почему вы сделали это?

Было морозно, пар вырывался из моего рта, и ветер уносил его прочь.

Подошедший Уженков с ненавистью сказал на языке улаш:

— Потому что они по своей натуре предатели, воры и убийцы. Мы будем отныне охотиться на них, как на диких зверей.

Не выдержав, он плюнул в сторону Кочихара. Его можно было понять — один из убитых, Гувер, приходился ему двоюродным братом.

Среди пленников поднялся ропот, многие лугалы с безнадежным видом опустили головы. Я немедленно вмешался:

— Нет, нельзя так говорить! Надо разобраться в том, что произошло. Кочихар, твой отец был моим хорошим другом — по крайней мере я в это верил. Чем же мы оскорбили его и других миллиан?

Гребень на голове Кочихара воинственно поднялся, хвост захлестал по земле.

— Вы должны уйти отсюда и никогда больше не возвращаться! — воскликнул он, дрожа от ярости. — Иначе мы будем убивать вас везде: в лесах, на холмах, среди скал — убивать, словно диких зверей! Мы напустим на ваш лагерь скот, отравим все окрестные источники и сожжем траву под вашими ногами. Прочь, ничтожные твари, прочь!

Я готов был взорваться и наговорить пленнику подобных же «любезностей», но сдержался.

— Мы не сделаем и шага отсюда, покуда вы не вернете наших товарищей, — сказал я. — В лагере есть барабан, который твой отец подарил нам до вчерашнего нападения. Вызови своих, Кочихар, и скажи им, что мы хотим провести обмен пленными. Только после этого мы вступим в переговоры.

Кочихар упрямо молчал. Я подозвал Мануэля и сказал по-английски:

— Нет смысла продолжать этот разговор. Нужно организовать надежную оборону вокруг лагеря. Вторично нас не должны захватить врасплох. И пошли флиттер на поиски отряда туземцев, они не могли уйти далеко.

Но Мануэль неожиданно стал спорить.

В подтверждение этого Мануэль смущенно кивнул.

— Действительно, я поначалу не согласился с планом капитана, — вздохнул он. — Мне казалось, что разведка с воздуха бессмысленна, мы ничего не обнаружим среди сотен гектаров лесов, холмов и ущелий. Тем более что эти мохнатые дьяволы могли разделиться на несколько групп. А под покровом леса их не мог бы обнаружить даже инфракрасный локатор. Но я уступил, помня о дисциплине.

— О да, вы уступили, — криво усмехнулся Пер. — Но мне стоило это многих нервов. Я потребовал, чтобы в воздух были подняты все флиттеры. Но я не хотел, чтобы летели лично вы — в лагере тоже было много важных дел. Помню, я кричал, размахивал руками, бранился… Со мной творилось что-то неладное, казалось, что мой мозг погружался в какой-то темный омут…

Мой план должен был, в частности, подорвать моральный дух пленников-лугалов. Но это было ошибкой. Каинитам не знакомо чувство солидарности. Если Кочихар и остальные попались в наши руки — что ж, тем хуже для них. Мы, люди, рассуждаем иначе, и Шивару понимал это. Потому туземцы и взяли троих заложников.

— Кочихар, — продолжил я. — Мои люди поднимутся в воздух на флиттерах и будут охотиться за вашим отрядом. Разве Зкалкие охотники смогут противостоять могучим летающим машинам? Они погибнут, если не вернут наших людей. Возьми барабан и предупреди отца и остальных об этом. Отказ будет дорого стоить тебе! Я прикажу любыми средствами сломить твое упрямство. Любыми, понимаешь?!

То, что я говорил, было отвратительно. Но Гувер и Мурамато были моими друзьями, и к тому же я был здорово накачан наркотиками. Сознание стало вновь покидать меня, и в лазарете я вновь провалился во тьму. Я еще успел услышать протесты дока — мол, такие дозы обезболивающего могут свалить с ног и верблюда. Это последнее, что я помню… Остальное вам расскажет Мануэль.

К концу своего повествования Пер побледнел и совсем охрип. Он бессильно откинулся на спинку кресла, так и не допив свой вермут. Гарри заботливо обнял его за плечи, не зная, что предпринять.

Ван Рийн даже бровью не повел.

— Ну-ну, не смотрите на меня, как на зверя, — бодро сказал он, протягивая слуге опустевшую кружку. — Мне надо было услышать о катастрофе от непосредственных очевидцев, другого пути нет. Ничего, сынок, скоро обед, и нет лучшего лекарства, чем зажаренный с кровью бифштекс. Когда ты немного очухаешься, приезжай в мой дом в Джакарте, и мы закатим там славную оргию!

— Куда мне участвовать в оргиях, — слабо усмехнулся Пер. — Я больше ни на что не способен, словно каиниты выпустили из меня всю кровь.

— Э-э, не говори так! — вмешался в разговор я, обеспокоенно глядя на молодого капитана. — Вновь переживать подобные трагедии — сущее наказание, знаю по своему опыту. Но не стоит казнить себя день и ночь, это пустое занятие. Послушай, Пер, если бы ван Рийн считал, что миссия провалилась из-за твоей ошибки, то ты не пил бы сегодня в такой приятной компании, а продавал бы мясо людоедам в самой захудалой галактической дыре.

Пер неуверенно улыбнулся в ответ.

Ван Рийн повернулся к его помощнику:

— Ну, дон Мигель, теперь мы послушаем вас.

Мануэль вежливо улыбнулся, но поправлять хозяина не стал.

— Вы льстите мне, сеньор, я не дон, — ответил он. — Мой отец был простым охотником в Сьерра-лос-Бркес. Мне хотелось добиться большего, и я отправился в космос вместе с другими наемниками. Кое-что повидал, получил сержантские нашивки. Затем перешел на службу к вам. Что касается этой проклятой планеты… Боюсь, мне нечего добавить к рассказу моего капитана.

— Не говорите глупостей! — рявкнул ван Рийн и прикончил очередную кружку пива. По-моему, он уже выпил литра три или четыре. Что касается меня, то после третьего стакана город за стеной стал казаться мне едва ли не красивейшим в мире, а звезды на небе затеяли какую-то веселую пляску. Чтобы хоть немного протрезветь, я достал трубку и закурил. — Я читал официальные сводки вашей экспедиции, — продолжил ван Рийн. — Они сухи, как глотка трезвенника. А мне нужны детали, я уже сто раз говорил про это! Я должен представить эту планету во всех ее цветах и запахах, и тогда, быть может, мой старый котелок отыщет разгадку. Она где-то рядом, я чую ее. Что молчите, Мигель? Смейтесь, пойте песни, стойте на голове, делайте все, что хотите, только рассказывайте, рассказывайте!

— Как пожелаете, сеньор. Только мое имя Мануэль, — пожал плечами помощник капитана. — Итак, когда капитана вновь унесли в лазарет, Игорь Уженков подошел ко мне и спросил:

— Ну, кто поведет флиттеры?

— Никто, — ответил я.

— Послушайте, мы получили приказ!

— Капитан ранен и испытал сильное потрясение, — возразил я. — Нам не стоило его поднимать с постели. — Повернувшись к стоявшим неподалеку людям, я спросил: — Разве я не прав?

Поколебавшись, они согласились со мной. Тогда я наклонился над ямой и спросил Кочихара, будет ли он передавать наши условия соплеменникам.

— Нет, — гордо ответил он, — что бы вы со мной ни делали!

— Я ничего не собираюсь делать, — усмехнулся я. — Сейчас вам принесут еду.

Остаток дня я пробродил среди заснеженных холмов. Нет, я не думал о каинитах, а вспоминал о далеком доме, о девушке по имени Долорес… Мои люди тоже ничего не делали, а просудачили весь вечер в кают-компании.

На следующее утро я стал готовиться к походу. Для начала я поговорил с каждым из членов экипажа. Все они были хорошими специалистами, но мало кто имел хоть какой-то охотничий опыт. А он был нам необходим: туземцы, отступая, пересекли широкую каменистую равнину, на которой не осталось совершенно никаких следов. К счастью, Хамид ибн Рашид и Жак Нголо оказались бывалыми охотниками. Моя группа стала собирать все необходимое снаряжение, а л отправился в лазарет навестить капитана, но он шал.

Когда я вернулся к яме, уже наступила темнота. На фоне звездного неба четко вырисовывались силуэты четырех охранников.

— Вы свободны, парни, — сказал я им, извлекая из кобуры бластер. Удивленно переглянувшись, они ушли.

Из глубины ямы донесся голос Кочихара:

— Ты пришел, чтобы пытать меня?

У каинитов глаза видят во тьме не хуже, чем у кошек. Мне даже казалось, что они презирают нас за неспособность ориентироваться в ночное время.

— Нет, — ответил я. — Просто хочется с тобой поговорить по душам — если ты знаешь, что это такое.

Кочихар промолчал. Я запахнул меховую доху, дрожа от холода. Звезды мирно сияли на небесном куполе и казались такими чужими, что я невольно стал сомневаться в успехе своего замысла. Было бы очень хорошо склонить сына Шивару на нашу сторону, но…

Я глубоко задумался и на мгновение потерял бдительность. Все произошло с дьявольской быстротой. Мне казалось, что лугалы спят, но они выжидали удобного момента. Один встал на плечи другому и дотянулся до края ямы. И таких пар были десятки. Я выстрелил в ближайшего из беглецов, но промахнулся.

Двое лугалов подмяли меня и начали избивать. Я изо всех сил пытался оторвать их руки qt горла, к которому они жадно тянулись. Один из рабов заткнул мне рот пучком травы, мешая мне кричать. Тем временем часть пленников выбралась из ямы и убежала.

Наконец мне удалось высвободить одну ногу, и я ударил одного лугала коленом в живот, а другого угостил ребром ладони по шее. Они обмякли и тяжело отвалились в сторону. Тогда я вскочил на ноги и закричал. Немедленно завыла сирена и зажглись прожектора. Со стороны корабля и палаток побежали люди с оружием в руках.

Несколько лугалов не успели убежать, да похоже — они к этому и не стремилисы В яме остался раненый миллианин, и рабы закрыли его своими телами от наших пистолетов. Но мы стреляли в другую сторону, вслед беглецам. Конечно же, в такой темноте это было бесполезно.

Котлован вновь оцепили охранники. Я шарил по земле в поисках своего бластера. Его не было. Кто-то из туземцев подобрал его и наверняка отдал Кочихару.

Ко мне подошел Жак Нголо.

— Плохи дела, — сказал он, и не подумав меня упрекать.

— Хуже некуда, — сквозь зубы ответил я, проклиная свою глупость на чем свет стоит. Славно я поговорил с сыном Шивару «по душам»!

К нам присоединился Хамид ибн Рашид, и мы втроем отправились в преследование.

До сих пор мне не приходилось использовать очки ночного видения, и слава Богу. Они делают окружающее ясным и четким, но каким-то жутким и нереальным, словно все происходит во сне. Компасом нам служил инфракрасный следоискатель. Вскоре мы увидели беглецов: они поднимались по склону холма, прячась за валунами.

Мы задыхались от бега в тот момент, когда достигли опушки леса. Дальше пришлось продолжить преследование под прикрытием деревьев. Инфракрасные очки начали мерцать, потому что относительно теплые стволы мешали улавливать тепловое излучение тел туземцев. Мы осторожно шли следом, раздвигая ветки кустарников.

Мы уходили все дальше в глубь долины. Повсюду росли высокие деревья, и мы вынуждены были до предела увеличить контрастность в своих очках. Туземцы шли своим обычным неспешным шагом, уверенные в том, что им удалось оторваться от нас. Но даже не соблюдая особых предосторожностей, они почти не оставляли следов. Вскоре мы подобрались ближе и могли уже полагаться на собственные глаза.

Наконец мы вышли на луг. Примятая трава указывала, что туземцы проходили здесь совсем недавно. Увы, они сделали то, чего я опасался с самого начала. Их отряд разделился на четыре группы, и каждая дальше пошла своим путем.

— Что будем делать? — спросил Нголо.

— Нас трое, значит, мы должны следовать за тремя группами, — ответил я.

— Ангелы неба! — воскликнул Хамид ибн Рашид. — Не хотелось бы идти дальше в одиночку, даже с бластером в руке. Но другого выхода действительно нет.

Некоторое время мы обсуждали план своих дальнейших действий. Когда мы разошлись, восток уже начал светлеть. Очевидно, что в трех направлениях следовали лугалы, возвращающиеся к своим хозяевам, а в четвертом — сам Кочихар в сопровождении рабов. Именно он и был нам нужен. Но какой путь он выбрал? Поразмыслив, я решил, что стоит пойти по следу самого большого отряда. Хамид и Нголо пытались спорить, но в нашей группе я был старшим и попросту воспользовался своей властью в личных целях.

Теперь расстояние между нами и беглецами было настолько велико, что можно было смело пользоваться радиопередатчиками при переговорах друг с другом и лагерем. Погоня от этого не становилась легче, но морально я чувствовал себя куда лучше. След беглецов увидеть было сложно, но можно. К счастью, лугалы, напавшие на нас, были не охотниками, а крестьянами, шахтерами и домашней прислугой и не обладали необходимой осторожностью.

Небо заметно посветлело. Со мной связался Нголо и сообщил:

— Мои лугалы подошли к навесу около пещеры. Я сижу на дереве и вижу, как их радостно встречают женщины и дети миллиан. Думаю, это жилище хозяина, и рабы дальше не пойдут. Может, мне стоит вернуться на луг и пойти по другому следу?

— Нет, — ответил я, — к этому времени след окажется уже слишком холодным. Найдите поляну, где вас никто не увидит, и вызывайте флиттер.

Я продолжил преследование. Спустя пару часов я едва не вскрикнул от радости: впереди я увидел дерево, обожженное выстрелом из бластера.

Наверняка это сделал Кочихар, практикуясь в стрельбе.

Я вызвал Хамида и спросил, где он находится.

— На берегу реки, — ответил тот. — Здесь недавно переправлялись через бурный поток лугалы. Теперь раздумываю, стоит ли рисковать своей шеей и перебираться по валунам.

— Не стоит, — сказал я. — Кочихар идет где-то впереди меня. Свяжитесь с Нголо и дожидайтесь помощи из лагеря.

Несколько раз я останавливался, чтобы отдохнуть и перекусить. Стимуляторы помогали быстро восстановить силы, так что я ухитрялся не отставать от привычных к далеким переходам каинитов. К вечеру я их почти нагнал и потому дальше двигался со змеиной осторожностью. Стало холодно, тьма быстро опускалась на долину.

Около полуночи мой инфрадетектор обнаружил мощный источник теплового излучения. Я передал эту новость по радио и добавил, что временно прекращаю выходить на связь — это становится слишком опасно. Затем я, крадучись, продолжил путь.

Наконец я оказался на краю небольшой поляны. Среди деревьев было видно большое прямоугольное сооружение без окон. Перед ним у костра сидели двое миллиан, положив на колени копья.

Я осторожно достал парализующий пистолет и хладнокровно прицелился. Два выстрела — и стражи потеряли сознание. Я перебежал через поляну и скрылся в тени здания, прислушиваясь. Однако ничего особенного я не сумел расслышать. Тогда, рискнув, я слегка отодвинул кожаный полог, закрывающий вход, и заглянул внутрь. Помещение заполнял густой дым, ноя сумел разглядеть стены, завешанные прекрасными мехами. Вскоре глаза мои привыкли к полумгле, и я увидел около десятка миллиан, в основном мужчин, сидящих вокруг огня, пылающего в неглубокой яме. В углу сгрудились несколько лугалов. Среди них я узнал Черкеза и обрадовался тому, что он уцелел в битве. Сам Кочихар сидел рядом со своим отцом Шивару и рассказывал о бегстве из лагеря.

Вскоре в другом углу помещения я увидел еще три фигуры. Я едва не вскрикнул от радости, узнав пленных Зурковского, Чанга и Буллиса! Мой расчет оказался верным: Кочихар не отправился домой, а явился в заранее намеченное место встречи.

Кочихар закончил свой рассказ и взглянул на отца, ожидая одобрения. Шивару задумчиво поигрывал хвостом.

— Странно, что небесные люди заботились о тебе, — сказал он наконец. — И это после того как мы убили нескольких чужеземцев.

— Они подобны слепым детенышам, — презрительно фыркнул Кочихар. — Их легко обмануть, и они слабы.

— Не уверен… — пробормотал Шивару, задумчиво глядя на огонь. — Их сила велика. И мы ничего не знаем об их прошлом. — Его голос стал резким. — Я не ослышался, Кочихар: хозяин отдал своим слугам приказ, а они поступили совсем па-другому?

— Это ничего не значит, — поспешно вмешался в разговор седой, покрытый шрамами миллианин. — Сейчас нам надо решить, что делать с пленными. Ты говоришь, что их следует обменять на Гу маша и оставшихся в яме лугалов. Кочихар говорит, что их надо оставить у нас. Но я спрашиваю: зачем нам все это? Лучше выставить их тела на месте, где земляне их смогут найти. Это будет нашим последним предупреждением.

— Правильно, — сказал Вогзахан, который также сидел среди собравшихся. — Тилитур утверждает, что их нечего опасаться, они слепы, глухи и слабы.

— Вначале надо попробовать обмен, — упрямо возразил Шивару. — Но если он не удастся… — его клыки выразительно блеснули.

— Тогда мы убьем одного для устрашения, а затем вновь вступим в переговоры, — гневно сказал Кочихар. — Они угрожали мне тем же!

Среди туземцев пробежал гул. Они начали спорить и переругиваться друг с другом, наливаясь звериной злобой. Миллиане не имели вождей и не привыкли никому повиноваться. Шивару не смог бы даже при желании удержать их от расправы над нашими товарищами.

Надо было немедленно принимать какое-то решение. Бластер был бесполезен, не успею я сделать и двух выстрелов, как меня пронзят сразу несколько копий. К тому же я опасался случайно задеть пленников. Можно было воспользоваться парализующим пистолетом, но пока я разделывался бы с миллианами, их рабы раскроили бы мне череп топорами. Проще было заблокировать выход, но трое землян тогда наверняка погибли бы.

То, что я сделал, было, несомненно, глупостью, ибо мне далеко до нашего капитана. Для начала я вернулся в лес и вызвал лагерь.

— Вылетайте скорее, — сказал я и включил радиопеленг, затем вернулся на поляну.

Обойдя ее, я нашел дерево, чьи ветви нависали над крышей здания. Забравшись на нее, я осторожно подполз к дымоходу. Едкий дым ударил мне в лицо, и я едва не задохнулся. Время тянулось нестерпимо медленно. Наконец в воздухе послышался нарастающий шум. На другом краю поляны стали приземляться флиттеры.

Закричав, миллиане рванулись к выходу. Двоих я уложил из парализующего пистолета, но один успел отодвинуть полог и крикнул:

— Здесь земляне!

В помещении царила суматоха. Кочихар пронзительно крикнул и извлек из-за пояса бластер. Я выстрелил в него, но промахнулся — слишком много туземцев находилось между нами.

Тогда я спрыгнул вниз через отверстие в дымоходе. Упав на бок, я мигом поднялся. Черкез попытался схватить меня за горло, но я оттолкнул его ударом ноги и стал стрелять. Кочихара нигде не было видно. Я стал прокладывать путь к пленникам, но передо мной вырос разъяренный Шивару. Благодаря милости Божьей я сумел уклониться от его топора, а сам ответил парализующим лучом. Я проскользнул между двумя туземцами, но третий прыгнул мне на спину. Ударив по голове, я отшвырнул его. Наконец я увидел Кочихара. Он шел к пленникам, неумело держа бластер. На лице туземца была написана такая ненависть, что трое землян, словно парализованные страхом, продолжали сидеть в углу.

Заметив меня краем глаза, Кочихар мгновенно развернулся в мою сторону. В полутьме сверкнула вспышка выстрела. Но я успел упасть на одно колено и спустил курок. Луч обжег мою меховую доху, но Кочихар был уже парализован и упал, даже не вскрикнув. Я торопливо поднял с пола бластер и встал перед тремя пленными.

Вогзахан метнул в меня топор, но я сумел сжечь его в воздухе. Через одну-две минуты все было кончено. Граната обрушила переднюю стену здания. Внутрь ворвались люди с парализующими пистолетами, и вскоре все каиниты были усыплены. Мы не стали ждать, когда они придут в себя, и поспешили вернуться в лагерь. Вот и все.

В комнате наступила тишина. Мануэль вежливо попросил разрешения закурить и достал из портсигара, изготовленного явно на какой-то незнакомой мне планете, длинную коричневую сигару.

— Святой Дисмас! — выдохнул ван Рийн. — Однако, судя по вашему отчету, туземцы еще раз посетили лагерь.

Пер кивнул.

— Да, сэр, — сказал он. — Мы уже почти закончили приготовления к отлету, когда появился Шивару в сопровождении нескольких других миллиан и множества лугалов. Они медленно пересекли лагерь, настороженно оглядываясь по сторонам. Гребни на их головах были подняты, хвосты нервно постукивали о землю. Я приказал держать их под прицелом, вышел из-под навеса и приветствовал гостей надлежащим образом.

Шивару ответил мне, с трудом подбирая слова. Нет, он не извинялся. В языке улаш нет подходящих для этого слов. Он указал на стоявшего позади Черкеза и сказал:

— Вы хорошо обращались с нашими пленными.

— А что мы должны были с ними сделать? — усмехнулся я. — Съесть, что ли?

Черкез подошел и протянул ему кожаный мешок.

— Я принес вам подарок, — сказал Шивару и достал из мешка… голову Тилитура. — Мы вернем долг, а если вы дадите нам время, то мы готовы заплатить двойную цену.

Мне пришлось принять мешок с отрубленной головой. Не могу сказать, что после такого количества пролитой крови я посчитал наказание предателя чрезмерным, но все же попытался дать понять: нам не нравятся такие дары.

— Но нам необходимо было восстановить свою честь в ваших глазах, — возразил туземец.

Я пригласил гостей на корабль разделить с нами трапезу, но Шивару отказался.

— Пока мы не выплатили долг полностью, нельзя злоупотреблять вашим гостеприимством, — объяснил он.

Я сказал:

— Торопиться особого смысла нет, поскольку мы улетаем, чтобы отвезти домой раненых.

Туземцы страшно расстроились, помня о своей вине. Пришлось мне успокаивать их: мол, скоро прилетит другой корабль. Мне очень хотелось узнать, что было причиной взрыва их агрессивности, но ситуация и без того была напряженной, и я промолчал.

Всю обратную дорогу к Земле мы проспорили, пытаясь понять причины происшедшей трагедии. Где была допущена ошибка? Почему всего через день туземцы пришли с повинной? Мы до сих пор так и не поняли этого.

Ван Рийн с довольным видом потер руки. Глаза его блестели.

— Ну, и до чего же додумались ваши парни? — спросил он.

Пер развел руками.

— Самую толковую идею высказал Уженков, — ответил он. — Туземцы поначалу подумали, что мы готовим базу для будущего вторжения, и решили уничтожить лагерь. Но затем они увидели, что мы используем в основном лишь парализующие лучи, не пытаем пленных, не пытаемся мстить за убитых — и поняли свою ошибку.

— Хм-м… неглупо, — заметил торговец, попыхивая трубкой. — Похоже, у вас другое мнение, Мануэль.

— Долг не позволяет мне противоречить моему капитану, сеньор.

— Почему же вы тогда не выполнили его приказ там, на Каине? Выходит, там вы позволяли себе иметь особое мнение? Говорите, черт побери!

— Если сеньор настаивает… — растерянно сказал Мануэль. — Я не ученый и вообще человек не очень образованный, но… Но мне кажется, что я понимаю миллиан. Они немногим отличаются от туземцев с других планет, с которыми я воевал, будучи наемником.

— Как это?

— Понимаете, сеньор, каиниты всю свою жизнь смотрят смерти в лицо. Для того чтобы выжить, им прежде всего необходима храбрость и сила. Они долго наблюдали за нами со стороны и решили, что у нас, землян, нет ни того ни другого. Действительно, мы постоянно полагаемся на мощь машин и оружия, ночью практически слепнем, на охоту не ходим, питаясь большей частью привезенными с собой продуктами. Понятно, что они стали презирать нас, считать менее развитыми, чем даже рабы-лугалы. А на животных туземцы привыкли охотиться, используя при этом все методы, включая хитрость. Когда же мы дали им отпор в бою, то миллиане вновь признали нас равными себе и начали мирные переговоры.

Ван Рийн с шумом выдохнул облачко дыма.

— Еще более неглупо, — сказал он. — Есть еще какие-то мнения?

— Нет, сэр, — ответил Пер. — Это две наши основные точки зрения.

Ван Рийн внезапно расхохотался:

— Все это чушь, господа, совершеннейшая чушь! Усаживайтесь поудобнее, друзья, налейте еще по стакану бодрящих напитков по вашему вкусу и приготовьтесь выслушать разгадку.

Гарри помрачнел — видимо, ему было обидно за сына.

— Прошу прощения, сэр, — резко сказал он. — Вынужден напомнить: вы на Каине не были ни разу.

— Во плоти и крови, конечно, не был, — добродушно возразил ван Рийн и указал на свой объемистый живот. — Здесь слишком много того и другого, чтобы ныне покидать это уютное кресло. Но на Каине я все же побывал — вернее, там мысленно побывал мой старый мозг. Он, конечно, порядком проржавел и пропитался алкоголем, но все же хранит столько информации о Вселенной, сколько нет во всех компьютерах развитых миров. Что бы ни произошло с моими кораблями, я всегда могу вспомнить подобные случаи: на Ксаваду, Дубаирре, Тамене… словом, где угодно. Точных аналогов, как правило, не существует, но всегда можно из толстой связки хитроумных отмычек подобрать нужную. Но главный мой ключ — удивительный ключ — это логика. Логика ван Рийна!

Торговец замолчал, очень довольный собой. Он явно ждал, что мы начнем уговаривать его поделиться своими секретами, но мы с Гарри вместо этого наполнили свои стаканы. Ван Рийн тяжело вздохнул, умоляюще глядя на нас. Мы молча пили виски. Торговец рассмеялся, видимо, решив проявить свой характер в другой раз.

— Ладно, так и быть, расскажу вам, — согласился он. — Только коротко, поскольку близится обед — если только кухня не провалилась в ад. Ключом всей проблемы для меня оказались лугалы. Вы называли их рабами, и в этом была ваша главная ошибка. Они не рабы, а домашние животные!

Пер вздрогнул.

— Не может быть! — запротестовал он. — Они говорят на местном наречии, и…

— Да, да. Я готов даже поверить, что они знают высшую математику. И все же это только хорошо прирученные животные. Что такое раб? Человек, вынужденный выполнять приказания своего хозяина под страхом наказания. Гарри давеча говорил, что не стал бы доверять рабу оружие, и я с ним согласен. Ибо человеческая история полна восстаниями рабов, бегством рабов, убийством рабами жестоких хозяев и так далее. Но зато вы, Гарри, спокойно доверяете своих детей могучим мастиффам, у которых оружием служат острые клыки! Вот где разница. Раб может повиноваться, а может и восстать. Перед собакой такая проблема не стоит. Ее гены запрещают поступать иначе.

Вы сами упоминали о том, что миллиане в течение тысячелетий выращивали лугалов, целенаправленно изменяя их наследственность, пока они не превратились в новый вид. Так оно и должно было быть. Если бы лугалы были не животными, а рабами, то им тоже не доверяли бы. Но это еще не все. То, что вы рассказали, доказывает, что миллиане также являются животными, только дикими! Их можно уподобить тиграм или буйволам. Долгие века они использовали лугалов для грязной работы, до того как те стали полностью разумными. Готов биться об заклад, что миллиане выращивали их, как муравьи — тлей. Вспомните, вы не видели ни одного лугала, не зависящего от своего хозяина. Как нет чувства стадности у миллиан, так нет свободной воли у лугалов.

Это на корню разрушает вашу гипотезу о страхе перед вторжением. Не способные сами к длительным и сложным коллективным действиям, они не могут вообразить себе армию противника, а следовательно, и вторжения. Что же касается вашей теории, Мануэль, то здесь тоже концы с концами не сходятся. Наверняка миллиане также не все одинаково сильны и храбры, но бесконечных войн и схваток между ними тем не менее не происходит. А все потому, что они считают друг друга равными.

Так что же произошло на самом деле? Когда люди высадились на планете, то миллиане, естественно, посчитали их равными себе. Возможно, они даже приняли машины за ваших слуг. Но однажды они узнали, что люди подчиняются приказам своего командира! Как такое может быть? Ни один миллианин не подчинится приказу другого миллианина. Ха! Выходит, чужеземцы — лугалы особого рода. За исключением Пера, конечно — ведь все приказы исходят от него. Что же касается его помощников, скажем, Мануэля — то это всего лишь старшие лугалы. А когда Пер упомянул о Боге… — Ван Рийн с раздражением перекрестился. — Я не богохульствую, — продолжал он, — но все же для большинства людей, кроме глубоко верующих, Бог — это некий символ. Мы охотно готовы выполнять его волю, когда это не противоречит нашим интересам, но в глубине души надеемся, что он закроет глаза на наши так называемые человеческие слабости: гнев, гордыню, обжорство, похоть и все прочее, что делает жизнь привлекательной.

Пер сказал о Боге как о верховном господине. Но это означало с точки зрения миллиан, что и сам Пер — лугал! Никто из них не потерпел бы над собой хозяина. Не случайно у них нет религий — хотя у лугалов, судя по всему, она имеется.

Встревоженный Шивару попытался узнать у Пера, где же хозяева людей. Оказалось, что их не было! Можете себе представить, как были встревожены миллиане. Известно, что и собаки порой срываются с цепи. Несомненно, и на Каине случалось, что лугалы набрасывались на своих хозяев и убивали их. Ваше могущество было очевидно, и это вызывало у туземцев еще большие опасения. Вероятно, они решили: эта порода лугалов сошла с ума и истребила своих хозяев. Итак, что бы вы предприняли, друзья, если бы узнали, что по соседству расположилась стая бешеных собак, убивающих» людей? То-то.

Ван Рийн опустошил с удовлетворенным видом очередную кружку пива. Некоторое время все молчали, размышляя над его словами.

— Ваше объяснение кажется мне несколько натянутым, — с сомнением сказал Гарри.

— Нет, — возразил Пер, покраснев от возбуждения. — Все сходится! Фримен ван Рийн выразил словами то, что я интуитивно чувствовал. Шивару мне казался прямодушным и честным, он не был способен на коварство и предательство! Но мыслил он совершенно иначе, и мы часто не понимали друг друга. Это и стало причиной трагедии…

— Итак, миллиане дружно решили, что вы сумасшедшие лугалы и вас необходимо изгнать или уничтожить, — продолжил ван Рийн. — Прямой атакой это сделать не удалось, и тогда они попытались использовать для этого пленников. Но Мануэль смешал их карты.

— Но почему они так резко изменили свое мнение о нас? — недоуменно спросил Пер.

— Вам просто повезло. Миллиане стали свидетелем того, что ты отдал приказ, а твои люди не подчинились ему. Это было невозможно! Лугалы могут сойти с ума, могут убить своего хозяина, но их природа не позволяет не выполнить приказа. К тому же вы сохранили жизнь пленникам — безумные лугалы так бы не поступили. Следовательно, вы не могли быть домашними животными, здоровыми или больными. Выходит, вы — дикие животные! Мозг каинита примитивен, но не лишен здравого смысла. Если вы не лугалы, то тогда вы — миллиане.

Поняв это, Шивару решил, что поступил с вами несправедливо. В глубине души он чувствовал себя ответственным за все произошедшее. К тому же он не хотел упускать выгоду от торговли с вами. Шивару убедил в этом других миллиан и попытался исправить содеянное.

Ван Рийн вновь потер руки.

— О-хо-хо, какими отличными партнерами они будут для нас.

Некоторое время мы сидели, обсуждая стратегию дальнейшей торговли на Каине, пока дворецкий не пригласил нас к обеденному столу. Мануэль помог Перу встать.

— Мы как следует проинструктируем тех, кто отправится на Каин, — сказал Пер. — Надо доказать им, что мы — люди, а не дикие животные.

Мануэль вежливо возразил:

— Простите, капитан, но мы на самом деле дикие животные!

Ван Рийн остановился возле двери и задумчиво взглянул на нас.

— Нет, — проворчал он, — не все, а только лучшие из нас.

— Как это? — удивился Гарри.

— Потому что такие люди, как мы, поступают так или иначе по собственному разумению, — ответил ван Рийн. — Мы все обсудили и приняли разумное решение. Сами приняли! А сколько людей в душе являются домашними животными? Они хотят, чтобы ими кто-то руководил, чтобы кто-то заботился об их нуждах и защищал от других и даже от самих себя. Почему все подлинно свободные человеческие общества оказываются столь недолговечными? Не потому ли, что так мало рождается людей, подобных диким животным?

Ван Рийн подошел к прозрачной стене и указал на город, окутанный облаком смога:

— По-вашему, эти лугалы свободны? — презрительно воскликнул он.

МЕЛКАЯ ПОДРОБНОСТЬ

(рассказ)

Эту планету нашли во время первой Великой Разведки. Вскоре после появления отчета туда отправилась экспедиция, ибо подобное казалось невозможным.

Планета облетала солнце класса G9 по орбите радиусом в три астрономические единицы, получая в восемнадцать раз меньшую плотность излучения, чем Земля. Эти и некоторые прочие (например — сильное магнитное поле) условия должны были сформировать планету субюпитерианского[82] типа, что, в общем-то, и подтвердилось — она была в пятнадцать раз тяжелее Земли. Однако практически вся эта масса приходилась на твердое вещество, атмосфера здешняя оказалась всего лишь раза в полтора плотнее земной и вполне годилась для дыхания.

— Кто спер отсюда весь водород? — стало дежурной шуткой исследовательской группы. Считается, что у больших планет в химическом составе преобладают водород и гелий. На Парадоксе, как ее неофициально называли, сохранившийся гелий составлял примерно восемь процентов атмосферы. Это создавало некоторые технические трудности, требовавшие решения прежде, чем кто-либо осмелится на посадку. Однако люди все же должны были высадиться, ведь перед ними стояла такая восхитительно-сложная загадка.

Практически круглый океан подсказал, а изучение его дна вроде бы и подтвердило ответ. Вначале Парадокс был вполне обычной планетой с четырьмя спутниками, вот только самый большой из них (возможно — захваченный астероид) имел вытянутую орбиту. Наконец, из-за возмущений он стал цеплять за верхние слои атмосферы, которая в то время простиралась за предел Роша[83]. С каждым все более и более низким прохождением ударной волной в космос выносило огромное количество газа, в основном легких молекул.

Разрушение спутника ускорило и усилило этот процесс, увеличив поверхность вращающихся тел. Потом все осколки упали практически одновременно и создали эту огромную космическую загадку. Возможно, испарившиеся из руды и раскаленным туманом, разбрызганные по половине планеты атомы металлов соединились с остатками водорода, если таковые имелись.

Как бы то ни было, после этого в атмосфере Парадокса остались только вещества, не игравшие прежде большой роли, — двуокись углерода, водяные пары, метан, аммиак и прочее в этом роде. Если не говорить о небольшом количестве гелия, планета стала похожа на молодую Землю. Она получала меньше тепла и света, но, благодаря парниковому эффекту, большая часть ее воды осталась жидкой. С развитием жизни появился фотосинтез, и постепенно воздух превратился в кислородно-азотную смесь, характерную для террестроидных планет.

Гелий оказал довольно интересное воздействие на биологию, но и этим никто особо не заинтересовался. Как-никак, гипердрайв открыл путь к нескончаемым чудесам, а разведчики обычно выбирали самые из них эффектные. Парадокс лежал в сотне парсеков от Солнца. До многих тысяч миров добраться было легче, на многих из них жилось приятнее и безопаснее. Экспедиция улетела, а последователей не воспоследовало.

Вначале она ненадолго посетила соседнюю звезду, где на одной из планет разумные существа развили многообещающий набор цивилизаций. Но таких и рядом с домом хватало.

За эрой научных исследований последовала эра коммерческой экспансии. В секторе начали появляться торговцы. На Парадокс они внимания не обратили — доходов там не предвиделось, — но населенную планету соседней системы исследовали. На языке самой развитой из местных цивилизаций планета называлась «Триллия», что и стало ее названием на латыни Лиги. После прилета людей туземцы, чья техника находилась на уровне первой промышленной революции, прямо загорелись желанием приобщиться к чудесам современности.

К сожалению, очень немногие их товары могли найти спрос на других планетах; кроме того, даже по меркам Торгово-технической Лиги они. жили у черта на рогах. Из-за очаровательных произведений искусства на Триллию изредка заезжали, но лишь тогда, когда крюк получался не очень большим. Заодно это позволяло послеживать за туземцами. Не имея средств, чтобы покупать у Технической цивилизации необходимые устройства, они начали изобретать все сами.

Наружной двери не было, ее заменяли раздвинутые Брайсом Харкером и вновь сошедшиеся за его спиной цветущие, пряно пахнущие лианы. Комнату заливал золотистый солнечный свет, косо проникающий сквозь прорезанные в округлой стене стрельчатые окна; мебели на деревянном полу было совсем немного, только несколько стульев да низкий столик с кристаллом горного хрусталя причудливой формы. По триллианским стандартам потолки считались высокими, но Харкеру, с его средним для человека ростом, приходилось пригибаться.

Витвит выбежал из соседней комнаты, отложил в сторону томик стихов, который только что читал, и пропищал:

— О, добро пожаловать, милый человек, — О-ооо!

На него смотрел ствол бластера.

— Стой на месте, — осклабился Брайс. Висевший на его груди вокалайзер превратил эти слова в высокие, певучие звуки ленидельского языка. Однако ни словаря, ни грамматики устройство не меняло. Харкер точно знал: опустив без извинений все витиевато-вежливые формулы общения, он наносит собеседнику смертельное оскорбление.

Этого он и хотел.

— Мой… мой… мой дорогой друг из почитаемого Солнечного Содружества, — запинаясь, начал Витвит, — наверное, это… это, наверное, шутка, которую мне, простому пилоту, не понять. Я с радостью посмеюсь, если ты этого хочешь, а потом — мы… мы выпьем чаю с пирожными. У меня есть настоящий «лапсан сучон» с Земли, и совсем недавно я нашел изумительный рецепт пирожных…

— Тихо! — рявкнул Харкер. Его взгляд скользнул по окнам. Всю землю между красноватыми стволами деревьев устилал фейерверочной яркости ковер из цветов, в воздухе трепетали маленькие, пестрые крылья; вдали слышался шум Водопада, Звенящего Подобно Стеклянным Колокольчикам. Аннанна, как и большинство городов Ленидела, основного государства Триллии, раскинулась в зелени лесов и парков. Несмотря на это, здесь жило порядка двух миллионов триллианцев, и все они были при деле. По небу летело три самолета. В любой момент какой-либо прохожий или велосипедист, появившийся на Тропинке Прекрасных Цветов И Моста, Изгибающегося, Словно Музыкальная Нота, мог задаться вопросом, с чего бы эти двое застыли в таком напряжении дома 1337.

Витвит окинул взглядом комбинезон и обувь Брайса, сверток за его плечами, резкие черты худого лица, черный глазок ствола. Слезы затуманили его большие синие глаза.

— Я чувствую, что вы ввязались в какое-то отчаянное предприятие, которое наносит ущерб вашей внутренней, все еще, по моему мнению, существующей доброте, — дрожащим голосом произнес триллианец. — Могу ли я просить о чести получить милостивое соизволение помочь вам в вашей беде?

Харкер зло сощурился, глядя на триллианца. «Интересно, а все-таки что мы знаем об этой породе? Паршивый нечеловек — хотя до сих пор я не имел ничего против его существования». В ушах у него стучало, тело покрылось потом, в пересохшем рту стоял противный, какой-то ватный привкус.

Хотя чего, собственно, было бояться? Пленник выглядел совершенно беспомощным. Витвит был двуногим прямоходящим, но в его неуклюжем теле от разлапистых ступней до больших, похожих на раковины ушей едва ли набирался метр. На каждой из двух тонких, как палки, рук — по четыре жалких, напоминающих соломинки пальца. Шарообразная голова, короткая, тупая морда с влажным черным носом, крошечным ртом, дрожащими усами и мохнатыми, косо посаженными бровями. Подобная внешность, вкупе с хвостом и покрывающим все тело серебристо-серым мехом, дали Олафсону повод заметить, что единственная опасность, исходящая от данной расы, — они такие хорошенькие, что от этого может вытошнить.

На Витвите не было ничего, кроме прихотливо расшитого кимоно с розовым кушаком, завязанным бантиком. Оружие отсутствовало — да и знал ли он вообще, что с тем оружием делают. Триллианцы всеядны, но, казалось, не проходили через стадию охоты в своей эволюции. Войн у них не бывало, а насилие против личности ограничивалось нечастыми драками.

«Но тем не менее, — думал Харкер, — у них хватило мозгов, чтобы выбраться в глубокий космос. Осмелюсь заметить, что даже невооруженный полицейский — Блюститель Вежливости — может использовать свою машину против нас как таран. Торопись!»

— Слушай, — сказал он. — Слушай внимательно. Ты, конечно, слышал, что у большинства разумных существ встречаются представители, которые ничуть не гнушаются использовать грубую силу и убийство не только для самообороны.

Витвит утвердительно махнул хвостом:

— Я до глубины души поражен этим фактом, учитывая, что он затрагивает расы, чьи достижения превосходят все возможные похвалы. Однако не только я со своими скромными умственными способностями, но и самые выдающиеся наши мыслители тщетно пытались понять…

— Заткни хайло! — Вокалайзер издал бессмысленные звуки; сообразив, что закричал по-английски, Харкер снова перешел на ленидельский. — Предлагаю не терять временив Мои партнеры и я только притворяемся, что прилетели сюда для торговли; на самом деле мы хотим получить триллианский космический корабль. Проект настолько важен, что при необходимости мы будем убивать. Только попробуй помешать, мгновенно превратишься в кучку липкого пепла, за мной не заржавеет. Ты — не единственный, через кого мы можем действовать, есть и другие пилоты, так что не воображай, будто, пожертвовав собой, ты сможешь нас остановить. С другой стороны, ты — самый удобный вариант. Слушайся — и будешь жить. Нам ни к чему тебя убивать. — Он помедлил. — Мы даже можем отправить тебя домой с приличной суммой денег. Нам это будет по карману.

Вставшая дыбом шерсть Витвита произвела бы потрясающее впечатление на другого триллианца, на взгляд же Харкера, он просто превратился в пушистый шарик, обтянутый кимоно, размахивающий хвостом и испускающий негодующие рулады:

— Но это же сумасшествие… если я могу так выразиться об уважаемом госте… Наш неуклюжий, громыхающий, хрупкий, ненадежный, примитивный корабль, когда вы прилетели на судне, отражающем столетия развития? Зачем, зачем, зачем, во имя всего святого, зачем?

— Потом узнаешь, — неопределенно пообещал Харкер. — Ты завтра должен лететь в обычный рейс снабжения на базу Гвинсай, правильно? Сегодня днем ты поднимешься на борт, чтобы сделать последний осмотр и подготовиться к старту. Мы пойдем с тобой. Ты должен отправиться через час, а значит, вещи уже сложены. Видишь, я не зря добивался твоей дружбы. Так, а теперь медленно иди передо мной, принеси сюда свой багаж и распакуй его, а я проверю, что там у тебя есть. Потом выходим.

Витвит еще раз посмотрел в черный глазок бластера. По его телу пробежала дрожь, встопорщенная шерсть жалко обвисла; волоча по полу хвост, он пошел во внутренние комнаты.

Завидев своего главаря, сопровождаемого уныло плетущимся триллианским пилотом, приземистый Лео Долгоров и пепельный блондин Эйнар Олафсон облегченно вздохнули и хором выругались.

— Чего так долго? — поинтересовался первый. — Спал ты там, что ли?

— Нет, он просто ввязался с этим типом в соревнование по расшаркиванию ножкой, поклонам и умащиванию друг друга елеем, — нехорошо ухмыльнулся Олафсон.

— Проблемы? — спросил Харкер.

— Н-нет… трое или четверо прохожих остановились поговорить — мы рассказали им легенду, и они отстали, — сказал Долгоров. Харкер кивнул. Он долго думал, как его охранникам объяснить свое присутствие здесь — они-де собирались нанести Витвиту визит, но ждали, пока личный друг пилота, Харкер, сделает ему подарок. Ложь должна быть правдоподобной, а триллианский разум отличается от человеческого.

— Правда, все висело на волоске, — начал Олафсон, но тут же смолк, заметив выехавшего из-за поворота и тут же разразившегося целой трелью цветистый приветствий велосипедиста.

Разговор становился неизбежным. Сейчас в Витвита никто не тыкал бластером, но в каждой кобуре рядом с его головой оружие было наготове. (Харкер и его приятели приложили массу усилий, убеждая всех и каждого, что ношение оружия — мирный, но высоко символичный обычай в их части Технического сообщества и что без оружия они будут чувствовать себя еще хуже, чем бритый триллианец.) Насколько понял до предела напрягшийся Харкер, ответ пилота был вполне обычным. Но, видимо, что-то в его интонациях выдавало некую потерянность, и велосипедист остановился.

— Ты чувствуешь себя вполне превосходно, дорогой друг? — спросил он.

— Конечно же, наипочтеннейший Пвидди, и все мои мысли полны глубочайшей признательности за твою постоянную дружескую заботливость, — ответил Витвит. — Я… э, эти добрые гости, принадлежащие великолепной культуре покорителей звезд, делились со мной опытом — о, я просто обязан рассказать тебе об этом позже, дорогой друг! — и, естественно, меня это погрузило в раздумья, ведь вскоре я отправляюсь в новое путешествие. — Руки, хвост и усы говорящего непрерывно двигались. «Что означают эти жесты? — холодея от ужаса думал Харкер, но затем стиснул зубы. — Кто не рискует, тот не пьет шампанского». — Нижайше прошу простить меня, что я убегаю после столь непродолжительной беседы. Но у меня есть обязательства, требующие выполнения, и до того, как я лягу спать, мне много еще надо проехать.

— Понятно. — Потратив всего какие-то пять минут на то, чтобы раскланяться со всеми, Пвидди укатил. За это время мимо прошло еще несколько триллианцев, однако ни один воспитанный человек не вмешивается в чужой разговор, даже для приветствия, поэтому проблем они не создали.

— Пошли, — прохрипел Долгоров.

За маленьким домиком с островерхой крышей располагалась беседка, а в ней — личный флиттер Витвита, машина большая и роскошная — достаточно большая, чтобы три человека могли втиснуться на задние сиденья, что тоже было частью плана Харкера. Аэрокар, использовавшийся людьми во время их пребывания на Триллии, имел чересчур инопланетный вид, и его бросили.

— Заводи! — Долгоров ударил Витвита кулаком.

— Ты что, озверел? — схватил его за руку Олафсон. — Хочешь голову ему оторвать, что ли?

Витвит согнулся над приборной доской, крепко зажмурил глаза и дрожал, пока Харкер не пнул его в бок:

— Нечего падать в обморок.

— П-прошу прощения. Жестокость так потрясла меня, — Витвит весь сжался, услышав их хохот. Его пальцы двигали рычаги и нажимали кнопки. Управления жестами в световом поле здесь не знали, не говоря уж об автопилоте, получающем команды с голоса. Перегруженный флиттер карабкался в небо. Гравитационный двигатель била дрожь, но Харкер решил, что до космопорта эта калоша как-нибудь дотянет. А потом ничто не будет иметь значения, кроме отлета с планеты.

«Не то чтобы это было плохое место», — думал он. Размер, тяготение, атмосфера, восхитительные на вкус виды жизни — все как на Земле, которой Земля перестала быть, а может, никогда и не была. Широкий горизонт, высокое небо, омываемое светом и дождем. Выглядывая наружу, он видел леса тысячи оттенков зеленого, луга, блеск рек, изредка — россыпи кукольных домиков, золотисто-коричневые поля спеющих хлебов и мягкую пышность цветоводческих ферм. Впереди поднималась белоснежная, как Фудзи, Гора, Главенствующая Над Ленидельским Восходом Луны. Солнце, более желтое, чем земное, окрашивало золотом и ее, и немногочисленные облака.

Мягкий мир для мягких людей. Слишком мягких.

Тем хуже. Для них.

К тому же, пожив здесь шесть месяцев, выросшая в городе троица готова была на стенку лезть от тоски. Харкер достал сигарету и глубоко затянулся, наполнив легкие едким дымом.

«А ведь мне почти хочется, чтобы там вышла какая-нибудь драчка», — с ненавистью подумал он.

Но ничего не случилось. Полгода тяжелой, терпеливой разведки сторицей себя окупили. Помогло и то, что триллианцы — ну, нельзя даже сказать, что их служба безопасности работала спустя рукава, им просто и в голову не приходила ее необходимость. Витвит связался по радио с диспетчером, получил «добро» и направил флиттер через открытый грузовой люк прямо в трюм своего корабля.

Из построек Технической цивилизации порт напоминал разве что отдаленные и самые редко посещаемые аванпосты. Да и то сказать, триллианцы за пятьдесят лет прошли путь от винтовых самолетов до космических кораблей. Такая сосредоточенность на исследованиях и развитии шла неизбежно за счет снижения производства и эксплуатации. Немногие сделанные ими корабли являлись лишь экспериментальными моделями, для содержания нескольких созданных ими на соседних звездах научных баз хватало трех-четырех грузовых судов.

Сооруженный на высоком, продуваемом холодным ветром плато триллианский космопорт представлял собой железобетонный пятачок с парой зданий и башней диспетчера по краям. Сейчас здесь стояли два корабля. С одного, по случаю ремонта, была снята половина обшивки, рядом с ним суетились пушистые фигурки. В самом дальнем углу площадки толстой сигарой, расписанной веселенькими — розовыми и голубыми — растительными узорами, возвышался на своих посадочных опорах корабль Витвита. Размером не меньше, чем грузовик класса «Дромонд»; он брал, однако, меньше тысячи тонн полезной нагрузки. Все место съедали примитивные системы двигателей, управления и жизнеобеспечения.

— Желаю тебе очень-очень приятного путешествия, — раздался по радио голос начальника порта. — Не окажешь ли ты мне честь, приняв приглашение отобедать? Моя жена, если мне позволят похвастаться, открыла замечательные кулинарные свойства некоторых водорослей с Гвинсая, а я, дорогой друг, хотел бы услышать твое мнение о новой стихотворной форме, с которой я сейчас экспериментирую.

— Нет… благодарю тебя, нет, невозможно, прошу прощения… — Трудно было сказать, дрожь в голосе Витвита была следствием страха или табачного дыма, заставлявшего его кашлять. Триллианец резко бросил флиттер в корабль.

Получив разрешение на взлет, «Безмятежность Уважаемого Философа Иттипу» поднялась в рассветное небо. Когда Триллия превратилась в уменьшающийся на фоне звезд сапфир с облачными прожилками, Харкер глубоко вздохнул:

— Теперь можно расслабиться.

— Где? — проворчал Олафсон. В единственной каюте три человека едва помещались. Спать им придется по очереди в коридоре, ведущем к двигательному отсеку. А путешествие обещало быть долгим, из-за хилого гипердрайва этот корабль полз с максимальной псевдоскоростью один световой год в сутки.

— Как же, мы можем любоваться прелестной настенной росписью. — Долгоров с ненавистью пнул покрытую сложным орнаментом переборку.

Витвит, поникший над приборной доской, дернулся, как от боли:

— Прошу вас, добрый, милостивый сэр, не царапайте произведение искусства.

— А тебе-то что? — спросил Долгоров. — Ведь ты на этой куче хлама все равно больше летать не будешь.

Витвит заломил руки:

— Все равно не надо их портить. Вдруг будущий хозяин их оценит? Я столько времени потратил, выписывая все до мельчайших деталей.

— Так вот почему у вас на кораблях летают по одному, — рассмеялся Олафсон. — Мне всегда казалось опрометчивым отсутствие хотя бы одного запасного пилота. Будь на борту два триллианца, они так поцапались бы насчет внутренней отделки, что дошли бы до состояния полной невменяемости.

— Что вы, нет, — чуть спокойнее возразил Витвит. — Обслуживающий персонал сведен до одного человека, потому что на деле больше и не требуется. Межзвездный перелет осуществляется автоматически, а тот, кто находится на борту, занимается исключительно обслуживанием. Если этот единственный член экипажа пострадает во время полета, корабль сам встанет на орбиту вокруг планеты назначения, и на его борт поднимутся другие. Дополнительный экипаж лишь попусту займет место, необходимое для пассажиров. Я удивлен, что вы, сэр, со столь сильным интеллектом, столь долго изучая нашу практику межзвездных полетов, не знали…

— Да знал я, знал! — Олафсон взмахнул руками, насколько позволял потолок. — Стоит задать риторический вопрос, и сразу получаешь развернутый ответ.

— Могу ли я, в свою очередь, нижайше просить посвятить меня в причины, побудившие вас… отторгнуть… космический корабль, до смешного не соответствующий стандартам вашего, о, столь умудренного общества?

— Можешь. — Теперь, когда все уже было позади, Харкер пришел в великолепное расположение духа. Удалось. И вправду удалось. Он сел на мягко обитую, благоухающую палубу и закурил сигарету. Его потряхивало в такт гравитационному двигателю: неуклюжая система рассеивала энергию. Создаваемое ею тяготение волнообразно менялось.

— Полагаю, мы вполне можем назвать себя преступниками, — сказал он. — По-ленидельски это звучало несколько мягче. — Дома нам не остаться в живых, если кое-кто узнает о некоторых наших делах… Но мы никогда не получали с этого больших денег. А теперь — получим.

Продолжал он из чистого бахвальства:

— Ты знаешь, мы прилетели на Триллию полгода назад, на корабле, скупавшем произведения искусства. Мы привезли с собой кое-какие товары и объявили о своем намерении осесть здесь на время, чтобы выяснить возможности создания постоянной торговой точки и регулярных челночных рейсов на какую-нибудь из технологических планет. Так считал и капитан корабля. Он отговаривал нас, убеждал, что дело не выгорит, и мы просто застрянем на Триллии, пока рядом не окажется очередной корабль Лиги, а вряд ли это случится раньше чем через год. Но мы продолжали настаивать и заплатили за проезд, так что он просто пожал плечами. — Харкер тоже пожал плечами.

— Ты мне это рассказывал, — проговорил Витвит. — Я был неимоверно восхищен вашей, как мне казалось, дружбой.

— Мне нравится твое общество, — улыбнулся Харкер. — Ты вообще ничего медвежонок… В основном мы взялись за тебя, выяснив, насколько ты подходишь для наших целей: постоянный пилот транспортника, холостяк — не будет проблем с семьей, трепло, из которого можно выкачать любую необходимую информацию. Похоже, мы оказались правы.

— Хотелось бы надеяться, — мрачно добавил Долгоров. — Эти товары стоили нам всех денег, которые мы могли наскрести вместе. Я вкалывал два года кряду и жил как монах, чтобы внести свою долю.

— А теперь мы будем жить как факиры, — сказал Олафсон. — Но потом — потом!

— Очевидно, вашей целью был триллианский корабль, — вежливо вставил Витвит. — И это меня поражает.

— Корабль как таковой нужен нам лишь для демонстрации, — ответил Харкер. — Нам нужны его планы, чертежи. Их легко будет составить, имея сам корабль и руководства по обслуживанию, находящиеся на борту.

Витвит повел ушами:

— Вы собираетесь опубликовать данные из научного интереса? Очевидно, что для существ, чьи предки летали на более совершенных моделях сотни лет назад, если они вообще летали на чем-то столь же грубом, — очевидно, что интереса нет никакого. Хотя… возможно, многие, по вашему мнению, заплатят за удовольствие наблюдать наши жалкие попытки? — Он развел руками. — Но ведь вы могли почти даром купить полное описание, или, наконец, можно было попросить меня, я был бы безмерно счастлив достать комплект и подарить его вам. — С робкой надеждой в голосе он продолжил: — Как видишь, дорогой друг, решительные действия совсем необязательны. Давайте вернемся. Я сообщу, что вы остались на борту по ошибке…

Олафсон заржал, а Долгоров ответил:

— Даже ваши власти не могут быть настолько дурковатыми.

Харкер раздавил окурок о палубу (пилота передернуло) и неторопливо стал объяснять:

— Этот корабль нужен нам именно из-за своей примитивности. Когда первые люди вступили с вами в контакт, эра электроники у вас еще не началась. Они или кто-то позже привезли вам книги по физике. Потом ваши умные парни поняли теорию таких вещей, как контроль над гравитацией и гипердрайв. Но с инженерной практикой все обстояло несколько иначе.

Чертежей космических кораблей у вас не было, а когда наконец появилась возможность о них спросить, обнаружилось, что идеалистический период Технической цивилизации уже закончился и дело приходится иметь с крутыми ребятами. А назначенная цена намного превосходила ту сумму, которую вся планета могла набрать в валюте Лиги. И это была цена всего лишь чертежей, не говоря уж о самом корабле. Не знаю, известно ли это тебе лично — вообще, это не секрет, — но такова политика Лиги. Ее компании связаны соглашением.

Однако мешать кому-то самостоятельно выйти в космос они не собирались. Возьмем, к примеру, Триллию. Вы, скажем, в общих чертах узнали, что такое транзисторы. Но это не давало вам возможности их производить. Они, да и еще миллион разных необходимых вещей, требуют целого промышленного комплекса. Чтобы придумать и построить его с учетом неизбежных ошибок в процессе, потребуются минимум десятилетия, к тому же придется привлечь все население и жить в бедности, ведь весь капитал надо будет вкладывать в дело. Вы, триллианцы, были достаточно сообразительны, чтобы не платить такую цену. Вы решили продвигаться медленнее. Но в то же время ваши ученые и любители приключений изнемогали от желания полететь в космос.

Я согласен, что и здесь вы поступили разумно. Вы поняли, что не можете сразу перейти от ранних двигателей внутреннего сгорания к совершенным космическим кораблям — к цельной системе, состоящей из термоядерной энергетической установки, полуразумных навигационных и инженерных компьютеров, полностью автономной системы жизнеобеспечения; и все это должно работать с использованием микросхем, переходов на молекулярном и ядерном уровнях и силовых полей, а не на разных там шестеренках и кривошипах. Боюсь, еще не одно ваше поколение не сможет построить подобное.

Но вы смогли продвинуться, создав огромные, неуклюжие, но работоспособные атомные реакторы. Для создания необходимых сил и управления ими вы использовали электронные лампы и километры проводов. Можно хранить данные на ленте, а не в молекулах, выводить их на экран кинескопа, а не с помощью квантово-полевого сканера, строить компьютеры на миниатюрных газонаполненных элементах, срабатывающих за микросекунды, а не на фотонных переходах, которым требуются на это наносекунды.

Вы похожи на островитян, не знавших ничего, кроме каноэ, пока мимо не проплыла атомная подводная лодка. Скопировать ее они не могли, но зато придумали поршневую паровую машину для вращения винта, приделали воздуховод, чтобы можно было погружаться — и готово. На чужих она, конечно, впечатления не произведет, но океан худо-бедно переплыть сможет, да и соседей в священный трепет повергнет.

Харкер прервался, чтобы перевести дыхание.

— Понятно, — медленно проговорил Витвит, подергивая хвостом. — Вы сможете продать наши изобретения софонтам, находящимся на протоиндустриальной стадии технологического развития. Идея гениальная. Но почему просто не купить эти планы для перепродажи?

— Да все эта чертова Лига, лезет не в свое дело, — сплюнул Долгоров.

— Дело в том, — объяснил Олафсон, — что технологию постройки современных космических кораблей в свое время продали не очень современным людям. Некоторые из них даже не подошли к индустриализации, они были варварами железного века с единственной мыслью в башке — как бы что-нибудь завоевать и пограбить. Чем они и занялись, получив самопилотирующиеся, самообслуживающиеся и тому подобные корабли. Пограничным планетам это стоило жизней многих людей, да и материальный ущерб был не маленький. Однако по крайней мере до сих пор ни один варвар не мог скопировать такой корабль. Стоит отловить всех пиратов и воинствующих правителей — и все дела. Во всяком случае, Лига на это надеется. Она запретила подобную торговлю. — Он прочистил горло. — Я не говорю о расах, способных без посторонней помощи выйти в космос и к тому же не представляющих видимой угрозы. Вы можете покупать все, за что сможете заплатить. Цены на некоторые вещи столь велики лишь для того, чтобы вы не стали сразу конкурировать с давно образованными компаниями. Они предпочитают, когда новички постепенно вживаются в обстановку и под них можно подстроиться.

Но агрессивные, воинственные культуры, не заинтересованные в мирных соглашениях, — совсем другое дело. Категорически запрещено поставлять им что бы то ни было, способное помочь им выбраться за пределы своей планеты меньше, чем за сотни лет. Если агенты Лиги ловят кого-то на этом, они не сажают тебя в тюрьму для исправления, как это делает правительство, а просто пристреливают на месте.

Харкер скорчил гримасу.

— Однажды я видел телевизионное интервью, — заметил он. — Старина Ник ван Рийн сказал, что он бы таких нарушителей вешал, а не расстреливал. Веревка-де, она многоразовая.

— А этот корабль можно скопировать, — выдохнул Вит-вит. — Под руководством нескольких инженеров высокоразвитой цивилизации существа с более низким, чем у нас, уровнем технологии за сравнительно короткое время смогут наладить производство модели, приспособленной для себя.

— Я обучался инженерному делу, — сказал Харкер. — Лео — тоже, а Эйнар провел несколько лет на планетке, где у одной королевской семейки были грандиозные амбиции.

— Но ведь начнется кошмар! — возопил триллианец. Он уставился на каменные лица людей. — Вы не осмелитесь вернуться домой, — сказал он.

— А мы и не собираемся, — возразил Харкер. — При дворе Воителей у нас будет власть, богатство и все, что к ним прилагается, в количествах больших, нежели можно истратить за всю жизнь. Развлечений тоже хватит. — Он улыбнулся. — Понимаешь, построить космический флот с нуля — это красивая задачка. Думаю, что такое занятие мне понравится.

— А… а Торгово-техническая Лига не примет меры?

— Вот потому мы так и действуем. Узнай они о продаже планов, так ведь не успокоятся, пока не прижмут к ногтю наш проект. Но кого же заинтересует пропавший нетехнический корабль, а наше место назначения далеко за пределами сферы их обычной деятельности. Никто ничего не заметит, пока не объявится такая большая межзвездная империя, с которой им не справиться. А мы по мере роста наших ресурсов и возможностей будем обновлять и промышленность, и флот.

— Все улажено, — сказал Олафсон. — Мы станем принцами, как только появимся на земле Воителей с обещанным кораблем.

— А потом — королями, — добавил Долгоров. — Ты, чужак, веди себя соответственно. Ты не шибко нам нужен. Я и вообще подумываю, не вышвырнуть ли тебя в шлюз.

Несколько минут Витвит молча дрожал.

«Безмятежность и т. д.» улетала от золотого солнца Триллии; в отличие от кораблей земных, она пока не могла перейти на гипердрайв из-за слишком сильного гравитационного поля.

Харкер провел это время, осматривая корабль сверху донизу. Он уже однажды видел подобный корабль, но не осмелился тогда попросить о столь подробной демонстрации, какой возжелал сейчас.

— Я хочу до конца разобраться в доставшемся нам чудище, — сказал он, лично собирая и разбирая вновь громоздкую систему регенерации воздуха. Такая возможность имелась, большая часть оборудования была продублирована на случай неожиданной поломки в полете. Среди контейнеров с грузом для исследовательской команды на Гвинсае он с удивлением обнаружил узкий цилиндр длиной в сто двадцать сантиметров.

— Ведь это курьер, построенный в Солнечной системе! — воскликнул Брайс.

Витвит энергично зажестикулировал, соглашаясь с ним. Он из кожи вон лез, чтобы угодить захватчикам.

— Для срочных сообщений, превосходный сэр, — пролепетал он. — Гипердрайв, автопилот, радио, по прибытии начинающее работать, пока кто-нибудь не возьмет вложенное письмо…

— Знаю, знаю. Но почему вы не построили их сами?

— Если вы соблаговолите вдуматься, то поймете, что все, построенное нами, оказалось бы слишком медленным и ненадежным, чтобы с хорошей вероятностью обеспечить получение помощи. Учтите к тому же, что вряд ли на Триллии окажется корабль, готовый к старту. Поэтому курьер, как можно видеть из программы, настроен на заметно большее расстояние — чтобы покрыть которое не требуется, однако, слишком много времени, ведь построенные вами устройства значительно быстрее — на планету, э-э-э, Оазис… Английское слово, означающее красивый, прохладный, освежающий приют, правильно?

Харкер нетерпеливо кивнул:

— Да, у одной из компаний Лиги там небольшая база.

— Мы договорились, что они по требованию вышлют помощь. За деньги, разумеется. Ведь для нашей бедной экономики даже такая смехотворная старая калоша, как эта, все же крупное вложение, и подстраховаться не мешает.

— Понятно. Я и не знал, что вы купили эти штуковины — не то чтобы на них должны быть искусственно вздутые цены, они значат не больше пряностей или медицинского оборудования. Конечно, я не мог знать все подробности заранее, в особенности вещи, которые вы считаете настолько само собой разумеющимися, что даже и не упоминаете о них. — Харкер вдруг похлопал по круглой голове триллианца. — Знаешь, Витвит, а ты мне нравишься. Я прослежу, чтобы твоя помощь не осталась без награды.

— Достаточно проезда домой, — тихо сказал пилот, — хотя я и не знаю, как смогу показаться на глаза сородичам, став орудием, способствовавшим разрушениям и смерти миллионов невинных существ.

— Тогда не возвращайся, — предложил Харкер. — Все равно несколько лет мы не сможем тебя отпустить, а не то ты разболтаешь про наш план и координаты. Зато мы сможем, как и для себя, протащить на планету что пожелаешь и кого пожелаешь.

Маленькая фигурка выпрямилась, вынырнув из-под его ладони.

— Очень хорошо, объявил Витвит.

«Так быстро? — поразился Харкер. — Да, он не человек, но…» Его раздумья прервала последовавшая реплика:

— На самом деле, дорогой друг, я должен развеять твое заблуждение. Мы не покупали курьеры, а просто их подобрали.

— Что? Где?

— Ты когда-нибудь слышал о планете, названной земными первооткрывателями Парадокс?

Харкер порылся у себя в памяти. Перед отлетом с Земли он прочитал все записи, касающиеся окрестных звезд, какие только смог найти. Хотя людям это место известно было слабо, данных имелось дикое количество — солнца, миры…

— По-моему, да, — ответил он. — Большая такая, да? И еще атмосфера у нее какая-то дикая.

— Да, — быстро заговорил Витвит. — Это из-за нее Техническая цивилизация начала исследовать наш район. Но потом люди улетели. В последние годы, когда мы сами стали туда наведываться, мы нашли брошенный лагерь. Огромная масса оборудования, разработанного специально для Парадокса, там и осталась, ведь нигде больше оно не нужно, значит, и везти его никуда не стоит. Среди всего этого мы нашли и несколько курьеров. Думаю, их просто забыли. Ваша цивилизация может себе позволить расточительство, если я могу употребить это слово с должным уважением.

Он скрючился, будто ожидая удара. Его глаза блестели в полумраке трюма.

— Хм, — нахмурился Харкер. — Да вы, наверное, вычистили уже эту планетку.

— Нет, ничуть, — Витвит нервно пригладил взъерошившуюся шерсть. — Нам тоже не нужны тракторы, сконструированные на два и восемь g. На Парадоксе они могут работать хорошо и дешево, ведь потребляют они сырую нефть, а рядом с лагерем как раз обильные ее запасы. Но у нас уже были работающие от батарей гравитационные двигатели, хоть и устаревшие по вашим меркам. Да и оружие, служившее для защиты от животных, нам тоже совсем ни к чему. А колонизировать Парадокс у нас и в мыслях не было.

— Хм, — Харкер сделал жест рукой, будто отмахиваясь от надоедливого голоса. — Хм. — Он засунул руки в карманы и задумчиво побрел прочь.

После, прилично читая на ленидельском, он сверился со звездной лоцией. Статья о Парадоксе была краткой, будто из земной книги; несмотря на ограниченность поля своей деятельности, триллианцы встретили уже слишком много миров, чтобы позволять себе пространные описания. Значились тип и координаты звезды, параметры орбиты, плотность, состав атмосферы, диапазон температур и прочая подобная информация. Не было ни слова о пригодности для жилья, да этого и не требовалось. Первооткрыватели не отравились и ничем не заболели, а у триллианцев обмен веществ почти такой же, как у людей.

Гравитационное поле не настолько сильное, чтобы помешать этому кораблю приземлиться, а потом взлететь. Погода тоже не должна помешать, если с должным тщанием выбрать дорогу, место там довольно спокойное. Кроме того, на худой конец можно затормозить об атмосферу, благо, корабль для этого предназначен, а Витвит — в своем роде умелый пилот…

Харкер обсудил свою идею с Олафсоном и Долгоровым.

— Это займет всего несколько дней, — говорил он, — а мы можем найти что-нибудь действительно стоящее. У меня всегда были серьезные сомнения в способности Воителей создать нормальную промышленную базу достаточно быстро; несколько подобных устройств, разработанных хорошими инженерами и к тому же легко копируемых, могут сильно улучшить дело.

— А вдруг там осталась одна ржавчина? — фыркнул Долгоров. — Уж больно давно было дело.

— Нет, тогда уже были доступны устойчивые сплавы, — возразил Олафсон. — По сути своей, Брайс, мне твое предложение нравится. Мне не нравится, что сажать нас будет наш ручной ксено. Он запросто может умышленно разбить корабль.

— Этот дрожащий сопляк? — усмехнулся Долгоров. Он повернулся к Витвиту. Тот сидел в кресле пилота, вытаращив глаза, и слушал разговор на незнакомом ему языке. — Только по случайности, учитывая, как он напуган.

— В конце путешествия на этот риск все равно придется идти, — напомнил им Харкер. — Дай риском-то это не назовешь, у корабля очень хорошие системы защиты. В любом случае во время посадки я за ним буду следить, и пусть только попробует что-то сделать не так — убью на месте. Управление рассчитано не на меня, но я сумею снова взлететь, а после мы переделаем пульт.

— Попробовать стоит, — кивнул Олафсон. — Ведь мы теряем лишь немного времени и пота.

Большую часть обзорного экрана занимал огромный Парадокс, темный мир, каемка на линии восхода — краснее, чем у Земли, зубцы гор, торчащие из полярных шапок и зимних снежных равнин, тропический лес и пампа, с одной стороны заканчивающиеся пустыней, а с другой — яростным прибоем океана, над которым три луны вели войну за прилив. Солнце тусклее земного и маленькое на этом расстоянии, но все же слишком яркое, чтобы прямо на него смотреть. Весь остальной экран занимала безграничная тьма, заполненная звездами.

На борту было очень тихо, только урчали силовая установка и вентилятор да дышали и бродили по тесной кабине люди. Воздух посинел от сигаретного дыма; Витвит сбежал бы в коридор, но его оставили на месте прижимать к носу вымоченную в одеколоне салфетку.

Харкер откинулся от обзорного экрана. Даже при полном увеличении примитивная электронно-оптическая система давала очень смазанное изображение. Но, освоив ее, облетая раз за разом спутник, Харкер решил, что сумеет прочесть эти змеящиеся следы.

— Действительно, лагерь и машины, — сказал он. — Деталей не видно, все заросло кустарником. Витвит, когда ваши были здесь в последний раз?

— Несколько лет назад, — прохрипел триллианец. — Наверное, кусты быстро растут. Вы согласны, что посадка безопасна?

— Да. Может, сломаем пару веток да придавим уйму кустов, но последние сто метров пройдем медленно, не выключая радарного, сонарного и граварного обзоров. — Харкер окинул взглядом своих людей. — Теперь надо рассчитать посадочную кривую, — сказал он, — но вначале я повторю, шаг за шагом, кто, при каких обстоятельствах и что будет делать. Я не собираюсь рисковать.

— О нет, — проскрипел Витвит. — Умоляю, дорогой друг, пожалуйста, не надо.

После напряженного полета приземление стало разрядкой. Разом замолчали все двигатели. Вокруг корабля свистел ветер. На экранах появились низкие толстые деревья с ажурными коричневыми листьями, рыжеватый подлесок; среди лиан и высоких раскачивающихся стеблей блестели металлические предметы. Раннее вечернее солнце было почти пурпурным.

Через голову Витвита, сверяющегося с индикаторами, Харкер изучил приборную доску.

— Воздух, конечно же, пригоден для дыхания, — сказал пилот, — что освобождает нас от необходимости надевать эти пропотевшие старые скафандры. Разгерметизацию надо будет проводить постепенно, снаружи давление выше, чем здесь, а нам ведь не нужны больные уши? Температура… — он поежился. — Не забудьте, прежде чем выходить, закутаться с ног до головы.

— Ты выходишь первым, — сообщил ему Харкер.

— Что? О-о-о, дорогой, милый, хороший друг, нет, пожалуйста, нет! Там же холодно, почти мороз. А снаружи, без гравитационного генератора, вес утроится. Ну что я смогу такого сделать? Нет, позвольте мне остаться внутри, следить за домашним очагом — то есть, я хотел сказать, поддерживать температуру на должном уровне, — и я заварю вам самого замечательного чаю…

— Перестань трепыхаться и делай, что говорят, а не то голову оторву, — пригрозил Долгоров. — Угадай, что я сделаю с твоей шкурой?

— Давайте выбираться, — сказал Олафсон. — Я не больше вашего хочу торчать в этом Хельхейме[84].

Они чуть-чуть приоткрыли шлюз, и, пока воздух Парадокса просачивался внутрь, все, кроме Харкера, оделись так тепло, как это вообще было возможно. Тот собирался во время первых пробных выходов оставаться у пульта управления. К шуму ветра добавился свист втекающего газа. Из-за гелия звук получался неестественно высоким, и остаток путешествия придется с этим мириться, для замены воздуха на корабле не хватило бы запасных баллонов. Несмотря на отопление, сразу стало холодно, в ноздри ударил мерзкий запах чужой растительности.

«Но ведь к странным звукам можно привыкнуть, — думал Харкер. — И пусть местные организмы воняют — они безобидны. Хоть ими и нельзя было питаться, но зато и здешние микробы не могли прижиться на вашем теле. Если здесь и требовалось серьезное оружие, так скорее против неповоротливых травоядный, нежели против тигров.

Что не исключало возможности использования этого оружия во вполне военных целях».

Дрожащий Витвит, укутанный в четыре кимоно, обернув хвостом лицо, с полуприкрытыми глазами подполз к служебному люку. Раскрылась внешняя створка, спустился трап. Харкер ухмылялся, глядя на крошечную фигурку, еле передвигающуюся под внезапно навалившейся тяжестью.

— Вы уверены, — спросил он компаньонов, — что сможете двигаться при таком тяготении?

— Конечно, — хмыкнул Долгоров. — Лишние полтораста килограмм. Да я в рюкзаке больше утащу, а ведь там хуже распределение веса.

— Все равно будьте осторожны. Очень легко упасть и переломать кости.

— Я больше беспокоюсь о сердечно-сосудистой системе, — сказал Олафсон. — Некоторое время три g выдержать можно, но не очень долго. Через стенки клеток начинает сочиться жидкость, сердце испытывает слишком большую нагрузку. А у нас, в отличие от первой экспедиции, нет с собой граванала.

— Мы пробудем здесь всего несколько дней, — сказал Харкер, — и у нас есть возможность отдыхать на борту.

— И то верно, — согласился Олафсон. — Вперед!

Сжав бластер, он пошел по трапу, за ним последовал Долгоров. Где-то внизу сжался в комочек Витвит. Харкер окинул взглядом блеклый, унылый пейзаж и, когда ветер дохнул холодом ему ъ лицо, обрадовался, что остается. Позже, конечно, придется выходить наружу, когда настанет его очередь, но сейчас он мог наслаждаться теплом и приличным тяготением…

Мир рванулся вверх и схватил его. Потеряв равновесие, Харкер свалился на палубу. Левая рука коснулась пола первой, и сквозь нахлынувшую боль он увидел, как ломаются запястье и предплечье. Он закричал, и из груди, борющейся с троекратной нагрузкой, вырвался слабый резкий звук. В тот же миг на корабле погасли все огни.

Витвит уселся на валун. Несмотря на возросший вес, спина его была прямой, и потому одежда, выделяющаяся цветным пятном на фоне темного леса, окружающего мертвый корабль, сидела на нем, будто на идоле какого-то божка правосудия. Высоко поднятый хвост весело трепетал на колючем вечернем ветру.

Триллианец посмотрел на три бластера, увидел страх, притаившийся в их глазах, и засмеялся.

— Уберите игрушки, а то поранитесь, — сказал Витвит, отбросив витиеватость и вежливость.

— Ублюдок, свинья, грязный, хитрый ксено, я убью тебя, — простонал Долгоров. — Медленно.

— Ну, для этого меня еще надо поймать, — возразил Витвит. — Мне повезло, я маленький, а значит, у меня отношение площади к объему больше, чем у вас. На мои кости, мышцы, сосуды, капилляры и стенки клеток действует меньшая удельная нагрузка. Здесь я могу двигаться быстрее вас и прожить дольше.

— Ну уж от бластера-то ты не убежишь, — сказал Олафсон.

— Не убегу. Можешь меня убить — это будет быстрая аккуратная смерть, я ее не боюсь. Послушайте, неужели из того, что мы, ленидельцы, соблюдаем некоторые правила вежливости и используем в речи определенные обороты, а в наших мужчинах поощряется развитие эстетических интересов, нужно делать вывод, что мы трусливы и изнеженны? — Триллианец щелкнул языком. — Если вы так считали, то совершили элементарную логическую ошибку, называемую нашими философами «не следует».

— А почему бы нам тебя не убить?

— Очень не советую. Видите ли, единственная ваша надежда — быстрое появление здесь корабля Лиги. Курьер работает на интегральных схемах, так что запустится и отсюда. Добравшись до Оазиса, он вызовет корабль, который сможет приземлиться, а затем и взлететь с Парадокса… через некоторое время. Триллианскому судну это не под силу. Даже если какое-нибудь и готово к отправлению, сомневаюсь, что Астронавтический Сенат позволит пилоту рискнуть зайти на посадку.

Спасатели, естественно, будут задавать вопросы. Я не могу представить себе, чтобы любая история, которую ваша троица может состряпать, выдержала неизбежную последующую проверку. А я, с другой стороны, смогу объяснить агентам Лиги, что вы просто летели с целью выяснить возможности для торговли, и мы застряли на Парадоксе из-за ошибки автопилота, выведшего нас на посадочную кривую. Я смогу сделать это с подробностями, вам же этого не удастся. Они вернут нас всех на Триллию, а там нет смертной казни.

Витвит пригладил взъерошенные ветром усы.

— Ну и последний вариант, — закончил он. — Умереть прямо здесь, и очень неприятным образом.

Взмахом сломанной руки Харкер остановил разъяренного Долгорова, а затем подал пример, спрятав свой бластер в кобуру.

— Боюсь, ребята… нас перехитрили, — он с трудом выдавил из себя эти мерзкие слова. — Но что случилось? Почему сломался корабль?

— Атмосферный гелий, — спокойно объяснил Витвит. — Одноатомная молекула гелия очень мала, поэтому гелий просачивается практически через любой материал и очень быстро отравляет усилительные радиолампы, кенотроны, тиратроны и прочие подобные элементы. Вы привыкли к технологий, давно отказавшейся от подобных вещей, и не знали этого факта, он просто не приходил вам в голову. Мы, триллианцы, разумеется, довольно хорошо знакомы с этой проблемой. Я — первый, кто вообще ступил на Парадокс. Вы должны были заметить, что мой курьер — современной модели.

— Понятно, — пробормотал Олафсон.

— Чем быстрее мы отправим сообщение — тем лучше, — сказал Витвит. — Кстати, надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы думать о пиратском захвате корабля Торгово-технической Лиги.

— Конечно, нет! — сказали все, включая Долгорова, и остальные два бластера были спрятаны подальше.

— Последний вопрос, — сказал Харкер. Какая-то часть его сознания недоумевала, уж не боль ли является причиной его ненормального самообладания. Противоядие от испуга? Будет ли он рыдать, когда оно кончится? — Ты покупаешь жизнь, обещая сохранить наши. А откуда мы знаем, подходят ли нам твои условия? Что с нами сделают на Триллии?

— Не бойтесь, — заверил его Витвит. — Мы не так мстительны, как некоторые другие виды, и в наших законах нет. понятия «исправление преступника». Правонарушители должны полностью возместить ущерб. Ваша компания обошлась моему народу в дорогой корабль и в ту часть груза, которую не удастся спасти. Вы должны будете предоставить технологические знания той же ценности. Условия работы будут вполне терпимыми. Возможно, вы успеете компенсировать ущерб и заслужить освобождение, еще не состарившись.

А теперь за дело. Сначала мы отправим курьер, а затем приготовим все необходимое, чтобы прожить до прибытия спасателей.

Он спрыгнул с камня, что никому из людей не удалось бы без ущерба для здоровья, и походкой завоевателя направился к ним сквозь сгущающиеся холодные сумерки.

ВРЕМЯ ПРОЩАТЬ

(рассказ)

Неуютно встречать Рождество в такой обстановке — далекий захолустный угол Плеяд, мерзлая планета, тускло освещаемая лучами крохотного красного солнца, город, пять тысяч лет назад — гордый и великий, но давно уже обратившийся в руины, а вокруг — дикость, запустение. И среди этих развалин — полдюжины людей.

— Нет, — твердо отрезал мастер-торговец Томас Овербек. — У нас слишком много дел, чтобы разбрасываться человеко-часами на всякую ерунду.

— Совсем не ерунда, сэр, — возразил стажер-подмастерье Хуан Эрнандес. — На Земле это считается важным. Вся ваша жизнь прошла в новых, необжитых местах — вот вы и не понимаете.

— Только что из школы, всего семь месяцев при деле — и у него хватает нахальства поучать меня, как вести лавку. — Лицо Овербека, крупного, высокого блондина, начало наливаться кровью. — Если ты уже усвоил все практические навыки, которым я должен тебя научить — можешь возвращаться хоть следующим рейсом.

— Извините, сэр. — Хуан смущенно потупился на исцарапанную крышку стола, за которым сидел мастер-торговец. — Я не хотел быть невежливым.

За окном виднелся безжизненно-стылый, окутанный багровым полумраком пейзаж с замшелым огрызком какой-то древней стены; на унылом, тоску наводящем фоне худощавый, темноволосый и большеглазый стажер выглядел даже моложе своих шестнадцати лет. Однако Овербек понимал — невзрачный этот подросток в плохо подогнанном комбинезоне соображает очень и очень хорошо, иначе ему просто не закончить бы Академию в таком возрасте. И работящий, прямо горит энтузиазмом. Лига торговала на необъятных просторах, торговцам требовались все новые и новые люди, способных новичков постоянно недоставало.

Эти практические соображения плюс малая толика личной симпатии заставили хозяина чуть сбавить тон, теперь он не рычал уже, а скорее ворчал.

— Нет! Если ты и кто-нибудь там еще желаете провести небольшой религиозный обряд — кто же будет возражать. Но именно небольшой. Да и вообще, что это за праздник такой? Дата на хронометре — и только. На хронометре, установленном по земному времени! А на Айвенго, — он махнул сигарой в сторону мрачного заоконного пейзажа, — год на треть меньше, зато уж сутки в два с половиной раза длиннее. В довершение здесь сейчас лето — хотя не закутавшись, из купола носа не высунешь. Видишь, Хуан, я не хуже тебя пользуюсь неотъемлемым своим правом повторять прописные истины.

И он оглушительно расхохотался. Температура в жилых помещениях поддерживалась нормальная, а давление — такое же, как снаружи, одна четверть атмосферы, поэтому все звуки разносились с непривычной гулкостью.

— Хочешь верь, хочешь нет, — закончил торговец, — но я знаком с рождественскими традициями, в том числе и с очень древними. Но если ты вознамерился разукрасить тут все и устроить хоровое пение «Джингл Беллз» — это будет смех один.

— С вашего позволения, сэр, — упрямо мотнул головой Хуан, — я хотел бы возразить. На Земле, в Южном полушарии этот праздник тоже приходится на лето, к тому же никто толком не знает, в какое время года родился Христос. — Прежде чем продолжить, он решительно сжал кулаки. — И я ведь не о себе пекусь, хотя и помню, как это делается у нас дома. Скоро прибывает корабль, и на нем, говорят, есть маленькие дети. Они попадут в совершенно незнакомую, даже пугающую обстановку. А если мы встретим их таким вот торжеством — освоятся гораздо быстрее.

— Хм-м.

Овербек на минуту смолк, он выпускал клуб дыма за клубом и задумчиво мял подбородок. Приходилось согласиться, что мальчишка прав.

Конечно, ото всей этой мелочи пузатой, не приходится ожидать ничего, кроме хлопот и неприятностей; Овербек заранее радовался, что очень скоро покинет Айвенго — еще несколько месяцев, и все задачи его группы будут выполнены. Но одной из этих задач было создание жизненных условий для тех людей, которые прилетят следующими, прилетят, чтобы поселиться здесь надолго. Чем скорее освоятся с новым местом дети, тем скорее их родители смогут полностью отдаться работе.

А это очень важно. До самого последнего времени здесь была только маленькая резервная база снабжения кораблей, попавших в затруднительное положение. Затем некий ботаник обнаружил среди пустынной растительности другого континента траву «адир». Адир рос исключительно в местных, естественных условиях, и он выделял вещества, на основе которых можно синтезировать несколько очень ценных продуктов. Говоря попросту, на этой планете росли деньги, нужно было их подобрать. Группе Овербека поручили организовать базу, вникнуть в местные обычаи, подружиться с туземцами, и пусть они убирают адир — в обмен на, фигурально говоря, зеркала и бусы.

Все было вроде в порядке — насколько можно судить, когда тебя окружают сплошные тайны и загадки. Пришло время перевести торговлю на прочную, регулярную основу. Но люди не подпишут контракты на долгое время, если не смогут привезти с собой свои семьи. И не выдержат здесь долго, если семьям не понравится местная обстановка.

А Том Овербек не получит свои кругленькие комиссионные, пока база не профункционирует — и успешно — пять стандартных лет.

— О’кей, — пожал плечами мастер-торговец. — Валяй, если это не будет слишком уж мешать работе.

Его до крайности поразило, с какой охотой Рам Гупта, Николай Сарычев, Мамору Ногучи и Филипп Файнберг ухватились за затею Хуана. Ребята, конечно же, молодые, но далеко уже не мальчики — и, что самое главное, даже не объединенные общей верой. Но они готовились к празднику дружно, с шутками и смехом. Комнаты и коридоры украсились игрушками, вырезанными из фольги, скрученными из цветных проводов, склеенными из бумаги; воздух заполнили дразнящие кухонные ароматы. Все насвистывали и напевали бессмертные, с детства запомнившиеся мотивы.

Овербека не огорчало это необычное веселье — производительность работы от него только росла; правда, он немного поспорил, когда появилась мысль украсить базу и снаружи, но быстро сдался.

Да и не до того ему было.

Через пару айвенговских дней после разговора Хуан встретил своего босса под открытым небом. Тот беседовал с Раффаком.

И купол, и склады выглядели необычно, даже неуместно ярко. За ними вздымались серые стены Дахии, увенчанные сторожевыми башнями с округлыми пузырями огневых точек.

Стены сохранились заметно лучше, чем здания опоясанного ими города. Теперешнее, сильно поредевшее население ютилось по углам и подвалам не совсем еще рассыпавшихся домов и храмов. Немногочисленные аристократы обосновались в маленьких замках, столь же немногочисленные жрецы исполняли свои ритуалы за портиками храмов — за портиками с каменными идолами вместо колонн. Длинные, извилистые улицы были усыпаны пылью и мусором. В центре города располагался императорский дворец, точнее — то, что от него осталось. Эти развалины столетиями разбирались на камни, теперь они лежали бесформенной, бессмысленной грудой.

Обитатели города отличались от людей значительно более спокойным нравом. Даже сидящие в хлипких ларьках торговцы никогда не кричали, зазывая к себе покупателей. На мужчинах чаще всего были кожаные килты — и почти всегда оружие; женщины одевались в платья с зигзагообразными орнаментами. Богачи и армейские офицеры ездили верхом на животных, отдаленно напоминавших лошадей — лошадей с очень узкими мордами, покрытых не то мехом, не то чем-то вроде птичьего пуха. На копьях офицеров трепетали вымпелы с гербами давным-давно исчезнувших, утраченных провинций. Резкий ветер разносил стук копыт, топот ног, скрежет тележных колес, иногда — случайный вскрик или хриплый посвист флейты.

По человеческим меркам было холодно. Изо рта Овербека вырывались клубы пара, вырывались и быстро исчезали в сухом воздухе. Редкие, необычные запахи жгли ноздри. В темно-багровом небе висел тусклый красный диск солнца. Густые, непроглядные тени, все цвета — не те, неправильные, не такие, как на Земле.

— Мы встретили вас, как друзья, мы отвели вам место, мы помогали вам и трудом, и советами. — Слова Раффака, посланца Старейшин Города, звучали гулко и низко.

— Да, верно… и мы щедро вам заплатили, — ответил Овербек.

— Вы, в свою очередь, не должны лишать Дахию по праву принадлежащей ей доли богатства, которое принесет адир.

Четырехпалая рука с большим пальцем снаружи, а не внутри, как у человека, указала на циклопические ворота, за которыми начиналась поросшая тускло-зеленым кустарником равнина.

— И мы не просто хотим облегчить свою участь — это вы и так обещали. Когда-то Дахия возглавляла империю, простиравшуюся от моря и до моря. И хотя она сейчас лежит в руинах, мы, живущие здесь, храним память своих могучих предков, верно служим их богам. Так неужели дикари, бродящие по пустыне, исполнятся богатства и силы, в то время как мы, потомки их властелинов, будем прозябать в слабости? А затем они затопчут эту последнюю искру славы и могущества? Нет, никогда!

— Кочевники считают пустыню своей, — напомнил Овербек. — И никто этого прежде не оспаривал.

— А теперь мы это оспариваем. Я пришел сообщить вам, что Дахия направила к Черным Шатрам послов. Они сообщат наше требование — Дахия должна получить свою долю урожая адира.

И Овербек, и потрясенный Хуан не отрываясь смотрели на высокого, величественного — даже слишком высокого и величественного — туземца. Мощное, с длинными конечностями тело возвышалось бы на хороших два метра, не наклонись оно сейчас вперед. Мохнатый хвост хлестал по полусогнутым ногам. Темно-красный мех, окружавший плоское лицо, переходил в гриву. Носа на лице не было — его заменяли расположенные под нижней челюстью дыхательные щели, — но огромные глаза фосфоресцировали зеленым блеском, небольшие уши стояли прямо, напряженно, острые зубы зловеще сверкали.

У Овербека появилось ощущение, будто что-то придавливает его к земле, ему потребовалось усилие, чтобы собраться.

— Вы поступили неразумно, — бесстрастно сказал он. — Отношения между Дахией и кочевниками крайне неустойчивы, иногда они переходят в насилие. Разразись сейчас война — и не будет никакой торговли адиром. Дахия много потеряет.

— Материальные ценности — да, потеряет. Но не честь.

— Вы уже уронили свою честь своими же действиями. Вы знали, что мои люди заключили соглашение, с кочевниками. А теперь ваши Старейшины хотят изменить это соглашение, даже не поговорив с нами. — Овербек словно разрубил что-то ребром ладони — жест, обозначавший здесь гнев и решимость. — Я требую встречи с вашим Советом.

После непродолжительного спора Раффак согласился, назначил встречу на завтра и ушел. Овербек мрачно посмотрел ему вслед.

— Ну вот, Хуан, — вздохнул он. — Хороший тебе пример, какой непростой бывает наша работа.

— А эти племена, сэр, — поинтересовался мальчик, — они что, и вправду могут устроить неприятности?

— Надеюсь, нет. Хотя, — покачал головой Овербек, — что знаем мы, земляне, пробывшие здесь так недолго? Две различные культуры, каждая из них — со своей историей, своими верованиями, законами, обычаями, устремлениями — и обе они бесконечно далеки от культуры нашей.

— Ну и что же теперь будет?

— О, я думаю, кочевники начисто откажутся допустить на свою территорию сборщиков травы из Дахии. Тогда мне придется наново убеждать дахианцев, чтобы те позволили кочевникам доставлять урожай сюда. Вот так и получается, когда пытаешься склонить к сотрудничеству племена, разъединенные вековой враждой.

— А разве нельзя было организовать нашу базу в пустыне? — спросил Хуан.

— Всегда лучше иметь под рукой много рабочей силы, а кочевники — они не сидят на месте, — объяснил Овербек. — А кроме того… — На его жестком лице появилось нечто вроде смущения, — Конечно же, мы хотим получить свой доход, но ведь не грабить же этих бедняг. Дахия тоже выиграет от торговли адиром — будет получать таможенные пошлины, а заодно и улучшит отношения с кочевниками. Через какое-то время они смогут начать возрождение своей цивилизации. Это была великая цивилизация — пока ее не разрушили гражданские войны, а потом и нашествия варваров. — Он помолчал. — Только никогда не повторяй им мои слова.

— Но почему, сэр? Мне бы казалось…

— Тебе. А вот им так не покажется. И те и другие очень горды и вспыльчивы. Еще подумают, что мы им покровительствуем, и оскорбятся. И проявят это чувство самым неприятным для нас образом. Или усмотрят в нашем поведении какой-нибудь подкоп под их воинскую доблесть или под их религию, или еще подо что-нибудь. Нет, — мрачно усмехнулся Овербек, — я изо всех сил старался поддерживать с ними прямые, простые отношения, отношения, не оставляющие места для ошибок и недопонимания. В глазах туземцев земляне — народ суровый, но справедливый. Мы пришли, чтобы заниматься торговлей, которая принесет нам — а также им — прибыль, и ни по какой иной причине. Хотят они, чтобы мы здесь остались — пусть создают для этого условия, пусть будут паиньками. Все совершенно ясно и — как я надеюсь — понятно любому из них. Может, они и не пылают к нам любовью, но ненависти тоже не испытывают и готовы делать с нами дела.

Хуан думал возразить, но не мог найти слов.

— Так чего ты там хотел? — спросил Овербек.

— Я хотел отпроситься в горы, сэр, — горячо заговорил стажер. — Вы знаете эти кристаллы, которые встречаются по хребту Уола? Вот я и подумал — здорово они будут смотреться на елке. А работу я уже закончил, — добавил он. — И займет это всего несколько часов, если мне дадут флиттер.

— В такое время, когда того и гляди начнется драка? — помрачнел его начальник. — Насколько я слышал, Черные Шатры сейчас как раз где-то там.

— Но вы же сами говорили, сэр, что не ожидаете насилия. Кроме того, никто из местных ничего против нас не имеет. И они уважают нашу силу, верно ведь? Ну пожалуйста.

— Уважают. И я надеюсь сохранить в них это уважение. — Овербек на секунду задумался. — Ну ладно, пожалуй, и нету тут никакого риска. И, хм-м, землянин, отправляющийся так далеко в одиночку, — хорошая демонстрация уверенности в своих силах… О'кей, — решил он наконец. — Только возьми бластер. Будет опасность — стреляй, не задумываясь. Не то чтобы я ожидал заварушку — тогда бы я тебя не отпустил, — но все-таки… — Он пожал плечами. — Полной безопасности не бывает нигде и никогда.

Местность в трехстах километрах к северу от Дахии трудно назвать отрадой для глаза — рваный камень крутых горных склонов, бездонные пропасти, мрачные, коричневые утесы, единственная растительность — колючий кустарник да скрюченные ветхие деревца с измочаленными ветром листьями. Собирая кристаллы, то там, то сям выступавшие из песчаного грунта, Хуан скоро потерял свой флиттер из виду, но не очень об этом беспокоился; лежавший в его кармане приемник имел пеленгационное устройство, на летательном аппарате стоял радиомаяк, так что особых проблем не предвиделось. Поэтому, стараясь набрать полную сумку камней, он забрался значительно дальше, чем думал.

Айвенго вращается медленно, но и здешний день когда-то кончается. Хуан неожиданно заметил, как низко стоит тусклое красное солнце, как удлинились и погустели тени. И прежде холодный воздух стал ледяным, обжигал незащищенное лицо. Вечерний бриз шевелил кусты, тоскливо завыл какой-то зверь. Протекавший неподалеку ручей быстро покрывался коркой льда.

«Ничего страшного, — думал Хуан, — но я хочу есть и наверняка опоздаю к ужину, а босс обязательно разозлится». Хотя солнце еще не зашло, окружающее различалось с трудом — человеческое зрение приспособлено к яркому желтоватому свету Солнца. Хуан начал спотыкаться; счастье еще, что шкала радиокомпаса фосфоресцировала — иначе потребовался бы фонарик.

И все равно он был счастлив; уже сама зловещая дикость обстановки вызывала подъем — новый, незнакомый мир, за которым обязательно последуют многие и многие другие. А скоро Рождество, уют и веселье, и воспоминания о доме — родителях, брате и двух сестричках, о tio Пепе и tia Кармен, о маленьком мексиканском городке, о смехе детей, когда один из них промахивается палкой по pinata[85]…

— Раелли, терратан!

Стой, землянин. Хуан замер.

Крик застал его на самом дне ущелья, через которое лежал кратчайший путь к флиттеру. Солнце пряталось за одним из склонов, небо почти уже потемнело; кусты и валуны едва различались во мраке.

Слабый металлический отблеск, затем еще один — через мгновение во тьме проступили наконечники копий и металлический панцирь; остальные воины были в кожаных нагрудниках. Их фигуры оставались смутными, неопределенных очертаний пятнами, если не считать стального блеска огромных глаз.

Сердце Хуана упало.

«Это друзья, — попытался успокоить себя мальчик. — Народ Черных Шатров горит желанием сотрудничать с нами… А зачем тогда они меня здесь ждали? Их тут десятка два, зачем они прятались, а потом взяли меня в кольцо?»

Во рту неожиданно пересохло, Хуан с трудом заставил себя произнести непривычные звуки — слава еще Богу, что горожане и кочевники изъяснялись практически на одном и том же языке.

— П-приветствую вас. — Он отчаянно припоминал принятую в пустыне форму приветствия. — Я Хуан, сын Санчо, по прозванию Эрнандес, верный последователь торговца Томаса, сына Уильяма, по прозванию Овербек, и я пришел с миром.

— Я Токоннен, сын Удассы, вождь племени Эласси, — произнесло львино-величественное существо в панцире. В его голосе звучало полное презрение. — И мы не верим больше, что кто-либо из землян может прийти с миром.

— Что? — Ужас оглушил Хуана. — Но мы и вправду пришли с миром. Почему…

— Вы поселились среди народа Города — и теперь Город покушается на наши земли… Стоп! Я знаю, что это у тебя!

Рука Хуана уже сжимала бластер. Туземцы зарычали и отвели назад свои копья, готовые метнуть их в чужака. Токоннен спокойно продолжал:

— Я слышал о таком оружии. Из него вылетает струя огня, ярче, чем солнце, и там, куда попадает эта струя, плавятся камни. И ты думаешь запугать этим мужей Эласси? Обнажай его, — презрительно добавил он, — если хочешь.

Не совсем понимая, что же это он делает, Хуан выхватил бластер из кобуры — и тут же опустил его стволом вниз.

— Я только хотел пособирать здесь кристаллы…

— И кто же поверит этому, если ты меня убьешь? — прервал его Токоннен. — К тому же ты успеешь убить только двоих-троих из нас, а потом тебя пронзят копья остальных. Мы знаем, как плохо видит ваше племя даже в самом начале сумерек.

— Но что вам нужно!

— Когда мы увидели, как ты опускаешься — увидели еще издалека, — мы сразу поняли, что нам нужно. Нам нужен ты, мы будем держать тебя среди нас, пока твои соплеменники не покинут Дахию.

Какой-то частью разума Хуан понимал, что попасть в заложники — это тот же самый смертный приговор. Он не мог есть местную пищу, изобиловавшую ядовитыми для человека протеинами. Более того, без хорошего запаса антиаллергена он умрет от удушья еще раньше, чем от голода, только как убедить в этом неграмотного кочевника?

Но другая его часть пыталась найти выход.

— Ну чего вы, собственно, взбесились? Неужели так уж страшно, если несколько городских обитателей придут сюда за адиром? Или… или вы можете ответить им «нет». Ведь можете, верно? Мы — земляне — мы не имеем никакого отношения к их посольству.

— Мы не можем позволить себе верить в вашу искренность — в искренность тех, кто явился сюда за наживой, — ответил Токоннен. — Что вам до нашей свободы, если наши враги предложат вам более выгодную сделку? И мы помним, мы все помним, даже за сто поколений мы не забыли Империю. И они, в Дахии, тоже помнят. Они восстановят ее, снова скуют нас своим владычеством — или вытеснят в гиблые места. Сборщики урожая будут шпионами, их приход станет началом завоевания. А эта земля — наша, она крепка костями наших отцов, она обильна плотью наших матерей. Она слишком священна, чтобы ее попирал имперский сапог. Тебе, торгашу, такого не понять.

— Мы хотим вам добра, — жалко прозаикался Хуан. — Мы дадим вам разные вещи…

Еле различимый на фоне сумрачного неба Токоннен высокомерно вскинул гриву. Его слова гремели, как удары колокола.

— И ты думаешь, что какие-то вещи могут быть нам дороже, чем свобода нашей земли? Отдай мне оружие, — произнес он уже более спокойно, — и пошли. Завтра мы доставим твоему вождю послание.

Воины сделали шаг вперед.

Дальше Хуан действовал инстинктивно, не раздумывая. Он просто знал, как нужно поступить. Вскинув бластер, он выстрелил прямо вверх.

От грохота вспоротого воздуха заложило в ушах, остро пахнуло грозовым озоном. Голубая, ослепительная стрела энергетического пучка бешено рванулась к ранним вечерним звездам.

Туземцы закричали; вспышка позволила Хуану увидеть, как они отшатнулись, выронили копья и прижали руки к глазам. Даже человеку трудно смотреть на эту искусственную молнию — что же тогда говорить о жителях сумеречного мира. На какое-то время воины лишились зрения.

Хуан хватил глоток воздуха и бросился бежать.

Вверх по склону! Из-под ног сыпались мелкие камешки. Дальше, через холмы! Сзади слышались яростные крики погони.

Солнце ушло за горизонт, и почти сразу настала полная, глубокая ночь. Здесь она была не такой темной, как на Земле — в небе висели огромные звезды Плеяд, их окутывала кружевная туманность, протянувшаяся от горизонта и до горизонта. Однако Хуан часто падал, спотыкаясь о незамеченные в темноте препятствия; его сердце выскакивало из груди, легкие горели огнем.

Этот отчаянный бег продолжался уже целую вечность, когда впереди показался флиттер. Хуан решился наконец взглянуть назад — и убедился в справедливости худших своих опасений. Погоня приближалась. Вспышка ослепила туземцев лишь на недолгое время. И нет сомнения — теперь они следят за ним периферийным зрением, готовые мгновенно отвести глаза, если беглец задумает выстрелить снова.

Длинноногие, привычные к местному. — большему, чем на Земле, — тяготению, они выигрывали метр за метром. Хуан не различал толком их фигур, только смутные черные пятна, временами совсем исчезавшие, попадая в более глубокую тень. Не было никакой надежды перебить всех воинов прежде, чем кто-нибудь из них подберется на расстояние броска.

Несмотря на ужас своего положения, он невольно восхищался их отвагой.

«Беги, беги».

Начального преимущества едва хватило. Хуан ввалился в кабину, захлопнул дверь и тут же услыхал стук копий по металлу обшивки. А потом на некоторое время перестал вообще что-либо воспринимать.

Постепенно сознание вернулось, и он целую, наверное, минуту возносил благодарственные молитвы. А затем с трудом поднялся и потащился к пилотскому креслу. «Но какова сцена! — мелькнуло в мозгу Хуана, и тут же он совершенно неуместно хихикнул: — Старое определение: Что такое приключение? — Это когда кто-то другой, очень далеко, попадает в крупные неприятности».

Хуан буквально упал на сиденье. Сквозь витриловый иллюминатор виднелось волшебное великолепие неба, пологие склоны и отвесные обрывы гор… Он судорожно вдохнул и выпрямился. Туземцы так и не ушли.

Они стояли, опираясь на свои бесполезные копья, держась за рукоятки своих бесполезных мечей, стояли и чего-то ждали. Трясущимися пальцами Хуан включил мегафон.

— Чего вы хотите? — громом разнеслось над их головами.

— Мы хотим знать твое желание, землянин. — В голосе Токоннена звучали прежние гордость и достоинство. — Потому что ты нас очень удивил.

— Но чем? — с трудом выдавил из себя пораженный Хуан.

— Ты сделал нас беспомощными, — сказал Токоннен. — Но почему тогда ты не убил нас, а бежал? Ведь ты знал, что мы оправимся и пустимся в погоню. Зачем пошел ты на такой ничем не оправданный риск?

— Но ведь вы были беспомощны, — запинаясь, объяснил Хуан. — И я не мог… не мог сделать вам плохого… особенно в это время года.

— Время года? — Недоумевающе переспросил Токоннен. — А оно-то здесь при чем?

— Рождество… — Хуан на мгновение смолк. К нему возвращались сила и ясность мысли. — Я буду говорить незнакомые вам вещи. Это время посвящено воспоминаниям о том, который пришел к нам, землянам, много веков назад с вестью о мире и о многом другом. Для нас это время свято. — Он положил руки на пульт управления. — Но это не важно. Я только прошу вас — поверьте, что мы не желаем вам никакого зла. Отойдите, пожалуйста, я сейчас подниму эту колымагу.

— Нет, — сказал Токоннен. — Подожди. Я прошу тебя — подожди.

Некоторое время он молчал, воины тоже.

— То, что ты только что нам сказал… Мы хотим услышать больше. Поговори с нами, землянин.

Получив радиограмму от Хуана, что у него все в порядке, на базе успокоились и продолжили работу. Никто не пытался — да и не смог бы — жить по распорядку здешних шестидесятичасовых суток, так что очередной «рабочий день» окончился незадолго до полуночи. Далее следовало время отдыха. Для четверых из них это означало подготовку к праздничной, рождественской встрече прибывающего корабля.

Люди работали на примыкающей к куполу площадке, а тем временем вокруг собиралось все больше и больше дахианцев, привлеченных необычным зрелищем. Они стояли и молча, удивленно смотрели. Вышел Овербек и начал смотреть на туземцев — с таким же удивлением. Раньше подобного не случалось.

Посреди площадки высилось рождественское дерево. Редкие ветки, жесткие красноватые листья — оно ничем не напоминало елку, но, не обращая на это внимания, они развешивали блестящие самодельные игрушки и электрогирлянды, спаянные из запасных осветительных лампочек приборов. Перед деревом красовалась рождественская сцена с яслями, ослом и быком — собственноручное творение Хуана. Поднявшаяся луна, яркие, словно электрические лампочки, звезды Плеяд, кружевная пелена туманности — все это небесное великолепие заливало площадь холодным сиянием. А вокруг — узкие, высокие здания, громады крепостных башен и туземцы, слившиеся в сплошное темное кольцо, из которого сталью отсвечивали огромные глаза.

Файнберг и Тупта украшали «елку», Ногучи и Сарычев, лучшие певцы группы, репетировали. Из их ртов вылетали клубы белого пара.

И мирный город Вифлеем

Уснул спокойным сном.

По кольцу дахианцев прокатилось приглушенное «А-а-а-а!», и на площадку опустился флиттер.

Первым из машины вывалился Хуан, за ним следовал высокий туземец в стальном панцире. Давно ожидавший этого гостя Овербек сделал знак Раффаку, представителю Старейших; землянин и житель Айвенго вышли навстречу землянину и жителю Айвенго.

— Возможно, мы судим превратно о ваших намерениях, обитатели Города, — сказал Токоннен. — Землянин долго убеждал меня в этом.

— А его вождь говорит мне, что мы, дахианцы, были неразумно жестки в своих требованиях, — ответил Раффак. — Вполне возможно, что это правда.

— Мы не расстанемся ни с чем, священным для нас, — предупредил Токоннен, тронув рукоять своего меча.

— Как и мы, — откликнулся Раффак. — Но наши народы должны — и способны — договориться. Земляне помогут согласовать условия.

— Сейчас они должны обладать особой мудростью — сейчас, в сезон своего Князя Мира.

— Да. Я и мои друзья серьезно об этом задумались.

— Откуда вы это узнали?

— Нас заинтересовало, зачем земляне создают такую красоту здесь, где ее видим и мы, а не в своей нестерпимой жаре, — объяснил Раффак. — Мы спросили. Во время разговора мы узнали о случившемся в пустыне — «дальний разговор» уже принес землянам весть.

— Тут и вправду есть о чем задуматься, — кивнул Токоннен. — Они сильнее нас — и они верят в мир.

— А Империю уничтожила война. Но идем, — пригласил кочевника Раффак. — Сегодня ты — мой гость. Завтра мы будем беседовать.

Они удалились, а тем временем все люди сгрудились вокруг Хуана.

— Да ты же гений, — ошарашенно покачал головой Овербек. — Это мне нужно у тебя учиться.

— Пожалуйста, сэр, не говорите так, — взмолился стажер. — Все случилось само собой.

— Будь на твоем месте я — все вышло бы иначе.

— Что-то я не очень понимаю, — удивленно признался Сарычев. — Хуан, конечно, молодец, что смылся от этих кочевников, а не перебил их, хотя и имел такую возможность. Но только каким образом это сделало их тихими и кроткими?

— Ну нет, — ухмыльнулся Овербек. Конец его сигары то вспыхивал, то угасал, словно переменная звезда. — Они так и остались народцем крутым и склочным, ничуть не лучше людей. Только, — добавил он, сразу посерьезнев, — теперь они согласны нас слушать. Они готовы воспринимать наши идеи, они поверили, что мы — честные посредники и можем разрешить их споры.

— Но почему только сейчас, а не раньше?

— Вот тут, боюсь, виноват я сам. Я не учитывал некую черту их внутренней природы — а должен бы. В конце концов, эта черта присуща и нам, людям.

— Какая черта? — спросил Гупта.

— Потребность в… Скажи ему ты, Хуан, — Овербек повернулся к своему стажеру: — Ведь это ты догадался.

— Совсем не сразу, — неуверенно начал мальчик. — Я просто понял, что не могу их убить. Ведь мы должны прощать врагам своим, а в такое время, как Рождество — тем более. Так я им и сказал. А потом… когда поведение их резко изменилось… ну, я понял, в чем причина. — Хуан с трудом подыскивал слова. — Они же знали — и дахианцы знали, и кочевники тоже, — что мы сильны, что они не способны с нами бороться. Но это их не пугало — только неустрашимый народ может выжить в таком бедном, мрачном мире.

Кроме того, им должны быть присущи убежденность и упрямство. Чтобы переносить бесконечные трудности и лишения, они должны верить не только в себя, но и в нечто большее — в имперскую мечту, как дахианцы, в свободу, как жители пустыни. И они готовы умереть за свои идеалы.

А тут приходим мы, земляне. Мы предлагаем им честную, для всех выгодную сделку — но и только. В их глазах наш единственный движущий мотив — выгода. Этого они не понимают, это делает нас странными существами, существами, недостойными доверия.

Сегодня они узнали, что и у землян есть святыни, увидели, ну, что мы вроде как не очень от них отличаемся. И тогда они начали искать нашего совета.

Длинная получилась лекция? — смущенно улыбнулся Хуан. — Я очень устал, и есть хочется. Можно я чего-нибудь поем и лягу?

Хуан шел через площадь, а за его спиной звучал рождественский гимн:

…Сегодня Ты с нами, и нет больше страха,

И в сердце надежда опять.

ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА

(рассказ)

Из темноты рванулась молния. Дэвид Фолкейн услышал треск вспоротого воздуха и судорожно вдохнул грозовой запах озона. Саднило щеку, обожженную чуть не достигшим цели зарядом, в ослепленных глазах плясали голубовато-белые пятна.

— Вы с Чи забирайтесь в корабль, — сказал Адзель, — а я их задержу.

Низко пригнувшись, Фолкейн высматривал, в кого бы разрядить свой собственный бластер. Под чужими созвездиями двигались какие-то смутные тени, на дальней стороне посадочной площадки к небу поднимался клубящийся столб багрово-серого, подсвеченного пламенем дыма — там горела база Лиги.

— Уходи ты, — прохрипел он. — Я вооружен, а ты нет.

— Хватит убийств. — Бас воданита звучал все так же спокойно, но в нем появилось что-то вроде раскатов грома. — Смерть даже одного справедливо возмущенного существа — это слишком много. Дэвид, Чи, уходите.

Огромный, четыре с половиной метра от головы до кончика хвоста, полудракон, полукентавр направился к неразличимым в темноте туземцам. Неровный, трепещущий свет пожара огненной каймой обрисовал шипы костистого гребня, сверкал на чешуе и брюшных щитках.

Чи Лан дернула Фолкейна за штанину.

— Идем, — фыркнула она. — Разве остановишь этого придурка с его идеалистическими закидонами? Раньше нас он не пойдет, так что нужно двигаться побыстрее, а то его там попросту угробят. А если уж тебе так хочется геройствовать, я могу пойти первой.

Маленькая, покрытая белым мехом фигурка выскочила из-за грузовика. (Спрятаться за машиной еще можно, но в воздух она уже не поднимется, туземцы спланировали нападение тщательно; по всей видимости, они копили взрывчатку и оружие годами, пока наконец не получили возможность в момент атаки на штаб-квартиру базы уничтожить вокруг нее буквально все.) Маска темно-синего меха, обводившая глаза Чи, камуфлировала ее лицо, делала его малозаметным в неверных красных отсветах, но не заметить распушенный, стоящий торчком хвост было просто невозможно.

И туземец заметил; раздирая клюв боевым кличем, он вскочил на длинные, тонкие ноги и бросился вслед за цинтианкой; все его оружие ограничивалось жалким копьем. Чувствуя подступающую к горлу тошноту, Фолкейн прицелился, но тут Чи проскользнула между похожих на палки ног, опрокинула таметанца, сильно стукнув его задом об землю, и бросилась дальше.

«Быстрее!» — скомандовал себе Фолкейн. Вокруг Адзеля разгоралась настоящая битва. Воданит мог выдержать некоторое количество пуль и бластерных разрядов без особого для себя ущерба, однако не так уж и много, а его мощные руки явно работали вполсилы. Стараясь по возможности держаться в тени, вольный торговец последовал за Чи Лан.

Вздымавшийся впереди корабль был неуязвим для атакующих, с него уже начали опускаться сходни. Значит, Чи уже совсем близко и сумела докричаться до главного компьютера. «Ну почему, почему мы не сказали этой железяке в случае заварушки действовать по собственной своей инициативе? — внутренне стонал Фолкейн. — Да взяли бы хотя бы с собой рацию, а так и помощь было не вызвать. Может, нам всем пора на пенсию? Ведь как говорят — неосторожный вольный торговец — это мертвый вольный торговец».

Орудийная башня с грохотом выплюнула ослепительный луч, наверное — по приказу Чи. Фолкейн почувствовал прилив облегчения — такая картина нагонит страху на кого угодно, и неважно, что выстрел откровенно предупредительный и направлен чуть ли не в зенит. Тощий и длинноногий, торговец взлетел по сходням, остановился у открытого шлюза и обернулся. Побоище стихло. И — да, вот и Адзель. Хромает, поливает землю кровью, но хотя бы жив. Фолкейну хотелось обнять своего старого друга и заплакать.

«Нет. Сперва надо делать отсюда ноги». Он прошел в шлюз. Сзади забухали копыта Адзеля, затем сходни убрались, шлюз закрылся, заворковал гравитационный двигатель и «Через пень-колоду» вознесся на небеса.

На экране нижнего обзора все выглядело чистенько и аккуратно. Искорки пожаров, пятачок посадочной площадки терялись в безмерности ночи; освещенный звездами, тускло сверкал обнаженный меч прорезающей джунгли реки.

— А мы, ну, как вы думаете… — Фолкейн причесал пятерней вздыбившуюся копну соломенных волос. — Может, еще можно спасти уцелевших?

— Вряд ли такие есть, — покачал головой Адзель. — Сами-то мы едва уцелели, и только потому, что сработались за годы и действуем в подобных случаях согласованно.

— А если и есть, — добавила Чи, — кому они нужны? — Адзель кинул на нее осуждающий взгляд. — Слава Богу, насмотрелись мы, как эти гаденыши обращались с туземцами.

— Я уверен, что большая часть оскорблений связана с элементарным непониманием психологии и обычаев.

— Что ничуть не извиняет этих долбаных идиотов, и ты сам это знаешь. Нужно было почесаться и разобраться в местной жизни. Так нет же, компаниям было некогда, у них прямо в заднице свербило начать поскорее, вот и прислали без всякой подготовки своих сучьих факторов и агентов, а те быстренько организовали здесь эту навозную кучу и вообразили себя то ли императорами, то ли еще чем…. Йа-пу-йей! — на родном языке Чи последние слова были в высшей степени — даже с ее собственной точки зрения — непристойны.

— Пожалуй, что и так. — Плечи Фолкейна уныло поникли. — К тому же нам нельзя рисковать, мы обязаны сообщить о происшедшем.

— Зачем? — удивился Адзель. — Ведь наш наниматель здесь ни при чем.

— Слава Богу, нет, а то пришлось бы бросать работу, мало приятного… Но это дело касается Лиги. Согласно правилу о взаимопомощи…

— А потом появится боевой корабль Лиги и сотрет с лица земли несколько нищих деревушек? — Хвост Адзеля нервно забарабанил по палубе.

— Надеюсь, нет, ведь у них будут наши свидетельства. Совет должен понять, что эти, прости Господи, чудаки сами вырыли себе яму! Жаль, — вздохнул Фолкейн, — мы не пробыли здесь подольше и не провели настоящего расследования. Отдохнуть нам, видите ли, захотелось на подвернувшейся под руку приятной планетке. Ладно, — выпрямился он. — В пространство, железяка, и гони к… м-м-м… ближайшей крупной базе Лиги, к Ирумкло.

— А ты, крокодил-переросток, — резко скомандовала Адзелю Чи, — шлепай в лазарет на перевязку, а то заляпал кровью весь ковер, потом не отчистишь.

Дальнейшая программа Фолкейна состояла из душа, переодевания в чистое, трубки и объемистого стакана, после чего он устроился в салоне и попытался рассеяться. На экране быстро уменьшался мир, названный людьми Тамета — слово, подобранное в какой-то одной деревушке и, без всяких сомнений, безбожно перевранное. Он уже съежился до размеров бело-голубого мячика — планета размером своим и великолепием не уступающая Земле, прошедшая четыре или пять миллиардов лет развития, кишащая бессчетным множеством неизвестных биологических видов, разумов, цивилизаций, историй и загадок, становилась шариком в колесе азартной игры или графами приход-расход в банке данных компьютера, до которого отсюда — добрая сотня световых лет.

«В который уже раз, — думал он, — встречаюсь я с неумирающим, неискоренимым злом. Интересно, это действительно происходит все чаще и чаще, или с возрастом я научился лучше видеть? Тридцать три, а я начинаю уже чувствовать себя стариком».

Появившаяся в салоне Ли вспрыгнула на соседнее кресло и доложила, что Адзель отдыхает.

— А тебе ведь и вправду нужно выпить, — взглянула она на стакан. Фолкейн промолчал. Цинтианка заправила в длинный, как полярная ночь, мундштук наркотическую сигарету и глубоко затянулась.

— Да, — заметила она. — Меня тоже страшно раздражает, когда такие вот истории поганят красоту Божьего творения.

— Мне начинает казаться, — устало сказал Фолкейн, — что это не просто отдельные эпизоды, ситуация значительно хуже, дело тут в самых основах. Торгово-техническая Лига начиналась как общество взаимопомощи, объединившее разрозненные компании; кроме этого подразумевалась необходимость удержать конкуренцию в мал-мала пристойных рамках. От этого, второго аспекта не осталось уже почти ничего, так что возникает вопрос — долго ли продержится первый?

— Ну а чем бы ты хотел заменить свободное предпринимательство? Терранской Империей?

— Понимаешь, Чи, ты — чисто плотоядное существо, а вдобавок принадлежишь к коммерческой культуре, сумевшей очень быстро модернизироваться, так что прямым образом эксплуатация тебя не коснулась. Но вот Адзель, ты его знаешь, сам он ничего не скажет, но я же чувствую, насколько горько ему наблюдать, как время идет, а никто не помогает его народу развиваться — и только потому, что им не на чем заработать денег, а помогать бесплатно никто не хочет и не будет. Мне страшно даже подумать, сколько еще народов находится в подобном положении. Мир полон существ, до боли в глазах вглядывающихся в далекие звезды и знающих, что никто из них — за исключением, может быть, немногих счастливчиков — не попадет туда и что многие поколения их потомков не смогут по-настоящему распоряжаться своим будущим и всегда будут потенциальными жертвами.

Желая как-нибудь отвлечься, Фолкейн установил экран на большое увеличение и прошелся сканером по сверкающей россыпью алмазов черноте. Когда он отвернулся, чтобы сделать очередной глоток из стакана, в поле зрения случайно попало загадочное сияние Крабовидной туманности.

— Возьми ты всю эту свою сентиментальность, — предложила Чи, — и засунь туда, где ей самое место. Свеженайденным расам нужно просто собрать капитал. Так поступили вы, так — чуть попозже — сделали и мы, нельзя же катать на дармовщинку всю Вселенную.

— Н-нельзя. Но все равно, ты же знаешь — если по-честному, — с какой скоростью отберут у них этот самый огрызок капитала, либо рыночным шахер-махером, либо почти откровенным грабежом. Вот, например, та же самая Тамета. Ведь туземцы всего-то и хотят, что вести свою торговлю напрямую, без всяких посредников. Я точно говорю тебе, девочка, — костяшки пальцев, стискивавших трубку, побелели, — Лига потеряла самое свою душу, обыкновеннейшее сострадание, желание помочь. И сколько же она теперь проживет, без души-то? Цивилизация нуждается в чем-то большем, чем несколько монополистов, а это — единственное, что у нас осталось.

Цинтианка чуть-чуть пошевелила ушами и выпустила струйку дыма, аромат которого смешивался с едкостью трубочного табака Фолкейна; ее глаза светились, зеленые и твердые, как изумруды.

— Вообще-то я согласна. Во всяком случае, я с радостью посмотрела бы, как кто-нибудь выпустил бы дух из некоторых надутых болванов. Только как это сделать, Дэвид? Как?

— Старый Ник… насколько я понимаю, он — единственный член Совета…

— Наш дражайший работодатель послеживает за нравственностью своих шестерок, но — сугубо из соображений поддержания порядка в лавке. Мы с ним как-то говорили, так он сам прямо так и сказал, а потом еще добавил: «И кому какая разница, чем торгует эта лавка? Ха-ха-ха». Нет, Николасу ван Рийну слабо подходит роль альтруиста. Разве что предварительно транс-мутировать каждый атом жирной его туши.

— Новый изотоп, — устало засмеялся Фолкейн. — Ван Рийн-двести тридцать пятый, или, чтобы уж все по правилам, Vr-235…

А затем он скользнул взглядом по туманности, словно беседовавшей с ним через эти непостижимые сотни парсеков, и напряженно замолк.

Произошло это вскоре после эпизода с Сатаной, когда владельцу «Пряностей и спиртных напитков» настоятельно потребовалось еще раз покинуть покой и уют Содружества, высунуть толстую свою шею в безрадостный, неприветливый мир, а в конечном итоге совершить месячный вояж на корабле, не имевшем запасов пива. Возвратившись домой, он поклялся всем святым и многим, каковое таковым не является: больше — никогда!

Да в общем-то, все последующее десятилетие и не было никакой особой необходимости нарушать эту клятву. На освоенных торговых площадках работали великолепно подобранные кадры; пионеры вроде команды «Через пень-колоду» находили все новые и новые многообещающие территории, так что бизнес рос и процветал. В довершение всего ван Рийн сумел стать единоличным повелителем Сатаны; эта блуждающая, лишенная солнечного света планета, оттаявшая после недавнего сближения с гигантской звездой, представляла собой идеальное место для производства некоторых необычных изотопов, производства в масштабах, соизмеримых с общим на них спросом. Подобная промышленная деятельность не была его, как выражаются англичане, чашкой чая, «или», как заявлял сам ван Рийн, «моим стаканом Дженевера, каковой стакан этот медлительный, как безногая черепаха, дворецкий должен доставлять мне, прежде чем я пересохну от жажды и рассыплюсь в прах». Посему производством занимались субподрядчики — по договорам, условия которых сильно напоминали обыкновенный грабеж на большой дороге.

Многие удивлялись — причем делали это языком весьма живописным и не весьма пристойным — почему это он не уйдет от дел и не загонит себя пьянкой в могилу? Могила потребовалась бы весьма обширная, однако они брались ее выкопать собственными руками. И с радостью, песнями и плясками. Получая сведения о подобных разговорчиках, ван Рийн только ухмылялся и еще старательнее высматривал, какую бы цену вздуть, и — наоборот — кого бы из конкурентов подрезать низкой ценой на свой товар. Как бы там ни было, по сравнению с бурными прошлыми годами это десятилетие являло собой тишь да гладь, да Божью благодать. Когда разнесся слух, будто старый прохиндей собирается взять Койю Коньон, любимую свою внучку, в продолжительное путешествие — и при этом на яхте не будет ни одной из его любовниц, — надежды, что энергия старика подистощилась, а того и гляди — совсем кончится, вспыхнули с новой силой.

«Не то чтобы я пылала особой любовью к этим королям коммерции, — думала Койя через несколько недель после отлета с Земли, — но все же лучше им не знать, что мы сейчас на инопланетном, нечеловеческом корабле, оборудованном несколько странно, но явно готовом к бою, и что направляемся мы в места, никем доселе не исследованные. Ведь если узнают — их кондрашка хватить может».

Она стояла перед проделанным в стенке коридора иллюминатором. Земные корабли не имеют подобных излишеств, однако для привычных к небесным просторам ифрианцев закрытое помещение — самый верный путь к сумасшествию. Воздух был чуть разреженнее, чем на Земле, на уровне моря, и в нем чувствовался легкий, чуть горчащий запах пернатых тел. Из вентилятора доносилось не только его собственное бормотание, но и приглушенное расстоянием хлопанье крыльев — свободные от вахты члены экипажа летали и кувыркались в огромном, только для этого и предназначенном помещении. Даже эти недели путешествия не совсем приучили девушку к трем четвертям g, она чувствовала себя необыкновенно легкой.

Но сейчас Койя этого не замечала. В начале полета она с радостью окунулась в приключение. Все было необыкновенно интересно, каждый день сулил миллионы новых открытий. И ничего, что она была единственным — если не считать дедушки — человеком на корабле. Дедушка вообще прелесть, хоть и похож на медведя. И он всегда был таким — с ревом врывался в их дом, подбрасывал внучку под самый потолок, чуть не до макушки засыпал привезенными с десятков планет подарками, рассказывал удивительные истории, брал к себе на яхту или в театр, а позднее — в поездки чуть не по всей Солнечной системе… Дедушка дедушкой, а подружиться с ифрианцами, узнать хоть немного, о чем и как они думают и чем они отличаются друг от друга, обмениваться с ними музыкой, воспоминаниями и мифами, наблюдать их воздушные танцы и демонстрировать им земной балет — все это было интересно и восхитительно.

А вот сегодня…

Корабль, видимо, приближался к цели путешествия — он уже описывал поисковую спираль. Только что это за цель? Ван Рийн пребывал в великолепном расположении духа — и не рассказывал своей внучке ровно ничего. Из ифрианцев смысл происходящего знал один Хирхарук, однако капитан тоже молчал, ограничиваясь предупреждениями; что все должны быть готовы к чрезвычайным обстоятельствам — то ли космического, то ли военного плана. Существа, чьи предки жили подобно орлам, воспринимали такую ситуацию легче, чем это сделали бы люди, но даже они начинали нервничать. Койе казалось, что сам воздух корабля пропитан напряжением.

Ее взгляд скользнул по черноте неба. В качестве астрофизика, да и просто туриста, она провела в космосе не один и не два года из двадцатипятилетней своей жизни. Она легко различала среди сверкающих россыпей самые яркие звезды, прекрасные в своем мертвенном блеске кружева туманностей, серебряный поток Млечного Пути, далекое мерцание таких же, как наша, галактик. И все же эта молчаливая огромность, незнаемость ее и непознаваемость поражали не меньше, чем при первом взгляде на небо.

Вечные тайны… да, конечно же. Корабль стартовал в окрестностях Ифри (двести семьдесят восемь световых лет от Солнца, в созвездии Волка) и уже около месяца мчался — с весьма приличной псевдоскоростью — куда-то в сектор Денеба. Так что теперь они… ну, скажем, в доброй сотне парсеков от Земли. Цифры как цифры, только в результате экспедиция достигла областей, не посещавшихся никем за все столетия, прошедшие после изобретения гипердрайва — разве что пролетал, не делая остановки, какой-нибудь случайный корабль. Ни одна здешняя планетная система не занесена в каталог, тем более — не посещалась, а об изученности нет смысла и говорить. Космос огромен и полон миров.

Хотя воздух был вполне теплым, Койя зябко поежилась. «И вдето в этих глубинах ты, Дэвид, если только ты не встретился с неизбежной последней неожиданностью. Ты получил мою записку? И значила ли она для тебя хоть что-нибудь?»

Письмо было послано с владельцем корабля, направлявшегося примерно в те же самые места, где — если планы Фолкейна не изменились — должен находиться «Через пень-колоду». Вольные торговцы имели свои базы в исследуемых районах, в одном из этих оживленных мест могут быть какие-либо новости об экипаже Дэвида. А если нет — письмо останется лежать на базе «до востребования».

Койя снова ощутила угрызения совести — чувство, не оставлявшее ее весь этот месяц. Ведь это же предательство. Нет! Злость вспыхнула с новой силой. «Если дедушка не задумал ничего непотребного — чего же тогда плохого, если Дэвид узнает то немногое, что я знала перед стартом, то есть едва ли больше, чем этот старый жулик снизошел мне рассказать?»

«А ведь упоминались возможные опасности, мне пришлось долго канючить, пока он согласился взять меня в поход (а я должна была лететь, ведь получалось, что дело касается и тебя, Дэвид). И если мы попадем в беду, а тут вдруг появишься ты…»

«Кончай романтические бредни, — прикрикнула на себя Койя. — Взрослая ведь девица». Ей удалось привести в порядок свои мысли, но напряженное покалывание в крови осталось.

Высокая и по-мальчишески стройная, она была одета в простую черную рубашку, обтягивающие рейтузы и сандалии. Довольно длинные, до плеч, прямые черные волосы обрамляли овальное лицо с коротким, вздернутым носом и чуть великоватым ртом; молочно-белая кожа ярко оттеняла замечательные — огромные, зеленые с золотистыми крапинками — глаза. Можно было только поражаться, как случайная рекомбинация генов не оставила в ее внешности ни малейшего следа крови предков: голландской и малайской ван Рийна, мексиканской и китайской — женщины, которая родила ему дочку и с которой он сохранил те же самые дружеские отношения, которые ему неизменно удавалось сохранять со всеми своими бывшими пассиями; не нужно забывать также шотландской (с Гермеса, родной планеты Дэвида) и африканской (с планеты, именуемой Ньянза) крови Малкольма Коньона, который стал жителем Земли и женился на Беатрис Йео.

Вспоминая сложную свою родословную, Койя не могла сдержать улыбку. «Короче говоря, я — типичный современный человек. И в жизни — тоже, — подумала она уже без прежнего веселья. — В дедушкином поколении официальные браки — большая редкость, мои родители женаты, а мое поколение — у нас вернулся обычай брать фамилию мужа».

Эти размышления были прерваны резким свистом. Сердце девушки бешено заколотилось, она даже не сразу узнала сигнал «всем стоять по местам».

Значит, приборы что-то обнаружили. Возможно, и не эту таинственную цель, а какую-нибудь потенциальную опасность вроде метеоритного потока. В неисследованных местах передвигаются осторожно, а ван Рийн круглосуточно жег свечки перед своей маленькой, вырезанной из марсианского песчаного корня статуэткой святого Дисмаса.

Какое-то мгновение Койя продолжала созерцать прекрасные и смертельные просторы, раскинувшиеся за бортом корабля, а затем сжала кулачки и направилась на корму. Она была достойной внучкой своего деда.

— Кляп и гроб! — орал Николас ван Рийн. — Вполне возможно, вы обнаружили то самое, что нам надо, обнаружили на предельном радиусе действия приборов, чувствительных, как живописец, живопишущий лютики-цветочки, пока дотуда доберешься, можно съесть три хороших рийнбургера, да и еще уйма времени останется, и вот у вас хватает наглости заявить, что я должен залезть в скафандр и стоять на стреме, откликаясь на все, что мне ни скажут, «Есть, сэр!» — Развалившись на диване, торговец бешено размахивал двухлитровой пивной кружкой, зажатой в волосатой левой лапе. Правая сжимала глиняную трубку, сквозь дым которой еле проглядывали стенки каюты.

Хирхарук из чота Ржаных Полей, капитан находящегося в чартерном рейсе рейнджера «Джайян (Росистый Вечер)» не дрогнул, его золотые глаза твердо смотрели в маленькие, черные, тесно посаженные к здоровенному крючковатому носу глазки ван Рийна.

— Нет. — В ответе ифрианца звучало ледяное спокойствие. — Я только предлагаю вам прекратить заглатывание алкоголя. Протрезвляющие препараты могут обладать побочными эффектами, что крайне опасно, когда требуется быстро принимать решения.

Английский капитана был вполне свободным и беглым, однако ему приходилось пользоваться вокалайзером, чтобы придать своему голосу разборчивые для человеческого уха интонации. Речь ифрианцев звучит очень красиво, однако она не настолько гибка, как человеческая. То ли иронически, то ли для демонстрации дружелюбия ван Рийн ответил на довольно приличном планха:

— Не волнуйтесь, я — человек закаленный, меня напоить — это уйму денег потратить надо. Да и вообще, тело такого размера обладает весьма приличной вместимостью. — Он хлопнул себя по распирающему аляповатый саронг брюху. Остальные части упомянутого тела также имели соответствующие пропорции. — Просто такой уж у меня способ отдыхать перед заварушками — ну как, скажем, вы взмываете в это свое поднебесье и медитируете.

Хирхарук чуть расслабился и издал серию мелодичных свистящих звуков — ифрианский эквивалент смеха.

— Как хотите. И то правда, при таком изобилии врагов вам не дожить бы до сегодняшнего дня, не знай вы сами что делать, а чего не делать.

Ван Рийн возмущенно вскинул голову; над сверкающими драгоценными камнями, вдетыми в мочки ушей, взметнулись черные локоны, завитые в стиле его молодости, разве что не напомаженные, под нафабренными усами и эспаньолкой вздрагивали многочисленные подбородки, широченная босая ступня с грохотом припечатала покрытую толстым ковром палубу.

— Вы совершенно неверно меня оцениваете, — взревел он, переходя на свой личный вариант английского языка. — Более того, вы меня обижаете. Я ведь не только бедный, одинокий грешник, я еще и христианин с душой, полной смирения и надежды. Так неужели же вы думаете, что я хоть когда-нибудь в своей жизни искал чего-нибудь, кроме мира — мира, при малейшей возможности его получить? Нет, все, что я делал, я делал исключительно для самозащиты, принуждаемый к этому сукиными сынами, ненасытными негодяями, не заслуживающими Господнего прощения, хотя лично я мог бы их и простить, ублюдками, истекающими завистью перед крохотными моими доходами, без которых я попал бы под опеку государства, и делать-то, если разобраться, ничего не способного, кроме как выжимать налогоплательщиков. Да я же — совсем как нежнейший святой Франциск, я брожу по свету, срывал оливковые ветки, возливая масло на бурные воды и смачивая жабры выброшенных на берег рыб.

Ван Рийн сунул кружку под удобно расположенный около самого его локтя кран. Хирхарук смотрел на торговца с нескрываемым любопытством; появившаяся в дверях каюты Койя воззрилась на них обоих.

Она любила ван Рийна — и от того еще больше мучилась сомнениями в отношении этой экспедиции и виной за посланную Фолкейну записку. Но капитан выглядел значительно ярче, тут уж никаких сомнений не возникало. Да что там сравнивать с дедушкой, в Хирхаруке было больше красоты, чем в самой Койе или, подумала она, даже в Дэвиде. Особенно это ощущалось в полете, но даже на земле медленные, казалось бы, и неуклюжие ифрианцы выглядели великолепно, и не только из-за врожденного достоинства, присущего этому племени охотников.

Полутораметрового роста орнитоид, Хирхарук стоял на своих огромных — пять с половиной метров в размахе — крыльях. В сложенном виде они были пригодны для ходьбы — на их сгибах имелись когти, игравшие роль чего-то вроде ступней, а выступавшие за спину края обеспечивали при необходимости дополнительную опору. Эволюция превратила то, что когда-то — миллионы лет назад — было лапами и когтями, в руки с пятипалыми (оба крайних пальца — «большие») кистями. Кожа рук обладала янтарной окраской, а все остальное тело покрывали перья, бронзовые, за исключением белого с черной каемкой хохолка и такой же расцветки веерообразного хвоста. Жесткостью своей и выступающей килевой костью тело Хирха-рука напоминало птичье, но птицей он не был, мать не высидела его из яйца, а родила. Сидящая на мощной шее голова имела не клюв, а продолговатую морду с ноздрями впереди, острые клыки странно контрастировали с прикрывающими их нежными губами.

«Они прекрасны, когда парят в высоте, в золотом блеске солнца, — думала Койя, — но даже и это — лишь малая часть их величия. Дэвид все время распространяется насчет народов, не получающих справедливого шанса. Так ведь во времена Великой Разведки Ифри тоже находилась на весьма невысоком уровне развития. Но ифрианцы учились у Технической цивилизации; они не бросались вылизывать ей сапоги, не впадали в ошеломленный транс, а брали то, что казалось им нужным, и быстро стали влиятельной силой. Правда, все это происходило до того, как самое цивилизацию ошеломила вседозволенность безграничного капитализма…»

Койя моргнула и зажмурилась; в отличие от нее ван Рийн поддерживал в своей роскошной, хотя и содержавшейся в полном беспорядке каюте земное освещение, а Кетлан желтее и тусклее Солнца. Сам торговец был привычен к резким переходам. Табачный дым буквально ударил по легким, девушка закашлялась, и только тогда мужчины обратили на нее внимание.

— А, ласточка моя прилетела! — Ван Рийн приветствовал внучку точно так же, как и в дни ее младенчества. — Заходи, плюхайся, — широкий взмах трубки предоставлял широкий выбор мест для плюханья: складное кресло, королевских размеров кровать, диванчик между баром и книжной полкой, просто палуба. — Тебе чего? Пиво, джин, виски, коньяк, водка, арак, аквавит, полдюжины разновидностей вин и ликеров, гашиш, марихуана, мескатель, опс, галт, ксандуйский радий или, может, — подмигнул он, — лимонадик? Хороший, сладкий лимонад?

— Спасибо, я удовлетворюсь кофе. — Набираясь смелости, Койя глубоко вздохнула. — Гунунг Туан, мне нужно с тобой поговорить.

— Ja, я знал, что ты придешь. Так почему же я ничего не рассказывал? Я хотел, чтобы у тебя была веселая и спокойная прогулка, чтобы ты не предавалась мрачным размышлениям, как канарейка на страусиных яйцах.

— Мастер ван Рийн, я заходил, чтобы обсудить положение. Теперь мне нужно вернуться на мостик. — Койя не была уверена, говорит Хирхарук правду или просто хочет тактично удалиться. — Ради чести и жизни… х-р-р-р, я хотел сказать, пожалуйста… будьте готовы к планированию дальнейших наших действий, по мере поступления информации. Госпожа Коньон, — поднял он руку, — приветствую вас и всего вам наилучшего.

Выходя в коридор, ифрианец задержался в дверях, встал на руки и раскинул крылья, открыв расположенные под ними жаброподобные щели. Затем он начал работать летательными мышцами, прогоняя воздух через эти природные «форсажные камеры», только и позволявшие существу подобных размеров летать при условиях, сходных с земными. И опять Койя не знала — то ли он обогащает свою кровь кислородом, готовясь к ответственной работе, то ли избавляется от человеческой вони.

Затем Хирхарук ушел и закрыл за собой дверь.

— Так ты садись на стул, садись на корточки, ложись, или как там тебе удобнее, — повторил свое предложение ван Рийн. — Я бы и сам вскоре тебя позвал. Пришло время грудью встретить наваливающиеся события. Только вот у меня она чересчур волосатая, — глубокий вздох легко и непринужденно превратился в отрыжку, — а ты не снимаешь своей рубашки. И очень жаль. Обычаи, видите ли, изменились. В данном случае я не стал бы истекать похотью, у меня врожденное отвращение к инцесту, но посмотреть было бы приятно.

Койя покраснела и отдала приказ кофеварке.

— И не куришь к тому же, — печально прищелкнул языком ван Рийн. — Нет, в мои годы молодежи не забивали голову подобной дурью.

— Некоторые из нас стараются жить по совести и с мыслями о будущем, — вскинулась Койя. — Прости, пожалуйста, — добавила она через секунду. — Я совсем не хочу быть ханжой.

— А кто же ты еще? Интересно вот, это Дэвид Фолкейн воспитал тебя подобным образом или ты его? Ха-ха, спектроскоп показал бы, что твое лицо удаляется со скоростью света! Ты там поосторожнее. — Ван Рийн взмахнул трубкой. — Он — отличный мальчик, только вот он уже давно не мальчик. Вполне возможно, что у этого парня растет где-то дочка твоего возраста, а он и сам об этом не знает.

— Мы с ним просто друзья, — негодующе откликнулась Койя, садясь на краешек кресла. Она сплела пальцы, сжала их коленками и твердо взглянула в черные бусинки деда. — Можешь себе представить, какой сумбур у меня в мыслях, когда я все думаю и думаю, куда это мы направляемся, а ты ничего не говоришь?

— А тебя никто сюда не затаскивал, ты сама навязалась, да еще при помощи шантажа.

Спорить было трудно, Койя и вправду грозила растрезвонить те сведения, которые добыла по просьбе деда, и таким образом снабдить его конкурентов чем-то вроде ключа. А убедить ван Рийна оказалось совсем нетрудно — предупредив о возможных опасностях, он сразу же, без малейшей паузы, прорычал, что нуждается в астрофизике и что действительно лучше бы сохранить все это предприятие в пределах семьи.

«Надеюсь, Господи, как я надеюсь, что он поверил, что мной движет только страсть к приключениям! Наверняка ведь верит, да еще льстит себе, что я много от него унаследовала… Он никак не мог догадаться, что настоящая причина — страх за Дэвида, который может тоже оказаться втянутым в эту историю, и к тому же — неподходящим образом. Знай он об этом, сказал бы просто «иди ты к черту и трепись, кому хочешь», и я бы осталась, как миленькая, и молчала бы себе в тряпочку. А теперь… Дэвид, что бы ты там ни сделал, я здесь, и я буду твоим адвокатом».

— Я еще могу понять, почему ты не рассказывал мне ничего на яхте. Как ни подбирай команду, там всегда может оказаться коммерческий или правительственный шпион, способный организовать подслушивание. Ну а потом-то, когда в системе Кетлана мы перебрались на этот корабль, а яхта двинулась дальше, словно ты так и остался у нее на борту, и эта яхта много недель не зайдет ни в один порт, почему же ты и тогда продолжал молчать?

— Знаешь такое блюдо — поросенок в собственном желе?

— Что?

— Варят его, понимаешь, в собственном соку. Может, я хотел тебя наказать именно таким образом. Ха-ха-ха! Здесь опять то же самое, — продолжил ван Рийн, не вознагражденный за шутку и тенью улыбки. — Не мог я быть уверен в команде на все сто процентов. Ифрианцы бесстрашны и, как я сильно подозреваю, гораздо честнее людей. Но ведь такое сравнение — еще очень слабый комплимент, nie? Нас могли подслушать и… понимаешь, Хирхарук признал, что даже он не может с точностью предсказать, какова будет реакция некоторых из членов экипажа. Он изо всех сил старался, чтобы все они были из его собственного чота, но не вышло. — На языке планха это слово обозначает основную общественную единицу, большую, чем племя, меньшую, чем нация, а по своим культурным и религиозным характеристикам не имеющую земных аналогов. — Некоторые здесь вообще не принадлежат ни к одному чоту, они — из совсем других общественных систем. У ифрианцев этого добра не меньше, чем в Содружестве, а пожалуй, и больше, техника не успела еще подравнять различия.

Звякнула кофеварка. Койя встала, налила себе чашку, вернулась на место и отпила глоток. Эти теплота и аромат придавали бесконечному космосу Какое-то подобие уюта.

— Нам предстоял долгий путь, — продолжил торговец, — и уйма шныряния из стороны в сторону, пока мы не найдем то, что, возможно, является целью всего этого предприятия. А тем временем Хирхарук — и я, в меру скромных сил своих и возможностей — прощупывали этих членов экипажа, которые не из Ржаных Полей, начали их немного понимать и… хоккей, он считает, что им можно доверять, вне зависимости от того, каким образом обнаружится правда и какой она будет. А теперь, как тебе уже известно, мы обнаружили объект, который вполне может оказаться маленькой, простой и легкой разгадкой всей этой загадки.

— Что такого уж маленького в сверхновой? — с вызовом спросила Койя. — Даже если она потухшая.

— Когда мне задают вопрос, каково быть таким старым, как я, — несколько неопределенно ответствовал ван Рийн, — я обычно отвечаю: «Не так уж и плохо, если принять во внимание альтернативу». Ласточка, да здесь такая альтернатива, что рядом с ней история с шеннами — детские игрушки.

Койя чуть не расплескала кофе. Она была еще подростком, когда всех всколыхнула сенсация — что в Торгово-техническую Лигу проникли агенты чужой расы, обитающей вне пределов господства Технической цивилизации и испытывающей к людям смертельную вражду, что едва удалось избежать войны и что главными спасителями являются ее дедушка и команда корабля с названием «Через пень-колоду». В тот день Дэвиду Фолкейну было присвоено — без оповещения — звание бога (второй степени). Она иногда задумывалась, догадывается ли он об этом, а если да, то знает ли, что позднее, когда она уже повзрослела, их случайные совместные прогулки ничуть не лишили прежнего бога этого звания, разве что добавили ему некоторые человеческие черточки.

— Ты что, догадалась, что мы ищем остатки сверхновой? — подозрительно прищурился ван Рийн.

— Ты поручил мне изучить эту проблему, а вскоре объявил о своих планах отправиться на «развлекательную прогулку». — Койя старалась говорить как можно суше. — Связать одно с другим было совсем не трудно.

— И ты догадываешься, с чего это мне потребовался белый карлик или там черная дыра вместо хорошего стакана красного вина?

У Койи слегка застучало в ушах.

— Да, пожалуй, я и это сообразила. — «И думаю, что Дэвид вполне мог догадаться об этом раньше любого из нас, лет десять тому назад. Когда ты, дедушка, попросил меня потихоньку воспользоваться…»

…банками данных и компьютерами лунного Астроцентра, где она работала. Ван Рийн дал тогда типично ванрийновское загадочное объяснение: «Вполне возможно, что за всем этим прячется вполне приличный шматок прибыли, и лучше бы никто не совал туда своего носа — мой собственный достаточно велик». В тот раз Койя совсем не осуждала его за скрытность — все законы Лиги рушились на глазах, конкуренция становилась не фигурально, а буквально жестокой, а правительства рычали уже не только на капиталистов, но и друг на друга. Пакс Меркаториа[86] приближался к концу, и, хотя Койя никогда не одобряла его полностью, будущее начинало ее пугать.

Поставленная задача оказалась достаточно интересной, чтобы заглушить все страхи. Можно бы подумать, что такие невообразимой мощи события, как самоубийства гигантских звезд — то есть вспышки сверхновых, которые превосходят по яркости миллиарды обычных звезд, — происходят редко, но это далеко не так. В одной нашей Галактике количество трупов подобных самоубийц — в различных стадиях разложения, как-то: белые карлики, нейтронные звезды, странненькие штуки, именуемые черными дырами, — превышает по самым скромным оценкам пятьдесят миллионов. Только вот раскинулись спиральные рукава этой галактики на добрую сотню тысяч световых лет, и шансы найти в столь необъятных просторах объект размером с маленькую планету, излучающий на уровне того самого трупа, а то и не излучающий вовсе, фактически равны нулю.

(Не сочтите, пожалуйста, все эти аналогии с биологической смертью и разложением чем-то вроде некрофилии. Смерть ложится в основание новой жизни, верно служит делу эволюции. Со своей стороны, сверхновые, соединяющие атомы в пекле термоядерного синтеза, а затем, при последнем своем вздохе, швыряющие их в пространство, дали нам все тяжелые элементы, многие из которых жизненно важны для наших миров и для наших тел.)

Насколько известно, никто к таким поискам даже толком и не приступал. У ученых и других дел было по горло, а тем временем гора пришла к Магомету. За короткое время произошло столько вспышек сверхновых, что желающим изучать эти процессы хватит работы до самой смерти. Эпсилон Возничего, Сириус-В и Валендерей — только самые известные случаи.

Работая в Астроцентре, Койя могла мгновенно получить любые сведения о звездах нашей части Вселенной, когда-либо собранные Технической цивилизацией. Имея распределение недавних сверхновых, а также данные по звездам иных классов, по пыли, газу, радиации и магнетизму, по их концентрациям и временным производным этих концентраций, вполне возможно — при помощи хорошо разработанных космологических теорий — с разумной точностью рассчитать распределение неоткрытых темных гигантов в радиусе сотен парсеков.

Задача, конечно же, далеко не простая, для разрешения ее даже лучшим из самопрограммирующихся компьютеров требуется непрерывное руководство со стороны высококвалифицированного софонта. Да и ответы получаются весьма неопределенные, даже в относительно крохотной области, ограничивающей их применимость. В лучшем случае вы узнаете, что с довольно заметной вероятностью (но далеко, далеко не наверняка) объект данного типа существует на таком-то и таком-то расстоянии от вас и скорее всего — в таком-то (тоже сомнительном) направлении.

Но этого достаточно. Имея терпение и деньги, чтобы организовать поиски на тропе, указанной уравнениями, вы в конце концов найдете интересующее вас тело.

Вообще-то Койя была уверена, что до ван Рийна никто не интересовался этой проблемой. Однако в электронной памяти Астроцентра хранятся сведения о том, кто и когда пользовался каждой конкретной программой. Цель такой регистрации — избежать повторения уже выполненной работы, и это очень важно в эпоху, когда никто не способен следить за всей литературой по самой даже узкой специальности. Без всякой нужды, а просто по привычке Койя вызвала соответствующую информацию, и…

«…выяснила, что десять лет назад Дэвид узнавал в точности то же самое, что ты, дедушка, сейчас. Но он не сказал тебе этого, не сказал, куда он и его партнеры отправились потом, вообще ничего не сказал. — И снова боль: — и мне не сказал. А я ничего не сказала тебе. Вместо этого я навязалась в этот поход, а перед вылетом отправила Дэвиду письмо, сообщила ему все, что знаю и о чем догадываюсь».

И снова решимость: «Ну хорошо, Ник ван Рийн! Ты вот все жалуешься, какая теперь молодежь шибко уж моральная? Посмотрим, как тебе понравится обнаружить, что с тобой играют краплеными картами».

Но как можно ненавидеть этого старика, который тебя любит?

— Ты о какой альтернативе? — прошептала Койя.

— Какой? — Пожимая плечами, он напоминал гору, стряхивающую с себя лавину. — Очень простую. Если мы не найдем сверхновую-пенсионерку, используемую по методике оригинальной, как ковыряние в носу, значит, мы столкнулись с неизвестной цивилизацией, имеющей среди нас своих агентов, примерно как в случае с Датиной, только эта обладает такой техникой, что нам впору закричать: «Папочка, папочка, в этом шкафу сидит бука!» — Лицо ван Рийна приобрело необычное для него хмурое выражение. — И он действительно там сидит, этот самый бука.

У Койи похолодело в груди.

— «Суперметаллы»?

— А кто же еще? — Старик сделал большой глоток пива. — Ха, так ты догадалась, что это «Суперметаллы» заставили меня замельтешиться?

Койя допила кофе; звук поставленной на блюдце чашки показался неожиданно громким.

— Да, — сказала она отрешенным голосом. — У меня же было очень много времени для раздумий о цели твоей экспедиции.

— Да, девочка, веселенькая головоломка, причем это наши головы рискуют быть проломленными.

— Принимая во внимание очень специфический характер системы из сверхновой и ее спутника, которая, по твоему мнению, должна находиться где-то в окрестностях Солнца и положение которой ты попросил меня вычислить — принимая во внимание это, а также деятельность «Суперметаллов», я, конечно же, пришла к некоторым заключениям.

— Аты приняла во внимание, что «Суперметаллы» не только темнят — это их полное право, — но, кроме того, не желают вступать в Лигу?

— И это тоже.

— Все верно. Хотя в наши дни выгоды, даваемые членством в Лиге, далеко не так велики, как прежде, но даже они перевешивают утрату крохотной части анатомии.

— Ты хотел сказать «автономии»?

— Скорее всего. Задумался, наверное, о женщинах. Долгое воздержание…Ноу тебя никогда не бывает нечистых мыслей. — Ван Рийну хватило такта не смотреть все это время на внучку и сразу же вернуться к деловому тону. — Ты язычница, так что ты просто надейся, а я буду молиться, чтобы суперметаллы, которыми торгуют «Суперметаллы», имели своим источником плавильную печь, управляемую одним только Господом Богом.

Как считается, первородным элементом, с которого началось творение, является водород-1, один-единственный протон, сопровождаемый одним-единственным электроном; даже и теперь его во Вселенной гораздо больше, чем всех остальных элементов, вместе взятых. Огромные массы водорода собирались в шары, которые разогревались сжатием до такой степени, что вспыхивала термоядерная реакция. Атомы сливались, образовывали более тяжелые элементы. Новые, сверхновые и — что не настолько живописно, но еще более важно — меньшие звезды, выбрасывающие газ, проходя стадию красных гигантов — рассеивали эти элементы по пространству, откуда те и попадали в следующее поколение звезд. Заодно появлялись планеты, жизнь, самоосознание.

Радиоактивные изотопы есть у всех элементов Периодической системы, а начиная с полония (атомный номер восемьдесят четыре) стабильных изотопов и вообще нет. Упакованные в большом количестве, протоны порождают такие силы отталкивания, что силы притяжения не могут бороться с ними вечно. Рано или поздно атомы эти ломаются, причем вероятность их разрушения — или, пользуясь другой терминологией, период полураспада — зависит от конкретных деталей структуры. Но в среднем можно сказать, что чем больше атомный номер, тем меньше стабильность.

Самые первые исследователи считали, что естественные семейства заканчиваются на уране — если более тяжелые атомы даже когда-нибудь и существовали, они давным-давно вымерли. Нептуний, плутоний и все прочее в этом роде нужно изготавливать искусственно. Позднее следы этих элементов были найдены и в природе, но только следы и только тех, чьи атомные номера не превосходят сотни. Создание новых веществ становилось все более и более трудным делом — из-за все более сильного отталкивания протонов, а также из-за того, что очень тяжелые атомы жили очень недолго. Мало кто из ученых надеялся, что когда-нибудь будет достигнут номер сто двадцать.

Но ведь управление гравитацией, путешествия со скоростью больше световой — этого тоже почти никто не ожидал. Вселенная и больше, и сложнее, чем мозг любого ученого, или даже всех их, вместе взятых. Уже в те незапамятные дни был предсказан факт, что с какого-то номера ядра становятся более устойчивыми. В Периодической таблице есть «островок стабильности», ограниченный с ближней стороны почти фантомными, крайне недолго живущими элементами вроде сто двенадцатого и сто тринадцатого, а на дальней — еще более неустойчивыми сто двадцать третьим, четвертым и так далее, до следующего «островка», существование которого теория предсказывает, но практика если и достигла, то лишь в бесконечно малом масштабе.

До первого-то не доплыть. Здесь нет удобных промежуточных ступеней, вроде лежащего между ураном to плутонием нептуния, за сотым номером время жизни в несколько часов — мафусаилов век, обычно оно измеряется секундами или даже долями секунды. Ядра приходится изготавливать грубой силой, вбивая один атом в другой достаточно сильно, чтобы он не отскочил, но в то же время достаточно нежно, чтобы мишень не разлетелась в клочья.

Получение нескольких микрограммов сто четырнадцатого, скажем, элемента (экаплатины) было триумфом экспериментаторов — триумфом чисто научным, не имевшим ни малейшего практического значения.

А инженеры облизывались. Экаплатина не была, конечно же, стабильной, но один из ее изотопов имел период полураспада порядка четверти миллиона лет — более чем достаточно для любых объектов, изготавливаемых смертными существами, и активность его была достаточно слаба, чтобы не требовать каких-либо особых предосторожностей. Блестящий белый металл имел высокую плотность (31,7), высокую точку плавления (около 4700 °C), не был токсичным, обладал высокой прочностью, твердостью и химической устойчивостью. Чтобы растворить экаплатину, ее нужно предварительно перетереть в пыль, а затем обработать смесью фтористого водорода и фтора при температуре в двести пятьдесят градусов.

Сплавы экаплатины обладают спектром свойств, о которых инженеры даже и мечтать прежде не решались. А в чистом виде она являлась катализатором, приближающимся по своему могуществу чуть ли не к философскому камню.

После открытия Сатаны начались разговоры о крупномасштабном изготовлении этого чудо-металла, но расчеты быстро потушили всякую искорку надежды. Спроектированным заводам потребовались моря воды и вся атмосфера для охлаждения, целые континенты для захоронения отходов — и только тогда выход специальных изотопов начинал измеряться тоннами. Но и эти изотопы принадлежали элементам ниже сотого — даже на Сатане существующая технология не могла управляться с энергиями, требуемыми для создания за разумное время тонны экаплатины, а даже и будь это возможным, стоимость металла оказалась бы недостижимо огромной.

Инженерам осталось только вздыхать — пока не появилась новая компания, предлагавшая суперметаллы хочешь — килограммами, хочешь — целыми кораблями, по ценам, может, и высоким, но разумным. Источник снабжения не раскрывался. Правительство и Совет Лиги зябко поежились, припомнив шеннов.

Цинтианка по имени Цо Ю спокойно объяснила, что представляемая ею организация разработала новый технологический процесс, который она предпочитает не патентовать, а оставить полной своей собственностью. Предварительно были открыты новые законы природы, но «Суперметаллы» не считают себя обязанными публиковать результаты этих исследований. Пусть другие ученые попотеют. Ровно так же компания не желала ни вступать в Лигу, ни поставить себя под юрисдикцию какого-либо из правительств. Если некоторые из последних откажут в лицензии, запретят торговлю на своей территории — и ради Бога, найдется достаточно таких, которые разрешат.

Прошло три года, и начали появляться вещи и приборы, сулившие не меньший технический переворот, чем вызванные когда-то транзистором, термоядерным конвертером или антигравитационным генератором. А тем временем целая орда следователей и шпионов, государственных и частных, лезла от отчаяния на стенку.

Команды, доставлявшие груз, и агенты, торговавшие им, были весьма пестрой компанией, составленной чуть ли не из всех известных разумных племен. Довольно большой процент этих софонтов происходил из отсталых миров вроде Диомеды, Водана или Икрананки, родиной некоторых были полузаброшенные колонии, например Лохланн (люди) или Катавраяннис (цинтианцы). Понять было не трудно — существа, обязанные «Суперметаллам» своим образованием, возможностью улучшить свою жизнь, а также возможностью помочь близким, оставшимся дома, должны относиться к этой щедрой компании с очень высокой лояльностью. Было также достаточное количество работников, набранных по высокоразвитым мирам и способных на равных общаться с администраторами Лиги.

Все это мало напоминало ситуацию с Датиной. Во всех случаях, когда удавалось проследить прошлую жизнь одного из работников компании, жизнь эта оказывалась вполне нормальной до самого момента, как он (она, оно, они…) был завербован «Суперметаллами» — да и потом в ней не наблюдалось ничего ненормального. На заданный в лоб вопрос такое существо неизменно отвечало, что оно и само не знает, ни где расположен завод, ни как он действует, ни кто его владельцы. Оно (он, она…) просто выполняет хорошо оплачиваемую работу для хорошей, simpatico организации. Судя по всему, они говорили правду.

(«А вот лично мне кажется, — сказал ван Рийн, — что кое-кого из них похищали, накачивали наркотиками, пытаясь что-нибудь узнать, а затем убивали. Я бы никогда такого не предположил, если бы не точный факт — исчезло несколько сотрудников «Суперметаллов». А к тому же… тем временем как детки вроде тебя, Койя, становятся шибко щепетильными, компании и правительства вконец звереют». «Второе — одна из причин первого», — гордо ответствовала Койя.)

Организованная за транспортными судами слежка показала, что они получают товар в открытом космосе, в заранее оговоренных точках встречи. Три-четыре меньших, скоростных и маневренных корабля передавали свой груз торговцу, а затем ускользали в самых неожиданных направлениях, используя все известные способы ухода от преследования — плюс маневры, которые Лига считала прежде своим собственным секретом. Как можно понять, они прекращали броски и метания, только окончательно убедившись, что стряхнули космических ищеек со своего хвоста.

Правительства и компании извели уйму денег, пытаясь повторить совершенные «Суперметаллами» открытия, однако дело не клеилось. Появилось и росло убеждение, что здесь скорее всего замешана культура, ушедшая от Технической вперед не меньше, чем последняя — от неолитической. Но зачем тогда это тайное вторжение?

— Странно, — заменила Койя, — что никому, кроме тебя, не пришла в голову сверхновая, естественная же альтернатива.

— Прошло только три года, — пожал плечами ван Рийн, — а началось все по мелочам. Да и сейчас их бизнес невелик. Ничего такого уж кричащего и размашистого, просто каждый год поставляется несколько килотонн очень полезного материала, который станет еще полезнее, когда мы получше изучим его свойства. А людям и без этой истории есть над чем поломать голову — везде загадки, непонятности и что тебе угодно. Не забывай к тому же, что я прёпадло… dooden ondergang, этот английский!., предполагаю нечто с точки зрения астрономии крайне невероятное. Спроси ты кого из своих коллег, он бы сразу сказал, что такое невозможно. А по здравом размышлении — если у него есть хоть капля здравого смысла — пригласил бы тебя в гости, малость выпить. Несомненно, — добавил торговец, тщательно выколачивая трубку, — в конце концов кто-нибудь что-нибудь сообразит и натравит компьютер на задачу: возможна ли такая штука, а если да, то где ее искать?

Как бы там ни было, — задумчиво погладил он свою бородку, — не думаю я, чтобы такое случилось скоро. Понимаешь, большинству на все это начхать, они покупают, что есть на рынке, не вникая особенно, откуда взялся товар и что бы это могло значить. К тому же «Суперметаллы» совсем не гоняются за рекламой, они используют прямые связи, а те политики, которые обеспокоились ситуацией, тоже не хотят никакого шума — крупный скандал легко выйдет из-под контроля, а это может обернуться потерей голосов на выборах, или доходов, или еще там чего.

— И все равно, — возразила Койя, — многие умные головы обеспокоены, и количество обеспокоенных растет пропорционально количеству ввезенных суперметаллов.

— Ja, только на чьих плечах эти самые головы? Считай, все они принадлежат администраторам корпораций, политикам, ученым, военным и — ну вот, теперь придется отмывать рот «Дженевером» — бюрократам. То есть кабинетным крысам. Если они и пересекают пространство, то уютными пассажирскими лайнерами, и приземляются обязательно в обжитых городах, где из всех нерешенных проблем осталась одна — как бы найти такой ресторан, где тебя не обдерут как липку.

Я же начал с разведывательных полетов, да и потом, после основания «Пряностей и напитков», мотался по малоисследованным районам и дальше, разбираясь с неувязками и неполадками, так что смело могу назвать себя настоящим космонавтом. А космонавт, он шкурой своей чувствует, что Господь всегда готов подкинуть нам какую-нибудь неожиданность, то ли чтобы не слишком заносились, то ли просто смеху для. Сидя в конторском кресле, такого не поймешь, а вот для меня вполне естественно было задаться вопросом — какой кукиш показал теоретикам наш Всевышний на этот раз?

Масса звезды осталась огромной, но по размерам она была примерно с Землю и продолжала съеживаться; через миллионы лет наступит момент, когда даже свет не сможет преодолеть ее тяготения, во Вселенной станет на одну точку абсолютной черноты и непостижимости больше. Процесс этот едва начался — по прикидкам Койи вспышка произошла около пятисот тысячелетий назад — и гигант, становящийся карликом, продолжал светиться, в видимом спектре — еле заметно, в рентгеновском и гамма — ослепительно ярко. Ярко в том смысле, что каждый квадратный сантиметр его поверхности посылал в пространство целый шквал жестких фотонов, однако эта самая поверхность была настолько мала, что в итоге получалась — по космическим, конечно, масштабам — жалкая искорка, различимая только совсем вблизи, на расстоянии не больше нескольких парсеков.

Установленный на максимальное фотоусиление экран показывал тусклую белую крупинку; тысячекратно усиленный блеск окружавших ее звезд слепил глаза, и Койя отвернулась к деловито собиравшим информацию приборам. Корабль отключил гипердрайв, и теперь его заполняли шорох и пульсирующая дрожь гравитационного двигателя.

— Существование спутника подтвердилось, — сообщил интерком спокойным голосом находившегося на мостике Хирхарука. — Для точного определения координат потребуется большая базовая линия, но по предварительным данным его радиус-вектор порядка сорока — пятидесяти астрономических единиц.

Приборы, способные на таком расстоянии обнаружить искривление светового луча под воздействием субзвездной массы, вызывали у Койи почтительное восхищение. Оборудование, которому позавидует любая лаборатория. Ее мысли перенеслись на деда. «Если уж ты, Гунунг Туан, оплатил все эти игрушки, значит, деньгами тут пахнет и вправду большими».

— Так далеко? — вмешался голос ван Рийна. — Там же холодина, наверное, такая, что задницу отморозишь.

— Иначе невозможно, — объяснила Койя. — Это же была АО, со светимостью в сотню солнечных. Чуть поближе даже от газового сверхгиганта остался бы один металл — что и произошло позднее, во время вспышки.

— Ja, так я и думал, так я, милая, и думал. Только никак не мог предвидеть, что здесь все происходило с таким размахом. Ладно, хватит тащиться на субсветовой скорости; мы не можем тратить попусту целые недели. Хирхарук, переходи на гипер; сначала набери эту самую твою базовую длину, а потом подходи к планетке поближе.

— Гипердрайв в гравитационной яме? — пораженно воскликнула Койя.

— Все хоккей, если у тебя хорошие и хорошо отлаженные двигатели, а уж наши настроены — что твоя скрипка Страдивари. Музыка, маэстро!

Койя покачала головой и взялась за работу — предстояло получать данные при новых условиях движения.

И снова «Джайян» шел на гравах; ван Рийн согласился, что попытка со сверхсветовой скоростью приблизиться к полной тайне, окутанной пеленой невразумительных предположений, сильно смахивает на излишне дорогую форму самоубийства.

Стоя на мостике между Хирхаруком и своим дедушкой, Койя глядела на заполнявшие целую переборку шкалы приборов и дисплеи, словно они могли сказать ей больше, чем изображение неба на экране. И приборы могли бы — умей она пользоваться ифрианской аппаратурой, заменявшей на этом корабле привычную, земную.

— Данные продолжают поступать, — заговорил пристроившийся на насесте Хирхарук. — До оптического контакта осталось не больше часа.

— Ага, — кивнул ван Рийн. — Надо, пожалуй, изготовить команду.

— Экипаж изготовится мгновенно, по первому сигналу. Пусть отводят душу, как хотят, для некоторых из нас этот день может стать последним. — Из интеркома доносилась мелодия, непохожая ни на что земное. Пение струн, неровный пульс барабанов и визг флейт рассказывали о кружащих в небе охотниках…

Сердце Койи сжалось от ужаса.

— Но вы же не собираетесь воевать!

— Не бойся, — улыбнулся ван Рийн. — Самая обыкновенная предосторожность.

— Вы не должны этого делать, ни в коем случае!

— Почему «не должны», если встретим там этих ребят и они начнут что-нибудь такое устраивать?

Койя попыталась что-то сказать, но не смогла. «Я не могу ему признаться, — подумала она в отчаянии. — Ну как я могу сказать, что там, возможно, люди Дэвида?»

— Во всяком случае мы убедились, — заметил Хирхарук, — что «Суперметаллы» — не уинна чужой цивилизации. — У Койи звенело в голове, она смутно припомнила, как во время посещения Ифри ей показывали уинну. Нечто вроде большой вуали, она использовалась для маскировки, чтобы не умеющая летать дичь приняла охотника за плывущий в небе клочок тумана. Из этого вполне практического применения вырос сказочно прекрасный воздушный танец и… «и я смотрела, и думала, вот нашли мы чудо, может быть, уникальное даже для полной чудес Галактики… а потом все запуталось, стало каким-то безобразным, и, Дэвид, что же нам делать?»

— Мы не совсем еще уверены, — услышала она голос ван Рийна. — Возможно, наша находка случайна, или планета — совсем не то, за что мы ее принимаем. Нужно сунуть нос и посмотреть и надеяться, что нам не врежут по этому самому носу.

— Там действуют ядерные установки, — заметил Хирхарук. — По нейтрино видно. А что же это может быть еще, если не база и космические корабли?

Ван Рийн сцепил руки за спиной и прошелся по мостику, гулко бухая ногами по голой палубе.

— А что мы можем угадать заранее? Знаешь поговорку «Предупрежден — вооружен»? Вот мне и хотелось бы быть вооруженным на любой случай — и ножом, и бластером, и пулеметом, и самонаводящейся ракетой — легонькой такой, на мегатонну, не больше.

— Масса планеты… — Хирхарук справился по приборам и назвал число, соответствовавшее приблизительно Сатурну.

— Не больше? — удивился ван Рийн.

— Прежде было больше, — услышала Койя свой голос. Сейчас в ней говорил ученый, в то время как сердце девушки билось в отчаянии, словно дичь, попавшая в сеть упавшего с неба охотника. — Газовый гигант, приближавшийся по размерам к малой звезде. Сверхновая снесла большую часть этой массы — нельзя даже сказать, что она испарила газы, у нас и слов подходящих нет для того, что там происходило, — в результате чего осталось голое ядро, железоникелевое с примесью более тяжелых элементов.

Она остановилась, заметив на себе напряженный взгляд желтых глаз Хирхарука; по всей видимости, теоретические основы экспедиции не были известны капитану, для него слова Койи не звучали банально. И он заинтересовался. Если оказать ему услугу, объяснив все это простыми словами, тогда потом, возможно…

Дальше Койя обращалась прямо к ифрианцу:

— Конечно же, после удаления верхних слоев давление на ядро ослабло, и оно взорвалось, переходя в новое фазовое состояние. При этом планета лишилась последних остатков атмосферы; не исключено, что одновременно было выброшено и большое количество твердого вещества. Так что нужно приглядывать за метеоритами.

— Это делается автоматически, — успокоил ее Хирхарук. — Интересно другое: откуда вообще взялась эта планета? Меня учили, что у гигантских звезд, способных стать сверхновыми, планет не бывает.

— Да, — заметил ван Рийн, — и астрономы все еще чешут затылки по поводу Бетельгейзе.

— Но в этом случае, — продолжила Койя свои объяснения, — все значительно проще. Действительно, как правило, массивные звезды не допускают образования планетных систем, у них не те параметры гравитационного поля. В то же время гигант может быть одним из компонентов двойной звезды, причем различие между партнерами бывает весьма значительным. Поэтому, когда меня навели на мысль, что такое может случиться, я написала программу, которая исследовала гипотезу во всех деталях и подтвердила, что да, при определенных условиях возможно образование двойной, у которой одна из составляющих — крупная звезда, а другая — планета, превосходящая по массе Юпитер. После обратного экстраполирования вещей вроде движения пыли и газа, изменений галактического магнитного поля и тому подобного оказалось, что такая пара может существовать как раз в этих местах.

«У тебя был ключ, появление суперметаллов. — Взгляд Койи скользнул по изрытому морщинами лицу торговца. — А Дэвид до всего догадался сам». Перед ее глазами встало лицо с коротким носом и насмешливыми ярко-синими глазами.

«А может быть, Дэвид здесь и ни при чем. Может, это просто совпадение. Бог моего дедушки, Ты, в кого я не верю, сделай, пожалуйста, чтобы это было совпадение. И пусть эти корабли, к которым мы приближаемся, принадлежат мирным шахтерам, а не великой и ужасной Старшей Расе».

Только она знала, что молитва останется без ответа. И что ни ван Рийн, ни Хирхарук совсем не убеждены в мирности этих шахтеров.

— Я уверена, капитан, что вы слышали все это и прежде, однако позвольте мне еще раз кратко изложить общий ход процесса. При вспышке сверхновой испускаются нейтроны в количестве, которое я могу назвать, но не могу осознать, охватить разумом. И в огромном диапазоне энергий. То же самое относится и к прочим частицам, и к фотонам. А при таких условиях должна произойти любая возможная реакция.

Само собой, начальные материалы, скорость реакций, выходы — да любой параметр меняется от случая к случаю. Тяжелые ядра, например актиноиды, составляют очень малую долю общего выхода, а суперметаллы — еще на порядки меньшую. И они так рассеиваются в пространстве, что практически исчезают. Ни одна из образующихся впоследствии звезд и планет не получает их в количестве, которое можно было бы обнаружить даже точными приборами.

Но вот в данном случае имелся компаньон планетной массы, превратившийся в металлический шар. Нет смысла даже строить догадки, сколько квинтиллионов тонн выброшенных звездой раскаленных газов пронеслось над этим шаром. Часть их растворилась в расплавленном металле поверхности, часть могла осесть на ней сверху, и особенно задерживались именно суперметаллы, из-за их высокой температуры конденсации.

Да, суперметаллы составляли крохотную часть выхода, да, планета уловила лишь крохотную их часть. Но чему равна эта крохотная часть? Миллиардам тонн? Причем извлекать эти металлы, имея современную технику, совсем не трудно, а вполне возможно, потому что значительная часть их просто лежит в чистом виде. Они радиоактивны, так что нужно проявлять осторожность, особенно в том, что касается короткоживущих вторичных элементов, кроме того, значительная часть этих сокровищ успела уже распасться. Но все равно осталось больше, чем наша крохотная цивилизация сумеет потребить до самого своего конца. Это какой же гений до такого додумался!

Койя почувствовала пристальный взгляд ван Рийна. Старый торговец не расхаживал больше по мостику, а стоял неподвижно, громоздкий и волосатый, как тролль, и задумчиво подергивал свою бороду.

Ее спас резкий свист; из интеркома посыпались слова на планха. Хирхарук отозвался серией коротких фраз — Койя не понимала, что говорит капитан, но видела, как он напрягся.

— Что там такое? — шепотом спросила она, подойдя к ван Рийну. — Ты понимаешь, о чем это они?

— Ja, и очень хорошо, лучше, чем когда поют в опере. Детекторы обнаружили три корабля, которые снялись с орбит вокруг планеты и пошли нам наперехват. Другие корабли остались, где были. Все ясно: те — грузовые суда, а эти, которые идут сюда, — боевые.

Даже при максимальном увеличении планета суперметаллов выглядела еще неказистее, чем исчезнувший сейчас из виду труп сверхновой. Просто на фоне созвездий висел маленький, тускло поблескивающий шарик. «И все равно, — подумала Койя, — там целый мир».

Конечно же, это не гладкая сфера, там должны быть горы и равнины, ущелья и хребты, и пропасти. Обрывы, чья мрачная поверхность сверкает искрами золота, и низменности, куда сползают ртутные ледники. Должно иметься внутреннее тепло и подземные толчки, сотрясающие стальную почву, и вулканы, извергающие пламя и радиоактивный пепел. Навеки бесплодная, эта планета должна, однако, жить своей собственной жизнью.

Ступал ли Дэвид Фолкейн на эту землю? Если был здесь, то да, уж это — совершенно ясно. Весело ругая местное тяготение, в пять или шесть раз превосходящее земное, но все равно шел, какие бы смертельные опасности ни таились тут в каждом темном углу. Естественно, все эти углы нужно осмотреть — тем, кто решится добывать здесь металлы, придется потратить много лет и, без всякого сомнения, жизней на разведку и исследование, на конструирование, испытание и переделку техники… но Дэвида это уже не будет касаться. Он — не тягловый мерин, а скакун. Он сделал свое открытие, сообщил о нем каким-то избранным для этого существам, возможно — помог им собрать первоначальный капитал и рекрутировать представителей расы, наиболее приспособленной к жизни при высоком тяготении, а затем отправился дальше, к новым приключениям. А может быть — заглянул в Галактическое Содружество и пригласил Койю Коньон потанцевать.

— Ийян уэрилл-лл на куеглан.

Слова из интеркома и ответная фраза Хирхарука вернули ее к действительности.

— Что?

— Тсс-с, — отмахнулся ван Рийн, он чуть наклонил вбок голову и напряженно вслушивался. — Веселенькие, доложу тебе, дела.

— Приборы показывают, что один из этих кораблей примерно равен нашему, — объяснил Хирхарук. — Два других поменьше, но они идут строем, позволяющим максимально использовать огневую мощь. И если эта мощь пропорциональна размерам — а тут нет причин сомневаться, — то перед нами сильно превосходящий противник. К тому же они не просто хотят выгнать нас отсюда — и строй, и траектории рассчитаны так, чтобы помешать нам уйти.

— А можно некоторые подробности?.. Нет, подождите. — Ван Рийн развернулся к Койе: — Ласточка, ты ведь сделала уйму отсчетов по этой звезде, а вот этот терминал можно переключить на компьютер, с которым ты работала. Нанимая у ифрианцев корабль, я заказал программу перевода английского языка, арабских цифр, метрических единиц и какой уж там хренью ты пользуешься — программу перевода всего этого на планха и обратно. Можешь ты посчитать для нас кое-что, и в темпе? — Тяжелая пятерня, дружелюбно шлепнувшая девушку по плечу, чуть не сшибла ее с ног. — Знаю, что можешь. Я помню, — добавил он тихо и почти задумчиво, — твою бабушку.

Во рту Койи пересохло, ее ладони покрылись потом, в ушах гулко стучало. Она подумала о Дэвиде Фолкейне и сказала:

— Да. Что нужно рассчитать?

— В первую очередь — структуру гравитационного поля, и чего можно ожидать при различных его интенсивностях. Плюс радиация, электромагнетизм, все прочее, что ты успеешь запрограммировать. Но против этих штук мы защищены, и довольно прилично, так что не слишком расстраивайся, если с ними не будет особой точности. И не отвлекайся на посторонние разговоры, ничего тут не слушай, а работай… Вот же зараза! — Интерком снова заговорил. — Легки на помине.

По-видимому, командир встречающего отряда послал вызов в стандартном диапазоне. На экране появилось изображение; Адзель! — чуть не вскрикнула пораженная Койя.

Нет… конечно, нет… это была голова воданита, но не того милого дракона, который катал ее маленькую на спине, а потом, когда Койя подросла, серьезно, терпеливо втолковывал ей свой буддизм. На заднем плане виднелись икрананец, лицом похожий на ворона, и человек в одежде какой-то из колоний, какой именно — Койя не понимала.

— Приветствую вас, — задвигались толстые, словно резиновые, губы. — Я — коммодор Нади. — По-английски коммодор говорил вполне прилично, а роскошный бас его голоса проникал буквально до костей.

— Коммодор какого флота? — громыхнул ван Рийн, сунув нос прямо в сканер.

— Кхо, я узнаю вас, мастер ван Рийн. — На мгновение опешивший Нади быстро собрался и говорил твердо, уверенно. — Какая неожиданная честь, что вы лично навестили наше скромное предприятие.

— А предприятие это — «Суперметаллы», nie?

— Ну конечно же, вы угадали, даже сомневаться в этом было бы невежливо.

Заложенная за спину рука ван Рийна раздраженно взлетела вверх, и Койя послушно уселась перед терминалом. Хирхарук на своем насесте выглядел совершенно невозмутимо и слегка обмахивался крыльями. Ифрианская музыка стихла; теперь из интеркома доносились шелест и негромкий шепот.

Ван Рийн продолжал беседовать с Нади; довольно простая и рутинная для Койи работа не мешала ей слушать.

— Понимаете, коммодор, сидел я сидел, не обремененный никакими делами одинокий старик, которому и поговорить-то не с кем, разве что вот внучка зайдет попросить чего-нибудь, и у меня была уйма времени, чтобы думать — это, конечно, не так приятно, как пить, но думать можно и в одиночку, и по почкам это бьет не так крепко, а голова наутро болит всего чуть сильнее, чем после пьянки. Вот я и подумал — а что, если суперметаллы получаются не в производственном процессе, который мы представить себе не можем, а в природном и, возможно, в таком, о котором мы кое-что знаем? А тогда это должна быть вспышка сверхновой. Правда, сверхновая расшвыривает все по пространству, а суперметаллов так мало, что они пропадают. Если только у этой сверхновой нет спутника, который их уловит.

— Примите, пожалуйста, глубочайшее мое уважение. Возможно, ваша прозорливость подсказала вам заодно, кто стоит за нашим предприятием?

— Ja, я могу сказать прямо, и ничуть не боясь ошибиться, кто такие эти ваши предприятели. Мелкие, как рыбки уклейки, дельцы, по большей части — из бедных и малоразвитых общин, наскребли кое-какие гроши, сложили их вместе и образовали консорциум. Нетрудно понять и секретность — если станет известно, какая тут сокровищница, мощные компании сразу выкинут вас и возьмутся за дело сами. А любой суд они купят с потрохами на свои карманные деньги, так что туда и обращаться не стоит. Поэтому вы до последней возможности будете хранить все в тайне. В конечном итоге кто-нибудь обязательно повторит мой шерлок-холмсовский номер. Но, дай вам еще несколько лет спокойной жизни, вы получите несколько гигакредитов чистой прибыли; возможно, вы разбогатеете даже настолько, что сумеете защитить свою собственность.

Койя почти увидела этих безвестных старателей — на орбитальных станциях, на кораблях, на кладбищенски безжизненной планете, где роботы вгрызались в руду и управляли обогатительными фабриками, а живые существа стояли свои вахты, превозмогая мрак, и холод, и страшную тяжесть, и радиацию, и прочие бессчетные опасности экамира.

— Вот потому-то, мастер и капитан, мы и обзавелись этими боевыми кораблями.

— Но вы же не думаете, — невинно заметил ван Рийн, — что я притащил свою драгоценную тушу в такую даль и забыл при этом оставить записку, которую прочтут, если я не поспею на розыгрыш кубка Микронезии?

— Честно говоря, мастер, я именно так и думаю. Потенциальный выигрыш был достаточно велик, чтобы оправдать практически любой риск, и вне зависимости, ведется ли игра ради денег, или… или ради чего-либо еще. — Он на секунду задумался. — Ну а если такая записка и вправду существует, вы будете хорошим заложником. Узнав, что вы в плену, многие придут в восторг, но у вас ведь есть и союзники; вместе с работниками вашей компании они сделают все возможное. Так что, мастер, капитан и все находящиеся на борту вашего корабля — примите искреннейшие мои извинения. Мы постараемся по возможности скрасить ваше заточение.

— Wat drommel! — От возмущенного вопля ван Рийна вздрогнули переборки. — Он возьмет нас в плен! Это какую же надо иметь наглость?

— Мы вас задерживаем. И не делайте попыток уйти — тоща нам придется открыть огонь.

— А не слишком ли вы размахнулись? Наглость, она до добра не доводит.

— Подумайте сами, мастер. Мы приняли излучение вашего гипердрайва и приготовились заранее. Вам не проскользнуть мимо нас в открытый космос — положение и скорости наших кораблей дают полную гарантию, что один из них обязательно вас перехватит, вступит в бой, а тем временем подойдут и остальные два. — Ван Рийн неохотно кивнул. — Конечно, — продолжал Нади, — можно уйти в сторону звезды — судя по всему, вы умеете использовать гипердрайв при больших полях, чем это обычно делается. Но даже вам не удастся развить в этом направлении большую псевдоскорость — неизбежны разрушения. Мы же пойдем кружным путем — но значительно быстрее, а потому обязательно вас обгоним. Мы рассчитаем конус, в котором должны будут лежать возможные направления вашего выхода в пространство, и снова выстроим заслон, мимо которого вы не пройдете.

— Вам что, и вправду так уж не терпится угостить нас своим домашним пивом?

— Умоляю вас, мастер, сдайтесь без сопротивления. Обращаться с вами будут — по возможности — хорошо, я обещаю вам возмещение убытков, а когда вы будете с нами, попытаюсь объяснить, почему у «Суперметаллов» не было иного выхода.

— Хирхарук, — вздохнул ван Рийн, — поговори-ка ты с этим недоумком, может, у тебя лучше получится. — Возмущенно топоча, он вышел из поля зрения камеры. Капитан взглянул на него с сомнением, однако продолжил ни к чему не приводящий спор с воданитом. Ван Рийн склонился над внучкой. — Ну и как тут дела? — Шепот его звучал не громче пятибалльного ветра.

Койя указала на экран. Все вычисления были вполне обычного для нее типа, а их результаты представлялись в понятном для любого космического капитана виде диаграмм и уравнений эквипотенциальных поверхностей. Бегло просмотрев материалы, ван Рийн кивнул:

— Для начала хватит, — решил он. — Остальное прикинешь по пути.

— Как это — по пути? — испуганно повернулась Койя. — Мы же в западне!

— Это он так считает. А вот я заранее сообразил, что тот, кто сидит на этом сундуке с сокровищами, обязательно поставит охрану, и сторожить будут — что бы я там ни сказал коммодору — не недоумки, а ребята ушлые и хорошо обученные. Вполне способные усадить нас в ту хитрую задницу, в которой мы сейчас сидим. Эрго, я заготовил на такой случай болт с левой резьбой. Но это, — посерьезнел ван Рийн, — было задумано исключительно на случай, если совсем уже припрет. Все может повернуться не так, и тогда мы на том свете. Только лучше уж на том свете, чем в самой очаровательнейшей из тюрем, нет? — (А она так и не могла ничего сказать про Дэвида.) — Говорил же я, что прогулка может оказаться опасной. — Огромная и как перышко легкая рука погладила девушку по голове. — Простите меня, Беатрис и Рамона.

Так звали маму и бабушку Койи.

Ван Рийн резко отвернулся, подошел к так и продолжавшему испытывать долготерпение Нади своей ифрианской гордостью Хирхаруку и что-то сказал — на планха и с пулеметной скоростью. Капитан не раздумывая кивнул, и тут Койя поняла, почему ее дедушка зафрахтовал корабль именно на этой планете. Хирхарук вернулся к беседе с воданитом, а ван Рийн встал к главному пульту и принял управление «Джайяном».

На предельном ускорении корабль рванулся к звезде.

Эту часть пути Койя запомнила плохо. Сперва в их сторону полетели ядерные ракеты, и она увидела вспышки разрывов и подумала, что это — смерть. Однако ван Рийн и Хирхарук выбрали такое направление движения, что за час полета на гравитационных двигателях ни один снаряд не смог набрать относительную скорость, достаточную, чтобы прорвать оборонительный огонь ифрианцев — вот откуда были эти вспышки.

Затем появилась хоть и рискованная, но возможность перейти на гипер. Делать это приходилось медленнее, чем в межзвездной пустоте, однако уже через час остывающий карлик оказался совсем рядом, гравитация возросла и пришлось вернуться в нормальное пространство.

И вот здесь, вместо того чтобы обходить звезду по широкой дуге, корабль пошел прямо на нее, и снова — на предельном ускорении.

Койя была слишком занята работой, чтобы замечать происходящее вокруг. Она производила расчеты, давала рекомендации, временами — когда компенсирующие поля уже не справлялись с огромными ускорениями — бессильно висела на привязных ремнях. Она видела, как разрастается изображение звезды, как оно заполняет весь экран. Она слышала, как стонут под невыносимым напряжением ребра корабля, и всем телом ощущала их мучительную дрожь, она видела, как растут показания счетчиков радиации, и понимала, как близко та грань, за которой никакая медицина не справится с полученной дозой. Она слышала рявканье ван Рийна, флейтовый голос Хирхарука и свист ответов на отдаваемые ими команды, и громкое хлопанье крыльев — неизменно торжествующее, хотя «Джайян» все еще находился в зубах смерти. Но по большей части она просто работала как заведенная, ничего не видя и не слыша.

И так продолжалось много часов, показавшихся годами.

Спасла их только предварительная подготовка — ван Рийн приказал заранее просчитать подобную ситуацию, и результаты этих расчетов хранились в банке данных компьютера; задача Койи сводилась к тому, чтобы вводить числа и функции, соответствовавшие реальному положению вещей, и получать ответы, в соответствии с которыми старый торговец и капитан направляли корабль. Работа захватила ее полностью, вытеснив и страх, и даже мысли о Дэвиде.

Ошеломленный Нади смотрел, как верная, казалось, добыча исчезает с экранов. Сперва он преследовал беглецов на гипердрайве — в пределах разумного риска, — а затем — на гравитационных двигателях. Он подошел к звезде значительно ближе, чем следовало бы, но не имел возможности швырнуть свой корабль еще глубже, по сумасшедшей гиперболе. За все годы пребывания здесь ни ему, ни его товарищам даже в голову не приходило, что кто-нибудь рискнет приблизиться к вращающимся останкам солнца, сиявшего когда-то ярче целой Галактики. Поэтому никто никогда не исследовал такую ситуацию, а чтобы рассчитать ее сейчас, потребовался бы огромный, неподъемный для корабля компьютер и несколько дней времени.

И дело было не в радиации — совсем нетрудно прикинуть, насколько близко может подойти к светилу команда, прикрытая данным количеством защитной брони. Но масса полудюжины солнц, спрессованная в объеме Земли, имеет ошеломляющей силы гравитационное поле, в искривленном этим полем пространстве все законы природы приобретают странный, непривычный характер. Более того, карликовая звезда с фантастической скоростью вращается, порождая релятивистские силы, для описания которых необходимо точно знать все параметры. А еще пульсации типа, наблюдаемого обычно только в пределах атомного ядра, а здесь приобретающие масштаб в миллионы километров…

После того как ифрианский корабль окунулся в эти призрачные, смертельно опасные глубины, Нади утратил всякое представление о дальнейшем ходе событий. Он не мог предугадать, где беглецы вынырнут, где они снова станут доступны наблюдению — и не мог, соответственно, спланировать перехват.

Оставалось лишь надеяться, что они вообще не вынырнут. Корабль, отважившийся на такой маневр — и не в орбитальном к тому же движении, а с работающими двигателями, — не будет разорван в клочья, не упадет на раскаленную поверхность звезды только в случае, если пилот и его компьютеры точно знают, что нужно делать.

Или почти точно. Маневр действительно был до сумасшествия рискованный. Оторвавшись наконец от своего терминала, Койя увидела, как крепко вцепившийся руками в насест Хирхарук торжествующе плещет крыльями и что-то кричит, а ван Рийн молитвенно опустился на колени. Затем был еще метеоритный поток (так ей показалось), сбивший — ударами по защитному полю — их с траектории, и тогда старый торговец яростно потряс в воздухе кулаком, начал было очередное умопомрачительное ругательство, но посмотрел на нее и смолк. Еще позднее, когда произошла очередная неприятность — какое-то непонятное взаимодействие с плазменным облаком, — он подошел к Койе, наклонился и поцеловал ее в лоб.

Они преодолели и рифы, и водовороты, вышли в открытый космос, включили гипердрайв и легли на обратный курс.

Случайности случаются, без них жизнь была бы скучной и даже странной.

«Через пень-колоду», направлявшийся по записке Койи к экамиру, обнаружил «Джайяна», связался с ним, уравнял скорости и пришвартовался. Ван Рийн пригласил вольных торговцев к себе на борт.

После счастливо окончившегося свидания со смертью прошло еще менее суток, да к тому же ифрианцы вообще не любят шумных встреч, так что команда продолжала отдыхать — только Хирхарук счел себя обязанным поприветствовать гостей от имени своего чота. Разбуженная дедушкой Койя проглотила стимулирующую таблетку, оделась и поспешила в зал для полетов, единственное место на корабле, где мог — с относительными удобствами — поместиться Адзель. В этом гулком, полутемном помещении она обняла — насколько хватило рук — дракона, затем Чи Лан, а затем поцеловала Дэвида Фолкейна, заплакала и поцеловала его снова, и не могла уже оторваться.

— Кхе-кхе, — прокашлялся ван Рийн, привлекая к себе внимание. — А к тому же кхо-кхо. Я тут сижу и сижу себе на корме, корму свою до мозолей просиживаю, жду — не дождусь, пока хоть кто-нибудь продрыхнется наконец и отметит со мной это дело, а тут вдруг оказывается, что заявилась ваша мушкетерская троица, и в результате я же сам и должен все таскать. — Торговец указал на собственноручно им накрытый стол, на бутылки и рюмки, блюда хлеба, сыра, колбасы, икры, локса и канубы, посреди которых красовалась ваза с неведомо откуда взявшимися цветами. Звучала негромкая музыка, в соответствии со вкусами хозяина торжества — Моцарт.

— Так вот, по свидетельству поэтов, любовь превозмогает время, чего не скажешь про хорошую пищу, так что расставим эти удовольствия в правильном порядке, нет?

При обычных обстоятельствах Фолкейн бы расхохотался, опрокинул первую заиндевевшую стопку аквавита, за чем последовали бы стакан пива и предложение Койе — попробовать, можно ли танцевать под такую музыку. Но сейчас она почувствовала, как напряглись державшие ее за руку пальцы и услышала такой же напряженный голос:

— Сэр, не могли бы вы сперва сообщить мне, что с вами произошло?

Ван Рийн занялся сигарой. Койя умоляюще взглянула на Адзеля, погладила мех пристроившейся в кресле Чи Лан — и не нашла в себе сил говорить. Ситуацию обрисовал — в нескольких коротких фразах — Хирхарук.

— А-а-а, — ошеломленно выдохнул Фолкейн. — Господи Боже, Койя, так они загнали вас чуть не в самый этот адский котел… — Он отпустил руку девушки и крепко, словно пытаясь защитить, обнял ее за талию.

— Ну, — несколько виновато пробурчал ван Рийн, — я же не хотел, чтобы она летела, моя нежная ласточка, ja, нежная, как закаленная сталь…

Койе показалось, словно Фолкейн заслоняет ее собой, обычным жестом мужчины, заслоняющего женщину от грозящей опасности.

— Сэр, — сказал он ровным, без всякого выражения голосом, — это я знаю или, во всяком случае, могу предположить. И готов обсудить с вами эту тему позднее. Сейчас же я очень прошу вас сказать, как вы намерены поступить в отношении консорциума «Суперметаллы».

Раскуривший наконец сигару ван Рийн задумчиво покрутил усы.

— Ты пойми, — сказал он, — меня ничуть не колышет, что они ведут свое дело втихаря. Но кой черт, они же хотели засадить меня в камеру или превратить в ошметки сала, которые пошли бы на строительство следующего поколения планет. И Койю тоже, ты, Дэви, не забывай про Койю. Правда, она скорее всего сделала бы эти планеты еще прекраснее. Так вот за это они заплатят.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего такого особенного… долю. А к тому же — вполне скромную. Ну, скажем, десять процентов валовой выручки.

Обожженное сотнями солнц лицо Фолкейна нахмурилось.

— Сэр, вам не нужны деньги. Вы уже и забыли, когда в них нуждались. Для вас они просто фишки в игре, возможно — единственной интересующей вас игре. А вот эти, оставшиеся за кормой вашего корабля — они не играют.

— А чем же тогда они, позволительно спросить, занимаются?

И тут — совершенно неожиданно — заговорил Хирхарук:

— Вы знаете чем, мастер. Они стремятся получить то, что позволит их народам летать. В конце, — высоко вскинул он голову, — Всевышний Охотник поражает каждую свою тварь и все, что она создала. Я вижу, что на вашу жизненную тропу уже пала его тень. Так пусть новое родится в мире.

Чувствовалось, что ифрианцу хочется раскинуть свои золотые крылья, однако для этого ему пришлось бы встать на руки.

— Гунунг Туан, тебе же только и нужно сделать, что ничего не делать. — Рука Фолкейна, лежавшая на талии Койи, придала ей смелости. — Не рассказывай никому и ничего. Ты победил, а теперь скажи им, что тебе этого достаточно, что ты — тоже им друг.

Она часто видела, как дедушка багровеет, но вот побледневший от ярости ван Рийн — это было совершенно новое зрелище.

— Ja! Ja! — заорал он. — Друг! Такой хороший, такой добренький, ну, может, чуть близорукий… А кто нарушил свою присягу верности — и это, когда я относился к нему как к сыну? Кто нарушил это родство?

«Он подозревал, — с ужасом поняла Койя, — но не признавался в этом даже самому себе до этой минуты, когда я практически прямо сказала правду».

Чи Лан выгнула спину. И прежде не двигавшийся Адзель замер как каменный. Фолкейн забыл про Койю — она отчетливо это чувствовала — и глядел своему боссу прямо в глаза.

— Вы хотите услышать ответ? — Каждое слово торговца звучало как удар молота. — Думаю, лучше всего нам будет похоронить прошлое.

Целую минуту все молчали. Фолкейн словно вспомнил, что рядом с ним Койя, ван Рийн смотрел на них, а с него самого не сводили глаз Адзель, Чи и небесный охотник Хирхарук.

— Хоккей. — Голос ван Рийна почти не был слышен. — Я не буду разевать варежку. Никогда. А теперь можем мы наконец сесть и отметить встречу? — Он начал наполнять рюмки, и Койя увидела, что дедушка действительно очень старый.

БЕСКРЫЛЫЙ

(рассказ)

Насколько нам известно — а так ли много мы знаем, проживая в этом едва нами обследованном уголке одной-единствен-ной галактики? — Авалон стал первой планетой, на которой два различных разумных вида основали общую колонию. Поэтому многое было непредсказуемо, и не только в том, что касалось самой планеты, чьи тайны первые исследователи лишь слегка приоткрыли, но и в будущем подобного смешанного общества. Поселенцы сперва начали обживать острова Гесперид, вероятность наткнуться на что-нибудь смертельно опасное здесь была меньше, нежели на материке. Каждая из рас выбрала свое место жительства.

Разумеется, отношения были самыми сердечными. Все с нетерпением ждали дня, когда люди и ифрианцы победят материк и станут жить на нем вместе. Однако на первых порах не мешало избегать трений, ведь на самом деле у этих рас только и было общего, что схожая биохимия, теплая кровь, живорождение и надежда начать все сначала в неиспорченном мире. Они должны были знакомиться постепенно, чтобы взаимность рождалась без усилий со стороны.

Поэтому Нат Фолкейн на заре своей жизни нечасто видел крылатый народ. Если ифрианец оказывался в Чартертауне по делу, он общался с его дедушкой Дэвидом или, как теперь, с отцом Николасом, но уж никак не с маленьким мальчиком. Даже когда крылатый гость заходил на обед, разговор за столом чаще всего шел не по-английски. Нат, раздраженный этим, прилагал все усилия, изучая в школе язык планха, но усилия эти не окупались, пока ему не исполнилось семнадцать авалонских лет — двенадцать по летосчислению Земли, едва ли атом с которой нашелся бы в его теле.

К тому времени поселения на архипелаге разрослись настолько, что предводители стали готовы пустить корни и на Коронан-ском материке, но перед этим многое следовало изучить и спланировать. Одним из людей, работавших с ифрианцами в исследовательской команде, стал Николас Фолкейн. Штаб-квартира располагалась в основном поселении союзников, называемом ими Тровэй, а людьми — Земля Крылатых. Работа продлится много оборотов Морганы, каждый из которых составлял почти половину лунного месяца, и он взял с собой жену и детей.

Нат оказался единственным на всю округу мальчиком своего возраста. Зато уж ифрианских приятелей ему хватало.

— У-у-ух! — устроив ветер и громко хлопая крыльями, взлетел с балкона Кешчи. Раздался трубный призыв: — Чего ты ждешь, копуша?

Турак, не такой порывистый, как брат, окинул Ната острым взглядом желтых глаз.

— Ну что, ты с нами? — спросил он.

— Да… наверное, — пробормотал тот.

«У тебя проблемы», — молча сказал Турак. Бесконечно изменчивое ифрианское оперение могло придавать выражение всему телу, и значило оно обычно больше, чем вообще могут значить слова. На уроках планха Нат узнал несколько общепринятых выражений, но теперь, по-настоящему познакомившись с живыми ифрианцами, он все больше и больше чувствовал себя глухонемым.

Он всего лишь мог неуклюже сказать словами:

— Нет, со мной все в порядке. Честное слово. Просто думаю, ну… не надо ли хотя бы позвонить маме и спросить…

Нат умолк. Всем своим видом Турак выражал презрение. А он еще был мягким и деликатным, не то что властный Кешчи…

«Ну, если тебе, будто птенцу, так уж надо…» Это ли было написано на бронзовых перьях и белых с черными кончиками хохолке и хвосте?

Нат почувствовал себя очень одиноко. Он так обрадовался, когда эти приятели, с которыми он немного говорил и играл, позвали его провести каникулы по случаю Недели Свободы в своем доме. И конечно же, все обитатели чота Заклинателей Дождя были с ним очень вежливы, даже задушевны, если не считать нескольких презрительных замечаний Кешчи, которые он сам, видимо, и не считал колкими. И родители были рады разрешить Нату принять приглашение.

— Это — шаг в будущее, — воскликнул отец. — Наши народы должны узнать друг друга до мозга костей. Это — задача вашего поколения, Нат… и ты первым берешься за нее.

Но ифрианцы были чужими, и не только в смысле общения. Их плоть, их кровь, сами молекулы, составлявшие их гены, были не человеческими. И глупо было притворяться, что это не так.

«Иначе» не всегда означает «хуже». Может ли это, страшно подумать, означать «лучше»? Или «счастливее»? Создавал ли Господь ифрианцев, будучи в лучшем расположении духа, чем при создании людей?

Наверное, нет. Они были плотоядными, прирожденными охотниками. Может, поэтому они и позволяли, и даже поощряли молодежь к безрассудным поступкам, стоически принимая то, что неудачливые и недостойные не вернутся…

Кешчи спикировал рядом. Ната обдуло ветром, поднятым его крыльями.

— Ты что, приклеился? — прокричал ифрианец. — Спешу тебя уведомить, что прилив ждать не будет. Если хочешь пойти с нами, черт возьми, пошевеливайся!

— Ты знаешь, он прав, — продолжил более спокойный Турак. Он дрожал от нетерпения.

Нат сглотнул, шаря взглядом в поисках хоть чего-нибудь привычного.

Он стоял на балконе высокой каменной башни, в которой жили самые почтенные семьи. Внизу был мощеный дворик и беспорядочно разбросанные деревянные здания. Какие-то животные паслись на спускающихся вниз по холму лугах, покрытых земной травой и клевером, ифрианскими звездчатыми колокольчиками и рожью, земными дубами и соснами и ифрианскими медными деревьями, далее обработанные земли переходили в красноватый ковер местного сузина с разбросанными по нему ярко-зелеными пятнами ризничного куста и нежно-голубыми джаниями. Большое и золотое с утра солнце Лаура стояло над серебрящейся вдали линией океана. Еще по небу плыли несколько кучевых облаков и бледный призрак заходящей Морганы. Мимо пролетала стайка авалонских дракул, по сравнению с великолепным оперением Кешчи их кожистые крылья смотрелись очень невзрачно. Взрослых ифрианцев видно не было, по своим делам они летали далеко.

Нат, невысокий и худой, со взъерошенными волосами и тонкими чертами лица, чувствовал себя карликом во всем этом огромном мире.

Ветер бормотал, ласкал его лицо прохладой, доносил аромат листьев и далеких земель, дымный запах тела Турака.

Хоть тот и был молод, но вырос уже почти со взрослого, то есть примерно с Ната. Стоял он на своих огромных крыльях, сложенных вниз, с когтями, создающими некое подобие ступней.

На месте ног и лап птичьих предков у ифрианца находились руки и ладони. Костяк его сохранил жесткость, как у птиц, и сильно выдающуюся килевую кость, но голова, сидящая на довольно длинной шее, если не обращать внимания на хохолок, выглядела почти как у млекопитающего: мягкие черты лица, рыжевато-карие глаза, клыки, контрастирующие с тонкими линиями губ, при низком лбе череп выдавался назад, и в нем помещался превосходный мозг.

— Так ты летишь? — настойчиво спросил Турак, пока Кешчи насвистывал где-то в вышине. — Или ты предпочитаешь остаться? Может, так оно для тебя и будет лучше.

Кровь застучала у Ната в висках. «Я не дам этим тварям повода насмехаться над людьми», — пронеслось у него в голове. В то же время он знал, что поступает глупо, что надо отпроситься у мамы — и что делать этого он не будет, он тоже знал, но не мог ничего с собой поделать.

— Лечу! — бросил мальчик.

«Отлично», сказало оперение Турака. Он поставил руки на пол и оперся на них, расправляя крылья. На просвет в лучах солнца перья будто таяли. Под ними мелькнул ряд пурпурных жаброподобных щелей, биологического форсажа, позволявшего существам такого размера летать в близких к земным условиях. С шумом и ревом Турак взлетел.

Выписывая головокружительные петли, он поднимался все выше и выше, к парящему кузену. Они начали перекрикиваться. Находясь в полете, ифрианец сжигает больше пищи и воздуха, чем человек; он, как иногда говорят, «более живой».

«Но я-то не ифрианец», — думал Нат. Слезы жгли его. Он зло утерся тыльной стороной ладони и потянулся к переключателям гравипояса.

Он был надет на талии поверх комбинезона, за спиной висели два цилиндра силовой установки. Мальчик мог подняться в воздух и лететь очень долго. Но что за жалкое это было утешение.

Покидая башню, Нат чувствовал легкую вибрацию в животе, создаваемую двигателем. Его пальцы потянулись, чтобы настройкой переключателей выровнять высоту и задать курс на север. Сильный резкий ветер дул прямо в лицо, так что пришлось надеть поверх кожаного шлема защитные очки. У ифрианцев на такие случаи имелось третье веко.

Последние несколько дней до Ната постепенно доходило, пока наконец ночью, когда он лежал на койке, поставленной для него в гнезде мальчиков, не дошло, насколько эти существа владели своими бескрайними небесами и насколько человек далек от этого, и ему пришлось давиться слезами — не дай Бог, кто-нибудь услышит.

Гравипояс монотонно работал и тащил молодого Фолкейна по прямой, в то время как его приятели парили, ныряли и кружились в воздухе, наслаждаясь свободой неба, принадлежащей им с рождения.

Северный берег изгибался, образуя небольшой залив. За сузином, кустами и грядой дюн его воды сверкали чистым сине-зеленым цветом; прибой яростно бил о рифы, закрывающие вход в залив. Там некоторые подростки держали свои лодки, Кешчи и Турак были из их числа.

Но… потихоньку они переделывали свою лодку для плавания в открытом море; и сегодня наступил день испытания.

Приземлившись, Нат почувствовал себя не таким жалким. На земле он был ловчее медленных и ограниченных в движении ифрианцев. Замена, как он хмуро подумал, не очень равноценная. Все же он мог быть им полезным. Не это ли было настоящей причиной, по которой его пригласили участвовать в первом плавании?

«Для Кешчи — несомненно, — решил мальчик. — Ту раку я, кажется, нравлюсь как личность… Кажется». Нат окинул взглядом надменные лица, но, хотя они были полны эмоций, он не смог увидеть в них ничего, кроме естественного возбуждения.

— Ну же! — Кешчи даже пританцовывал от нетерпения. — Спускаем на воду! Ты, — повернулся он к Нату, — тащи за нос, а мы толкнем с кормы. Прыгай!

На секунду разозлившись, Нат почти уже решил послать его подальше и вернуться. Он знал, что все равно не должен участвовать в этом опасном предприятии, не удосужившись даже предупредить родителей. Весь этот план ему предложили так неожиданно… «Нет, — подумал он. — Я не могу позволить им считать меня, человека, трусом. Они меня еще узнают». Он ухватился за форштевень, покрытый изящной резьбой с мотивами виноградной лозы, согнул спину и стал тащить изо всех сил.

Лодка с готовностью поехала по песку из своего укрытия. Это было похожее на каравеллу стройное одномачтовое судно без палубы и с почти плоским дном, длиной около четырех метров. Песок, скрипевший под тонкими подошвами Ната, сменился водой, разом промочившей его штаны. С негромким чмокающим звуком лодка оторвала свое днище от песка и заплясала на волнах.

Кешчи и Турак одним взмахом крыльев забрались на борт, Нату пришлось неловко карабкаться через планшир; насквозь мокрый, он стоял и не знал, что делать дальше, а ифрианцы тем временем поставили мачту, закрепили штаги, начали разворачивать грот и кливер. Оснастка казалась несколько странной: гибкий гафель был длиной почти как утлегарь. Синтетическое полотно, потрескивая, расправилось на ветру.

— Эй, подождите минутку, — сказал Нат. Ифрианцы недоуменно повернулись, и он понял, что говорил по-английски. Неужели они никогда не считали нужным изучить его язык так же, как он — их? Нат перешел на планха: — Я плавал сам, вокруг Первого Острова, и знаю — э… ну как это называется? — покраснев от смущения, он не знал, как объяснить свою мысль.

Турак помог ему. После некоторых усилий они поняли друг друга.

— Ты заметил, что у нас нет киля, и не понимаешь, как мы собираемся лавировать, — объяснил ифрианец. — Я удивлен, что ваши спортсмены не взяли наше изобретение на вооружение. Смотри, — он повернул изогнутый щит, установленный на шарнире и снабженный лопастями, видимо, для автоматической установки его положения. — Под действием ветра он обеспечивает боковое сопротивление, сопротивление же воды отсутствует. Так получается значительно лучше, почти как на подводных крыльях.

— Ничего себе! — удивлялся Нат.

Его радости несколько поубавилось, когда Кешчи покровительственным тоном добавил:

— Конечно же, ведь знание свойств воздуха приходит к нам само.

— Ну, отчаливаем, — засмеялся Турак. Он взял румпель в правую руку и шкот в левую, когтями крыльев ухватившись за насест. Полощущиеся паруса натянулись, и лодка рванулась вперед.

Усевшись на дно — банок не было, — Нат смотрел на бурлящую воду, слушал ее шипение, чувствовал, как судно дрожит из-за большой скорости, ощущал вкус соли на губах. Лодка едва не летела и ровно рассекала воду. Берег удалялся, а прибой устрашающе быстро становился все громче и ближе.

Нат сглотнул. «Нет, я и виду не подам, что чувствую себя неуютно». В конце концов, гравипояс все еще был на нем. Если лодка перевернется, или еще что-нибудь, он сможет долететь до берега. Ифрианцы — тоже. Интересно, они поэтому не беспокоились о спасательных жилетах?

Рифы темного коралла почти непрерывной невысокой грядой перекрывали вход в лагуну. Ярко-зеленые валы, разбивались о зубчатые стены с пробирающим до костей грохотом и фонтанами пены. В бурлящих водоворотах мотало толстые коричневые сети водорослей, оторвавшихся где-то в море от больших скоплений. Щурясь от брызг, Нат едва разглядел узкий проход, на который правил Турак.

«Мне это не нравится, мне это совсем не нравится», — пронеслось в голове мальчика первобытным холодком, оставшимся со времен рева, завываний и голодного чавканья в ночи.

Турак опустил румпель. Лодка неслась с такой скоростью, что со стороны гафель и утлегарь сливались в одно целое, хлопанье паруса терялось в вихре шума. На новом галсе лодка подлетела к проходу. Турак пел от радости. Кешчи распушил перья, и те засверкали в брызгах и солнечных лучах.

Лодка лавировала среди рифов. Вдруг незамеченная сеть водорослей зацепилась за руль, и волны и ветер тут же принялись за дело. Суденышко швырнуло о гряду рифов. Зубцы прошли сквозь обшивку, словно пилы. Прибой схватил лодку и начал разбивать ее в щепки.

Нат взлетел, еще толком не сообразив, что случилось. Он висел на отталкивающем поле над бело-зеленой яростью океана и дико озирался вокруг. Вон Турак, парящий в воздушном потоке, отчаяние в каждом перышке, но живой, в безопасности… А Кешчи?

Пытаясь перекричать океан, Нат задал вопрос. До него донесся ответ, еле слышный из-за шума:

— Не знаю, я его не вижу, не ударило ли его гафелем? — Турак ошалело закружил над водой. — Вон там! — проорал он, а потом в полном отчаянии: — Нет, нет, Кешчи, родной, друг…

Нат бросился к ифрианцу. Ветер терзал его, разбивающиеся волны словно переполняли его своей яростью. Он долго пытался что-либо разглядеть через застилающий глаза туман брызг и увидел…

…Кешчи, одно крыло которого запуталось в водорослях; волны кидали его, загоняли под воду, снова выбрасывали на поверхность и остервенело кидали о рифы.

— Мы можем поймать его! — крикнул Нат, но потом увидел то, что уже заметил Турак: это было бесполезно. Кусок водорослей, прицепившийся к Кешчи, был дюжину метров в длину и примерно столько же в ширину. Весил он, должно быть, тонну или больше. Ифрианца нельзя было поднять, пока кто-нибудь не залезет в воду и не освободит его.

Но ифрианцы, крылатый народ, просто не способны плавать. Для них это совершенно невозможно. В лучшем случае помощь сверху даст жертве прожить одной или двумя минутами больше.

Нат нырнул.

Хаос сомкнулся вокруг него. Он наполнил легкие воздухом и задержал дыхание, пока его несло в льдисто-бледные глубины. «Спокойно, спокойно, умирают именно из-за паники». Течения были сильнее него, но у мальчика, в отличие от стихии, имелась цель. У него были мозги, которые он мог использовать. Пусть его уносит под воду — Нат почувствовал, как его щека царапну-лась о камень, — ведь его снова вынесет наверх и…

Он и сам не помнил, как оказался рядом с Кешчи, как начал барахтаться в воде, вдыхая, когда появлялась такая возможность, побольше воздуха, и все время пытаясь ухватиться за опутавшие крыло растения. Казалось, прошла вечность, но Кешчи наконец обрел свободу.

Кешчи схватился за протянутую ему Тураком руку. Ничего не соображающий, насквозь промокший — он не мог лететь сам, а Турак не мог его тащить в одиночку.

Волна швырнула Ната головой вперед на то место, где раньше разбилась лодка. Еще чуть-чуть, и было бы поздно, но мальчик успел дотянуться до пульта управления и поднялся в воздух.

Он схватил Кешчи за вторую руку и переключил силовую установку своего пояса в положение «Перегрузка». На пару с Тураком они оттащили своего товарища на землю.

— Моя жизнь принадлежит тебе, Натаниэл Фолкейн, — дома сказал Кешчи. — Позволь мне почитать тебя.

— Да, да, — шепотом пронеслось в полумраке комнаты, где собрались обитатели чота Заклинателей Дождя.

— М-м-м, — пробормотал, вспыхнув, Нат. Ему хотелось сказать: «Пожалуйста, только не говорите моим родителям, во что я по глупости вляпался». — Но это было бы несообразно той торжественной церемонии, которую для него устроили друзья.

Наконец она завершилась, и ему с Тураком удалось ускользнуть на тот самый балкон, с которого все началось. Короткий авалонский день подходил к концу. Солнечные лучи косо освещали поля, отражались от моря, за которым лежали дома людей. Воздух был спокойным, прозрачным и пропитанным запахом растений.

— Я сегодня многое узнал, — серьезно сказал Турак.

— Да уж, надеюсь, со следующей лодкой вы будете осторожнее, — попытался пошутить Нат. «Ну сколько же можно вокруг меня суетиться? — подумал он. — Когда-нибудь, конечно, перестанут, и тогда можно будет расслабиться и просто радоваться обществу друг друга. Но пока…»

— Я понял, как хорошо, когда у каждого свои сильные стороны и ими можно делиться.

— Ну конечно. Разве не ради этого затеяли устройство нашей колонии?

Стоя между небом и морем, Нат вспоминал, как он плавал, нырял, ходил на яхте всю свою жизнь, сверкание и смех воды, ласкающей лицо и обнимающей все тело, катание на мировых волнах и заплывы в полумрак скрытых глубин, неожиданную красоту рыбы или волнистый песок дна, солнечные зайчики над головой… и посмотрел на ифрианца, испытывая к нему толику сочувствия.

СПАСЕНИЕ НА АВАЛОНЕ

(рассказ)

Над головой пролетел ифрианец во всем великолепии. Трехметровые крылья и гордо посаженная золотоглазая голова на солнце казались отлитыми из бронзы. Белые, как снег на окрестных горах, хохолок и хвост были слегка тронуты черным. Истинный повелитель ветра.

Против воли Джек Бирнам признал, что зрелище завораживало. Но в бинокль он посмотрел только по обязанности. Если пролетавшее существо поприветствовало его, он ради своей расы должен был ответить на приветствие, а ифрианцы часто забывали, что у людей не очень острое зрение.

«Я должен быть особенно вежливым, находясь на принадлежащей им территории, — с горечью подумал мальчик. — А теперь она им принадлежит, черт бы побрал Парламент с его сделками».

В бинокль он хорошо видел изогнутую морду плотоядного с неожиданно нежными губами; лапы, превращенные эволюцией в руки; когти на «локтях» крыльев, служившие на земле ступнями, жаброподобные щели на теле, мехи, накачиваемые летательными мышцами, работающие биологическим форсажем, позволяющим существу подобного размера подняться в воздух. Он даже мог различить по оперению, что это — мужчина средних лет, фигура, судя по узорным поясу, кошельку и кинжалу, составлявшим всю его одежду, важная.

Ифрианец, хотя, несомненно, и заметил Джека, никак этого не показал. Скорее всего это просто входило в обычаи его чота. Ноты различались по своим обычаям так же сильно, как и нации людей, а Джек вспомнил, что народ Врат Бури, переезжающий сюда, довольно необщителен. Несмотря на это, мальчик пробормотал вслед улетающему ифрианцу:

— Можете называть это достоинством, а я подобное поведение называю снобизмом, и ты мне тоже не нравишься.

Крылатый силуэт постепенно уменьшался, а затем скрылся за далеким хребтом. «Он, видимо, направляется в Тихое Ущелье, на охоту, — решил Джек. — А я-то хотел там прогуляться… С другой стороны, почему бы и нет? Вряд ли мы с ним встретимся, в ущелье я спускаться не собираюсь. В горах хватит места нам обоим — сейчас, пока его народ их не заселил».

Он привесил бинокль к рюкзаку и продолжил свой одинокий путь.

Самые высокие горы на Авалоне расположены в Андромедском хребте, но так его называют люди. Ифрианцы, присоединившиеся к людям в колонизации, не без причин называют это место Мать Погоды. Почти через два дня — через двадцать два часа — после встречи с незнакомцем на Джека Бирнама обрушился ураган. Рожденный и выросший здесь, он привык к неожиданным бурям, они все время возникали на быстро вращающейся планете. Но сила этой просто поразила мальчика.

Опасности для него не было никакой, поход в одиночку в дикие земли не являлся проявлением глупости. Конечно, Джек предпочел бы пойти с кем-нибудь, но так получилось, что все его друзья оказались заняты, а он не надеялся, что представится другой шанс побывать в дорогих для него местах. Он хорошо это знал. В его намерения входила просто пешая прогулка, а не альпинизм. В свои двадцать четыре (или семнадцать по летосчислению Земли, которую он ни разу не видел) он был крепче и выносливее многих взрослых, а в случае серьезных трудностей требовалось лишь послать сигнал бедствия с помощью карманной рации. Настроившись на нее, аэрокар с ближайшей спасательной станции, расположенной у подножия холмов, доберется до него за несколько минут.

Если погода будет летной!

Когда поднялся ветер и с севера налетели темные тучи, он сделал быстрые приготовления. В спальном мешке, снабженном капюшоном и дыхательной маской на случай совсем уж плохих условий, он не замерз бы даже при температурах, каких и не бывает на Авалоне. Над спальником сооружался тент из дюрапласта, который остановит град и обломки. Складной каркас, легкий, но прочный, он закрепил на четырех самозабивающихся крючьях со взрывающимися головками, намертво всадившихся в скалу. Теперь убежище никуда не денется. Оказавшись вместе со всем снаряжением внутри, Джеку ничего не оставалось, как переждать несколько часов последовавшего воя.

И все же к тому времени когда буря улеглась, он был почти напуган и оглушен ее яростью.

Выбравшись из-под навеса, он обнаружил, что солнце давно село. Моргана в полнолунии светила настолько ярко, что затмевала большую часть звезд. Отдаленные снежные равнины сверкали на фоне сине-черного неба, валуны и кусты на перевале, где остановился Джек, казалось, превратились в серебро, рядом тек ручеек, будто наполненный ртутью. Почти священную после воя ветра тишину нарушали лишь журчание ручья да гул водопада. Воздух, хотя и холодный, нес запахи остроконечного трилистника, душистого ливелла и джании. Изо рта вырывались призрачные клубы пара.

После долгой неподвижности мальчик не мог уснуть. Он решил развести костер, приготовить кофе и чего-нибудь поесть, посмотреть на рассвет. Здесь, над линией леса, приземистые крепкие растения почти не пострадали. Но он был уверен, что найдет массу обломков деревьев. Им внизу, должно быть, досталось значительно сильнее. Утром он это увидит. Сейчас все вокруг было для него просто темнотой, покрытой инеем лунного света.

Пискнула рация. Джек насторожился. Это означало общую передачу на аварийной частоте. Доставая из кармана комбинезона плоскую коробочку, он включил ее на двусторонний разговор. Донесся слабый голос:

— …районе горы Высокой. Четвертая спасательная станция Андромеды вызывает всех в районе горы Высокой. Четвертая…

Джек поднес рацию ко рту:

— Вас слышу. — В своей стеганой одежде он ежился далеко не просто от холода. — Джон Бирнам отвечает АСС-четыре. Я… один, пешком, но если могу помочь…

На другом конце голос резко спросил:

— Где именно вы находитесь?

— На карте у этого места нет названия, — объяснил Джек, — я на южном краю большого каньона, начинающегося примерно в двадцати километрах на восток-северо-восток от вершины Высокой. Я где-то у середины ущелья, это будет, ну, скажем, еще километров тридцать к востоку.

«Все же у этого места есть название, — подумал он. — Пять лет назад, впервые оказавшись здесь, я окрестил его Тихим Ущельем, за то, что лес здесь такой высокий и тихий. Интересно, как его назовут ифрианцы, когда я уже больше не смогу сюда приходить?»

— Нашел, — ответил голос. Должно быть, у него есть аэрофотография местности. — Вы сказали, Джон Бирнам? Я — Ивар Холм. Шторм прошел нормально?

— Да, спасибо, я хорошо подготовился. Вы что, решили устроить проверку?

— В некотором роде, — угрюмо сказал Холм. — Понимаете, во всем секторе неприятности. Этот подлый ураган чертовски недооценили в прогнозе. Думаю, это — от недостатка метеостанций. Или колонии слишком молоды, чтобы знать все авалонские шуточки. Так или иначе, здесь, внизу, на холмах, все переломано — фермы, деревья, отдельно стоящие лагеря; аэрокары или потерпели аварию, или разбиты в лепешку, в том числе несколько машин и из нашего парка. Несмотря на помощь извне, мы еще долгие дни будем искать и спасать уцелевших. Нашим пилотам и врачам придется вообще забыть о сне.

— Мне очень жаль, — неловко сказал Джек.

— Я молил Бога, чтобы кто-нибудь оказался в этих местах. Видите ли, где-то там попал в беду ифрианец.

— Ифрианец! — прошептал мальчик.

— Да не просто ифрианец, а Айан, вайвэн Врат Бури.

— Что?

— Вы что, не знаете? — В этом не было ничего невозможного. До сих пор две расы не сильно пересекались. Они были слишком заняты, приспосабливаясь на занимаемых территориях к миру, необычному для них обеих. Семья Джека держала морскую ферму на берегу в пятистах километрах на запад отсюда, и мальчик редко встречал представителей другого народа. Даже хорошо образованному человеку можно было бы простить некоторую неопределенность в знаниях о структуре ифрианских обществ.

— В чоте Врат Бури, — объяснил Холм, — слово «вайвэн» настолько близко по значению к словам «вождь» или «президент», насколько это вообще возможно для их языка. А Врата Бури, в связи с увеличением населения, не так давно заполучили весь этот участок Андромедских гор.

— Знаю, — Джек, не удержавшись, взорвался вновь вскипевшей яростью. — Парламент Людей и Великий Хруат Ифрианцев заключили свою сделку, нисколько не заботясь о нас, проводивших здесь все возможное время просто потому, что мы любим это место!

— Что? Вы что говорите? Это был честный обмен. Они отдали нам кусок отличной прерии. Мы же, в отличие от них, не живем охотой и животноводством. Ни на что, кроме прогулок, мы все равно горы использовать не можем, да и то случается нечасто. Кстати, а почему мы теряем время, Бирнам?

Джек стиснул зубы:

— Пожалуйста, продолжайте.

— Ладно. Айан в одиночку полетел лично осматривать новые земли. Для ифрианцев это — в порядке вещей. Вам должно быть известно, насколько у них силен территориальный инстинкт. Сейчас я получил тревожный звонок из центра Врат Бури. Семья вайвэна утверждает, что он вышел бы на связь сразу после урагана, будь у него такая возможность, и просила сообщить, если выяснится, что он в целости и сохранности. Но сообщения не поступало. К тому же он ни разу не упомянул, где именно собирается быть, и ни один ифрианец не носит с собой столько груза, чтобы его можно было заметить с воздуха.

— В том лесу маломощный передатчик работать не сможет, — сообщил Джек. — Слишком много там растет железолиста.

— Этого еще не хватало! — простонал Холм. — Беда не приходит одна, так? — Он глубоко вздохнул. — В обычных условиях у нас бы уже тьма машин вылетела на поиски, независимо от сложности задания. Сейчас мы себе такой роскоши позволить не можем, учитывая, что его может и не быть в живых. И все же — вы говорили так, будто имеете представление о его местонахождении.

Джек помолчал, потом медленно ответил:

— Да, думаю, что да.

— Что? Быстрее, ради всего святого!

— Пару дней назад, направляясь туда же, куда и я, мимо меня пролетел ифрианец. Наверное, тот самый. Забравшись сюда, внизу, в каньоне, я заметил дым, поднимающийся над деревьями, наверное — от его костра. Думаю, он охотился… Я не слишком вглядывался, но смогу примерно показать место. Почему бы не прислать команду ко мне?

Некоторое время Холм молчал. Свет луны стал белее и холоднее.

— Бирнам, вы что, не слушали? — наконец спросил он. — Нам нужны все люди и все машины все время, когда они могут работать. Если верить моей карте, ущелье сплошь заросло лесом. По-вашему, мы должны послать двух или трех людей и машину искать точное местонахождение ифрианца — учитывая, что шансов быть живым у него, кажется, не много, а вы… вы — прямо на месте?

Может быть, вы найдете его? Выясните, как обстоят дела, окажите посильную помощь и свяжитесь с нами, обладая точной информацией. Прямо оттуда мы его и вытащим, а время, сэкономленное на поисках, пойдет на спасение сотен людей, которым ясно, как помочь. Как вам такой вариант?

Теперь замолчал Джек.

— Алло? — крик Холма походил на писк в ночи. — Алло?

Джек сжимал передатчик, пока не побелели костяшки пальцев.

— Не знаю только, что я смогу сделать, — сказал он наконец.

— В смысле?

— У меня аллергия на ифрианцев.

— Что?

— То ли перья, то ли… за последние год-два стало совсем плохо. Стоит только подойти к одному из них, и вскоре я еле дышу. А антиаллерген я с собой в этот поход не взял, никак не думал, что понадобится.

— Это должно быть излечимо.

— Врач так и говорит, но нужно оборудование, которого нет на Авалоне. Ну, знаете, для трансформации РНК. Моя семья не может позволить себе отправить меня на более развитую планету, так что я просто избегаю ифрианцев.

— Но посмотреть-то вы можете! — взмолился Холм. — Я благодарен за риск, но если вы будете очень осторожны…

— Ладно, — неохотно согласился Джек. — Это я могу.

С силой, свойственной ифрианцам, в ожидании спасения или смерти Айан закрыл свой мозг для боли. Время от времени он издавал резкие охотничьи крики, которые и вели к нему Джека после того, как мальчик добрался до тех мест, но раз за разом они становились все слабее.

Далеко внизу, у подножия крутого склона, прислонившись к кусту, не столько лежал, сколько растянулся ифрианец. Везде вокруг него все было завалено сломанными ветками и поваленными стволами, из-за которых Джек с трудом за день сюда добрался. Сквозь прорехи в кронах проглядывало закатное небо. Сверкающая блестящая пурпурная листва железолиста перемежалась зеленью и золотом других деревьев.

Левое крыло Айана изгибалось под неестественным углом. Из-за перелома он не мог ни ходить, ни летать. Несмотря на изможденность и истощение, он все же расправил хохолок, когда в поле зрения оказался человек. Хрипота усилила акцент в его английском:

— Рад тебя видеть!

Не доходя до ифрианца трех метров, Джек остановился. Он тяжело дышал, обливался потом, несмотря на холод, колени были будто ватные. Понимая, что глупее не придумаешь, он, однако, не смог сказать ничего, кроме:

— Как… вы себя чувствуете… сэр? — «Зачем называть «сэром» Ворующего земли?»

— Довольно плохо, — с трудом выговорил Айан. — Хорошо, что ты пришел, вторую ночь я бы не выдержал. Ветер бросил мне на крыло тяжелый сук, и оно сломалось. Еду и снаряжение раскидало, думаю, что и ты не сможешь их найти. — Рука с тремя средними и двумя большими пальцами по краям указала на пристегнутый к поясу передатчик. — Каким-то образом сломался и он. На мои просьбы о помощи никто не отвечал.

— Здесь бы вы ответа не дождались, — Джек махнул в сторону зловещих листочков, дрожащих на ветру. — Вы не знали? Оно называется железолист. Он забирает соли из почвы и выделяет в виде мелких крупинок чистого металла, чтобы блеском привлекать опыляющих жучков, а заодно — поглощает радиоволны. В подобные места нельзя отправляться без напарника.

— Я этого не знал — даже погода застала меня врасплох.

Эти места мне чужие.

— А для меня это — родная страна. — Кулаки мальчика сжимались, пока ногти не вонзились в ладони.

Взгляд Айана сфокусировался на Джеке. Тот подумал, насколько странным должно казаться со стороны его поведение. Ифрианцу требовалась помощь, а человек просто стоял рядом. Джек не мог уйти, не позаботившись о нем: он бы умер.

Мальчик собрался и торопливо заговорил:

— Слушайте, слушайте внимательно, может быть, я не смогу это повторить. Мне придется пробраться назад, туда, где можно воспользоваться рацией. Потом со станции пришлют машину, и я смогу провести ее к вам. Но до утра мне идти нельзя, я заблужусь или сверну шею, продираясь в темноте через оставшиеся после шторма горы обломков. Вначале я сделаю все, необходимое для вас. Нам лучше заранее планировать каждое действие.

— Почему? — спокойно спросил Айан.

— Я задыхаюсь в вашем присутствии! Я имел в виду аллергию… помогая вам, я заработаю сыпь и астму. Если мы не ограничим близкое общение, завтра я могу оказаться слишком больным для путешествий.

— Понятно. — Несмотря на обиду, Джек поразился самообладанию ифрианца. — У тебя, случаем, нет в аптечке анагона? Нет? Жаль. По-моему, это — единственное обезболивающее, годящееся и для твоего вида, и для моего. Храу. Ты можешь прямо сейчас кинуть мне флягу и какую-нибудь еду. От голода и жажды я едва не теряю сознание.

— Вы понимаете, что это — людская еда, — предупредил Джек. Хотя многие продукты могли есть и люди, и ифрианцы, в диете одних не хватало некоторых жизненно необходимых другим веществ, и наоборот. Кстати, местной, авалонской жизни не хватало питательности ни для одной из колонизирующих планету рас. Необходимость поддерживать различную экологию была основной причиной, по которой они жили раздельно. «Я даже не смогу сюда возвращаться, — думал Джек. — Даже если новые хозяева и позволят мне это, то мое собственное тело — нет».

— По крайней мере запасусь калориями, — напомнил Айан. — Хоть мои перья и защищают от холода лучше, чем твоя кожа, за последнюю ночь я сжег почти всю остававшуюся во мне энергию.

Джек подчинился.

— Затем, — предложил он, — я разожгу костер и нарублю дров, чтобы вам хватило до утра.

Айан удивился? Лицо его было слишком чужим, чтобы по нему можно было что-нибудь прочесть. Казалось, будто ифрианец хотел что-то сказать, а потом передумал.

— Какая вам требуется неотложная помощь? — добавил мальчик.

— Боюсь, серьезная, — ответил Айан. У Джека упало сердце. — Начинается заражение, и сомневаюсь, что у тебя есть безопасный для меня антибиотик, значит, мои раны надо тщательно промыть. Надо вправить кость и наложить шину, хоть самую грубую. Иначе — я не хочу жаловаться, но малейшее движение причиняет буквально невыносимую боль. Прошлую ночь мне едва хватало сил работать здоровым крылом, чтобы хоть немного согреться. Если сломанному крылу не помочь, я не смогу продержаться в сознании и поддерживать огонь.

Джек забыл, как он ненавидит это существо.

— Да что вы, Господи! У меня ум за разум зашел. Возьмите мой спальник. Я могу, ну, что ли, засунуть вас в него.

— Там видно будет. Лучше нам продолжить планирование и подготовку.

Джек резко кивнул. И вот наступил момент, когда ему пришлось вдохнуть, задержать дыхание и подойти к ифрианцу.

Аллергия превзошла все опасения.

В итоге глаза у него так распухли, что почти не раскрывались, вся кожа горела и чесалась, а сам он, полузадушенный, лежал, хрипло дышал, плакал и мелко дрожал. Присевший у огня Айан смотрел на мальчика через снова разделяющие их холодные сгущающиеся сумерки. Тот еле расслышал голос ифрианца:

— Спальный мешок тебе нужнее, чем мне, учитывая к тому же, что к рассвету у тебя должны быть силы на обратное путешествие. Отдыхай.

Джек покорно пополз к спальнику. Ему было слишком плохо, чтобы понимать, чего прошедший час стоил Айану.

Через кроны деревьев пробились первые бледные лучи света. Мальчик проснулся от хриплого крика, — Храх, храх, храх, человек… — долгое время он, казалось, прорывался сквозь паутину и туман, а затем резко вдохнул и полностью проснулся.

Ледяной воздух вошел в его легкие через заметно менее распухшее горло. Голова болела и была как в тумане, но все же он мог видеть и думать…

Айан лежал у погасшего костра. Он приподнялся на руках и громко каркнул. Хохолок его поник, глаза остекленели.

— Храх.

Джек выкарабкался из мешка и, спотыкаясь, встал на ноги.

— Что случилось? — в ужасе спросил он.

— Я… упал в обморок… только что очнулся — боль, усталость и… недостаток питания — я боялся, что могу потерять сознание, но надеялся, что этого не случится.

«Я-то почему не подумал? — пронеслось в голове у Джека. — Позапрошлой ночью, размахивая крылом, он, с помощью этого форсажа, подстегивающего обмен веществ до недостижимых человеком пределов, сжег не только питательные вещества, остававшиеся в его теле, но и витамины, которых не было в моих рационах…»

— Почему вы не взяли спальник? — злясь на себя, спросил Джек. — Я прекрасно мог обойтись без сна.

— Я не был уверен, что ты сможешь, — прозвучал хриплый шепот. — Ты выглядел очень больным и… неправильно было бы, если бы ты умер за старого… я слишком мало знаю о твоем племени… — Ифрианец поник.

— А я — о вашем… — Джек бросился к Айану, взял его на руки, отнес к теплому мешку и осторожно положил внутрь. Вскоре глаза ифрианца открылись, и Джек смог его накормить.

Астма и сыпь на этот раз были значительно слабее, чем раньше, да Джек их все равно почти не замечал. Убедившись, что Айан устроился удобно и все необходимое — под рукой, мальчик наскоро перекусил и пустился в путь.

Ему предстоит упорная борьба за то, чтобы в теперешнем жалком состоянии выйти из леса железолиста засветло. И он это сделает. Обязательно.

Врачи продержали Джека в больнице всего один день. Поправившись, он одолжил респиратор и защитную одежду и пошел в палату ифрианца попрощаться.

Айан лежал на специально разработанной для его расы койке. Он был один в комнате. Открытое окно выходило на лужайку, высокие деревья — авалонские королевские кроны, ифрианские «гнезда ветра», земные дубы — и далекие снежные вершины. С неба лился свет, воздух пел. Айан с тоской смотрел наружу.

Но он повернул голову и, да, улыбнулся, увидев входящего Джека и узнав его, несмотря на всю «маскировку».

— Приветствую тебя, товарищ по буре, — сказал он.

Лежа в больнице, мальчик изучал обычаи Врат Бури. Он покраснел, понимая, что нет более нежного и уважительного обращения, чем «товарищ по буре».

— Как вы себя чувствуете? — неуклюже спросил он.

— Благодаря тебе я поправлюсь, — Айан посуровел. — Джек, — тихо сказал он, — ты можешь подойти ко мне?

— Конечно, пока на мне эта штука. — Мальчик приблизился. Когти сжали его руку.

— Я говорил с Иваром Холмом и другими, — прошептал Айан. — Ты злишься на меня и весь мой народ, так?

— Э, ну…

— Понимаю. Мы прогоняем тебя с дорогого для тебя места. Джек, ты и все, кто будет с тобой, всегда будут там желанными гостями и смогут бродить, где вздумается. Нашим народам давно пора начать свободно общаться.

— Но… Я хотел сказать, спасибо, сэр, — заикаясь, проговорил Джек, — но я не смогу.

— Твоя слабость. Да, — Айан издал ифрианский мелодичный эквивалент смешка. — Думаю, по большей части она — психосоматической природы и пройдет вместе с твоей злостью. Но, естественно, мой чот отправит тебя на другую планету для полного излечения.

Джек мог только таращить глаза и давиться словами.

Айан поднял свободную руку:

— Не надо благодарить нас. Нам нужна близость таких, как ты, людей, которые не бросят в беде даже врага.

— Новы — не враг! — вырвалось у Джека. — Я был бы горд называть вас своим другом!

ГЕРОИЧЕСКАЯ ЛИЧНОСТЬ

(рассказ)

Приводимый ниже рассказ взят из любопытной книги, обнаруженной при раскопках Сол-Сити на Земле. Я говорю о «Воспоминаниях Джона Генри Ривза, контр-адмирала Имперского галактического флота». Стиль изложения слегка подправлен, однако в целом перед вами — подлинный текст. Вопрос о том, происходили ли события, о которых повествуется далее, в действительности, пока остается открытым, поскольку, на мой взгляд, излишний драматизм лишает рассказ правдоподобия. Тем не менее не приходится сомневаться, что написан он на заре Первой Империи, а потому мы с вами можем увидеть ту эпоху глазами ее современника, который, кстати, нарисовал нам замечательный портрет Основателя. В мелочах Ривз, быть может, и отступает от фактической канвы событий, однако серьезные погрешности в его изложении отсутствуют. Вы вправе счесть пятую главу его «Воспоминаний» беллетризованным вымыслом, но не забывайте, что годы жизни автора — великая и трагическая пора триумфальных свершений и что в своей книге он пытается изобразить истинный облик человека, который уже тогда превратился в легенду.

Донвар Эйеген,

Президент Галактического археологического общества

Они приближались. Серая туша их вожака заполняла визир оптического прицела моей винтовки. Всякий раз, стоило мне только выглянуть из-за стены, слышался свист пуль, и я нырял обратно. Кусок стены, за которым мы прятались, возвышался над развалинами единственным зубом во рту мертвеца. Я рывками нажимал на спусковой крючок и тут же припадал к земле. Время от времени вражеские пули ударялись о мою каску и разрывались, и тогда я ощущал сладковатый аромат сонного газа, от которого у меня начинала кружиться голова.

Кэтрин перезаряжала винтовку. Я услышал, как она выругалась: обойма застряла в проржавевшем патроннике. Я бы с радостью отдал ей свое собственное оружие, но его состояние было немногим лучше. Веселенькое дельце — стрелять из винтовки, которая, того и гляди, взорвется у тебя в руках, но, кроме этого старья, у нас ничего не было. Два вторжения болдиков за пятнадцать лет почти полностью опустошили Землю.

Я выстрелил. Громадный серый варвар закрутился, зашатался, прижимая все четыре руки к брюху, и со стоном медленно опустился на колени. Его соплеменники завыли, а сам он басовито выбранился. Что ж, он, конечно, умрет, но умрет нескоро. Я проделал в нем сквозную дыру, но эти горзуни невероятно живучи.

Я пригнулся. Пули свистели вокруг, срезая высокие стебли травы, что выросла на обломках дома. Поднявшийся ветер шелестел в траве и в кронах обезображенных войной деревьев, гнал по летнему небу одинокие облачка, так что сонный газ рассеивался, не успевая достичь нужной концентрации. Однако Йонссон и Хокусай распростерлись трупами у разрушенной стены. Прямое попадание погрузило их в глубокий сон.

Кэтрин пристроилась рядом со мной — грязный и рваный комбинезон облегал ее крепкое молодое тело словно королевская мантия, пряди темных волос выбивались из-под каски на забаву ветру.

— Если они взбеленятся, — проговорила она, — то примутся палить по нам из пушек или нападут с воздуха.

— Пожалуй, — отозвался я. — Но им нужны живые рабы, а не мертвые.

— Джон… — Голубые глаза Кэтрин потемнели, брови сошлись к переносице. Как знакомо мне было это движение! Я следил за игрой теней, что отбрасывали листья на деревьях, на ее смуглом лице. На вздернутом носу, скрывая под собой веснушки, чернело пятнышко копоти. Но все равно — Кэтрин была прекрасна, прекрасна, как Земля, как свобода, как жизнь, как все то, что мне суждено потерять!

— Джон, — пробормотала Кэтрин, — может, избавим их от хлопот и выйдем к ним сами?

— Это мысль, — буркнул я, высовываясь из-за стены.

Горзуни стали действовать осторожнее. Они подкрадывались по саду к развалюхе, которую мы защищали. За их спинами виднелись руины большого дома. Над ними вился дымок. Горзуни рылись среди обломков, выискивая людей и сокровища. Меня так и подмывало выстрелить по ним, но я сдержался, решив приберечь патроны для тех, кто подбирается к нам.

— Мне вовсе не улыбается быть рабом у варвара-инопланетянина, — сказал я, — пускай даже с теми, кто сведущ в технике, обращаются сравнительно неплохо. Но вот женщине…

Я умолк, будучи не в силах докончить фразу.

— Я могу предложить им свои услуги в качестве техника, — ответила Кэтрин, — а могу и не предлагать. Джон, милый, по-твоему, риск не оправдан?

Разумеется, нам обоим поставили в свое время гипнотический блок против самоубийства. Так поступали со всеми, кто служил в уничтоженном космофлоте Содружества, за исключением имевших доступ к секретным сведениям. Считалось, что мы обязаны сражаться до последнего, до тех пор пока нас не убьют или не возьмут в плен. Глупость да и только, характерный образчик политики наших верхов, которая привела нас к поражению в войне. Раб с познаниями в науке и технике был для варваров ценнее пары-тройки солдат, которых он успеет убить до того, как его схватят.

Однако усилием воли блок можно было разрушить. Я поглядел на Кэтрин. Наши взгляды перекрестились. В ее глазах, за длинными ресницами, дрожали слезы.

— Ну… — пробормотал я беспомощно и поцеловал ее.

Это нас погубило. Горзуни были уже в непосредственной близости от нашего бастиона; при земной силе тяжести, которая составляла примерно половину той, к какой они привыкли, варвары перемещались с потрясающей быстротой. Один из них прыгнул на меня; он приземлился на свои когтистые, вывернутые наружу лапы с грохотом, от которого затряслась почва под ногами. Он запрокинул голову и издал торжествующий вопль, и тут я снес с плеч его рогатую башку. Но за ним последовали другие. Кэтрин закричала и выстрелила в самую гущу толпы, что навалилась на нас с тыла.

Что-то словно ужалило меня. Я почувствовал резкую боль, а потом в мозгу моем будто взорвалась бомба, и я покатился по извилистой дорожке во мрак. Последнее, что я увидел, была Кэтрин, которая пыталась вырваться из рук горзуни. Он был вполовину выше ее, он согнул ствол ее винтовки, но утихомирить ее ему удалось далеко не сразу. Больше я ничего не помню.

С наступлением темноты они принялись загонять нас на борт звездолета. Мы словно очутились в аду, каким его рисовали себе наши предки, — темная ночь, охваченные пламенем дома, длинная вереница людей, бредущих к кораблю, подгоняемых тычками и пинками охранников.

Какой-то дом полыхал как раз неподалеку от звездолета. Алые и желтые языки пламени отражались на металлическом корпусе, выхватывали из теней изможденные лица; мерцали людские слезы и безучастные глаза нелюдей. Тьма скрывала нас друг от друга, лишь иногда порыв ветра раздувал пламя, и мы начинали озираться по сторонам. Но жаркий воздух обжигал кожу, и мы поспешно отворачивались.

Кэтрин нигде не было видно. Я брел вослед идущему впереди, то и дело вздрагивая от удара прикладом винтовки — таким способом наши хозяева выражали свое нетерпение. Я слышал причитания женщин и стоны мужчин, которых заталкивали в звездолет.

— Джимми! Где ты, Джимми?

— Они убили его. Он лежит там, в развалинах.

— Боже, в чем мы провинились перед тобой?

— Мой малыш! Кто-нибудь видел моего малыша? Мой мальчик! Они отобрали его у меня!

— Помогите, спасите, помогите!..

Глухое проклятие, истошный вопль, скулящий стон, судорожный вздох — и неумолчное шарканье ног, рыдания женщин и детей.

Нас победили. Они рассеяли наши армии, разграбили города, они отлавливали нас среди развалин, на Земле и в космосе, а мы лишь бессильно огрызались и отплевывались, да надеялись, что остатки нашего флота сотворят чудо. Но — чудес по заказу не бывает.

На деле Болдическая Лига оккупировала пока только внешние планеты Солнечной системы, а внутренние продолжали подчиняться правительству Содружества, которое то ли ушло в подполье, то ли перестало существовать. Немногие уцелевшие корабли космофлота сражались с врагами поодиночке, вразнобой, а Земля превратилась в охотничье угодье для любителей легкой наживы и работорговцев. И скоро, подумал я с горечью, инопланетяне подавят последние очаги сопротивления и Солнечная система целиком войдет в состав их варварской империи. Значит, из людей свободу сохранят лишь поселенцы колоний дальнего Внеземелья, в большинстве своем — тоже варвары, часть которых уже поддержала Лигу против материнской планеты.

Нас загнали в камеры, по стольку человек в каждой, что мы буквально стояли на плечах друг у друга. Но Кэтрин по-прежнему не попадалась мне на глаза, и я впал в какую-то апатию.

Когда все поднялись на борт, палуба задрожала под ногами и ускорение стиснуло нас в своих объятиях. Некоторые умерли, не выдержав перегрузки. Я старался изо всех сил не допустить, чтобы человеческая волна, что перекатывалась из конца в конец камеры, расплющила мою грудную клетку.

Звездолет горзуни представлял собой дряхлое, насквозь проржавевшее суденышко, добрая половина приборов которого не работала. Болдики совершенно не разбирались в технике. Они были варварами, слишком рано узнавшими, как строить космические корабли и пользоваться огнестрельным оружием. Ведомые военным гением, что обнаружился в их рядах, они обрушились на планеты Содружества.

Они зазубривали инструкции, смысла которых не понимали. Мне доводилось наблюдать, как их «инженеры» приносили жертвы преобразователям энергии; я знал, что многие их генералы принимают серьезные решения только после совета с астрологами или предсказателями судьбы по внутренностям животных. Именно поэтому они выискивали среди рабов специалистов-техников. Имея диплом инженера-ядерщика, я мог рассчитывать на то, что со мной будут обходиться достаточно любезно, хотя, с другой стороны, меня, возможно, продадут тому, кто сдерет с меня кожу или ослепит, или заставит надрываться в рудниках.

Тем не менее положение необразованных людей было гораздо хуже моего. К ним относились как к машинам из плоти и крови, они выполняли работу, для которой у горзуни не находилось роботов, и редко кто из них протягивал больше десяти лет. Женщин продавали по умопомрачительным ценам людям — предателям и отступникам. При этой мысли я застонал и в отчаянии попробовал убедить себя, что познания Кэтрин в технике уберегут ее от подобной участи.

Нас переправили на другой звездолет, который кружил на земной орбите сразу за пределами атмосферы. Мне не удалось рассмотреть его снаружи, но едва мы перешли на него, как я догадался, что нас погрузили на турноганский межзвездный транспорт. Такие корабли обычно перебрасывали в Солнечную систему войска и забирали оттуда рабов. Этот, однако, был вооружен и, если уметь им управлять, являлся грозной силой.

Нас встретили стражники, все до единого — горзуни. Они опирались на свои винтовки, форма сидела на них, как на чучелах, и, судя по их поведению, у них начисто отсутствовало понятие о субординации, хотя бы для нижних чинов по отношению к офицерам. Приученные к дисциплине и чинопочитанию, мы не разглядели за внешней расхлябанностью армии варваров беззаветную храбрость и немалое воинское искусство. В итоге от космофлота Содружества осталась горстка оборванцев, а грязные варвары торжествовали победу.

Транспорт нам достался хуже некуда. На неокрашенной внутренней обшивке повсюду проступали ржавчина и плесень. Флюоресцентные панели еле светились, а кое-где перегорели совсем. Гравигенераторы пульсировали в ритме, который выворачивал человека чуть ли не наизнанку. Шкуры, украденные кухонные принадлежности, горшки и оружие сменили в каютах приборы и переговорные устройства. Экипаж звездолета был неряшливостью под стать кораблю. Горзуни слонялись по коридорам, посасывали куски мяса, пили, бросали кости, изредка с ухмылкой поглядывая на нас.

Коверкая английские слова, один из варваров приказал нам раздеваться. Тех, кто замешкался, награждали зуботычинами. Сложив одежду в общую кучу, мы построились в цепочку. Нам велели подходить по очереди к столу, за которым сидели пьяный горзуни и трезвый как стеклышко человек. Похоже, медицинское освидетельствование.

Варвар-«врач» ограничивался беглым осмотром. Чаще всего он махал рукой — мол, следующий, но иногда присматривался повнимательнее.

— Больной, — бурчал он. — Не довезти. Убить.

Мужчина, женщина или ребенок успевали лишь коротко вскрикнуть перед тем, как клинок, направляемый опытной рукой, отрубал им голову.

Человек восседал на столе, болтая ногой и негромко насвистывая. Горзуни временами поглядывал на него, и тогда он решал судьбу пленника единолично. Большинство получило его одобрение, но одного или двоих он приговорил к смерти.

Проходя мимо, я пригляделся к нему. Ниже среднего роста, коренастый крепыш со смуглым лицом; крупные черты, крючковатый нос, большие глаза стального оттенка. Я еще не видывал такого холодного взгляда. На нем были свободная блуза пестрой раскраски и брюки из ткани, которую он, должно быть, прихватил с какой-нибудь ограбленной земной виллы.

— Мерзавец, — пробормотал я.

Он пожал плечами и показал на железный ошейник, что виднелся из-под блузы.

— Я такой же раб, как и вы, лейтенант.

Видно, он заметил мои погоны, когда я снимал форму.

Миновав стол, мы попадали под струю воды из шланга, который держал в руках другой горзуни. Смыв с наших тел кровь и копоть, варвары повели нас по длинному коридору и по деревянным лесенкам (шахты свободного падения и лифты, похоже, не действовали) в камеры. Там они отделили мужчин от женщин и запихнули нас в соседние помещения, огромные и гулкие металлические пещеры, всю обстановку которых составляли нары вдоль стен, кормушки и санитарные удобства.

Пыль толстым слоем покрывала изъеденный ржавчиной пол, воздух был прохладным, на губах ощущался металлический привкус. Дверь захлопнулась, и без малого пятьсот мужчин оказались взаперти.

В стене, что отделяла одну громадную камеру от другой, были окошки. Мы кинулись к ним, толкаясь, пихаясь и рыча. Каждый старался поспеть первым.

Я был молод и силен. Я прорвался сквозь толпу к ближайшему окошку. Там, прижатый к стене сотней потных тел, уже находился какой-то человек. Он протягивал руки к женщинам, которые сгрудились с той стороны зарешеченного отверстия.

— Эгнис! — кричал он. — Эгнис, ты тут? Ты жива?

Я схватил его за плечо и оторвал от окошка. Он с проклятием обернулся ко мне, и я с размаху врезал ему в челюсть. Он упал на руки тех, кто стоял позади.

— Кэтрин! — прорычал я.

По металлическим пещерам пошло гулять эхо. Вопли, молитвы, брань и плач обрушивались на нас, и впечатление было такое, будто наши головы вот-вот расколются на части от этой чудовищной какофонии.

— Кэтрин! Кэтрин!

Неведомо как, но она отыскала меня. Она прильнула к решетке и поцеловала меня через нее, и я забыл про транспорт, про рабство и вообще про весь мир.

— О, Джон! Джон, Джон, любимый мой, ты жив, ты со мной!..

А потом она оглянулась и торопливо проговорила:

— Джон, если их не успокоить, то нам не избежать паники. Подумай, чем занять мужчин, а я разберусь с женщинами.

Такова она, моя Кэтрин. Мужества ей не занимать, и не существует положения, из которого она не сумела бы найти выход. Я спросил себя, а есть ли смысл в предотвращении паники. Ведь участь тех, кто погибнет, все же предпочтительнее рабства, не правда ли? Но Кэтрин не сдается, а значит, и мне — не к лицу.

Мы вернулись к нашим товарищам и товаркам по несчастью. Мы добились своего окриками, угрозами и тумаками. Мало-помалу люди успокоились. Наконец в трюме невольничьего корабля установилась относительная тишина. Тогда мы организовали очередь к окошкам. Кому-то посчастливилось найти свою половину, кому-то — нет, но мы с Кэтрин отводили взгляды и от тех, и от этих. Некрасиво подглядывать за душой, когда она обнажена.

Послышался рокот двигателей. Вперед, к ледяным пикам Горзуна, прочь от голубых небес и зеленой травы, соленого запаха океана и шелеста ветра в кронах деревьев. Теперь мы — рабы и нам остается только ждать.

Времени на борту транспорта словно не существовало. Тусклые флюоропанели поддерживали постоянный полумрак. Кормили нас горзуни лишь тогда, когда вспоминали, что на корабле есть пленники. Большей же частью наше одиночество нарушали дребезжание двигателей да астматические вздохи вентиляторов. Сила тяжести вдвое выше земной вынуждала многих из нас воздерживаться даже от разговоров. По моим подсчетам, примерно через сорок восемь часов после вылета с Земли транспорт перешел в гиперпространство. Мы навсегда покинули Солнечную систему, и тут к нам заглянул человек в железном ошейнике.

Он вошел к нам в сопровождении вооруженных горзуни, которые держали винтовки на изготовку. Мы безучастно уставились на приземистую фигуру в дверном проеме. Голос его чуть было не затерялся под сводами колоссальной металлической пещеры.

— Я хочу рассортировать вас. Подходите ко мне по одному и называйте свое имя и профессию, если она у вас имеется. Предупреждаю сразу: ваши утверждения будут проверены на деле, и тех, кто обманет меня, ждет мучительная смерть.

Мы повиновались. Горзуни — тот самый пьяный «врач» — сжимал в пальцах иглу для татуировки, которой он выкалывал на ладони каждого из нас порядковый номер. Человек же записывал эти номера в блокнот вместе с именем, возрастом и родом занятий. Не обладавших техническими навыками — а таких было большинство — грубо толкали обратно. Группку специалистов (или тех, кто претендовал на подобное звание) согнали в один угол.

Игла обожгла мою ладонь, и у меня перехватило дыхание. Я услышал равнодушный голос:

— Имя?

— Джон Генри Ривз, двадцать пять лет, лейтенант космофлота Содружества, а до войны — инженер-ядерщик.

В горле у меня першило, во рту чувствовался горьковатый привкус. Привкус поражения.

— Хм-м. — Я заметил, что предатель глядит на меня со странным выражением. Внезапно полные губы разошлись в улыбке, которая совершенно преобразила его лицо, будто осветила на единый миг. — Ах да, ну как же, лейтенант Ривз. Помнится, вы обозвали меня мерзавцем.

— Мерзавец, — прорычал я. Ладонь моя пылала и подергивалась. Я стоял перед ним, голый и немытый, сознавая свою беспомощность и сгорая со стыда.

— Быть может, вы и правы, — кивнул он. — Мне требуются два помощника. Наш корабль — сущая развалина. Двигатели вполне могут разлететься на кусочки на полпути к Горзуну. Не желаете помочь мне?

— Нет, — отрубил я.

— Будьте разумны. Отказываясь, вы сами себя приговариваете к карцеру, в который мы запираем непокорных рабов. Перелет нам предстоит долгий, скука и однообразие сломят ваш дух без всяких плеток. А в качестве моего помощника вам положена отдельная каюта и разрешается определенная свобода передвижений.

Я призадумался.

— Вы сказали, вам нужно двое помощников?

— Да. Двое людей, которые помогут мне починить это корыто.

— Я соглашусь, если вы возьмете вторым того, кого я вам назову.

Он нахмурился:

— Не слишком ли много условий вы мне ставите, а?

— Дело ваше, — ответил я, — но вы рискуете потерять отличного техника.

— Что ж, говорите, как его зовут, а там посмотрим.

— Не его, а ее. Это моя невеста, Кэтрин О’Доннелл.

— Нет, — он помотал кучерявой головой. — Женщин мне не надо.

— Тоща обойдетесь и без мужчин, — усмехнулся я, но в моей усмешке не было веселья.

Его глаза блеснули.

— Мне не хватает только женщины, которая повиснет камнем на моей шее, — раздраженно бросил он.

— Кэтрин не повиснет, уверяю вас. Она была младшим офицером на моем корабле и сражалась бок о бок со мной до самого конца.

Раздражение бесследно пропало. На смуглом лице моего собеседника не дрогнул ни один мускул. Голос его снова звучал ровно:

— Что же вы молчали, лейтенант? Хорошо, будь по-вашему. Но если вы солгали мне, я никому из вас не завидую.

Как много все-таки значит для человека одежда, особенно после того, как тебе дали понять, что без нее ты — животное. Как здорово было есть тушеное мясо, пить кофе, пусть противный на вкус, но не то пойло, которое мы хлебали из кормушек; да просто сидеть в камбузе и чувствовать, как тепло проникает в тебя и разливается по телу.

Я вынужден был признать правоту человека в железном ошейнике. Мало кому из людей под силу не пасть духом во время продолжительного перелета к Горзуну. Прибавьте сюда постоянное воздействие двойной силы тяжести, холод и мрак планеты, на которую нас везли, оторванность от дома, полную беспросветность впереди, боль от удара хлыстом или от прижигания каленым железом, — как тут не сломаться, не превратиться в покорную бессловесную тварь?

— Как давно вы попали в рабство? — спросил я у нашего нового хозяина.

Он расхаживал перед нами с таким гордым видом, как будто транспорт был его собственностью. Ростом он уступал даже Кэтрин — та была выше его сантиметров на пять — и едва доставал головой мне до плеча. Но руки у него были крепкие и мускулистые, грудь — широкая, как у гориллы, и сила тяжести, похоже, ничуть его не беспокоила.

— Уже четвертый год, — отозвался он. — Кстати, зовут меня Мануэль Аргос. Если вы не возражаете, я предлагаю общаться друг с другом по именам.

Бряцая оружием, по коридору, в котором мы стояли, прошлепали двое горзуни. Мы, разумеется, расступились, но я не уловил в движениях Мануэля подобострастия. Он проводил горзуни задумчивым взглядом.

Наша каюта располагалась на корме и представляла собой закуток с четырьмя койками, холодный и пустой, но после грязи камеры на нас пахнуло домом. Не говоря ни слова, Мануэль отгородил одну из коек тонким одеялом.

— Вот все, что я могу сделать для вас, Кэтрин, — сказал он.

— Спасибо, — прошептала Кэтрин.

Мануэль уселся на свою койку и поглядел на нас снизу вверх. Я возвышался над ним этаким белокурым гигантом. Я происходил из старинного и богатого рода, а он наверняка родился в трущобах какого-нибудь заштатного космопорта, но сомнений в том, кто из нас главный, возникнуть не могло.

— Расскажу о себе, — произнес он отрывисто. — Специального образования у меня нет, но прежний хозяин взял меня к себе из-за моего практического опыта. Работая на него, я поднабрался познаний в технике, а два года назад он продал меня капитану этого звездолета. Я быстро избавился от так называемого главного инженера, который у них тогда был. Мне не составило труда подстроить ссору между ним и его завистливым помощником, которая закончилась дракой со смертельным исходом. Однако его сменил запойный пьяница, из числа тех, что лишь вчера слезли с дерева.

На деле инженер — я. Кроме того, мне удалось приучить капитана Веньяина к марихуане. Организм горзуни слабее человеческого, так что капитан завяз по уши, что, между прочим, объясняет отчасти запущенность корабля и разболтанность экипажа. При плохом руководстве не может быть хорошей постановки дела, это общеизвестно.

У меня по спине пробежал холодок.

— Зачем? — спросила шепотом Кэтрин.

— Жду подходящего случая, — ответил он. — В неполадках с двигателями повинен не кто иной, как я. Горзуни считают, что корабль старый и никуда не годится, и убедил их в этом тоже я. Но, если понадобится, я за неделю сделаю из него конфетку. Долго ждать нельзя. Рано или поздно кто-нибудь скажет горзуни, что корабельное оборудование испорчено намеренно. Поэтому я и подыскиваю себе двоих помощников, которые разбирались бы в технике и хотели бы продолжить войну. Думаю, вы мне подойдете. Если я ошибаюсь, — он пожал плечами, — что ж, ступайте и наябедничайте на меня. Но если вас не прельщает жизнь, вернее, существование на Горзуне, вы поможете мне захватить корабль!

Я молча смотрел на него. Было нечто жуткое в том, как жадно мы прислушивались к его словам. Страшно, конечно, страшно. На лице моем выступил пот, руки сделались холодными. Но я пойду за ним. Клянусь небом, я пойду за ним!

— Однако…

— Втроем? — усмехнулся я. — Втроем против сотни или пары сотен воинов?

— К нам примкнут другие, — воскликнул он, помолчал и добавил: — Естественно, необходима осторожность. Среди горзуни английский знают двое или трое. Я покажу их вам. За нами, разумеется, будут наблюдать, но в технике они — полные невежды. Мне кажется, вы сумеете их провести.

— Я… — Кэтрин встала, подыскивая слова. — Я никак не могу поверить. Военный корабль в таком состоянии…

— Раньше дела обстояли по-другому, — признал Мануэль. — Я имею в виду эпоху королей, что объединили в Лигу варварские миры, дикарей, которые научились строить звездолеты и устраивать атомные взрывы. Но по большому счету победой своей они обязаны отсутствию сопротивления. Содружество прогнило, его раздирали на части гражданские войны, правительство погрязло в бюрократизме, вооруженные силы рассредоточены, народ думает откупиться деньгами… Неудивительно, что Лига победила!

Но после первого набега на Землю, пятнадцать лет тому назад, варвары повздорили между собой. Законные правители умерли, а их сыновья затеяли грызню из-за наследства, которым не знали как управлять. Лига раскололась на два больших враждующих лагеря, а уж мелких группировок было не перечесть. От былой организованности не осталось и следа.

Но люди замешкались. Беспомощное правительство Содружества наблюдало за происходящим, но боялось вмешиваться. В итоге болдики высадились на всех крупных планетах Солнечной системы. Но то, что они довольствуются лишь налетами на внутренние миры, а не устанавливают там свое правление, говорит об их слабости. Объединившись, мы можем изгнать их и искоренить заразу в самом ее сердце, на Горзуне. Нам недостает вождя.

Он говорил хрипло и сердито. Я моргнул, ощущая, как внутри меня нарастает раздражение.

— По-вашему, мы делали вид, что сражаемся? — бросил я.

— Отнюдь, но вас одолели, — осклабился он. — А все потому, что некому было вдохнуть в вас храбрость, что у вас не было вождя, который организовал бы вас и переломил ход войны.

— Полагаю, — заметил я саркастически, — что в вашем лице такой вождь найден.

Голос его прозвучал спокойно и уверенно:

— Да.

В последующие дни мне удалось узнать побольше о Мануэле Аргосе. Он был из тех, кому не надоедает рассуждать о себе самом.

Среди предков его, как мне кажется, преобладали анатолийцы, хотя наверняка попадались и негры, и азиаты. Но что касается льдисто-голубых глаз, то тут явно проглядывал скандинав. В общем, причудливая смесь всех и всяческих кровей, что в наши дни — вовсе не редкость.

Мать его была поденщицей на Венере. Отца он не знал. Тот вроде бы входил в отряд космических разведчиков и погиб молодым, так и не увидев собственного ребенка. Когда Мануэлю исполнилось тринадцать, его отправили на Сириус, и с тех пор он не бывал в Солнечной системе. Кем он только не был за свои сорок лет — космонавтом, шахтером, портовым грузчиком, охотником, техником; он сражался в гражданских войнах, он воевал с болдиками, он занимался в колониальных мирах политикой и другими темными делишками.

Как это у него получалось, я не знаю, но он умудрялся выкраивать свободное время, чтобы читать, много и беспорядочно. Однако книгам он доверял меньше, чем собственному чутью. В плен он угодил четыре года назад, когда горзуни вторглись на альфу Центавра, и изучал их теперь так же хладнокровно, как некогда людей.

Да, он был словоохотлив, но до известных пределов, которые вряд ли когда переступал. Маска мечтателя-одиночки успешно скрывала его внутреннюю сущность. Трудно было понять, то ли напускная холодность выморозила его душу и сделалась второй натурой, то ли под доспехами безразличия и в самом деле таились нежность и ранимость. Мануэль умело пользовался этой двойственностью: не ведая, чего от него ожидать, люди в его присутствии нервничали, обрекая себя тем самым на подчинение его воле.

— Какой-то он странный, — заметила однажды Кэтрин. Мы как раз остались одни. — Никак не разберусь, гений он или маньяк.

— Быть может, все сразу, милая, — ответил я с оттенком раздражения в голосе. Не люблю, когда мной помыкают.

— Пожалуй. Но если так… — вздрогнув, она теснее прижалась ко мне. — Давай не продолжать, ладно?

Транспорт пересекал пустынные просторы космоса, неся в себе груз ненависти, страха, надежд и отчаяния. Мы не теряли зря времени и проводили дни напролет за работой.

Следовало отрегулировать дряхлые двигатели, а заодно — отвести глаза серым мохнатым гигантам, которые внимательно наблюдали за нами. Мы устраняли следы подрывной деятельности Мануэля, мы паяли, варили, крепили, проверяли, отламывали и прилаживали снова. Экраны радиационной защиты нагревали двигательный отсек до такой степени, что тяжело было дышать. Стонали генераторы, грохотали разболтанные турбины, натужно гудели огромные преобразователи. Мы починили корабль, но готовы были в любую минуту вернуть его в прежнее состояние.

— Саван Пенелопы, — фыркнул Мануэль. Я удивился: не часто встретишь космического бродягу с познаниями из греческой мифологии.

— Чего мы ждем? — спросил я как-то. Вой генератора, который мы ремонтировали, исключал возможность того, что нас подслушают. — Пора начинать.

Мануэль поднял голову. В свете аварийной лампочки его рябое лицо блестело от пота.

— Рано, — сказал он. — Пускай капитан в очередной раз наклюкается, а тогда…

Тем временем двое рабов взбунтовались без нашего подстрекательства. Охранник подошел слишком близко к двери камеры, где содержались мужчины, и один из тех двоих выхватил у него из кобуры пистолет и застрелил на месте, а потом взялся за замок на прутьях решетки. Горзуни усыпили его метким выстрелом, но второй раб отбивался руками и зубами, пока его не повалили и не скрутили. На глазах остальных пленников с бунтовщиков живьем содрали кожу.

Когда мы возвратились в свою каюту, Кэтрин не смогла сдержать слез. Спрятав лицо у меня на груди, она плакала так долго, что я даже испугался: перестанет ли она когда-нибудь? Я обнял ее и попробовал утешить, бормоча все ласковые слова, какие только приходили мне на ум.

— Они получили по заслугам. — В голосе Мануэля сквозило презрение. — Глупцы, слепые глупцы! У них в руках заложник, а им вздумалось поиграть в героев! Им обязательно надо было прикончить его! И чего они добились? Нет, они заслужили свою участь.

Помолчав, он прибавил задумчиво:

— Впрочем, если нам удастся превратить страх рабов в ненависть, еще не все потеряно. По крайней мере им устроили хорошую встряску.

— Вы начисто лишены жалости, — укорил его я.

— Жалость помеха, когда вокруг одни тупицы. Мы не в тех обстоятельствах, чтобы распускать нюни. Мы живем в эпоху распада и хаоса, и лишь тот, кто признает это, способен совладать с ситуацией. В наших условиях совершенство невозможно, о нем не стоит и мечтать. Мы вынуждены идти на компромиссы и стремиться к целям, которые худо-бедно, но достижимы. Хватит причитать, — бросил он Кэтрин. — Мне надо подумать.

Она уставилась на него широко открытыми глазами, в которых стояли слезы.

— Ну и видок у вас, — ухмыльнулся он с издевкой. — Красный нос, набрякшие веки, да икота вдобавок. Кончайте реветь, детка.

Кэтрин судорожно вздохнула. На щеках ее проступил румянец. Проглотив слезы, она вырвалась из моих объятий и повернулась к Мануэлю спиной.

— Я все-таки отвлек ее, — прошептал мне Мануэль, озорно улыбаясь.

Бесконечно пустые дни слились в некое безвременье, которое окутало нас словно покрывалом. Я гадал, не превратился ли наш звездолет в «Летучего голландца» с командой из бесов и проклятых, обреченного на вечное скитание в космосе. Мануэля торопить было бесполезно, а потому я заглушал снедавшее меня нетерпение работой. Теперь мне кажется, что он сознательно оттягивал время, что он хотел отобрать у рабов последнюю надежду, сохранив единственно жажду мести. В бою отчаявшиеся неудержимы.

Мы с Кэтрин страдали от того, что не можем побыть наедине. Поцелуй украдкой, легкое касание руки, два-три словечка — иного нам не оставалось. А кончив дневную работу, мы валились с ног от усталости и засыпали, едва добредя до каюты.

Я заметил однажды, что Мануэль шепчется о чем-то с мичманом Хокусаем, который попал в плен вместе с нами. Хокусай как нельзя лучше подходил на роль человека, который возглавит рабов, но откуда узнал об этом Мануэль? Видно, здесь сказался его природный дар — распознавать людей с первого взгляда.

Конец наступил внезапно. Мануэль растолкал меня. Моргнув спросонок, я поглядел на ненавистные стены. Гравиполе опять вышло из строя: переборки прерывисто пульсировали.

— Ладно, ладно, — пробурчал я. — Встаю.

Но когда он начал будить Кэтрин, я запротестовал:

— Зачем? Сами справимся.

— Нет, — отозвался он. Смуглая кожа его лица подчеркивала белизну зубов. — Капитан отключился. Я слышал, как горзуни обсуждали это между собой.

Я встрепенулся и сел. По спине моей побежали мурашки.

— Пора?

— Не горячись, — посоветовал Мануэль. — У нас куча времени.

Натянув одежду, мы выбрались в коридор. Все было спокойно. Если не считать неравномерного гудения двигателей, тишину нарушало только шарканье наших ног да мое хриплое дыхание. Кэтрин была неестественно бледна, но моей поддержки, похоже, не искала. Она шагала бок о бок с нами, и была в ней какая-то отстраненность, которой я не понимал. По пути мы то и дело наталкивались на горзуни и поспешно отступали в сторону, как полагается рабам. Но взгляд Мануэля, которым он провожал гигантов, выражал торжество — смешанное, как мне показалось, с горечью.

В двигательном отсеке, где маячили языческими богами в красном полумраке могучие машины, нас встретили трое вооруженных горзуни. Увидев нас, они зарычали. Один из них замахнулся на Мануэля. Тот легко увернулся, наклонился над гравигенератором и жестом попросил меня помочь ему снять крышку.

Я разглядел оборванный провод в катушке, что воздействовала на гармонику, которая посылала неустойчивые колебания, чтобы выправлять деформирующее космическое течение. Сущий пустяк. Но Мануэль почесал в затылке и посмотрел на невежественных верзил, что толпились за нашими спинами, а потом принялся дергать провода, напустив на себя озадаченный вид.

Он сказал мне:

— Надо добраться до вторичного атомного преобразователя, тогда все выйдет так, как я задумал.

Я знал, что горзуни не понимают нас, что человеческая мимика для них — темный лес, но нервы мои были на пределе.

Мало-помалу мы подбирались к двигателю, который питал энергией внутреннее оборудование корабля. Мануэль подстроил осциллограф и вгляделся в его экран.

— Ага! — проговорил он.

Мы отсоединили радиационную защиту, и нашим взорам открылся выпускной клапан. На нем сверкал алым индикатор. Щиты поглощали большую часть радиоактивного излучения, однако я инстинктивно отшатнулся. Ведь обычно, сливая через клапан жидкость из преобразователя, надеваешь специальный костюм.

Мануэль взял со стола устройство, которое собрал собственными руками. Для ремонтных работ оно, разумеется не годилось, а представляло собой магнетронный насос, от которого отходил гибкий освинцованный шланг. Чтобы придать устройству внушительность в глазах горзуни, Мануэль наставил на него всяких датчиков и регуляторов.

— Пособите мне, Джон, — сказал он негромко.

Мы установили насос на клапан и повернули те две или три рукоятки, которые на деле были рабочими. Кэтрин ахнула. Я обомлел, пальцы мои словно онемели. На корпусе не было даже прокладки…

Горзуни приблизился к нам и требовательно спросил о чем-то на своем грубом языке. Мануэль ответил, не сводя взгляда со стрелок на фальшивых датчиках.

Потом он повернулся ко мне. На губах его играла усмешка.

— Я сообщил им, что преобразователь переполнен отработанными веществами, — сказал он по-английски. — Впрочем, так оно и есть.

Держа шланг в одной руке, он положил другую на регулятор двигателя.

— Не смотрите, Кэтрин, — попросил он и повернул регулятор.

Звякнули, опускаясь, пластины щитов. Мануэль замкнул цепь автоматического контроля, которая поддерживала их в вертикальном положении, пока в преобразователе шла реакция. Я упал на пол и заслонил ладонью глаза.

Последовала ослепительная вспышка. Из шланга вырвалось пламя. Я почувствовал, как опаляется моя кожа, и услышал рев раздираемого воздуха. В единый миг Мануэль вернул пластины щитов на место, но залп его импровизированного бластера снес головы троим горзуни и расплавил дальнюю стену отсека. Металл раскалился добела. По отсеку перекатывалось сердитое эхо. Оно проникло в меня, оно заполнило собой мой череп, и я зашатался под его напором.

Мануэль опустил шланг, подошел к мертвым горзуни и забрал у них оружие.

— Каждой сестре по серьге, — заметил он. — Надевайте защитный костюм, — приказал он, оборачиваясь к Кэтрин, — и ждите нас тут. Излучение сильное, но, думаю, мы обернемся быстро. Стреляйте в любого, кто появится.

— Я… — голос Кэтрин был едва слышен. — Я не хочу прятаться…

— Черт побери, а кто будет нас охранять? Нельзя, чтобы эти твари захватили двигательный отсек. Ну что ж, гравитация — нуль!

Мануэль отключил генератор.

Я с трудом справился с тошнотой. Ухватившись за стойку, я спустился вниз, нет, не вниз, верх и низ будто исчезли. Мы парили в воздухе. Мануэль лишил горзуни их преимущества в силе.

— Ладно, Джон, пошли, — скомандовал он.

Я успел только пожать руку Кэтрин. Мы выплыли из двери в коридор. Хорошо еще, что в космофлоте нас приучали к свободному падению. Но вот рабы — каково им?

На корабле царила паника. Двое горзуни вывернулись нам навстречу. Мануэль пристрелил обоих, подобрал оружие и устремился к камерам, где томились пленники.

Внезапно погасли огни. Мы передвигались в плотной, густой темноте, наполненной ненавистью наших врагов.

— Что за черт? — выдавил я.

— Кэтрин знает, что делает, — сухо откликнулся из мрака Мануэль. — Я все ей объяснил несколько дней назад.

Тогда я как-то пропустил его слова мимо ушей, хотя меня должно было насторожить, что они договариваются о чем-то между собой. Но в тот момент мне хватало других забот. Горзуни палили по нам вслепую, усиливая суматоху в своих рядах. Залпы бластеров разрывали темноту. Дважды жгучие молнии вспарывали воздух в каком-нибудь сантиметре от меня. Мануэль отстреливался, убивал гигантов и забирал их оружие. Под покровом тьмы мы пробирались дальше.

Охраны у камер не было и в помине. Когда Мануэль принялся плавить замки, я различил за решеткой скопление парящих обнаженных тел. Ни дать ни взять — низвержение восставших ангелов. Человек, творение Божье, ринулся к звездам и был осужден за это на вечные муки.

Но сейчас он освобождается!

К решетке прижалось плоское лицо Хокусая.

— Выпустите нас, — пробормотал он.

— Скольким вы можете доверять? — спросил Мануэль.

— Сотне или около того. Вот они, видите, в уголке, не кричат и не беснуются. И, пожалуй, человек пятьдесят женщин.

— Хорошо. Выводите своих. Остальные пускай себе буйствуют. Мы им все равно ничем не поможем.

Люди в угрюмом молчании выскользнули из камеры. Мануэль раздал те немногие пистолеты, которые у нас были. Потом он заговорил, напрягая голос, чтобы быть услышанным:

— Мы заняли двигательный отсек. Мне нужны шестеро с оружием, которые отправятся туда и помогут Кэтрин О‘Доннелл в случае чего обороняться. Иначе горзуни легко завладеют им. А мы двинемся к арсеналу.

— Как насчет мостика? — справился я.

— Подождет. Горзуни в панике, такая уж у них природа. Когда дело доходит до массового помешательства, они ведут себя хуже нашего. Но скоро они успокоятся, поэтому нам следует поспешить. За мной!

Хокусай повел тех, кто вызвался оборонять двигательный отсек, а мы последовали за Мануэлем. У нас осталось всего лишь три или четыре пистолета, но мы рассчитывали разжиться оружием в арсенале. Желание отомстить горзуни подгоняло нас. Затяжка Мануэлем времени принесла свои плоды.

Нас окружала лиловатая тьма. Раз за разом возникали перестрелки с горзуни, которые рыскали по кораблю и палили по всему, что казалось им подозрительным. Мы теряли людей, зато приобретали оружие. Той дело мы натыкались на мертвых инопланетян, погибших в стычках, и разоружали их тоже. Освободив по дороге техников, которых заперли в отдельную камеру, мы устремились к арсеналу.

У всех горзуни было личное оружие, однако на корабле имелся специальный склад. У входа в него укрылись за портативными энергощитами часовые. Я видел, как отражались от щитов залпы наших бластеров и как умирали люди, в которых попадало отраженное пламя.

— Надо напасть на ник в лоб и отвлечь внимание, — заявил Мануэль, — а несколько человек, пользуясь нулевой гравитацией, подкрадутся по воздуху и обрушатся на них сверху.

Похоже, ему было наплевать, в какой ад мы угодили.

— Джон, ведите людей.

— Проклятье! — выдохнул я. Это же чистейшее самоубийство. Мы ляжем там, как деревья под топором дровосека. Кэтрин будет дожидаться меня… Подавив страх, я отдал приказ. Я был напуган ничуть не меньше других, но восторг битвы пьянит человека, и Мануэль ловко сыграл на этом.

Мы навалились на часовых стеной из плоти, стеной, которую они разрушили на куски, которая в смятении отхлынула назад. А в следующий миг летуны Мануэля испепелили горзуни, и все было кончено. Я смутно осознавал, что моя нога обожжена. Как ни странно, она пока не болела. Интересно, каким чудом я остался жив?

Мануэль отпер дверь. Мы — те, которые уцелели, — ворвались внутрь и с яростной поспешностью принялись вооружаться. Горзуни попытались было застать нас врасплох, но мы отбили атаку.

В арсенале нашлись и фонари. Теперь можно было не бояться темноты. Луч света вырвал из мрака лицо Мануэля — рябое, потное, отвратительное, лицо горгоны. Однако люди подчинялись Аргосу беспрекословно. Он отрядил небольшую группу обратно в камеры с наказом раздать оружие тем, кто там находился, и привести их сюда. Он послал подкрепление в двигательный отсек. Под его руководством были собраны и заряжены минометы и маленькая антигравитационная пушка.

Горзуни немного поутихли. Как видно, среди них тоже отыскался вожак, обладавший умением сплачивать бойцов. Приближалась схватка.

И какая!

Я плохо помню те часы. Наши потери, несмотря на превосходство в оружии, были просто чудовищны. В живых осталось не более трехсот человек, многие из которых получили серьезные ранения. Но корабль отныне принадлежал нам! Мы обшарили его от носа до кормы и прикончили даже тех горзуни, которые молили о пощаде. В нас не было жалости. Горзуни сами истребили ее, не ведая, что им суждено попасть в лапы чудищу, которое они породили. Когда вновь зажегся свет, звездолет был уже в руках трехсот усталых людей.

Собрание проходило в самом просторном помещении, какое только было на транспорте, — не считая, естественно, трюма. Люди набились туда, как селедки в бочку. Всем хотелось посмотреть на того, кто спас их. Подразумевалось, что это — демократическое собрание, созванное, чтобы решить, как быть дальше. На деле же всем заправлял и распоряжался Мануэль Аргос.

— Во-первых, — произнес он негромко, но так, что его слышно было и в последних рядах, — корабль нуждается в починке. Я говорю о повреждениях в ходе боя и о том, что было испорчено намеренно. На ремонт, думается мне, уйдет от силы неделя. К тому времени сформируется костяк экипажа. Лейтенант Ривз и мичман Хокусай расставят вас по местам. Борьба продолжается!

— Сэр, — перебил его какой-то мужчина, — вы хотите сказать, что нам не позволят спокойно вернуться домой? Но не станут же болдики оцеплять Землю? Неужели мы для них настолько важны?

— Я хочу сказать, — ответил Мануэль, — что мы летим на Горзун.

Если бы не всеобщая усталость, не миновать бы бури. Во всяком случае по толпе пробежал зловещий шепот.

— Слушайте, — по-прежнему бесстрастно изрек Мануэль, — мы с вами завладели первоклассным боевым кораблем. У наших врагов таких нет. Нас будут ждать, потому что звездолет раньше принадлежал горзуни; ведь никто пока не знает, что мы его захватили. Поэтому мы можем нанести горзуни сокрушительный удар. У них не принято давать кораблям имена, но мы — не они. Я предлагаю назвать наш звездолет «Мстителем»!

Он был прирожденным краснобаем. Голос его звучал органом под сводами собора. Он говорил, а нам чудился ангел с пылающим мечом. Он спорил, молил, угрожал, сулил всевозможные блага, и в конце концов ему поверили. Даже я подпал под его влияние. Широко раскрытые глаза Кэтрин сверкали от радости. Хладнокровный, расчетливый, жестокий, он заставил нас гордиться тем, что мы — люди.

Собрание было единодушно: корабль космофлота Содружества «Мститель» — капитан Мануэль Аргос, первый помощник Джон Генри Ривз — направляется к Горзуну.

В последующие дни и недели Мануэль охотно делился своими планами. Опустошительный набег на Горзун подорвет уверенность варваров в собственных силах. Рейдеры устремятся на помощь родной планете, и тут-то, вполне возможно, на горзуни набросятся те, кто до раскола в Лиге считались их братьями по оружию. «Мститель» тем временем возвратится в Солнечную систему, на борту его будет лучшая команда во всей известной Вселенной. Приняв в свои ряды всех, кто захочет пойти за нами, мы выгоним врагов из Солнечной системы и…

— …не остановимся до тех пор, пока не покорим всех варваров до единого!

— Зачем они нам? — спросил я. — Или у нас своих забот мало? Варвары рвутся в космос потому, что им не на чем изготавливать дома то, что они крадут на других планетах. Но для Земли галактическая экспансия скоро превратится в обузу.

— По-вашему, следует отпустить врага, чтобы он зализал раны и снова напал на нас, да? — огрызнулся Мануэль. — Нет, мы должны разоружить всех, кроме нас самих. Мир установится лишь тогда, когда будет признано единоличное верховенство Земли. Расширение границ империи постепенно замедлится, — прибавил он задумчиво, — едва только правители убедятся, что держава прочно стоит на ногах. Потребуются, правда, преобразования в экономической системе. Нам будут платить дань.

— Империя? — протянула Кэтрин. — Но Содружество — демократия…

— Было демократией! — перебил Мануэль. — Мертвых не воскресить! Насильственный мир зачастую являлся единственным приемлемым решением, история знает тому немало примеров. По мне, такой мир куда приятнее нашего нынешнего положения. Когда общество обретет известную стабильность, можно будет подумать о восстановлении республики. Но это — дело далекого будущего, которое, может статься, не наступит никогда. Все зависит от социально-экономических условий.

Мануэль беспокойно расхаживал по мостику. Мириады звезд на обзорных экранах сияли над его головой призрачной короной.

— Да, — бросил он, — мы создадим империю на словах и на деле! Люди будут сражаться и умирать за идею, забыв об окружающей их действительности. Кстати, нам не обойтись без наследственной аристократии. Еще не бывало такого, чтобы она не выручала свою страну. И потом, с ней заодно на Земле словно возродятся те славные деньки, когда никто и не помышлял о полетах в космос. Аристократия — символ, и для нас он даже важнее, чем для наших предков. Итак, Кэтрин, империя Земли! И мир!

— Аристократия вырождается, — не уступал я. — Пока тиран могуч, деспотия процветает, но рано или поздно объявится некто слабоумный…

— Этого не произойдет, если основателями династии будут здоровые и крепкие мужчины и женщины, если не упускать из виду воспитание наследников и выбор для них подходящих пар. Тогда династия просуществует века! К тому же вы запамятовали о достижениях геронтологии.

Я рассмеялся ему в лицо:

— Имея в распоряжении лишь один звездолет, вы намереваетесь покорить Галактику?! И кто же станет первым императором? Я полагаю, вы?

Взгляд его будто остекленел.

— Да, — ответил он, — если не найдется более достойный, в чем я сильно сомневаюсь.

Кэтрин закусила губу.

— Противно, — сказала она. — И бесчеловечно.

— Нам выпало жить в жестокое время, дорогая, — проговорил он.

Огромный черный шар Горзуна неторопливо вращался на фоне звезд. Вынырнув из гиперпространства, мы направили гравилучи на ночную сторону планеты. Другое ее полушарие отливало красным, словно истекало кровью.

Один только раз нас окликнули с патрульного корабля. Из трансзвукового коммуникатора обрушился на мостик поток слов. Мануэль ответил на языке варваров: он объяснил, что у нас случилась поломка видеосвязи, и передал позывные, которые отыскал в справочнике кодов. Патруль пропустил нас.

Ниже, ниже, ниже. Темная поверхность планеты неотвратимо приближалась. Горные пики тянулись к нашему звездолету, норовя вспороть ему брюхо. Света трех лун было достаточно, чтобы разглядеть снега, ледники и бушующее море. Малоприятная, признаться, картина.

Мануэль по интеркому обратился к команде:

— Смотрите вниз, люди Земли! Смотрите вниз! Вот что нас с вами ожидало!

Ответом ему был яростный рев. Наш экипаж с готовностью отправился бы в ад, если бы мог увлечь за собой Горзун. Откровенно говоря, я разделял общие чувства.

Наше путешествие было долгим и многотрудным, но, предвкушая радость сражения, я ощутил, как спадает с меня усталость. Я крутился как белка в колесе, обучал людей, распределял среди них места, которые им следовало занять по боевой тревоге. Что до Мануэля, он, казалось, успевал всюду. Кэтрин ходила за ним по пятам — он назначил ее на должность помощника по общим вопросам, или, выражаясь проще, секретарем. Увязнув в делах, виделись мы редко.

Но в тот день мы собрались на мостике и втроем наблюдали, как рвется нам навстречу Горзун. Кэтрин была бледна; рука ее холодила мою ладонь. Я едва справлялся с требовавшим выхода напряжением. Голос мой, когда я отдавал последние команды артиллеристам, прозвучал сдавленно. Мануэль же был спокоен, как всегда. Меня порой одолевали сомнения: а человек ли он?

Атмосфера рвалась с негодующим визгом. Мы пронеслись над морем, догнали рассвет, и в его студеных отблесках поднялся на горизонте главный город Горзуна.

Мне почудились приземистые каменные башни, узкие улочки, скопление звездолетов на окраине. Тут Мануэль кивнул, и я прохрипел:

— Огонь!

Под нами к небу взметнулось пламя. Звездолеты повалились в разные стороны, сокрушая своей тяжестью близлежащие дома. Металл и камень плавились на глазах; по улицам, огибая развалины, текли потоки лавы. Земля разверзлась и поглотила половину города. Сквозь клубы дыма сверкнула ослепительно голубая вспышка атомного взрыва. Город перестал существовать.

Покончив с ним, мы устремились к следующему крупному космопорту. Над ним барражировал патрульный корабль. Должно быть, их предупредили. Мы обстреляли его, он ответил; продолжая бой, «Мститель» сбросил бомбы. Наши силовые поля отразили взрывную волну, но противник не устоял — рухнув на город, он разрушил множество строений.

Над третьим поселением нас поджидали перехватчики. Вдобавок с земли по нам дали залп ракетами. «Мститель» задрожал под ударами. Я наяву представил себе, как отплевывается дымом наш гравигенератор, стараясь удержать корабль на ровном курсе. Мы отбивались от горзуни, будто медведь от собачьей своры, мы разогнали перехватчики и уничтожили наземную базу.

— Отлично, — подвел итог Мануэль, — уходим отсюда.

Мы поднялись над атмосферой. Нас окружала искрящаяся звездами космическая ночь. Наверно, за нами уже отрядили погоню. Но разве можно обнаружить один-единственный звездолет в беспредельном пространстве между мирами? Мы включили гипердвигатели, что было довольно рискованно в такой близости от здешнего солнца; но наши люди не подкачали. В считанные минуты мы очутились у другой планеты этой системы, которая тоже была обитаемой. На ней находилось три колонии, и все они были стерты с поверхности.

Команда веселилась, однако восторженные вопли почему-то напоминали мне волчье тявканье. Я устал убивать и разрушать. Да, горзуни — враги, но сколько же можно?! Кэтрин заплакала, слезы бежали по ее лицу, плечи подрагивали.

Мануэль погладил ее по руке:

— Все, Кэтрин, все. Мы летим домой. — Помолчав, он добавил, ни к кому конкретно не обращаясь: — Ненависть — полезное, но чертовски опасное подручное средство. Нам придется избавить человечество от расистских замашек. Империя, основанная на угнетении одних народов другими, вряд ли окажется долговечной. Все национальности должны быть равны, — он потер квадратный подбородок. — Пожалуй, я позаимствую кое-что у древних римлян. Все, кто того заслуживает, получат земное гражданство, к какому бы народу ни принадлежал тот или иной индивид. Это будет стабилизирующим фактором.

— Да вы мегаломаньяк, — сказал я хрипло. Однако моя уверенность была поколеблена.

Когда «Мститель» вернулся на Землю, в Северном полушарии планеты царила зима. Я спустился по трапу на снег, который заскрипел под моими ногами. Дыхание паром вырывалось у меня изо рта и поднималось в хрустальную голубизну неба. За мной следом вышли другие. Упав на колени, они целовали снег. Выглядели они сущими оборванцами, мужчины все до одного — бородатые и длинноволосые, но никто в Галактике не мог сравниться с нами в воинском искусстве. Пологие склоны холмов, голубые небеса, покрытые коркой инея деревья, одинокая ворона над ними, — слезы сами собой наворачивались на глаза.

Дома.

Мы связались по рации с другими кораблями космофлота. Скоро кто-нибудь прилетит за нами, чтобы доставить нас на секретную базу на Меркурии — ведь война еще не закончена. Но пока, на краткий миг вечности, мы дома.

От усталости у меня ломило все тело. Мне хотелось заползти в какую-нибудь берлогу на берегу говорливой речки, под стволы поваленных ветром деревьев, и заснуть до прихода весны, которая разбудит со мной заодно целый мир, но я стоял у трапа, чувствуя, как обрывает с меня лохмотья усталости холодный зимний ветерок. Тело мое радовалось планете, для жизни на которой приспособили его два миллиарда лет эволюции, и я рассмеялся счастливым смехом.

Мы не можем потерпеть поражение. Мы — свободные обитатели Терры, защищаем родные очаги, в нас древняя сила планеты. Нам суждено победить и завладеть звездами!

Обернувшись, я увидел в проеме воздушного шлюза Кэтрин. Сердце мое замерло, а потом бешено заколотилось. Так долго, так немыслимо долго мы были с ней в разлуке! Но теперь мы возвратились домой, она рядом со мной, и я счастлив!

Лицо Кэтрин оставалось серьезным. И вообще в ней ощущалась какая-то скованность, словно радость была ей не в радость. Руки ее обжигали холодом.

— Кэтрин, мы дома, — прошептал я, — мы дома, живые и свободные. Я люблю тебя, Кэтрин!

Она не проронила ни слова до тех пор, пока к нам не присоединился Мануэль Аргос. Он казался смятенным — в первый и последний раз я видел его таким.

— Джон, — проговорил он, — мне надо вам кое-что сказать.

— Потом, — беззаботно отозвался я. — Будучи капитаном корабля, вы имеете право совершать обряд бракосочетания. Я хочу, чтобы вы обвенчали нас с Кэтрин прямо здесь, на Земле.

Кэтрин взглянула на меня. Глаза ее были полны слез.

— Нет, Джон, — произнесла она так тихо, что я едва расслышал, — нет. Я выхожу за Мануэля.

Признаться, я ничегошеньки не понял.

— Я пыталась совладать с собой, — продолжала Кэтрин, — но не смогла. Я люблю его, Джон. Я люблю его сильнее, чем тебя, хотя и не подозревала, что такое возможно.

— Она будет матерью королей, — вмешался Мануэль, стараясь обрести свое прежнее высокомерие. — Я нашел в ней все то, что искал.

— А вы любите ее, — спросил я с горечью, — или она для вас попросту подходящая пара? Впрочем, ладно. Вы без труда выкрутитесь, так что правду мы никогда не узнаем.

Инстинкт, подумал я, борясь с нахлынувшей усталостью, инстинкт материнства. Здоровая, крепкая женщина выбирает себе ровню. Кэтрин услышала голос предков, и я перед ним бессилен.

— Благословляю вас, дети мои, — сказал я.

Рука в руке, они направились к высоким деревьям, что посверкивали на солнце корочкой льда. Я глядел им вслед, пока они не пропали из виду. Уже тоща, задолго до окончания жестокой войны, я осознал, что вижу перед собой императорскую чету, основателей славной династии Арголидов, что они несут в себе будущее.

Но мне было глубоко наплевать.

Часть II

ТЕРРАНСКАЯ ИМПЕРИЯ

Цикл произведений, описывающих взлет и падение могучей Терранской Империи…

Нараставший внутри Содружества хаос привел к тому, что участились набеги извне. Более всего досаждали Техноцивилизации космические кочевники-варвары, в чьи руки — по неразумению или безответственности звездных торговцев — попадало современное оружие. Земля превратилась в мекку паломников со всей Галактики, но свое былое значение политического «центра» утратила… Как оказалось, не безвозвратно!

Тенденция сменилась на противоположную. Разрушительные центробежные процессы были остановлены авантюристом и полководцем, вошедшим в галактическую историю под именем Мануэля Великого. Ему удалось объединить разрозненные миры, обеспечить главенство закона, прекратить междоусобицу и обеспечить защиту от внешней агрессии. А его наследники стали первыми правителями Земной Империи.

Империи стремительно расширяла свои границы, мудро предпочитая «инкорпорировать» в свою структуру всех потенциальных бузотеров (вместо того, чтобы по обыкновению искоренять их огнем и мечом).

«Империя так и не стала строго централизованной, — и не смогла бы при всем желании. Большая Земля включала в себя Солнечную систему и отдельные планеты в других системах, обитатели которых рождались гражданами Земли. Все иные разумные существа могли приобрести это гражданство в качестве дара или награды. С другой стороны, каждый населенный мир разработал свою схему взаимоотношений с Империей, основанную на исторических предпосылках. Иногда отношения сводились к минимальной «плате вежливости», в некоторых случаях и она отсутствовала, и на поверхность планеты не ступала нога никого из официальных чинов Империи. Однако иным было выгодно устанавливать отношения более тесные…

Имперские губернаторы, поддержанные мощным космическим флотом, отвечали за мир на вверенных им территориях; у них были свои местные администрации, своя система связи и т. п. Но с неизбежностью — при таких расстояниях — они сосредоточили в своих руках власть практически неограниченную. Свободный поток информации ставил крест на идее централизации, никакая система хранения и обработки данных не в силах управлять подобным «центром»… В этой ситуации возникали очевидные искусы вкупе со столь же очевидными подозрениями. Трения и конфликты множились по мере того, как Земная Империя неуклонно повторяла путь своих исторических предшественниц.

К этому прибавились все новые конфликты с могущественными соседями по Галактике, особенно с мерсеями, объединвшимися под властью «духовного лидера» Ройдхуна. На этот период приходится активность Доминика Фландри».

В романах и рассказах, входящих в цикл о Доминике Фландри, секретном агенте Империи, дело происходит лет через триста после развала Лиги, которую на исторической шкале сменила коррумпированная, с оттенком «декадентского» разложения, Империя.

Доминик Фландри неглуп, проницателен и в меру саркастичен, а кроме того, обладает всеми навыками, коими надлежит в совершенстве владеть спецагенту. Он вынужден проявлять максимум хитроумия и изворотливости, чтобы вовремя залатать очередную прореху на теле Терранской Империи и оттянуть еще на несколько десятилетий приближение Долгой Ночи.

ДЕТИ ВЕТРА

(роман)

Много веков люди и ифриане жили в мире на планете Авалон. Но когда хищная Империя протягивает к Авалону руки и Сфера Ифри не в силах ее остановить — две расы должны научиться воевать плечо к плечу.

Глава 1

— Нельзя тебе улетать сейчас, — сказал сыну Дэниел Холм. — Война может начаться со дня на день. Возможно, она уже началась.

— Именно поэтому мне и надо лететь, — ответил молодой человек. — Из-за войны созываются круаты по всей планете. Где же мне быть в это время, как не в своем чоте?

В его речи не только проскальзывали птичьи слова — у него даже произношение изменилось. Англик, язык Авалона, складывавшийся под влиянием планха — чистые гласные, переливчатое «р», приглушенные «м» и «н», глубокий, медленный и распевный, — звучал в его устах так, будто он пытался довести до человеческого понимания ифрийские мысли.

Человек на экране воздержался от ответа, который непременно высказал бы в прежние годы: «Ты мог бы побыть и со своей семьей», — и вместо этого спокойно ответил:

— Понятно. Ты сейчас не Крис, ты Аринниан. — Отец выглядел очень старым, когда говорил это, и взволнованный сын потянулся к нему, но наткнулся на экран.

— Я не перестаю быть Крисом, папа, оттого, что я еще и Аринниан, — выпалил он. — И если война близка, чоты должны быть готовы к ней, ведь так? Я хочу им в этом помочь — и надолго не задержусь, честно.

— Конечно. Счастливого пути.

— Передай привет маме и всем остальным.

— Почему ты сам ей не позвонишь?

— Ну, я и правда спешу, и что такого особенного в том, что я собрался в горы?..

— Ладно, — сказал Дэниел Холм. — Передам. А ты передай мой привет своим товарищам. — Второй маршал системы Лауры исчез с экрана.

Аринниан отвернулся от аппарата, прикусив губу. Он очень страдал, когда приходилось причинять боль любящим его людям. Но как они не понимают? Если ты вступаешь в нот, про тебя говорят: «ушел в птицы», будто ты как-то отрекаешься от расы, к которой принадлежишь. Сколько времени он потратил, убеждая своих родителей и несчетное число ортодоксов в том, что он как раз расширяет и очищает свою человеческую сущность…

Ему вспомнился давний разговор с отцом:

— Слушай, папа, не могут два вида обитать на одной планете на протяжении многих поколений без того, чтобы не влиять друг на друга. Почему ты охотишься в воздухе? Почему у Феруна к столу подают вино? А это еще самые поверхностные явления.

— Я все это знаю. Не такой уж я косный, согласись. Все дело в том, что ты совершаешь количественный скачок.

— Тем, что вступаю в клан Ворота Бури? Но ведь чоты принимают людей вот уже сотню лет.

— Не такими толпами, как теперь. И среди них не было моего сына. Я предпочел бы, чтобы ты продолжал наши традиции.

— Кто сказал, что я не стану их продолжать?

— Начнем с того, что ты теперь будешь жить не по человеческим законам, а по законам и обычаям чота. Погоди. Это было бы прекрасно, будь ты ифрианином. Но у тебя другие хромосомы, Крис. Те, кто это отрицают, никогда не станут своими ни в той, ни в другой расе.

— Черт, я вовсе этого не отрицаю…

Аринниан отбросил от себя это воспоминание, как будто оно было чем-то вещественным. Необходимость заняться сборами радовала его. Если он хочет добраться до гнезда Литрана засветло, надо поспешить. Конечно, на машине он долетел бы туда меньше чем за час — но кому охота путешествовать закупоренным в металле и пластике?

Дома он ходил голым. Многие люди, ведущие его образ жизни, склонялись к тому, чтобы вовсе отказаться от одежды, заменяя ее узором на коже. Но совсем без одежды тоже нельзя. Даже ифриане почти всегда носят на себе пояс с кошельком. В полете будет прохладно, а перьев у него нет. Аринниан отыскал в своей крошечной квартирке комбинезон и сапоги.

Мимоходом он взглянул на письменный стол, где были нагромождены учебники, справочники, копии из Центральной библиотеки. «Черт! — подумал он. — Жаль бросать — я уже почти доказал эту теорему».

Математика была его небом. Занимаясь ею, он познавал тот же чистый экстаз, который, как казалось ему, испытывает ифрианин, парящий один в вышине. Здесь он соглашался на компромисс со своим отцом. Он продолжит занятия и станет, как задумал, профессиональным математиком. До тех пор он согласен принимать некоторую финансовую помощь, хотя с семьей жить больше не будет. То немногое, что нужно ему сверх пособия, он заработает сам, как охотник и пастух, живя у ифриан.

Дэниел Холм проворчал тогда, скрывая усмешку:

— У тебя хорошая голова, сынок. Жаль будет, если она пропадет. Но уж слишком много ты в нее вложил. Если бы не твои птичьи дела, ты бы так зарылся в книги, рисование и стихи, что совсем перестал бы двигаться; и твоя задница в конце концов приросла бы к стулу, а ты бы и не заметил. Пожалуй, мне следует сказать спасибо твоим друзьям за то, что они сделал» из тебя атлета на свой лад.

— Моим чотовикам, — поправил его Аринниан. Тогда он только что получил свое новое имя и был преисполнен торжественных и серьезных чувств. Тому уже четыре года — теперь он улыбается, вспоминая об этом. Старик был в общем-то прав.

В свои тридцать лет по авалонскому отсчету Кристофер Холм был высок, строен, широк в плечах. Внешность, как и сложение, он унаследовал от матери: продолговатая голова, узкое лицо, тонкие нос и губы, голубые глаза, волосы цвета красного дерева (коротко остриженные, как у всех, кто часто летает на гравиранце); борода пока еще росла не слишком буйно — достаточно было принимать препятствующий ее появлению энзим. Кожа, светлая от природы, потемнела от загара. Лаура, звезда типа G5, давала всего 72 процента излучения по сравнению с Солнцем и, соответственно, меньше ультрафиолетовых лучей; но Авалон находился в 0,8 астрономической единицы от нее, а период его обращения составлял 0,724 земного, поэтому общее облучение, которое он получал, на 10 процентов превышало привычное человеческому роду.

Аринниан привычно, шаг за шагом проверил свое воздушное снаряжение, прежде чем продеть руки в лямки и застегнуть ремень. Аккумуляторы обоих конических цилиндров за спиной должны быть заряжены до отказа и все схемы обязаны работать как часы. В противном случае он не жилец. Одному ифрианину не под силу удержать человека в воздухе. Это может получиться только у нескольких — причем это всегда бывали пастухи с арканами, которыми они захлестывали своего товарища и несли его, не мешая друг другу. На такую удачу рассчитывать не приходится. Господи, вот если бы ему настоящие крылья!

Он надел кожаный шлем и очки, которые в некоторой степени заменяли затемняющие мембраны. На поясе у него висели нож и пулевой пистолет. Никакая опасность ему не угрожала — на поединок его не вызовут, ведь на круате соблюдается священное перемирие, да и не так уж часты ссоры, в которых затрагивается честь; однако жители Ворот Бури были в основном охотники и постоянно носили при себе оружие. Провизию он с собой не брал. Кормить его будет семья, которой он регулярно отдает свою долю, — они возьмут с собой продукты на грависанях.

Выйдя за дверь, он сразу оказался на улице. На Авалоне всем жилось просторно — его населяли около десяти миллионов людей, четыре миллиона ифриан. Даже здесь, в Грее, который имел некоторое право называться городом, дома были низкие и стояли далеко друг от друга. Живущим здесь или залетным орнитоидам вполне хватало пары высотных зданий.

Аринниан включил тягу, и негасила плавно, но быстро оторвала его от земли. Набрав высоту, он ненадолго задержался, любуясь видом.

Город лежал на холмах вокруг Фолкейнского залива — повсюду зеленели деревья и сузин, пестрели сады. По воде скользили лодки — в основном прогулочные яхты под парусами и на подводных крыльях. В гавани стояло несколько грузовых судов, длинных и красивых с функциональной точки зрения, — их загружали и разгружали многочисленные роботы. Одно входило в порт — с Бренданских островов, судя по курсу, другое направлялось к выходу в Гесперийское море, которое под солнцем искрилось серебром и переливалось сапфиром с пурпурными бликами на северном и южном горизонте.

Лаура стояла низко над пустым западным небосклоном — на закате она золотилась ярче, чем в полдень. Синева неба медленно сгущалась; перистые облака, напоминающие Арин-ниану нагрудное оперение, предвещали и дальше ясную погоду. Легкий соленый бриз холодил ему щеки.

Движение в воздухе было немногочисленным. Пролетело несколько ифриан, сверкая бронзой и янтарем своих крыльев. Пара человек летела на ранцах, как и Аринниан; вдалеке они почти не отличались от стаи грациозных пернатых дракул, которых вечер выманил из пещеры. Порой мелькали воздушные машины, похожие на вытянутые в длину дождевые капли, отражавшие свет с яркостью, недоступной живым существам. Медленно ползли два-три воздушных грузовика, и межконтинентальный лайнер шел к аэропорту. Над Греем никогда не наблюдалось особой суеты.

Однако высоко в небе двигались силуэты, не виданные здесь со времен Смуты: военные патрульные машины.

Война с Терранской Империей… Аринниан содрогнулся и полетел на восток, в глубь материка.

Цель его путешествия уже виднелась далеко за прибрежными холмами и долиной — словно облачная гряда лежала там, на краю света; выше этих гор не было во всей Короне, да и на всем Авалоне, если не считать Оронезии. Люди называли их Андромедами, но Аринниан, даже говоря на англике, пользовался именем планха: Матерь Бурь.

Внизу проплывали поля и пастбища. В окрестностях Грея ифрийские поселения на севере граничили с людскими на юге; обе экологии смешивались с авалонской, и местность походила на шахматную доску. Посеянные человеком злаки, созревшие на склоне лета, золотились среди бескрайних зеленых просторов, где паслись ифрийские мауки и майо. Рощи, где росли дуб и сосна, ветрогнезда и молотовик, вклинивались в почти безлесные луга, поросшие берилловым туземным сузином, где еще встречались бароящеры. Полет изгнал из мыслей Аринниана всякое беспокойство. Пусть Империя атакует Сферу — если посмеет! Он, Аринниан, летит к Эйат — в свой чот, само собой, частью которого себя ощущает, но главное — к Эйат.

Они обменялись взглядом через чинную трапезную. «Не выйти пи нам отсюда и не побыть ли вдвоем?» Она попросила разрешения у своего отца Литрана и матери Блаузы; она в самом деле подчинялась родителям, но это был просто ритуал, хотя ритуалы играли здесь очень важную роль. Аринниан, в свою очередь, сказал молодежи, сидевшей рядом с ним на скамье, что ему хочется побыть одному. Они с Эйат вышли вместе. Это не нарушило общей неспешной, часто прерываемой молчанием беседы. Они дружили с детства, и эта дружба пользовалась всеобщим одобрением.

Поселок стоял на плато горы Глядящей-в-даль. В середине возвышалась старая каменная башня, где жили глава семьи, его жена и дети. В более низких деревянных строениях, на дерновых крышах которых цвели янтарный зев и звездочки, жили холостяки и вассалы с семьями. Чуть дальше на склоне располагались сараи, амбары и хлева. Все разом можно было увидеть только сверху, потому что между постройками густо росли ифрийские деревья: плетенка, медное дерево, угловатая молневица, самоцветник, сверкающий под луной, а днем радужный. На клумбах цвели «туземные» растения, лучше приживающиеся здесь, чем «инопланетяне»: мелкая красавица яния, пряный жизнецвет, изящный трилистник и чаша Будды, и лоза-арфа, слегка звенящая от бриза. Только этот звон нарушал тишину. Ночь здесь, в горах, была холодной. Изо рта шел пар.

Эйат расправила крылья. Они были тоньше, чем обычно бывают, хотя их размах достигал шести метров, и ей пришлось опереться на руки и хвост.

— Б-р-р! — засмеялась она. — Настоящий мороз. Давай полетаем. — И она поднялась над землей в легком вихре.

— Ты забыла — я снял свой ранец.

Она уселась на помосте рядом с верхушкой медного дерева. Ифриане не тратят попусту слова — ему предлагалось вскарабкаться к ней. Он подумал, что она его переоценивает — хотя он и лучше лазит по деревьям, чем она. Если в темноте поставишь ногу не туда, запросто можно сорваться. Но он не мог не принять молчаливого вызова, не потеряв при этом ее уважения. Он ухватился за ветку, подтянулся и с шорохом полез вверх.

Поднимаясь, он слышал, как она шепчет что-то уоту, который порхал у нее над головой. Эта тварь превосходно ловит дичь, но Эйат уж слишком с ним носится. Что ж — она испытывает потребность кого-то любить, ведь она уже созрела для замужества. Аринниану не очень-то хотелось это признавать. («Почему?» — мельком подумал он.)

Добравшись до помоста, он увидел, что она отдыхает, опираясь на ноги и сгибы крыльев; уот сидел на ее правом запястье, и она его гладила. Почти полная Моргана ослепительно белела над восточным хребтом, и перья Эйат сверкали в ее свете. Хохолок ее темнел на фоне Млечного Пути. В горном небе, несмотря на Луну, сверкали созвездия: Колесо, Мечи, Зирраук, огромный Корабль…

Он сел рядом с ней, обняв колени. Она испустила воркующий звук, радуясь, что он здесь. Он ответил, как умел. На ее четко очерченной мордочке сияли огромные глаза.

Внезапно она встрепенулась. Он проследил за ее взглядом и увидел в небе новую звезду.

— Оборонный спутник? — спросила она чуть дрогнувшим голосом.

— Что же еще? Должно быть, это последний, который запустили.

— Сколько их там теперь?

— Об этом не сообщается. — Ифриане не понимали толком, что такое государственная тайна. И что такое государство в человеческом понятии — тоже. Маршалы Ферун и Холм тратили больше энергии на то, чтобы добиться содействия чотов, чем на саму оборону. — Мой отец считает, что сколько бы их ни было — все равно мало.

— Пустые расходы.

— Ну, если придут терране?..

— Думаешь, они придут?

Слыша тревогу в ее голосе, он легонько потрепал ее по шее и провел пальцами по хохолку. Перышки были теплые, гладкие, искусно сотканные природой.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, вопрос о границах удастся уладить миром. Будем надеяться. — Последние два слова он произнес на англике. Ифриане никогда не заглядывают в будущее. Эйат тоже говорила на двух языках, как все образованные колонисты.

Аринниан снова обратил взгляд на звезды. Сол находится вон там, в Мауке, где четыре звезды обозначают рога… сколько там до него? Да — 205 световых лет. Он читал, что Кветлан и Лаура, если смотреть оттуда, лежат в созвездии Волка. Ни одно из этих трех солнц не увидишь невооруженным глазом через такую бездну. Это всего лишь карлики типа G; и на пылинках, которые вертятся вокруг них, завелась плесень, назвавшая эти пылинки Терра, Ифри, Авалон и полюбившая их.

— Волк, — задумчиво произнес он. — Какая ирония!

Эйат вопросительно свистнула.

Он объяснил ей, что имел в виду, и добавил:

— Волк на Терре — хищный зверь, если он там еще сохранился. А по-нашему, Сол находится в созвездии, названном именем мирного ручного животного. И кто на кого нападает? — Я не очень-то следила за событиями, — тихо и не совсем твердо сказала она. — Для меня и всех наших все это очень туманно. Что нам от чужих споров? И вдруг… Может быть, это мы в чем-то виноваты, Аринниан? Может быть, наш народ был слишком резок, слишком неуступчив?

Ее настроение было так необычно и для ифрийского темперамента, и для нее самой, всегда жизнерадостной, что он изумленно уставился на нее:

— Но почему это тебя так волнует?

Она ласкала губами уота, словно ища у него утешения — почему не у него, Аринниана? Тот чистил клювом ее перышки.

— Водан, — едва слышно произнесла она.

— Что? Ага! Так вы с Воданом заключили помолвку? — спросил он надтреснутым голосом. «Почему меня это так потрясло? Водан — чудесный парень. И он из нашего чота — ей не придется привыкать к чужим порядкам, страдать от, перемены, скучать по дому…» Аринниан окинул взглядом Ворота Бури. Над узкими долинами, темными и лесистыми, вздымались снежные вершины. С ближней горы спадал водопад, сверкающий под Луной. Над головой порой слышался призрачный крик рожечника, ночной птицы. На Равнинах, в арктических болотах, в выжженных саваннах Новой Гайилы по ту сторону планеты, среди бесчисленных островов, из которых состоит большая часть суши Авалона, — как тосковала бы она по землям своего чота?

«Да нет, я рассуждаю чисто по-человечески. Ифриане не так привязаны к месту, как мы. Мать Эйат родом с берегов Стрельца и часто навещает родные места. Ну а почему бы мне не рассуждать по-человечески? Я ведь человек. Пусть ифрийский образ жизни дал мне мудрость, правоту, даже счастье — нечего притворяться, что я когда-нибудь стану настоящим ифрианином, женюсь на крылатой девушке и заживу с ней в своем гнезде».

— Нет, не совсем так, — говорила она. — Небесный мой друг, разве я могла бы не сказать тебе о своей помолвке и не пригласить тебя на свадебный пир? Но я его… очень полюбила с некоторых пор. Ты знаешь — я не хотела выходить замуж, пока учусь. — Она выбрала для себя трудную, почетную стезю музыканта. — Но потом… я много думала над этим в свой последний любовный период. Я мучилась сильнее, чем когда-либо раньше, и все время представляла себе Водана.

Аринниан вспыхнул и уставился на далекий мерцающий ледник. Ей не следовало говорить с ним о таких вещах. Это неприлично. Незамужняя ифрианка, как и та, чей муж отсутствует, должна сторониться мужчин, когда ее охватывает любовный пыл — и гасить его с помощью работы, занятий, медитации…

Эйат почувствовала его смущение. Она залилась смехом и взяла его за руку, сжав тонкими пальчиками с острыми коготками.

— Да ты, никак, шокирован! С чего бы это?

— Ты бы не стала говорить об этом с отцом или братом. — «И ты не должна испытывать ничего подобного, Эйат. Никогда. Даже в любовной горячке. Пусть тебе одиноко, пусть ты мечтаешь, но не уподобляйся какой-нибудь потной шлюхе из дешевого отеля. Только не ты, Эйат».

— Да, у нас в Воротах Бури об этом не говорят. Раньше я думала, не лучше ли мне выйти замуж в чот, где правила не столь строги. Однако Водан… Но ведь тебе, дорогой мой Аринниан, я могу говорить все что угодно — разве нет?

— Да. — «Ведь я все-таки не ифрианин».

— Потом мы с ним обсудили это. То есть — не пожениться ли нам. Что скрывать, дети нам сейчас были бы совсем некстати. Но нам хорошо летается вместе — и родители давно нас уговаривают, им хотелось бы породниться домами. Мы подумывали о том, не остаться ли нам гриккалами первые несколько лет…

— Но ведь это нелегко? — сказал он, чувствуя, как шумит кровь в ушах. — Может быть, сексуальные отношения и не главное в ифрийском браке, но все же они тоже немаловажны. Если вы разлучаетесь в каждый любовный период, то это значит, вы отвергаете друг друга, разве нет? Почему бы не прибегнуть… э-э… к средствам предохранения?

— Нет.

Он знал, почему ее раса, почти полностью, не приемлет контрацепцию. Дети — сильный родительский инстинкт обоих супругов — вот что держит их вместе. Если тебя обнимают хрупкие крылышки и маленькая головка прижимается к твоей груди, ты забываешь о неизбежных трениях и муках супружеской жизни так же, словно ты — счастливый в браке человек.

— Мы могли бы отложить нашу свадьбу до тех пор, пока я не выучусь, а его дело не станет на крыло. — Аринниан вспомнил, что Водан совместно с другими юношами из Ворот Бури, Горячих Вод и Каровых Озер завел лесотехническую фирму. — Но если будет война — каах, ведь он в резерве флота.

Она безотчетно положила руку ему на плечо. Он оперся на локоть, чтобы просунуть свободную руку ей под крылья и обнять ее напрягшееся тельце. А потом стал шептать ей, своей названой сестре с детских лет, все утешительные слова, какие только приходили на ум.

Утром им стало веселее. Не в ифрийской натуре было задумываться и кудахтать, тем более что они были живородящими, и люди-птицы тоже старались отвыкнуть от этой привычки. Сегодня весь клан Литрана, кроме нескольких домочадцев, остающихся смотреть за усадьбой, летит на гору, где собирается окружной круат. По дороге к ним присоединятся другие семьи Ворот Бури, а на месте они встретятся с другими лотами в полном сборе. Как ни мрачен повод для нынешнего собрания, на нем не обойдется без всегдашнего оживления, веселья, деловых разговоров и развлечений.

И рассвет сулил ясный день, и дул попутный ветер.

При звуке трубы Литран спикировал с верхушки своей башни. Все вокруг расправляли крылья, обнажая жаберные щели, в которых алела насыщаемая кислородом ткань. Крылья хлопали — ифриане отрывались от земли, взмывали вверх с воздушным потоком и строились в ряды. И вот весь отряд полетел на восток, за скалы.

Аринниан держался рядом с Эйат. Она улыбнулась ему и запела. У нее был красивый голос, почти сопрано, превращавший горловую речь планха в сладостное журчание. Походная песня, которая звучала сейчас, предназначалась для Аринниана — он в свое время перевел ее на англик, хотя и чувствовал, что не сумел передать всю экспрессию и яркость слов:

Солнце раннее восходит,

Звезды затмевает

И охотника в полете

Ярко озаряет.

И уже проснулся ветер

В чистом синем небе,

Лишь внизу все спят долины

В покое и неге.

Но краток сон:

Вот красный луч

Туман пронзил,

И бык, могуч,

В траве застыл.

И когти вон!

Вниз в косом потоке ветра,

В свисте, в гуле, в вое!

С неба ясного — разящей

Громовой стрелою!

Вниз, сложив крыла тугие,

Камнем на добычу!

Вторит острый блеск оружья

Радостному кличу.

Клинок уж тут!

Злосчастный бык,

Не зря дрожишь,

Ты от судьбы Не убежишь —

И когти рвут!

Солнце близится к полудню,

Жаром полыхает.

Он в тени сидит лениво —

Сытый, отдыхает.

Только чу! чело целует

Ветер неуемный,

И звенят дождя потоки

Над горою темной.

Затмилась синь.

И шум древес

Над головой.

Стенает лес.

Пора домой.

И когти вскинь.

Ввысь сквозь ветви и потоки!

Грозно гром грохочет,

Хлещут молнии и вихри,

Ливень крылья мочит.

Не сдается он, дорогу

В тучах пробивая —

И взмывает, а за ними —

Синева святая.

Как свет горяч!

Ласкает он

Глаза, крыла

И небосклон.

Лазурь тепла.

И когти спрячь.

Глава 2

Авалон совершает оборот за И часов 22 минуты и 12 секунд, а ось его наклонена к плоскости орбиты на 21 градус по сравнению с нормой. Поэтому в Грее, который стоит примерно на 43-м градусе северной широты, ночи всегда коротки, а летом и вовсе длятся какой-то миг. Дэниел Холм спрашивал себя, не оттого ли он так устает.

Вряд ли. Ведь он здесь родился. И его предки, прибывшие вместе с Фолкейном, жили здесь на протяжении нескольких веков. И если отдельные люди способны менять свой суточный ритм — он сам не раз проделывал это в космосе, — то и вся раса, безусловно, способна. Медики говорят, что куда опаснее жить при силе тяжести, составляющей всего восемьдесят процентов от земной: это требует перестройки всего жидкостного баланса и кинестезии. Впрочем, испытания людей несравнимы с теми, которым подверглись колонисты другого вида. Ифрианам пришлось заново приспосабливать свой цикл воспроизводства к иному дню, году, весу, климату, режиму питания — к иному миру. Неудивительно, что в первые несколько поколений их прирост был невелик. Однако они выжили — и теперь процветают.

Поэтому нелепо полагать, что человек может устать от чего-нибудь, кроме избытка работы — ну и возраст сказывается, несмотря на антисенильные препараты. Впрочем, так ли уж нелепо? Может быть, когда ты стареешь, приближаясь к своим усопшим и ко всем, что ушли раньше их, — ты приближаешься к своему началу, к родине человека, которую ты никогда не видел, но все же помнишь?

«Хватит, перестань! Кто сказал, что восемьдесят четыре — это старость?» Холм достал из кармана сигару и обрезал кончик, а потом сделал излишне сильную затяжку, раскуривая ее.

Он был невысокого роста и крепкого сложения, носил оливковый мундир и мешковатые брюки — форма людей, служащих в ифрийских вооруженных силах. На примесь монголоидной расы в его крови указывали круглая голова, широкое лицо, высокие скулы, полные губы и короткий нос; кавказской расе он был обязан серыми глазами, кожей, которая была бы светлой, если бы он не отдавал все свободное время охоте и садоводству, а также волосами, которые, хоть и седели на голове, на груди оставались густыми и черными. Бороду он сводил, как большинство мужчин на планете.

Он углубился в последний ворох сообщений, доставленный ему помощниками, когда зажужжал интерком и его уведомили о том, что с ним желает поговорить первый маршал.

— Разумеется! — Начальник Холма, Ферун, только что вернулся с Ифри. Второй маршал собрался включить экран и отвел руку: — Я могу явиться к нему лично. Один момент.

Он вышел из кабинета. В коридоре стояла сутолока — сновали взад-вперед офицеры и гражданские служащие Лаурийского адмиралтейства; вентиляция была перегружена, и ощущались запахи обоих видов — едкий человеческий и дымный ифрийский. Ифриан было больше, обратно пропорционально их доле в населении планеты. Впрочем, они собрались сюда со всей Сферы, особенно со своей родной планеты, чтобы подготовить приграничную область к близкому кризису.

Холм заставлял себя здороваться со всеми, мимо кого проходил. Надо изображать приветливость — это полезно. «А ведь раньше я делал это искренне».

Часовой отдал честь, пропуская его к Феруну. (У себя в отделе Холм не терпел церемоний, на которые только время уходит, но уважал их важность, общаясь с ифрианами.) Кабинет являл собой типичную картину: просторная комната почти без мебели, с немногими строгими украшениями. Стол, скамья и все конторское оборудование приспособлены для орнитоидов. Вместо светового табло на стене было настоящее большое окно — в него вливался бриз, напоенный ароматом садов, и открывался вид на Грей и на морскую гладь за ним.

Ферун добавил к обстановке несколько инопланетных сувениров и полку с книгокопиями терранских классиков, которых читал на трех языках оригинала для собственного удовольствия. В нем, маленьком и темнопером, было нечто от иконоборца. Его чот, Туманный Лес, всегда был одним из самых прогрессивных на Авалоне, внедрял у себя технику в таком же масштабе, как любая человеческая община, и в итоге стал крупным и преуспевающим. Ферун был противником традиций, религии, всякого консерватизма. Он соблюдал необходимые формальности, но никакого удовольствия в этом не находил.

Спрыгнув со своего насеста, он прошел через кабинет и пожал Холму руку на земной лад.

— К-р-р, рад видеть тебя, старый негодяй. — Он говорил на планха — ифрийские глотки не столь гибки, как человеческие (хотя ни один человек тоже не способен выговаривать правильно звуки планха), и Ферун не желал ни носить на себе вокализатор, ни изъясняться с карикатурным акцентом.

— Как дела? — спросил Холм.

Ферун скорчил гримасу. Хотя нет, это неверно сказано. Его оперение было не только сложнее, чем у земных птиц, — оно было более тесно связано с мускулами и нервными окончаниями. Шевеля ими, ифрианин выражает всю гамму чувств — человеку это недоступно. И сейчас по телу Феруна прошла волна раздражения, тревоги, скрытого гнева и опасения.

— Ага. — Холм сел на предназначенный для него стул и втянул в себя ароматный дым. — Ну рассказывай.

Ферун, стуча когтями ног, ходил взад-вперед по узорному полу.

— Скоро я продиктую полный отчет. А если вкратце — то все еще хуже, чем я ожидал. Да, они пытаются организовать единое командование и вбивают в голову каждому командиру мысль о том, что воевать надо по плану. Но у них нет ни малейшего понятия относительно того, как это делается.

— Боже ж ты мой, да ведь мы твердим им об этом целых пять лет! Я-то думал, на этом так называемом флоте так скверно работает связь, что остается только полагаться на свои впечатления, и у меня они, наверно, сложились неправильно — но я все же думал, мы оба думали, что какая-то полуразумная реорганизация все же идет.

— Шла, но застопорилась. Чрезмерная гордость, споры, стычки из-за мелочей. Мы, ифриане — наша доминирующая культура, во всяком случае — не очень-то вписываемся в строго централизованные структуры. Самый веский довод против перестройки наших самостоятельных, не связанных жестко между собой планетарных сил в иерархическую систему терранского типа, который я слышал, заключается в следующем: силы Терры гораздо мощнее наших, но им приходится контролировать неизмеримо больший участок космоса, чем Сфера; и если они начнут с нами войну, то их линии связи будут так растянуты, что действия под единым командованием обречены на поражение.

— А этим умникам с Ифри не пришло в голову, что Империя тоже не дура? Если Терра объявит войну, то вести ее начнут не с Терры, а из граничащего с нами сектора.

— У нас нет сведений о том, что в близлежащих системах группируются какие-то значительные силы.

— Конечно же, нет! — Холм ударил кулаком по подлокотнику. — Будут они выдавать свои переговоры! Ты бы тоже не стал. Они соберутся в космосе, за много парсеков от любой звезды. Движение между группирующимся флотом и теми планетами, к которым могут подобраться наши разведчики, будет минимальным. На пространстве в несколько кубических светолет они соберут скрытно такую силу, что от нас клочья полетят.

— Ты мне это уже не раз говорил, — сказал сухо Ферун. — И я пересказал все это на Ифри. Но толку чуть. — Он перестал шагать, и в комнате стало тихо. Тень листвы трепетала на полу в квадратах желтого света Лауры. — Как-никак, наши методы спасли нас во времена Смуты.

— Нельзя сравнивать воинствующих вельмож, пиратов, варваров, которые сроду не вылезли бы за стратосферу, не попади им в руки практически самоуправляемые корабли, — нельзя сравнивать этот кровожадный сброд с Терранской Империей.

— Знаю. Но дело в том, что ифрийские методы служили нам так хорошо потому, что они совпадают с ифрийской натурой. И я стал задавать себе вопрос во время этого последнего рейса — не обречена ли на провал наша попытка стать бледной копией нашего противника. Пойми, мы все же стараемся — скоро ты получишь столько подробностей, что тебя от них затошнит, — но может статься, что в итоге не получится ничего, кроме путаницы. Я понял следующее: Авалон должен приложить все силы, чтобы помочь в общем деле, но самому Авалону ждать помощи со стороны не приходится.

Снова настала тишина. Холм посмотрел на своего начальника, сотрудника, давнего друга и уже не в первый раз подумал о том, какие они чужие друг другу.

Он поймал себя на том, что смотрит на Феруна так, будто никогда раньше не видел ифрианина.

В маршале, когда он стоял, было примерно сто двадцать сантиметров от ног до кончика гребня; рост самых высоких ифриан мог достигать ста сорока сантиметров, по грудь Холму. Но туловище имело легкий наклон вперед, поэтому его действительная длина от морды до хвоста была несколько больше. Весил Ферун примерно двадцать килограммов, максимальный вес ифрианина не превышал тридцати.

Голова его была четко вылепленной формы с низким лбом, а мозг помещался в задней, выпуклой части черепа. Костяной валик спереди оканчивался парой ноздрей, почти скрытых перьями, а ниже располагался гибкий рот с острыми белыми клыками и пурпурным языком. Челюсть, слабо обрисованная и довольно хрупкая, сливалась с крепкой шеей. Украшали это лицо большие янтарные глаза и плотный гребень надо лбом — он тянулся через всю голову до половины шеи, служа частично для аэродинамических целей, частично шлемом тонкому черепу.

На торсе впереди выдавалась большая килевая кость, а по обеим сторонам ее нижнего конца помещались руки. И по размеру, и по виду они весьма напоминали костлявые человеческие конечности: перья на них не росли, и кожа у Феруна была желтая, а у представителей другого подвида могла быть коричневой или черной. Кисти уже не столь походили на человеческие. На каждой было по три обычных пальца и по два больших; каждый палец имел на один сустав больше, чем его человеческий эквивалент, а ногти скорее следовало назвать когтями. На внутренней стороне запястья находился еще один, рудиментарный коготь. Кисти были велики по сравнению с руками, и на них змеились мускулы: когда-то они служили для раздирания добычи наравне с зубами. Заканчивалось туловище веерообразным хвостом из перьев, достаточно жестким, чтобы на него опираться.

Сейчас в нем не было нужды: Ферун пользовался своими огромными сложенными крыльями как ногами. В середине каждого ведущего края помещался «коленный» сустав; в полете эти кости смыкались. На «лодыжке» три передних пальца и один задний образовывали ступню; в воздухе они охватывали крыло, укрепляя его и увеличивая чувствительность. Еще три пальца, имевшиеся у ископаемого орнитоида, со временем слились воедино и образовали плечевую кость, торчащую более чем на метр назад. Кожа на внутреннем сгибе крыла была тоже голой, огрубелой — еще один бесперый участок, на котором мог отдохнуть глаз.

У Феруна, как у самца, гребень торчал выше, чем у самок, и был, как и хвост, белым с черной оторочкой — у женщин и то и другое темное и тусклое. Остальное его оперение было светлее, чем у большинства ифриан — обычно оно разнится от серо-коричневого до черного.

— К-р-р, — гортанный звук вывел Холма из задумчивости. — Что ты уставился?

— О, извини. — У прирожденных хищников это считается более грубым, чем у более терпимых всеядных людей. — Задумался.

— О чем? — смягчился Ферун.

— М-м… ладно, скажу. Я думал о том, как мало значит в Сфере наша порода. Может быть, действительно делать все на ифрийский лад и извлечь из этого все что можно?

Ферун издал звук, выражающий напоминание, и взъерошил местами перья. На англик это можно было перевести примерно так: «Вы не единственные неифриане, подчиняющиеся нашей гегемонии. И не одни вы обладаете современным техническим развитием». Язык планха не столь лаконичен, как можно подумать, пользуясь одними только словами.

— Д-да, — пробормотал Холм. — Но в Империи-то лидируем мы. Большая Терра, разумеется, включает в себя миры и колонии, где обитают отличные от людей существа; и за ее пределами тоже немало имеющих земное гражданство. Но люди занимают больше ведущих постов, чем представители любой другой расы — а то и всех других рас, вместе взятых. — Он вздохнул и уставился на горящий кончик своей сигары. — А что такое люди здесь, в Сфере? Малая горстка на одном-единственном шарике. Да, мы всюду бываем, и нам хорошо живется, но факт остается фактом: мы не самое значительное меньшинство среди многих других меньшинств.

— Ты сожалеешь об этом? — очень мягко спросил Ферун.

— О нет, нет. Я только хотел сказать — возможно, в Сфере слишком мало людей, которые могли бы объяснить, что такое флот терранского образца, и создать такой же. Так что лучше уж мы приспособимся к вам, чем вы к нам. Это неизбежно. Неизбежно даже на Авалоне, где нас больше.

— Я слышу опустошенность в твоем голосе и вижу ее в твоих глазах, — сказал Ферун много бережнее, чем обычно. — Ты снова думаешь о своем сыне, который ушел в птицы, верно? Ты боишься, как бы твои младшие дети не последовали его примеру.

Холм собрался с силами для ответа.

— Ты знаешь — я уважаю ваш образ жизни. Всегда уважал и буду уважать. И не забуду, как Ифри приняла мой народ, когда Терра гнила у него под ногами. Но ведь и мы… мы тоже… достойны уважения. Разве не так?

Ферун подошел к Холму и положил руку ему на колено. Он понимал, что людям иногда надо выговориться.

— Когда он — Крис — начал водиться с ифрианами, летать с ними, я этому только радовался, — продолжал человек, глядя в окно. Время от времени он затягивался сигарой, но делал это машинально, бессознательно. — Крис слишком много сидел над книгами, был очень одинок. Поэтому и друзья из Ворот Бури, его полеты туда… Потом, когда он с Эйат и со всей честной компанией стал летать по всей планете — мне казалось, он делает то же самое, что я в его возрасте, только его есть кому подстраховать в случае опасности. Я думал — может, он тоже в конце концов запишется во флот… До меня слишком поздно дошло, что это не дань старомодному молодечеству. Мы с ним поссорились, и он убежал на острова Щита, где прожил год с помощью Эйат… Да что говорить, ты и сам знаешь.

Ферун кивнул. После того как Дэниел Холм ворвался в дом Литрана с обвинениями, первый маршал сделал все, что мог: вмешался, успокоил обе стороны и предотвратил поединок.

— Да, сегодня мне ничего этого не следовало говорить. Только вот… Ровена ночью плакала. Оттого, что он улетел и не простился с ней. А больше всего ее беспокоит, что происходит с ним, с тех пор как он вступил в чот. Сможет ли он нормально жениться, например? Обычные девушки его больше не интересуют, а девушки-птицы… Ну и младшие тоже. Томми просто с ума сходит по всему ифрийскому. Учитель приходил к нам, чтобы сказать, что наш сын не занимается с компьютером, не сдает контрольных и не посещает консультаций. А Жанна нашла себе пару ифрийских подружек…

— Насколько мне известно, у людей, вступивших в чот, жизнь складывается довольно удачно. Есть свои проблемы, конечно — а у кого их нет? И потом, им станет не так трудно, когда количество таких людей возрастет.

— Послушай, — заговорил, спотыкаясь, Холм, — я ничего против вас не имею. Провалиться мне на месте! Я никогда не говорил и не думал, что Крис как-то позорит себя тем, что делает, — как не сказал бы и не подумал этого, если бы он, скажем, вступил в какой-то монашеский орден. Но одобрить этого я не могу. Это против человеческой природы, как то же монашество. И я постарался узнать как можно больше о людях-птицах. Да, почти все они утверждают, что счастливы. И, должно быть, сами в это верят. А мне думается, они так и не поняли, чего лишились.

— Пешие, — сказал Ферун. На планха этого было достаточно. Говори он на англике, ему пришлось бы сказать примерно следующее: «И мы лишились своего — те, кто ушел из чотов, чтобы стать одиночками в человеческих общинах». — Влияние, — добавил он, желая сказать: «На протяжении веков многие из нас недовольны тем, как ваши порядки и ваш пример влияют на наши чоты. Подозреваю, что именно поэтому у нас появились здесь группы, более реакционные, чем на родной планете».

— Разве сама идея этой колонии, — ответил Холм, — не предусматривала того, что обе расы дают друг другу право остаться такими, как есть?

— Так записано в Соглашении, и это остается в силе, — сказал Ферун в двух словах и трех жестах. — Никто никого не принуждает. Но как мы можем не меняться, живя вместе?

— Угу. Только потому, что ифриане в целом и Туманный Лес в частности успешно внедряют у себя терранскую технологию, ты считаешь, что дело всего лишь в разумном обмене идеями. Однако все не так просто.

— Я и не говорю, что просто — но время не поймаешь в сеть.

— Да. Извини, если я… Ладно, не стану больше толочь воду в ступе, тем более что ты не раз это слышал. Просто у меня дома неладно. — Человек встал со стула и подошел к окну, глядя наружу сквозь облако сигарного дыма. — Давай-ка займемся делом. У меня есть к тебе конкретные вопросы относительно готовности Сферы к войне. А ты изволь послушать, что происходило у нас, пока тебя не было — во всей нашей растреклятой системе Лауры. Тоже ничего хорошего.

Глава 3

Машина вычислила место своего назначения и снизилась. С высоты ее полета пассажир мог наблюдать дюжину островков, рассеянных в сверкающем море. При снижении они все ушли за горизонт, и в пределах видимости остался только зубчатый конус Сент-Ли.

Экваториальный диаметр Авалона всего 11 308 километров, и его жидкое ядро меньше терранского — масса, равная 0,635 терранской, не может содержать в себе столько же тепла. Поэтому горообразующие силы планеты невелики. Эрозия же происходит быстро. Атмосферное давление планеты на уровне моря равно терранскому и с высотой понижается медленнее из-за иного градиента тяжести; а быстрое вращение Авалона вызывает частые бури. Вследствие всего этого на планете преобладает низкий рельеф, и самая высокая гора в Андромедах насчитывает всего 4500 метров. Нет на Авалоне и больших массивов суши. Площадь Короны, которая тянется от Северного полюса до тропика Мечей, — всего восемь миллионов квадратных километров, примерно как у Австралии. Экваторию, Новую Африку и Новую Гайилу, расположенные в другом полушарии, следует скорее считать крупными островами, чем мелкими континентами. Вся остальная суша Авалона состоит из островов гораздо меньше этих.

Но существует одно явление гигантского масштаба. В двух тысячах километрах к западу от Грея начинается затонувший горный хребет, вершины которого, выступающие над водой, известны как Оронезия. Хребет тянется на юг, пересекает тропик Копий и доходит до самого Антарктического круга. Таким образом он служит естественным гидрологическим барьером: его западная сторона является границей Среднего океана, восточная — границей Гесперийского моря в Северном полушарии и Южного океана за экватором. Экология этого архипелага невероятно богата — и это сделало его после колонизации социологическим феноменом. Любые эксцентричные индивидуумы, будь то люди или ифриане, могли без помех заселить один или несколько островов и жить так, как им хочется.

Материковые чоты неодинаковы по размеру, организованы по-разному, и у всех разные традиции. Но что бы ни напоминали они собой: кланы, племена, баронства, религиозные общины или республики — в них состоит по многу тысяч членов, В Оронезии чотами порой назывались отдельные семьи; а дети, вырастая и обзаводясь своими семьями, создавали свои, независимые общины.

Такая крайность, правда, была скорее исключением, чем правилом. Нот Высокое Небо, например, был многочисленным, владел всеми рыболовными угодьями на тридцатом градусе северной широты и занимал порядочный участок архипелага. И считался довольно обыкновенным, насколько это слово имеет смысл применительно к ифрианам.

Воздушная машина опустилась на пляже недалеко от поселка. Из нее вышел высокий темно-рыжий человек в сандалиях, в кильте и при оружии.

Табита Фолкейн, видя, как он садится, пошла ему навстречу.

— Привет, Кристофер Холм, — сказала она на англике.

— Я здесь как Аринниан, — ответил он на планха. — Удачи тебе во всем, Грилл.

— Извини за бесцеремонность, — улыбнулась она. — Когда ты звонил, то сказал, что хочешь видеть меня по общественному делу. Должно быть, оно имеет отношение к пограничному кризису — ия догадываюсь, что, по решению вашего круата, Западная Корона и Северная Оронезия должны вместе разработать меры по защите Гесперийского моря.

Он неловко кивнул и отвел глаза, не одобряя ее веселого настроения.

Над ними сиял высокий небесный свод с грядами кучевых облаков. В нем парил моряк, высматривая рыбные косяки; летела стая ифрийских шуа под присмотром пастуха и нескольких уотов; туземный птероплерон кружил вокруг лежбища на рифе. Прозрачный зеленый прибой на краю индигового моря набегал на песок, почти такой же белый, как пена. В нескольких километрах от берега бороздили волну траулеры. За пляжем остров круто поднимался вверх. На вершинах холмов еще сохранился бледно-изумрудный сузиновый покров — лишь немногим кустам удалось проползти сквозь сплошную сеть его корней. Но ниже склоны были распаханы. Там шелестел красный ифрийский гроздевик — злак, служащий кормом шуа, и поднимались кокосовые, манговые, апельсиновые и ореховые рощи, насаженные входившими в Высокое Небо людьми. Дул ветер, теплый, но свежий, пахнущий солью, йодом и водорослями.

— Наверное, сочли, что птицы с птицами договорятся лучше, — продолжала Табита. — Вам, горным жителям, нелегко понять нас, морских, и наоборот — уж очень мы разные. Орни-тоиды будут встречаться с орнитоидами, а? Это понятно, что послали тебя. В твоем районе таких, как ты, мало. Но зачем было прилетать? Нет, я тебе рада — но ты мог просто позвонить…

— Наш разговор может затянуться — на добрых несколько дней. — То, что ему окажут гостеприимство, разумелось само собой: гость в любом чоте — особа священная.

— Но почему я? Я — сугубо частное лицо.

— Ты происходишь от Дэвида Фолкейна.

— Это не так уж много значит.

— Там, где я живу — много. И потом — мы с тобой не раз встречались прежде, и на круатах, и у себя дома, а стало быть, немного знакомы. С незнакомцами я бы не знал, с чего и начать. Ты, на худой конец, можешь подсказать мне, к кому обратиться, представить меня кому надо — правда?

— Конечно. — Она взяла его руки в свои. — Ия рада видеть тебя, Крис.

Сердце у него забилось, и он с трудом удержался от того, чтобы не отнять рук. «Почему я так ее стесняюсь?» Она была хороша, видит Бог. На несколько лет старше его, высокая, сильная, полногрудая и длинноногая, она предстала во всей красе в короткой тунике без рукавов. Курносый нос, большой рот, широко поставленные зеленые глаза под тяжелыми бровями; на правой щеке — белый шрам, который она не позаботилась свести. Подстриженные чуть ниже ушей волосы выгорели почти добела и развевались, как флаг, вокруг коричневого, чуть веснушчатого лица.

Аринниан хотел бы знать, как она относится к сексу — так же легко, как девушки-птицы Короны, или нет? Те никогда не ложились в постель с мужчинами-птицами, а всегда подбирали себе здоровенных, не слишком интеллектуальных рабочих парней. Может, Табита девственница? Вряд ли. Ни одна женщина человеческого рода, постоянно испытывающая любовный голод, не может сравниться чистотой с Эйат. Однако Высокое Небо — не Ворота Бури и не Каровые Озера — у Табиты нет здесь партнеров своего вида; впрочем, она часто и подолгу путешествует. Он отогнал от себя эти мысли.

— Да ты весь горишь, — засмеялась она. — Я что, нарушила одно из твоих драгоценных правил? — И она отпустила его. — Извини, если так. Но ты воспринимаешь эти вещи слишком уж всерьез. Не будь таким. Обряды или оплошности ничьей чести не затрагивают.

«Ей хорошо, — подумал он. — В этот чот приняли еще ее деда. А ее родители выросли в нем, не говоря уж о ней самой. Теперь у них в чаге каждый четвертый — человек. И здесь очень сильно человеческое влияние — например, коммерческое рыболовство, которое организовала Табита вместе с Драуном, — чисто частное предприятие…»

— Боюсь, что на веселье у нас нет времени, — сказал он. — Впереди нас ждут тяжелые времена.

— Вот как?

— Империя намерена расширить свои владения за наш счет.

— Пошли в дом. — Табита взяла его за руку и повела в поселок. Его крытые тростником деревянные хижины были ниже обычных ифрийских жилищ, но прочнее, чем казались с виду; эти места часто посещали авалонские ураганы. — Да, Империя сильно разрослась со времен Мануэля Первого. Однако что говорит история на этот счет, как она приобретала свою территорию? Некоторые просто присоединились к ней, находя это выгодным — например цинтианская цивилизация. Кое-что досталось ей путем купли или обмена. Кое-что было и завоевано — но это всегда относилось либо к примитивным обществам, либо к таким, которые никак не могли равняться в космосе с Большой Террой. Мы — орешек покрепче.

— Так ли? Мой отец говорит…

— Угу. Сфера Империи — это четыреста световых лет в поперечнике, наша — около восьмидесяти. Империя контактирует с несколькими тысячами систем вне своей сферы, мы — едва ли с двумястами пятьюдесятью. Зато, Крис, мы лучше знаем свои планеты. Мы более компактны. Общее число ресурсов у нас меньше, чем у Империи, но технология ни в чем не уступает терранской. И потом, мы так далеко от Терры. Зачем ей нападать на нас? Мы ей не угрожаем, просто настаиваем на своих пограничных правах. Если ей нужны новые пространства, она может найти их гораздо ближе к дому — там полно неисследованных солнц, и их легче получить, чем гордую, укрепленную Сферу.

— Мой отец говорит, что мы слабы и не готовы к войне.

— Думаешь, мы потерпели бы поражение?

Он не ответил, и некоторое время слышались лишь вздохи бриза над головой и хруст песка под ногами. Наконец он произнес:

— Никто, наверно, не начинает войну, думая, что проиграет ее.

— Я не верю, что они начнут воевать. По-моему, у Империи хватит разума этого не делать.

— И все-таки нам лучше принять меры. В том числе заняться гражданской обороной.

— Да. Только не так-то легко будет организовать добрую сотню суверенных чотов.

— Возможно, тут-то мы, птицы, и пригодимся, — заметил он. — Особенно старые птицы — такие, как твоя семья.

— Почту за честь помочь. И не думаю, что чоты будут очень уж противиться в этом случае, — она надменно вскинула голову, — когда надо доказать Империи, кто выше летает!

Эйат и Водан летели рядом. Они были красивой парой, оба золотоглазые и золоторукие, он коричневый с охрой, она цвета темной бронзы. Внизу простирались земли Ворот Бури — темные лесистые долины, утесы и обрывы, вершины, где снега граничили с голубовато-серым камнем, клинки водопадов и отдаленные вспышки ледников. Ветер пел «у-у» и гнал позолоченные Лаурой облака по ясному небу; тени облаков неслись по горам. Молодые ифриане пили холодное дыхание ветра, купаясь в его крученых, тугих, текучих струях. А ветер Ласкал их, проникая до самого стержня больших маховых перьев.

— Будь мы такие же, как Аринниан, — сказал он, — мы поженились бы сразу, перед тем как мне явиться на свой корабль. Но у тебя любовный период настанет только через несколько месяцев, а меня к тому времени может уже не быть в живых. Я не хочу обрекать тебя на горе, ничего не оставляя взамен.

— Думаешь, я буду меньше горевать, если не получу права называться вдовой? Я хочу возглавить твой поминальный танец — я ведь знаю, какие места в небе ты больше любишь.

— Зато могут возникнуть всякие проблемы — обязательства по отношению к моему роду и так далее. Нет. Разве наша дружба станет слабее оттого, что ты еще какое-то время не будешь называться моей женой?

— Дружба… — тихо промолвила она и воскликнула: — Прошлой ночью мне снилось, что мы и вправду стали людьми.

— Такими же похотливыми?

— Такими же любящими.

— К-х-хг. Ничего не имею против Аринниана, но иногда мне кажется, что ты проводила с ним слишком много времени с тех пор, как вы были детьми. Если бы Литран не взял тебя с собой в Грей… — И Водан, видя, как у нее поднимается хохолок, торопливо продолжил: — Да, он твой небесный друг. А значит, и мой. Я хочу только предостеречь тебя: не пытайся, не желай стать человеком.

— Нет-нет. — Эйат, почувствовав рядом нисходящий воздушный поток, взмахнула крыльями и понеслась вниз — горные вершины придвинулись ближе, сверкнул между деревьями пруд, из которого пил дикий жеребец, запел тугой встречный воздух; потом она притормозила и снова взметнулась вверх, рассекая грудью поток, напрягая каждый мускул, приметила горячую струю — гора, видневшаяся сквозь нее, чуть дрожала — и воспарила, со смехом расправив крылья, предоставляя небу держать ее.

Водан подлетел к ней.

— Да разве я променяю это хоть на что-нибудь? — радостно вскрикнула она. — А ты?

Экрем Саракоглу, имперский губернатор сектора Паке, уже давно намекал адмиралу флота Хуану Хесусу Кахалю и Паломарес, что хотел бы познакомиться с его дочерью. Она прибыла с Нуэво Мехико, чтобы вести дом своего овдовевшего отца, когда тот перенес свою ставку на Эспераясу и снял особняк во Флервиле. Знакомство постоянно откладывалось. Не то чтобы адмирал не любил губернатора — они отлично ладили — и он не сомневался относительно его намерений, хоть тот и слыл большим бабником. Луиза выросла на сухой планете, народ которой, терпя во всем лишения, в гордости недостатка не испытывал и превыше всего ставил честь. Просто и тот и другой были завалены работой.

Наконец, видя успех своих начинаний, Кахаль пригласил Саракоглу к обеду. Однако в последний момент что-то разладилось. Адмирал позвонил домой сказать, что на пару часов задержится. Губернатор был уже в пути.

— Стало быть, вы, донна, должны развлекать меня, пока не подадут на стол, — промурлыкал он, целуя ей руку. — Уверяю вас, это будет совсем нетрудно. — У нее, хоть и маленькой ростом, была красивая фигурка и прелестное смуглое личико. А вскоре губернатор убедился, что она ведет себя очень чинно, умеет слушать мужчину и, что встречается еще реже, задавать ему правильные вопросы.

Они прогуливались по саду. Глядя на розовые кусты и вишневые деревья, можно было подумать, что ты на Терре: Эсперанса держала первенство среди планет-колоний. Солнце, Паке, в эту летнюю пору еще стояло над горизонтом, но уже окрасило мягкими закатными лучами старую кирпичную стену. В теплом воздухе звучали птичьи трели, и с окрестных лугов наплывали свежие ароматы. Над головой иногда проносились, сверкая, воздушные машины, но Флервиль был не столь велик, чтобы шум движения долетал сюда, на окраину.

Саракоглу с Луизой прохаживались по гравиевым дорожкам и беседовали. Их охраняли, или скорее ненавязчиво опекали. Следом, правда, шла не дуэнья, а здоровенный четырехрукий горзунийский наемник — при нем можно было флиртовать без опаски.

«Вся беда в том, — думал губернатор, — что она постоянно говорит о серьезных вещах».

Сначала это было даже приятно. Она поощряла его говорить о себе:

— …да, я граф Анатолийский. Честно говоря, графство у меня маленькое, хоть оно и на Терре. Бюрократ-карьерист. А хотел бы быть художником — люблю возиться с красками и глиной — может, взглянете как-нибудь. Но увы, от имперских аристократов ждут, что они будут служить Империи. Если бы я родился в декадентскую эру! К несчастью, Империя сама собой не управляется…

Внутренне он ухмылялся собственным речам. Чтобы он, в свои пятьдесят три стандартных года, низенький, начинающий толстеть, совершенно лысый, с маленькими глазками, посаженными близко к огромнейшему носу, и с двумя дорогими любовницами во дворце, — чтобы он играл роль мальчишки, строившего из себя homme du monde![87] Что ж — сейчас это доставляло ему удовольствие, как доставляли удовольствие яркие одежды и драгоценности. Так он отдыхал от суровой действительности, которая не оставляла ему времени улучшить свою внешность путем биоскальпирования.

Но тут она спросила:

— Неужели мы действительно нападем на ифриан?

— А? — Боль в ее голосе заставила его резко повернуть к ней голову. — Да, переговоры зашли в тупик, но…

— Отчего же они зашли в тупик? — Она чуть повысила голос, глядя прямо перед собой, и ее легкий испаньолский акцент стал заметнее.

— А по чьей вине возникали почти все вооруженные инциденты? По вине ифриан. Я не хочу сказать, что они чудовища. Но они хищники по натуре. И у них нет сильной власти — нет вообще никакого правительства, которое могло бы обуздать страсти отдельных группировок. Это и стало камнем преткновения в их усилиях для достижения согласия.

— Насколько же искренними были эти усилия с нашей стороны? — спросила она, по-прежнему не глядя на него. — Насколько старательно вы добивались того, чтобы они не увенчались успехом? Отец ничего мне не рассказывает, но все и так ясно с тех самых пор, как он перебрался сюда — часто ли штаб флота и губернаторская власть размещаются на одной планете? Ясно — что-то г-готовится.

— Донна, — мрачно сказал Саракоглу, — теперь, когда космический флот способен обратить целые миры в кладбища, нужно готовиться к худшему и принимать необходимые меры безопасности. А кроме того, нежелательно, чтобы области влияния пересекались так, как у Империи со Сферой. Возможно, среди вас, молодежи сравнительно замкнутой системы… возможно, среди вас возникла мысль, что Империя затевает войну, чтобы поглотить всю Ифрийскую Сферу. Это неверно.

— А что же верно? — с горечью спросила она.

— То, что у нас неоднократно происходили кровавые столкновения из-за спорных территорий и противоречивых интересов.

— Да. Наши торговцы теряют потенциальную прибыль.

— Если бы только это. Коммерческие несогласия всегда можно решить путем переговоров. Иное дело политическое и военное соперничество. Кому, например, достанется ангоранито-краоканское содружество у беты Центавра? Кому-то из нас он непременно достанется, а его ресурсы очень пригодились бы Терре. Ифриане и так уже, подчинив себе Датину, приобрели больше мощи, чем было бы желательно для потенциальной враждебной нам расы. Более того, очистив эту горячую границу, мы сможем укрепиться против мерсейской атаки с фланга. — Саракоглу поднял руку, предупреждая протест Луизы. — Да, донна, Ройдхунат далек от нас и не слишком велик. Но он растет с внушающей тревогу быстротой, и частью его идеологии является агрессия. Долг любой империи — заботиться о благополучии далеких потомков.

— Почему бы нам просто не составить договор, не условиться о компенсациях, не поделить все честно и разумно?

Саракоглу вздохнул:

— Население планет не потерпит, чтобы с ним обращались как с неодушевленной собственностью. Ни одно правительство, согласившееся на это, долго не продержится. И потом, — показал он вверх, — во Вселенной столько неизведанного. Мы путешествовали за сотни — а в былые дни и за тысячи световых лет к наиболее интересным звездам. Но неисчислимые мириады их остались в стороне. Кто знает, что выяснится, когда мы наконец доберемся до них? Ни одна здравомыслящая класть, ни людская, ни ифрийская, не уступит слепо таких возможностей чужакам. Нет, донна, это не та задача, которую можно разрешить изящно и окончательно. Придется сделать то, что в наших слабых силах. Сюда отнюдь не входит порабощение Ифри. Я первый признаю за Ифри право на существование, на собственный образ жизни, даже на инопланетные владения. Но положение на границе надо урегулировать.

— Но мы же соприкасаемся с другими владениями и не испытываем от этого никаких хлопот.

— Разумеется. Зачем нам, например, сражаться с существами, которые дышат водородом? Они настолько экзотичны, что мы едва можем общаться с ними. Вся беда в том, что ифриане слишком похожи на нас. Как говорится в старой поговорке, двум сильным, талантливым расам нужна одна и та же недвижимость.

— Но с ними можно ужиться? Целые поколения людей живут с ними бок о бок.

— Вы говорите об Авалоне?

Она кивнула.

Саракоглу представился случай перевести беседу на более легкие темы.

— Да, это действительно интересное явление, — улыбнулся он. — Что вы о нем знаете?

— Очень немного, — смиренно созналась она. — Наслышалась кое-чего, когда стала жить на Эсперансе. Галактика так огромна, мы исследовали лишь крошечную ее часть…

— Вы могли бы посетить Авалон. Он недалеко — всего в десяти — двенадцати световых годах. Мне бы и самому хотелось там побывать. Их общество в самом деле необычно, если не уникально.

— Разве вы не поняли? Если люди с ифрианами могут делить одну планету…

— Это разные вещи. Разрешите набросать вам картину вчерне. Я там тоже не бывал, но занимался этой проблемой с тех пор, как получил назначение. — Саракоглу набрал побольше воздуха. — Авалон открыли пятьсот лет назад те же первопроходцы, что обнаружили Ифри. Его признали годным для колонизации, но он был так далек от Терры, что в ту пору никого не заинтересовал; даже имя присвоили ему много позднее. Ифри от нас на сорок световых лет дальше, чем Авалон, зато это была богатая планета, населенная народом, активно осваивавшим современную технику и любопытным в коммерческом отношении.

Около трех с половиной столетий назад одна человеческая община обратилась к ифрианам с предложением. Торгово-технической Лиге суждено было просуществовать еще пять— десять лет, но всем мыслящим людям уже было ясно, что близится кровавая бойня. Та община — самый пестрый народ со старым пионером-торговцем во главе — хотела спасти будущее своих семей, поселившись на далеком Авалоне под протекторатом Ифри, не столь прогнившей, как Техническая цивилизация. Ифриане дали согласие, и некоторые из них, естественно, тоже поселились в колонии.

Потом настала Смута, не пощадившая и саму Ифри. Результаты у нас были примерно сходные — Терра установила мир с помощью Империи, Ифри с помощью Сферы. Авалонцы тем временем, пережив вместе весь этот хаос, спаялись в прочный союз. Теперь же ничего похожего не наблюдается.

Они остановились у шпалеры, увитой виноградом. Он сорвал гроздь и протянул ей. Она покачала головой, и он съел виноград сам. У ягод был немного непривычный, странно приятный вкус: Эсперанса, в конце концов, все-таки не дом. Солнце уже ушло, в саду собирались тени, вспыхнула вечерняя звезда.

— Полагаю, что ваш план «очищения» предусматривает включение Авалона в Империю, — сказала Луиза.

— Да. Надо учесть, как он расположен, — пожал плечами Саракоглу. — Кроме того, людей там большинство. Мне представляется, что они рады будут присоединиться к нам, а Ифри будет не прочь от них избавиться.

— Тогда есть ли необходимость воевать?

— Мир заключить никогда не поздно, — улыбнулся Саракоглу и взял Луизу за руку. — Не пойти ли нам в дом? Ваш отец, думается мне, скоро придет. Надо приготовить для него шерри.

Он не стал портить вечер, который еще можно было спасти, и не сказал ей, что вот уже несколько недель назад курьерский корабль привез ему то, что он запрашивал: указ императора, объявляющий войну Ифри, который губернатор и адмирал должны опубликовать, когда будут готовы к действиям.

Глава 4

Для кампании против Ифри требовался огромнейший флот, который следовало собрать со всей Империи. Эта операция не бросалась в глаза, и о ней не объявляли официально, хотя слухи ходили. Однако эскадры, охранявшие пограничные системы, ввиду обострения кризиса открыто укреплялись, и там постоянно шли учения.

На орбите в десяти астрономических единицах от Пакса крейсеры планетного класса «Тор» и «Анса» пускали друг другу холостые снаряды в силовые экраны и направляли на них лазерные лучи, держа луч на месте прицела столько времени, сколько нужно, чтобы расплавить броню; сверкали магниевые вспышки, обозначающие смертельную дозу радиации; корабли то и дело включали гравитягу, входили в гиперрежим и выходили из него; пробовались все трюки, какие только были в книгах, и даже те, которые, как надеялось командование, в ифрийские книги еще не вошли. Не менее активно действовали катера класса «комета» и «метеор», носителями которых были крейсеры.

Для стимулирования учений была обещана награда. Тот корабль, который компьютеры объявят победителем, пойдет вместе со всеми катерами на Эсперансу, где весь экипаж отпустят на неделю в увольнение.

Победила «Анса». По всему сектору понеслись извещающие об этом сигналы, и в полумиллионе километров включался двигатель «метеора», который его капитан назвал «Звездный Филин».

— Наконец-то воскресли! — возликовал лейтенант Филипп Рошфор. — Да еще со славой.

— Мы этого не заслужили, — ухмыльнулся стрелок старшина Ва Чау с Цинтии. Маленький и покрытый белым мехом, он прыгал по столу, убирая посуду, шевелил мохнатым хвостом и топорщил баки вокруг синей мордочки.

— Хрена с два не заслужили, — отозвался механик и оператор компьютера старшина Абдулла Гелу, тощий пожилой сверхсрочник с Хай Бризейла. — Изображать из себя мертвецов целых три дня не входит в наши служебные обязанности. — Их катер условно погиб в бою и с тех пор дрейфовал, усложняя жизнь службе обнаружения.

— Особенно когда дочиста продуешься в покер, а? — веселился Ва Чау.

— Больше я с вами не сажусь, сэр, — сказал Гелу командиру. — Не обижайтесь, но уж больно вы талантливы на этот счет.

— Просто везет, — ответил Рошфор. — Так же, как не повезло нам в бою. Наш экипаж действовал правильно — как и вы за карточным столом. В другой раз повезет больше — и вам, и кораблю.

Это был первый корабль, которым командовал он, свежеиспеченный капитан, недавно произведенный из мичманов за отвагу в спасательной операции. И он очень старался не ударить в грязь лицом. Поражение, которое понес его корабль, хоть и неизбежное в тех обстоятельствах, удручало его.

Однако они были в передовом отряде и сражались против двух кораблей противника, а некоторое время связывали еще три; теперь они возвращаются на «Ансу», а потом пойдут на Эспераису, где достаточно девушек, чтобы обеспечить статистическую вероятность свиданий.

Тесная кабина дрожала и гудела. Из вентиляторов шел воздух, пахнущий маслом и химикалиями. «Метеор» предназначался дня развития высокого ускорения и в релятивистском, и в гиперрежиме и для поражения противника ядерными торпедами; комфорта на нем имелось не больше, чем необходимо для поддержания активности экипажа.

Но за иллюминаторами простирался космос, блистающий россыпью бриллиантовых, немигающих, разноцветных звезд на бархатной черноте, с серебряным потоком Млечного Пути и таинственными туманностями соседних галактик. Так бы и сидеть, устремив туда взгляд, отпустив душу странствовать по Божьему храму Вселенной. Но Рошфор — хотя катер шел на автоматическом управлении — предпочитал проявить себя перед подчиненными не только как снисходительный, но и как добросовестный офицер. Он снова включил визор, который смотрел, когда пришло сообщение.

Учебная кассета едва началась. Человек-ксенолог вещал с экрана:

— Теплокровные, пернатые и летающие ифриане птицами не являются: они живородящие, и их детеныши появляются на свет после четырех с половиной месяцев вынашивания; вместо клювов у них рот и зубы. Не являются они и млекопитающими: у них нет волосяного покрова, и молока они не вырабатывают. Губы предназначены для кормления детенышей путем отрыжки. И хотя их грудные жабры напоминают жабры рыб, они служат не для дыхания в воде, а…

— О нет! — вскричал Гелу. — Сэр, может, вы потом просветитесь? Одному дьяволу известно, сколько нам еще придется бездельничать на орбите.

— Война может разразиться в любую минуту, — сказал Ва Чау.

— Кому тогда будет дело до того, как выглядит враг и каким манером он занимается любовью? Корабли у них похожи на наши, а больше мы ничего и не увидим.

— У тебя что, прямой провод с будущим? — буркнул цинтианин.

Рошфор остановил кассету и рявкнул:

— Я переведу звук на узкий луч, если хотите. Но знание вражеской природы может оказаться как раз тем, что спасет нас, когда дойдет до дела. Вам тоже полезно послушать.

— Пойду-ка я проверю генератор номер три, а то мы давненько не включали сверхсветовой режим, — сказал Гелу и ретировался в машинный отсек. Ва Чау уселся рядом с Рошфором. Лейтенант улыбнулся и чуть не сказал ему: «Славный ты паренек. Не для того ли ты поступил во флот, чтобы избавиться от сварливых баб, которые заправляют твоей родной планетой?» Система размножения — продолжала развиваться era мысль — особенности пола, выращивание потомства — похоже, действительно определяет все прочие стороны жизни любого разумного вида. Все как будто подтверждает циничный афоризм, гласящий, что любой организм — это способ, которым молекула ДНК создает другие молекулы ДНК. То есть сочетание определенных химических веществ наследственности в определенном мире. Но нет, иерусалимский католик не может в это поверить. Биологическая эволюция создает предрасположение, но не предопределяет.

— Посмотрим, как они устроены, ифриане, — сказал он вслух.

— А вы разве не знаете, сэр?

— Очень приблизительно. Столько разных софонтов[88] в том уголке космоса, который мы вроде как исследовали — а мне нужно было знакомиться со своими новыми обязанностями. А в свободное время и развлечься ведь надо, — ухмыльнулся Рошфор.

Он опять включил экран. На нем появился ифрианин, который ходил на своих сложенных крыльях: шаг был сравнительно медленный, неровный, не предназначенный для больших расстояний. Ифрианин уперся в землю руками, встал на них, расправил крылья и вдруг стал прекрасен.

Под каждым крылом у него имелись вертикальные щели. Когда он поднял крылья, кожистые клапаны, прикрывавшие отверстия, открылись. Щели расширились, превратившись в пурпурные рты. Крупный план показал за рядами пылезащитных ресничек тонкую складчатую ткань.

Крылья опустились, и щели снова сомкнулись, подобно кузнечным мехам. Лектор сказал:

— Вот что позволяет столь тяжелому телу, при тяжести и плотности газа, почти равных земным, подниматься в воздух. Масса ифриан более чем вдвое превышает массу самых крупных летающих существ на сходных планетах. Грудные жабры, накачиваемые взмахами крыльев, всасывают кислород под давлением и подают его непосредственно в кровь. Таким образом они дополняют легкие, которые не слишком отличаются от легких нелетающих животных. Ифрианин получает энергию, необходимую для взлета, — и движется в воздухе быстро и грациозно.

Картинка уменьшилась, и существо в голографическом изображении замахало крыльями и ракетой взвилось ввысь.

— Само собой разумеется, — продолжал сухой голос, — что источником энергии служит соответственно ускоренный обмен веществ. Постоянно летающий ифрианин поглощает много пищи. Она состоит в основном из мяса и небольшого количества сладких плодов. Его аппетит — это, без сомнения, еще один фактор, усиливающий общую тенденцию хищников селиться мелкими, обособленными группами на обширной территории, которую инстинкт обязывает их защищать от всякого вторжения.

Лучше понять ифриан поможет нам то, что известно об эволюции этого вида, — или же выводы, которые мы можем сделать на основе известного нам.

— Подозреваю, что выводов больше, чем знаний, — заметил Рошфор, очень, однако, увлекшийся лекцией.

— Мы считаем, что гомеотермические — проще говоря, теплокровные формы жизни на Ифри произошли не от рептилий или рептилоидов, а непосредственно от амфибий — даже от существ, подобно рыбам имеющих легкие. В любом случае у теплокровных сохранился орган, напоминающий жабры. Виды, прижившиеся на суше, потом утратили его. Среди них было то маленькое, вероятнее всего обитавшее на болотах животное, которое впоследствии стало предком софонта. От жизни на деревьях у него развились перепонки, помогавшие ему перелетать с ветки на ветку. Со временем перепонки превратились в крылья. Жабры приспособились к воздушной среде и стали использоваться для дополнительной подачи воздуха.

— Так всегда, — заметил Ва Чау. — То, что мешает на одной ступени, начинает помогать на следующей.

— Ифриане способны и парить в воздухе, — продолжал лектор, — но лишь благодаря огромной площади своих крыльев, а грудные жабры как раз и обеспечивают работу этих крыльев.

В остальном праифрианин, должно быть, весьма напоминал земных птиц. — На экране появилось несколько изображений гипотетических ископаемых существ. — У него имелась аналогичная водосберегающая система выделения — без отдельных мочевыводящих органов, — которая позволяла сохранить вес и компенсировала потерю влаги жабрами. Развился у него также легкий костяк — однако кости были сложнее птичьих и складывались из замечательно прочного двухфазного материала, органическим компонентом которого был не коллаген, но субстанция, выполнявшая функции костного мозга земных млекопитающих. Однако животное не стало облегчать свой вес путем замены зубов на клюв, как поступили многие ифрийские орнитоиды, например уот — это существо напоминает ястреба, но исполняет функции собаки. Прасофонт продолжал жить в своих влажных джунглях, не изменяясь, соответственно образу жизни.

То, что детеныши рождались крошечными и беспомощными — ведь самка не могла летать на дальние расстояния с тяжелым плодом, — возможно, объясняет сохранение и развитие пальцев на крыльях. Детеныш мог цепляться по очереди за каждого из родителей, когда они летали в поисках пищи; а до того как научиться летать, он мог спасаться от врагов, влезая на деревья. Ноги же приобретали все большую способность хватать добычу и манипулировать предметами.

Кстати, короткий внутриутробный период не означает, что ифрийский младенец рождается со слаборазвитой нервной системой. Благодаря быстрому обмену веществ клеточное деление зародыша тоже происходит быстро. Этот процесс скорее формирует тело, нежели увеличивает его размер. Однако ифрийскому младенцу требуется больше заботы и больше пищи, чем человеческому. Родителям приходится ухаживать за ним совместно и вдвоем нести его в полете. Возможно, здесь ключ к тому равенству полов — или состоянию, близкому к равенству, — которое мы находим во всех ифрийских культурах.

Кроме того, в первобытных условиях невозможно было бы сохранить большое количество младенцев. Этим, возможно, объясняется то, что женские особи овулируют только раз в год — в ифрийский год, равный примерно половине земного, — и не овулируют в течение двух лет после родов. Сексуальное влечение открыто проявляется у них лишь в эти периоды — но тогда достигает почти непреодолимой силы и у мужских, и у женских особей. Возможно, поэтому с развитием разума территориальный инстинкт получил культурную поддержку. Родители заинтересованы в том, чтобы уберечь своих овулирующих дочерей брачного возраста от случайных самцов. А супружеские пары не желают делить свои редкие, богатые ощущения с посторонними.

Половой цикл не является абсолютно жестким. Например, отрицательные эмоции, горе часто вызывают овуляцию. Это, безусловно, древний природный механизм, позволяющий быстро восполнить потери. Такое слияние Эроса и Танатоса в ифрийской психике делает почти все их искусство общения и особенно мышление недоступными для человека. Некоторые женщины могут овулировать по желанию, хотя это считается ненормальным; в прежние времена таких убивали, теперь избегают из боязни подпасть под их власть. Излюбленный злодей ифрийской беллетристики — это мужчина, который гипнозом или иными методами может вызвать у женщины это состояние. Главное проявление гибкости половой системы — это тот факт, что ифриане сумели приспособить свой цикл воспроизводства, как и все остальное, к условиям многих колонизированных планет.

— По мне, человеком быть лучше, — сказал Рошфор.

— Не знаю, сэр. На первый взгляд их сексуальные отношения выглядят проще, чем у вас или у нас: либо ты в настроении, либо нет — и кончен разговор. Однако мне иногда думается, что они тоньше и сложнее, чем у нас — и лучше приспособлены ко всей их психологии.

— Вернемся, однако, к эволюции, — говорил лектор. — По всей вероятности, большая часть ифриан пережила нечто похожее на плиоцен в земной Африке. Орнитоидам пришлось выйти из редеющих лесов в богатые растительностью саванны. Там они развились из пожирателей падали в охотников на крупную дичь, аналогично тому, как это происходило у древних людей. Ноги превратились в руки, способные изготавливать орудия. Локтевые когти стали ступнями для поддержки туловища и передвижения по земле, а сложенные крылья начали заменять ноги.

И все же разумные ифриане остались чисто плотоядными существами, притом неуклюжими на земле. Первобытные охотники, как правило, наносили удары сверху — копьями, стрелами, топорами. Поэтому для того чтобы убить самую крупную добычу, достаточно было немногих воинов. Им незачем было объединяться, чтобы вырыть ловушку мамонту или встать против грозного льва. Общество по-прежнему делилось на семьи или кланы, которые редко воевали друг с другом, но и особо не общались.

Эволюция, покончившая с каменным веком, была обусловлена не развитием земледелия, как это было у человека. У ифриан все началось с систематической пастьбы, а затем и одомашнивания крупных травоядных — таких, как мауки, и более мелких длиннорогих майо. За этим последовало изобретение полозьев, колеса и прочего, что позволило ифрианам легче передвигаться по земле. Земледелие появилось позднее как придаток к скотоводству, для выращивания кормов. Избыток пищи освободил время для путешествий, торговли и широкого культурного обмена. Отсюда возникли более сложные и крупные социальные ячейки.

Их нельзя назвать цивилизациями в строгом смысле, поскольку на Ифри никогда не было настоящих городов. У крылатого и поэтому мобильного народа не было нужды селиться тесными группами ради поддержания более близких отношений. Однако центры оседлости все же возникали. Они были промышленными — например, горнодобывающими и металлургическими; торговыми и религиозными; укрепленными на случай поражения одной группы другой в воздушном бою. Но все они были мелкими, и население не оседало в них надолго. Кроме баронов с их дружинами, в таких поселениях обитали в основном рабы с подрезанными крыльями а в наши дни их заменили автоматы. Подрезка крыльев — самый простой способ удержать раба; но поскольку перья отрастают быстро, пленных обычно обещали отпустить на волю после определенного срока верной службы и тем обеспечивали их покорность. Поэтому рабство так глубоко укоренилось в доиндустриальном ифрийском обществе, что не полностью исчезло и по сей день.

«Ну а мы воскрешаем его в Империи, — подумал Рошфор. — В рамках закона, конечно, — как наказание, скажем, чтобы получить какую-то пользу от осужденных преступников; и все же мы воскрешаем то, что у ифриан уже отмирает. В чем мы тогда нравственнее их? И в чем правее? — Рошфор выпрямился на стуле. — Я — человек».

Гибкая блондинка со старомодным эсперансийским пристрастием к простоте туалета, Ева Дависсон составляла приятный контраст с Филиппом Рошфором, что ясно сознавали они оба. Он был высокий, худощавый, хотя и атлетически сложенный молодой человек с правильными чертами лица, широким носом и полными губами, смуглый и с блестящей гривой вьющихся черных волос. Его форма граничила с пределом пышности, допустимой для офицера — пилотка набекрень, выгоревшая под солнцем Империи, окаймленный золотом голубой мундир, алые кушак и плащ, белоснежные брюки, заправленные в низкие сапоги из настоящей бычьей кожи.

Они сидели в тихом флервильском ресторанчике у окна, открытого в сады и звезды. Живой сонорист играл что-то старое и сентиментальное; ароматные, чуть пьянящие испарения наполняли воздух; парочка небрежно поглощала горячее, больше внимания уделяя шампанскому. И несмотря на все это, Ева не улыбалась.

— Эту колонию основали люди, верившие в мир, — сказала она скорее скорбным, чем обвиняющим тоном. — Здесь много поколений подряд не было никакой армии — люди полагались на добрую волю тех, кому помогали.

— Добрая воля кончилась с приходом Смуты.

— Знаю, знаю. Я не участвую в демонстрациях, и мне все равно, что скажут мои друзья, когда узнают, что я встречалась с имперским офицером. И все же, Фил, солнце по имени Паке, планета по имени Эсперанса[89] готовятся к войне. И это горько.

— Было бы горше, если бы напали на нас. Авалон недалек, и они скопили там большие силы.

Ее пальцы сжали ножку бокала.

— Чтобы Авалон напал на нас? Я встречалась с авалонцами, с обеими расами. Они прилетали сюда торговать или как туристы — я и сама не так давно побывала там. Я хотела просто посмотреть живописную планету, но меня так чудесно принимали, что не хотелось возвращаться.

— Должно быть, люди там переняли ифрийские манеры. — Рошфор сделал длинный глоток, смакуя вино и надеясь, что оно прогонит его раздражение. Он не собирался этим вечером говорить о политике. — Как приятные, так и менее приятные.

Она пристально посмотрела на него в слабом свете и тихо сказала:

— У меня такое впечатление, что вы не одобряете смешанных колоний.

— В общем, да. — Он мог поддакивать ей, со всем соглашаться, увеличивая тем свои шансы уложить ее потом в постель. Но это было не в его духе, причем девушка нравилась ему и чисто по-человечески. — Я считаю, что надо быть самим собой и отстаивать свое мнение.

— Вы прямо супрематист, — сказала она — довольно мягко, впрочем.

— Если это означает, что человечество — правящая раса и большинство лидеров Технической цивилизации происходит из нее — да, меня, пожалуй, можно назвать супрематистом, — признался он. — Это не значит, что мы за свою историю не нагрешили и не натворили глупостей или что мы имеем какое-то право угнетать других. Я признаю, что мы можем быть наилучшими друзьями с ксенософонтами. Просто не надо им подражать.

— Вы считаете, что Терранская Империя — это сила, творящая добро?

— В целом да. Она совершает и зло — но этого никому из смертных не избежать. Наш долг — исправлять ущерб… и насаждать ценности, которые Империя, несмотря ни на что, хранит.

— Вы, наверное, видели не так уж много зла.

— Потому что я с Терры? — хмыкнул Рошфор. — Дорогая, вы напрасно воображаете, будто родную систему населяют исключительно аристократы. Мой отец — мелкий чиновник Социодинамической Службы. Его работа вынуждала нас постоянно странствовать. Я родился в Селенополисе — это космический порт и промышленный центр. Несколько впечатляющих лет я провел на Венере, бедной и преступной планете, которая так и не сумела достичь уровня Терры. Во флот я поступил рядовым — не из протеста, а из мальчишеского желания посмотреть Вселенную, и в школу пилотов меня направили только через два или три года; тем временем я познакомился с изнанкой не одного мира. В космосе есть что исправлять. Давайте же исправлять, а не разрушать. И защищаться! Черт, — сказал он откровенно, — я хотел разговорить вас, чтобы вы не были так серьезны, и вот вам результат.

Девушка засмеялась и подняла свой бокал:

— Тогда давайте поможем друг другу выйти из серьезного настроения.

Так они и сделали, и отпуск Рошфора стал оправдывать себя. К счастью, потому что через две недели его отозвали: «Анса» уходила в космос. За много световых лет от Пакса она присоединилась к флоту, который скрытно группировался в темных просторах Вселенной, — и сотни кораблей двинулись к Ифрийской Сфере.

Глава 5

Совещание велось по селектору — как почти все совещания в эти дни. Это противоречило старым авалонским правилам хорошего тона, зато экономило время, а времени, как сознавал Дэниел Холм, оставалось в обрез.

Обстановка была достаточно накаленной. Два из трех голоизображений, казалось, вот-вот соскочат с экранов в кабинет Холма. Он, несомненно, производил на своих собеседников такое же впечатление.

Мэтью Викери, президент людского парламента, грозя пальцем и тряся пухлыми щеками, заявил:

— У нас тут не военный режим — напоминаю вам на тот случай, если вы позабыли. Наше законное гражданское правительство одобрило ваши оборонные меры последних лет, хотя лично я, как вам известно, всегда считал их чрезмерными. Когда я представляю, что можно было бы сделать на эти деньги, деньги налогоплательщиков, останься они в частных руках — какую пользу обществу могли бы принести… Дай вам, военным, волю — и вы начнете строить базы в четвертом измерении, чтобы защитить нас от вторжения из будущего.

— Вторгаются всегда из будущего, — сказал Ферун. — И очередное вторжение ничего хорошего нам не сулит.

Холм скрестил ноги, откинулся назад, выпустил сигарный дым в лицо Викери на экране и процедил:

— Избавьте нас от своих ораторских штучек. У нас тут не предвыборное собрание. Зачем вы созвали нас троих для разговора?

— Причина этому — ваш произвол, — отпарировал Викери. — Чашу переполнил ваш последний приказ о недопущении неифрийских кораблей в систему Лауры. Вы представляете себе, какую торговлю мы ведем — не только с Империей, хотя и этим многие живут, но с независимыми цивилизациями вроде Краокана?

— А вы представляете, как легко терранам запустить замаскированный робот-спутник на авалонскую орбиту? — возразил Холм. — Несколько тысяч мегатонн, взорванные на такой высоте в ясный день, могут поджечь половину Короны. Или, скажем, у нас совершает посадку мирное торговое судно. Компьютеры сознательного уровня сейчас почти не используются, поскольку почти не ведется новых космических исследований, но такой компьютер можно создать — и вложить в него стремление к самоубийству. Бомба взорвется внутри городских защитных экранов; генераторы отключатся, оставив без всякой обороны то, что уцелеет, а радиоактивные осадки загрязнят всю округу. Это вы, Викери, зарезали половину ассигнований, запрошенных нами на строительство убежищ.

— Истерия, — сказал президент. — Чего достигнет Терра, взорвав одну бомбу? Да я и не думаю, что будет война — если мы сумеем обуздать собственные горячие головы. Возьмите эту смехотворную программу гражданской обороны, которую вы нам навязали. — Викери перевел взгляд на Феруна и Лио. — Конечно, у молодежи теперь появился прекрасный предлог всюду лезть, загораживать всем дорогу, распоряжаться движением — они чувствуют свою значимость, и их не волнует ни общественная, ни финансовая цена всего этого. Но если этот флот, который мы строили и укомплектовали по вашему настоятельному требованию, напрягая свои промышленные мощности и истощая свои ресурсы — если этот флот действительно так силен, как утверждают, то терране к нам и близко не подойдут. Если же он не столь силен, то кто здесь пренебрегает своим долгом?

— Мы находимся недалеко от столицы сектора, — напомнил ему Ферун. — Терране могут начать с нас, вложив в удар всю свою мощь.

— Меня уже давно на это программируют. Спасибо, но я предпочитаю программироваться сам. Послушайте, — продолжил Викери, несколько остыв, — я признаю, что ситуация критическая. Мы все здесь — авалонцы. Если я нахожу какие-то ваши предложения неразумными, я открыто заявляю это народу и парламенту. Но в конце концов мы заключаем компромисс как разумные существа.

Ферун взъерошил лицевые перья. Викери, похоже, не заметил этого или не понял, что это означает. Лио с Каровых Озер сохранял невозмутимость. Холм буркнул:

— Продолжайте.

— Я должен выразить протест и против ваших действий, и против того, как вы их осуществляете. У нас не военное положение, и в Соглашении не предусматривается возможность его провозглашения.

— Потому что в прежние времена в этом не было нужды, — сказал Холм. — Опасность была ясна и очевидна. Не думаю, что нам и теперь нужно военное положение. Адмиралтейство отвечает за местную оборону и за связь с вооруженными силами всей Сферы…

— Что отнюдь не дает вам право останавливать торговлю, или заводить потешную гвардию, или делать что-либо еще, нарушающее нормальный ход жизни на Авалоне. До сих пор я и мои коллеги признавали необходимость некоторых мер. Но теперь назрела необходимость напомнить вам, что вы слуги народа, а не его хозяева. Если народ желает, чтобы ваша политика и дальше осуществлялась, пусть он заявит об этом _ своей законодательной власти.

— Но круаты высказались за создание гражданской обороны и за предоставление Адмиралтейству широких полномочий, — проскрипел Лио с Каровых Озер. Старый великан с побелевшими перьями сидел в своем замке с видом на скалы и глетчер.

— Парламент…

— Все еще дебатирует, — перебил Холм. — Терранская Империя таких сложностей не знает. Если вам нужна формулировка, считайте, что мы действуем по законам чота.

— У чотов нет правительства, — покраснел Викери.

— А что такое правительство? — очень тихо спросил Лио, виван Верховного круата.

— То есть как? Законная власть…

— Да. Источник любого закона — это традиция. Источник любой власти — это сила оружия. Правительство есть учреждение, которое принуждает к чему-либо народ на законном основании. Верно ли я прочел ваших человеческих философов и вашу историю, президент Викери?

— Да… но…

— Вы забыли, кажется, что ноты не более единодушны, чем ваши человеческие фракции. Они оставались и остаются при своем. Хотя большинство и проголосовало за последние оборонные меры, меньшинство громко выступило против, считая, как и вы, президент Викери, что опасность преувеличена и не оправдывает таких усилий.

Лио замолчал, и всем стало слышно, как свистит ветер в его жилище. Мимо пролетели двое его внуков. Один держал обнаженный меч — знак войны, который переносили от дома к дому, у другого был бластер. Верховный виван продолжил:

— Три чота отказались внести свой вклад. Я и мои собратья пригрозили им оэрраном. Если бы они не уступили, мы произнесли бы его. Настолько серьезной мы считаем ситуацию.

У Холма перехватило горло. «А мне он этого не сказал! Конечно — с чего бы он стал говорить». Ферун замер на своей скамье, став таким же неподвижным, как Лио. Викери задержал дыхание и вытер внезапно вспотевший лоб.

«Я почти сочувствую ему, — подумал Холм. — Столкнуться с действительностью таким образом!»

Мэтью Викери следовало бы остаться экспертом-ревизором, вместо того чтобы лезть в политику, крутилось где-то в глубине потрясенного сознания Холма. Там он был бы безобиден, даже полезен: межвидовая экономика — подлинная страна чудес, и знать о ней все просто невозможно. Беда в том, что на таком малонаселенном шарике, как Авалон, правительство мало что решает, кроме вопросов экологии и обороны. В последние десятилетия, когда человеческое общество стало меняться под влиянием ифриан, его роль сделалась еще скромнее. (Эта мысль больно кольнула Холма.) Нетрудно было набрать голоса, баллотируясь на такой чисто административный пост. Вот самые реакционные человеческие круги и выбрали Викери, который С Тревогой Смотрел на Угрозу Ифриализации. (Может быть, не без оснований?) Больше у президента нет никаких особых полномочий в эти грозные времена.

— Как вы понимаете, это сообщение строго конфиденциально, — сказал Лио. — Если слух об этом разойдется, чоты, о которых идет речь, могут счесть сопротивление вопросом чести.

— Да, — прошептал Викери.

И снова наступило молчание. Сигара Холма, догорев, обожгла ему пальцы. Он затушил ее. Она воняла. Он закурил новую. «Я слишком много курю, — подумал он. — И, пожалуй, слишком много пью последнее время. Зато работа все же делается, насколько обстоятельства позволяют».

Викери облизнул губы.

— Это тоже усложняет дело… не так ли? Могу я спросить прямо? Я должен знать, не намекаете ли вы на то, что вас могут вынудить совершить государственный переворот?

— Мы найдем своей энергии лучшее применение, — сказал Лио. — Ваша парламентская деятельность могла бы быть полезней.

— Но вы же понимаете — я не могу отречься от своих принципов. Я должен говорить то, что считаю нужным.

— В Соглашении записано, — сказал Ферун, — «Люди, живущие на Авалоне, заверяются честью в том, что они имеют свободу слова, печати и массового вещания, при условии не нарушать ничью личную честь и не раскрывать секреты обороны против инопланетного врага». — Цитата прозвучала резко даже по ифрийским меркам.

— Я хотел сказать… — Викери сглотнул. Нет, он не зря столько лет занимался политикой. — Я хотел только сказать, что оставляю за собой право на дружескую критику и встречные предложения, — произнес он со своей обычной легкостью. — Вызывать гражданскую войну мы, разумеется, не станем. Нам следует, наверное, подробно обсудить политику беспристрастного сотрудничества.

За его штампованными фразами все еще чувствовался страх. Холму казалось, он читает в мыслях Викери всю значительность того, что сказал Лио.

Каким образом регулирует агрессивная, надменная, разбитая на кланы и территории раса общественные вопросы?

Как это было и на Терре, различные ифрийские культуры в различные периоды своей истории решали их по-разному, и ни один вариант не был вполне удовлетворительным и не просуществовал долго. Когда в Сферу проникли первые исследователи, самой преуспевающей и прогрессивной культурой была планха, которая напрашивалась на сравнение с эллинской. Быстро осваивая современную технику, она вскоре вобрала в себя всех ифриан, приспосабливая их к меняющимся условиям.

Это было тем легче, что система не требовала единообразия. В своих владениях — будь они на материке или на клочке суши в море — каждый чот был независимым. Его законы определяла традиция, а традиция тоже постепенно меняется с годами, как все живое. Ноты перебрали все: племенной строй, анархию, деспотизм, свободную федерацию, теократию, клан, семейную и корпоративную формы — и прочее и прочее, для чего нет слов в человеческом языке.

Порядок внутри чота поддерживали скорее обычай и общественное мнение, чем свод законов и насилие. Семьи редко жили по соседству друг с другом, потому и трения были минимальными. Самой обычной санкцией было нечто вроде гривны, высшей — взятие в рабство. Между ними существовало объявление вне закона: нарушитель на какой-то срок, порой и на всю жизнь, становился изгоем, и любой мог убить его безнаказанно. Оказание помощи преступнику влекло за собой такую же кару. Могли приговорить и к изгнанию — а тот, кто возвращался раньше срока, тем самым ставил себя вне закона. Для ифрианина это было суровое наказание. С другой стороны, недовольные могли свободно покинуть дом (в небе загородку не поставишь) и попроситься в чот, который был им больше по вкусу.

Требовался, конечно, какой-то орган, который разбирал бы проступки и выносил приговор. А также улаживал бы споры между чотами и заботился о всеобщем благе. Так в древние времена возник круат — периодическое собрание взрослых жителей определенной территории, на которое могли явиться все желающие. Круат обладал правовой и в какой-то мере законодательной властью, но не административной. Тот, кто выигрывал спор или предлагал какой-то план или указ, должен был заручиться общим согласием — или же опереться на ту силу, которую мог собрать.

С расширением сообщества планха региональные круаты начали выбирать делегатов на годовой круат, который собирал жителей более обширной территории. Годовые круаты, в свою очередь, посылали представителей на Верховный, всепланетный, круат, который собирался раз в шесть лет или при каких-либо чрезвычайных обстоятельствах. На каждом уровне избирались лица, ведущие круат — виваны. В их задачу входило толкование законов (то есть обычаев, прецедентов, решений) и разбор всех накопившихся дел. Однако эта система была не совсем советской, поскольку каждый свободный взрослый мог участвовать в круате любого уровня.

На Терре этот порядок не прижился — он там возник было когда-то, но закончился кровью. Но ифриане не так многоречивы, как терране, не так суетливы, не так поддаются нажиму и не так нуждаются в жизненном пространстве на протяжении своей истории. Благодаря современным средствам связи, компьютерам, хранилищам информации и учебной технике система круатов распространилась по всей планете, а потом и по всей Сфере.

Но в процессе развала общество столкнулось с проблемой администрации. Нужно было финансировать некоторые общественные работы. Каждый нот вносил свой вклад на эти цели, но средствами этими должен был кто-то распоряжаться. Следовало пресекать действия, представляющие угрозу для природной или социальной среды, какую бы выгоду ни извлекали из таких действий отдельные ноты. Но машины принуждения у ифриан не существовало, да им и в голову не пришло создать ее как таковую.

Вместо нее мало-помалу сложилось следующее: если неповиновение становилось угрожающим, виваны соответствующего круата налагали на виновных оэрран. Это решение принималось после глубоких раздумий и с самыми торжественными церемониями. Означало оно призыв ко всем, проживающим на определенной территории, во имя собственных интересов и особенно во имя чести поднять оружие против ослушников.

В прежние времена оэрран, наложенный на чот, означал конец этого чота — всех оставшихся в живых обращали в рабов, имущество делилось между победителями. Позднее оэрран стал ограничиваться арестом и изгнанием названных лидеров — но он по-прежнему оставался вопросом чести. Если оэрран отвергали, как случалось, если вина, по мнению большинства, не соответствовала жестокости наказания, объявившим его виванам не оставалось ничего, кроме самоубийства.

Вследствие особенностей ифрийского характера оэрран у них работал не хуже, чем полиция у людей. Если твое общество, человек, не совсем разложилось — часто ли ты обращаешься в полицию?

Ни одному из тех, кто знал Лио с Каровых Озер, даже в голову бы не пришло, что он говорит несерьезно, угрожая разорвать Авалон пополам.

Глава 6

Там, где могучий Стрелец впадает в залив Кентавров, стоит второй город Авалона — единственное, кроме Грея, поселение, которое заслуживает этого названия. Кентаври возник как речной, морской и космический порт, промышленный и торговый центр — и потому с самого начала стал человеческим городом, подобным многим городам Империи: многолюдным, оживленным, шумным, веселым, слегка порочным и порой опасным. Бывая здесь, Аринниан становился Кристофером Холмом — как по имени, так и по поведению.

Теперь он был тут по оборонным делам. Он не удивился, когда его назначили начальником западнокоронской службы гражданской обороны, когда эта служба кое-как сложилась, в их обществе семейственность была нормой. Удивляло его скорее то, что он неплохо справлялся и ему это даже нравилось — это ему-то, всегда презиравшему «стадного человека»! За какие-то несколько недель он наладил учения во всем своем районе и заложил основы штаба, связи и снабжения. (Помогало, конечно, то, что очень многие авалонцы были страстными охотниками и часто собирались вместе для облав, а Смута оставила по себе память, которую нетрудно было оживить; и главное, всегда можно было посоветоваться с Дэниелом.) Такие же службы гражданской обороны возникали повсюду. Западной Короне надо было согласовать действия с Морским Братством, и для этого созвали конференцию. Она поработала плодотворно и, в общем, оправдала надежды, которые на нее возлагались. После нее Аринниан сказал:

— Грилл, а не пойти ли нам куда-нибудь отпраздновать? Боюсь, теперь нам нескоро представится случай. — Говорил он это не под влиянием порыва — он обдумывал эти слова последние пару дней. Табита Фолкейн улыбнулась:

— Конечно, Крис. Все куда-то идут.

Они шагали по улице Жизнецвета, держась за руки; стояла субтропическая жара, и он чувствовал, как смешивается их пот.

— А… а почему ты почти всегда называешь меня моим человеческим именем? — спросил он. — И говоришь со мной на англике?

— Потому что мы с тобой люди. Нам не хватает перьев, чтобы говорить на планха так, как надо. А почему ты против?

Он не сразу нашел слова для ответа. «Такой прямой вопрос оскорбителен, только очень близкий друг может его задать. Да нет, она, видно, снова забыла о том, что она птица».

— Посмотри — и поймешь почему, — сказал он, обведя рукой широкий круг. И спохватился, что сам не слишком-то вежлив.

Но девушка не обиделась. Улица шла вдоль канала, засоренного отбросами, загроможденного баржами, зажатого стенами грязных десяти — двенадцатиэтажных домов, что уходили высоко в ночное небо. Звезды и белая половинка Морганы меркли перед блеском, огнем, сиянием и свечением кричащих вывесок: ГРОГ-ГАВАНЬ, ТАНЦЫ, ЕДА, НАСТОЯЩАЯ ЗЕМНАЯ ЭРОТИКА, ДОМ ВЕСЕЛЬЯ, ПОСЕТИТЕ МАРИЮ ХУАНУ, ИГРА, ОБНАЖЕННЫЕ ДЕВУШКИ, ССУДЫ, ПОКУПАЙТЕ… ПОКУПАЙТЕ… ПОКУПАЙТЕ. Мостовые были загружены машинами, на тротуарах толкались пешеходы: моряк, пилот, плотогон, рыбак, охотник, фермер, проститутка, секретарша, пьяный, еле стоящий на ногах, еще пьяный, наступающий на блюстителя порядка, тощий, заросший оборванец, проповедующий на углу, — бесконечный поток, крик, говор, шум машин, шарканье ног, хриплые вопли из динамиков. Воняло дымом, горючим, канализацией, плотью — и ко всему этому примешивался запах окрестных болот, не противный сам по себе, но здесь отвратительный.

Табита опять улыбнулась:

— Зато весело, Крис. Ведь и мы с тобой пришли сюда развлечься.

— Как ты можешь… — выговорил он. — Тебе это не идет.

И поймал себя на том, что слишком пристально на нее смотрит. Они оба были в тонких рубашках с коротким рукавом, в кильтах и сандалиях; одежда липла к мокрому телу. Но она, несмотря на потную кожу и горячий женский запах, который он не мог не ощущать, казалась здесь порождением моря и чистого неба.

— Немножко вульгарности иногда не мешает, — дружески ответила она. — Даже такому пуританину, как ты, Крис.

— Нет-нет, — запротестовал он, боясь, как бы она не сочла его наивным. — Я разве что слишком разборчив. Но здесь бывал часто — и да, мне нравилось. Я хотел сказать только, что горжусь своей принадлежностью к чоту — а тем, что члены моей расы предпочитают жить в свинарнике, гордиться не приходится. Разве ты не видишь — здесь все то же самое, от чего стремились уйти пионеры.

Словечко, которое Табита произнесла в ответ, его ошеломило — Эйат никогда такого не сказала бы. Девушка усмехнулась:

— Ну, если хочешь, скажем «чушь». Я читала записки Фолкейна. Ему и его людям нужно было только пространство, где можно жить свободно — и больше ничего. — Она увлекла его за собой. — Мы, кажется, собирались пообедать? — Он молча кивнул.

В благопристойной тишине «Феникса» он несколько успокоился. Еще и потому, надо сознаться, что там было прохладно и одежда не так откровенно облипала Табиту, как на улице.

Обслуживали здесь живые официанты. Табита заказала коктейль с кошачьим цветком, а он отказался.

— Ладно тебе, — сказала она. — Вылезай из своей скорлупы.

— Нет. Я правда не хочу, спасибо. Зачем притуплять свои ощущения, когда тебе так хорошо? — нашелся он.

— Где-то я это уже слышала. Так говорят в Воротах Бури?

— Да. Но не думаю, чтобы и в Высоком Небе употребляли наркотики.

— Нет, конечно. Разве что на священных пирах. Ведь почти все мы придерживаемся старой веры. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Твоя беда, Крис, что ты слишком стараешься. Расслабься. Общайся больше со своими. Много ли людей, с которыми ты по-настоящему в близких отношениях? Раз-два и обчелся, бьюсь об заклад.

— В последнее время я общался с очень многими, — ощетинился он.

— Да — и получал от этого удовольствие, несмотря на обстоятельства, разве нет? Я ни в чью жизнь не лезу — но человек, который пытается стать ифрианином, — это ворона в павлиньих перьях, к какому бы он полу ни принадлежал.

— Что ж, после трех поколений тебе, наверно, тесно в своем чоте, — сказал он, со всей доступной ему тщательностью дозируя сарказм. — Ты и среди людей немало пожила, верно?

— Несколько лет бродяжила, — кивнула она. — Была траппером, моряком, старателем — весь Авалон исходила. А свою долю в нашем с Драуном деле я заработала за покерным столом. Черт, иногда легче изъясняться на планха! — засмеялась она и серьезно добавила: — Но не забывай — я была маленькой, когда мои родители пропали в море. Меня удочерила ифрианская семья. Они-то и подали мне мысль о странствиях: таков обычай в Высоком Небе. И моя преданность и благодарность чоту стали еще сильнее, если это возможно. Просто так получилось, что я — человек и сознаю это. Давай поговорим о чем-нибудь не столь серьезном. Мне так не хватает этого на Сент-Ли.

— Я, пожалуй, тоже выпью, — сказал Аринниан.

Это помогло. Вскоре они уже весело вспоминали о былом. Ее жизнь, безусловно, была богаче приключениями, чем его, но и с ним случалось разное. Порой, в те времена, когда он скрывался от родителей на затерянных в море островах Щита, или в тот раз, когда ему пришлось биться со спатодонтом на земле, с одним только копьем, потому что его товарищ лежал со сломанным крылом, он подвергался большей опасности, чем когда-либо она. Но ее интересовали менее бурные его переживания. Она никогда не бывала за пределами планеты, если не считать экскурсионного полета на Моргану. Он, сын офицера космофлота, имел возможность повидать всю систему Лауры — и спаленный солнцем Элизиум, и многочисленные луны Камелота, и темный, одолеваемый кометами Утгард. Рассказывая о застывшем голубом покое Фаэции, он прочел несколько гомеровских строк; она пришла в восторг, попросила еще, полюбопытствовала, что еще написал этот самый Гомер, и разговор перешел на книги.

Кухня здесь была смешанная, как почти всюду на планете: густая томатная похлебка из местной рыбы, пудинг с говядиной и шуа, салат из листьев гроздевика, груши, кофе с добавкой ведьмина корня. Напиток, напоминающий виноградное вино, поддерживал веселое настроение. Аринниана не шокировало даже то, что Табита под конец закурила трубку — он знал ее приверженность этому пороку.

— Может, заглянем в Гнездо? — предложила она. — Вдруг там Драун. — Ее компаньон стал ее начальником в службе обороны, и в Кентаври она находилась в качестве его адъютанта. Но чотская табель о рангах сложнее и в то же время более гибка, чем у Техников.

— Давай, — вяло согласился Аринниан.

— Не хочешь? — поддразнила она. — А я-то думала, ты предпочтешь ифрийскую резиденцию любому другому месту в городе.

В Гнезде была единственная в городе таверна для орнитоидов, в которой те почти не бывали.

— Мне кажется, этот кабак — дурное место, — нахмурился он. И поспешно добавил: — Для них. Я не такой уж чистоплюй.

— Однако ты не возражаешь, когда люди копируют ифриан. Так далеко не улетишь, сынок. — Она встала. — Заглянем в бар Гнезда, выпьем — может, там сидит кто из друзей или выступает хороший бард. А потом в танцевальный зал, а?

Его пульс забился быстрее, и он кивнул, радуясь, что она в таком хорошем настроении. Хотя никакая техника не позволила бы им участвовать в ифрийских воздушных танцах, скользить по паркету вместе с другой птицей, пожалуй, не менее чудесно. И поскольку он ни с одной еще не был так близок, может быть, Табита — ибо этой душной ночью она и вправду была Табитой, не летуньей Грилл… может быть…

Он не раз слышал, как мускулистые олухи рассказывают о своих ночках с девушками-птицами — не столько хвастливо, сколько с уважением. Для него и таких, как он, женщины-птицы были товарками, сестрами. Но Табита так настойчиво подчеркивала, что оба они — люди…

Они доехали на такси до Гнезда, самого высокого здания в городе, и поднялись на крышу на гравилифте, поскольку никто не взял с собой летательное снаряжение. Открытый бар защищал от дождя прозрачный витриловый навес, через который на этой высоте звезды были видны, несмотря на электрическую свистопляску внизу. Моргана уже спускалась за низкий западный горизонт, но еще не серебрила реку и залив. На востоке громоздились грозовые тучи, и свежий ветер приносил оттуда рокот разрядов. Насекомые вились у неярких флюорошаров на столиках. Оживления не наблюдалось, несколько темных фигур сидело на высоких табуретах перед выпивкой или наркокурильницами, сновал робот-официант между столиками, и гудела стальная арфа в записи.

— Вот тоска, — сказала разочарованная Табита. — Ладно, посмотрим, нет ли тут знакомых.

Они пошли бродить по залу, и Аринниан вдруг воскликнул:

— Хой-а! Водан, экх-хирр.

Его чотовик вскинул глаза в явном замешательстве. Он сидел в обществе довольно общипанной особы, которая угрюмо уставилась на пришельцев.

— Доброго полета, — поздоровался Аринниан на планха; но ответ, хоть и непроизвольный, заставил его перейти на англик. — Не ожидал увидеть тебя здесь.

— Доброй посадки, — сказал Водан. — Мне надо явиться на корабль через несколько часов. Транспорт отправляется с базы на острове Халцион. Я прилетел пораньше, чтобы не быть застигнутым бурей; у нас рядом с домом прошли три смерча.

— Ты жаждешь боя, охотник, — сказала Табита самым изысканным образом.

«Это верно, — подумал Аринниан. — Он рвется в бой. Только вот… если уж он не мог до последней минуты остаться с Эйат, то он скорее должен был медитировать, летая под луной — или, на худой конец, пировать с друзьями…» Он представил Табиту.

Водан ткнул когтем в сторону своей спутницы, весьма неуважительно:

— Куэнна. — Та втянула голову и встопорщила перья, тщетно пытаясь изобразить независимость.

Аринниан не мог придумать предлога, чтобы уйти. Они с Табитой сели за столик, постаравшись устроиться поудобнее.

Когда к ним подъехал робот, они заказали густое, крепкое новоафриканское пиво.

— Как ветер дует? — спросила Табита, затянувшись трубкой.

— Хорошо — я бы желал для тебя такого же, — учтиво ответил Водан. И обратился к Аринниану с чуть наигранным, но тем не менее искренним энтузиазмом: — Ты, конечно, знаешь, что последние несколько недель я провел на учениях.

«Да. Эйат не раз говорила мне об этом».

— Сейчас мне дали короткий отпуск. Мой корабль требует мастерства. Я расскажу тебе о нем. Это новый торпедоносец, похожий на терранский «метеор» — красавец, стальное копье! Я был горд украсить его тремя золотыми звездами.

«Эйат» значит «три звезды».

Водан продолжал говорить. Аринниан взглянул на Табиту. Она и Куэнна смотрели друг другу в глаза. Перья ифрианки то топорщились, то опадали — даже он понимал этот немой язык.

«Да, дорогуша, длинная желтая пешеходка, я такая, какая есть, а кто ты, чтобы задирать передо мной свой и без того вздернутый нос? Кем еще могла я стать, если, как только выросла, поняла, что любовный жар приходит ко мне, стоит только подумать о нем — и значит, нет мне другого места во всей Вселенной? Да, да, все это я уже слышала: лечись, мол… Так вот, добрая ты душа, в чотах не любят больных, и я не прошу ни у кого помощи. У Куэнны свой курс, получше твоего — а ведь ты такая же, как я, так ведь, человечица?»

Табита подалась вперед, погладила тощую лапку, не боясь когтей, улыбнулась, глядя в покрасневшие глаза, и прошептала:

— Хорошей погоды тебе, девочка.

Пораженная Куэнна отпрянула. На мгновение показалось, что она бросится на девушку, и Аринниан потянулся к ножу. Но она сказала Водану:

— Уйдем-ка лучше.

— Не сейчас. — Ифрианин неплохо скрывал свое смущение. — Одним только тучам известно, когда я теперь увижу своего брата.

— Пошли, — тихо повторила она. Аринниан уловил легкий мускусный запах. Ифрианин за соседним столиком встопорщил гребень и повернул к ним голову.

Аринниан мог себе представить, чего сейчас хочется Водану: прогнать ее, обругать, ударить, только что не убить — ведь она безоружна. Но все это было бы уступкой — даже не традиции, а простым приличиям.

— Нам тоже пора — вот только допьем свое пиво, — сказал он. — Я рад, что встретил тебя. Попутного тебе ветра. — Водан испытал явное облегчение. Он вежливо попрощался и отлетел вместе с Куэнной. Город поглотил их.

Аринниан не знал, что сказать. Он был благодарен за то, что здесь так темно: лицо у него пылало. Он смотрел в сторону. Наконец Табита мягко сказала:

— Бедная пропащая душа.

— Кто, ночная летунья? — вдруг взорвался он. — Я таких и раньше знал. Дегенератки с преступными замашками. Счастье, если Водану не перережут горло в той грязной дыре, куда она его заведет. Я знаю, как это бывает. Он летал здесь одинокий, не зная, чем заняться — горец, который, может, и не видывал таких, как она. Она подвернулась, напустила феромонов, чтобы его возбудить — ух!

— Тебе-то какая печаль? Ну да, он твой друг, но не думаю, чтобы это жалкое существо было способно на что-то большее, чем выманить у него немножко денег. — Табита глотнула дым. — Знаешь, — сказала она, — это наглядный пример культурной отсталости ифриан. Человеческие идеи подействовали на них до определенной степени, и теперь они не умерщвляют тех, кто отклоняется от нормы. Но медицина у них на нуле — они не развивают ее ни ради реабилитации, ни ради простого милосердия. Когда-нибудь…

Он почти не слушал ее.

— Водан должен жениться на Эйат, — сказал он, стиснув зубы.

— Да? — подняла брови Табита. — На той, о которой ты мне говорил? А тебе не кажется, что она порадовалась бы тому, что он немножко развлекся и забылся?

— Нет, не кажется! Она слишком чиста. — Аринниан осекся и подумал: «Может, рискнуть? Мне тоже не помешало бы забыться». — Но если ты относишься к этому так легко, — буркнул он, — может, займемся тем же самым?

Она устремила на него долгий взгляд. Молния сверкнула ближе, и раздался тяжелый раскат. Аринниан остыл, и ему стоило труда не отводить глаз и не ежиться.

— Ты злишься, да, Крис? — усмехнулась наконец она. — Но и надеешься тоже.

— Прости, — выдавил он. — Я н-не хотел проявлять неуважения. Я сказал это к примеру — чтобы ты поняла, почему я так расстроен.

— Я могла бы возмутиться, — улыбнулась она скорее сочувственно, чем игриво, — если бы не знала, что ты сказал это вовсе не к примеру. Отвечаю: нет, спасибо.

— Я так и думал. Мы, птицы… — Он не договорил, уставился в свою кружку и осушил ее одним глотком.

— Кто это «мы»?

— Ну… наше поколение, скажем…

Она кивнула, и ее волосы отразили слабый свет.

— Понимаю, — серьезно сказала она. — Мы неразборчивы, как каккелаки, и не слишком уважаем своих партнеров, но не трогаем птиц другого пола. Ты умный парень, Крис; авалонцы не склонны к самоанализу, но ты-то должен понимать, почему это происходит. Разве тебе не хочется иметь жену, детей?

— Конечно, хочется. Очень.

— Я уверена, почти всем этого хочется. И почти все птицы прошлых поколений завели семьи, поняв наконец самих себя. Но нашу ситуацию не назовешь универсальной. Мы, птицы, действительно отличаемся от других людей тем, что не терпим любопытства к себе. Поэтому статистических данных о нас нет. Да и сама проблема вышла наружу лишь потому, что теперь все валом повалили в чоты. А твой личный опыт, Крис, невелик. Скольких птиц из многих тысяч ты знаешь настолько близко, чтобы иметь доступ в их личную жизнь? Тебе надо поближе изучить своих сородичей — тем более что мы, птицы, хорошо научились разгадывать мимику лица и тела. — Трубка Табиты погасла. Она выбила ее и сказала: — Говорю тебе — твой случай не столь типичен, как ты думаешь, и не столь серьезен. Но мне очень хотелось бы, чтобы разумные во всем прочем люди, уходя в птицы, не тратили жизнь на то, чтобы победить свою природу.

В нем снова проснулся гнев. Кто она такая, чтобы поучать его?

— Погоди-ка…

Табита допила свое пиво и поднялась:

— Я иду к себе в отель.

— Как? — опешил он. Она взъерошила ему волосы.

— Прости. Но боюсь, что если мы сейчас не расстанемся, то здорово поцапаемся. А я слишком хорошо к тебе отношусь. Встретимся в другой раз, если захочешь. А теперь я залезу в постель и закажу в Центральной библиотеке что-нибудь из Гомера.

Ему не удалось ее разубедить. Больше всего, пожалуй, огорчило его, как спокойно она отметала все его уговоры. Наконец, холодно распростившись с ней, он поплелся к ближайшему телефону.

Первая женщина, которой он позвонил, была на работе. Рабочий день на оборонных заводах продолжался от семи до пятнадцати с минутами часов плюс сверхурочные. Вторая его знакомая заявила, что муж дома и она его сейчас позовет; Крис извинился, сказав, что неправильно набрал номер. Третья была свободна. Эта толстушка болтала без умолку, а мозгов у нее было как у бариящера. Да какая разница?

Проснулся он на заре. Она вспотела во сне, и ее дыхание отдавало алкоголем. Он удивился, почему воздух такой горячий и липкий. Сломался кондиционер? Нет — ведь было объявлено, что если нужно будет включить силовые экраны, то потребуется столько энергии, что Контроль Среды будет вынужден отключить…

Силовые экраны!

Аринниан вскочил с постели. Дождь перестал, хотя небо было пасмурным, но сквозь сплошной покров Аринниан разглядел вспышки. Он пошарил глазами по пыльной, захламленной комнате и включил головид.

Вытянутое изображение диктора повторяло снова и снова:

— …объявлена война. Сегодня курьер с Ифри доставил в Грей известие о том, что Терра объявила войну.

Глава 7

— Наша стратегия проста, — говорил адмирал Кахаль. — Я предпочел бы, чтобы она была еще проще: массовое сражение обоих флотов, и победитель получает все.

— Вряд ли ифриане окажут нам такую любезность, — заметил губернатор Саракоглу.

— Да. Начнем с того, что для этого они недостаточно организованы. Централизованные действия не в их характере. Кроме того, они должны сознавать, что открытое сражение неминуемо проиграют — хотя бы потому, что уступают нам числом. Предполагаю, что они предпочтут затаиться — и будут совершать вылазки, уничтожать наши мелкие корабли, охотиться на наши грузовые транспорты. Нельзя идти прямо в Сферу с подобной угрозой в арьергарде. Слишком дорого нам это обойдется. Нас может постичь катастрофа, если мы окажемся между внутренними и внешними их силами.

— Следовательно, начнем с захвата их отдаленных баз.

— Основных баз. Нас не должны беспокоить мелкие новые колонии или второстепенные союзники, у которых по несколько кораблей на планете. — Кахаль показал светящейся указкой на темный экран, где яркими точками горели звезды их сектора. Их были тысячи на этом пространстве в несколько условных парсеков, и мало кто. смог бы назвать их по именам. Кахаль смог бы. Он сознавал, что это не так уж важно — для такой информации существуют компьютеры. Но это было одним из проявлений его военного дара.

— Ближайшая к нам — это Лаура, — сказал он. — Дальше идут Гру и Крау, образующие с ней треугольник. Дайте мне их — и я обязуюсь пойти прямо на Кветлан. Тогда им придется собрать все, что у них есть, чтобы защитить свою родную звезду? А поскольку мои тылы и линии снабжения к тому времени будут сравнительно обеспечены, я дам то самое решающее сражение.

— Угу. — Саракоглу потер свой массивный подбородок, скрипя щетиной: он так заработался, что забывал мазаться ингибитором после депиляции. — Значит, первый удар будет по Лауре?

— Разумеется. Но не всей армадой. Мы разделимся натрое. Два соединения медленно начнут продвигаться к Гру и Крау, но нападать на них не станут, пока не будет покорена Лаура. Все три соединения достаточно сильны, но я хочу сначала прощупать ифрийскую тактику — и проверить, не прячут ли они в своих перьях какой-нибудь неприятный сюрприз.

— Они могут, — ответил Саракоглу. — Вы знаете, что разведданные относительно их оставляют желать много лучшего. Шпионаж в нечеловеческих обществах нелегко наладить — а изменники среди ифриан почти не встречаются, по крайней мере такие, которые что-то знают.

— Но почему бы не заслать агентов в то почти целиком человеческое поселение Лауры?

— Заслали, адмирал, заслали. Но в этих мелких замкнутых общинах они смогли узнать только то, что и так широко известно. Вам следует учесть, что люди Авалона больше не думают, не говорят и даже не ходят так, как люди Империи. Подражать им не представляется возможным. А подкупить опять-таки очень мало кого удается. Более того, авалонское Адмиралтейство создало железную систему обороны. Их второй по старшинству, Холм его фамилия, в свое время, похоже, облетел всю Империю, и официально, и неофициально. И обучался в одной из наших академий. Ему знакомы наши методы.

— А я слышал, что он за последние годы не только во много раз увеличил лаурийский флот, но и хорошо укрепил свою планету. Да, им придется заняться в первую очередь.

Этот разговор происходил несколько недель назад. Теперь настал день (условный день среди нескончаемой звездной ночи), когда терране подошли вплотную к противнику.

Кахаль сидел один среди гудящей тишины своего супердредноута «Валендерей» в окружении экранов и нескольких радиальных километров металла, техники, оружия, брони, энергии, населенных тысячами живых существ. Но в эту минуту он думал только о том, что лежит снаружи. В большой иллюминатор он видел тьму с алмазными роями звезд — и крошечную Лауру, далекую, за целых девятнадцать астрономических единиц от него, но золотую и яркую, очень яркую.

Флот вышел из гиперрежима и шел к ней на гравитяге. Большинство кораблей намного опережало флагман. Встречи с противником следовало ждать с минуты на минуту.

Адмирал скривил правый угол плотно сжатого рта. Кахаль был высокий, тощий, остроносый; туго стянутые волосы и острая бородка остались черными, хотя его возраст близился к седьмому десятку. Форма его была настолько проста, насколько допускало его звание.

Адмирал непрерывно курил. Вынув последнюю сигарету из обожженного рта, он растоптал ее, словно червяка. «Почему так трудны эти последние минуты ожидания? Не потому ли, что я посылаю людей в бой, а сам остаюсь в безопасности?»

Его взгляд упал на фотографию покойной жены — она стояла среди высоких деревьев перед их домом в Вера Фе. Адмирал хотел было оживить снимок, но передумал и включил плейер.

Зазвучала музыка, которую любили они оба, почти забытая на Терре, но бессмертная в своей торжественной ясности — «Пассакалия» Баха. Адмирал откинулся назад, закрыл глаза и отдался целебным звукам. Долг человека в этой жизни — выбирать наименьшее зло из всех возможных.

Прожужжал сигнал вызова, и адмирал очнулся. На экране появился командир корабля:

— Сэр, Третья передовая эскадра докладывает о начале боевых действий. Подробности неизвестны.

— Хорошо, гражданин Фейнберг. Докладывайте мне немедленно все самое худшее.

Скоро информация пойдет потоком, с которым не справится ни один живой мозг. Ее пропустят через целую сеть людей и компьютеров — остается только надеяться, что дошедшие до него выжимки будут иметь хоть что-то общее с действительностью. Но первые сообщения всегда помогают почувствовать пульс боя.

— Есть, сэр. — Экран погас.

Кахаль выключил музыку.

— Прощай покамест, — прошептал он и встал. В каюте была еще одна вещь, принадлежавшая лично ему, — распятие. Адмирал снял фуражку, опустился на колени и перекрестился.

— Отче, прости нас за то, что мы творим. Смилуйся, Отче, над всеми погибшими. Аминь.

— Получено сообщение, маршал, — сказал ифрианин. — Столкновение с терранами примерно в двенадцати астрономических единицах от нас, в направлении Копий. Обе стороны открыли огонь, но потерь пока как будто нет.

— Благодарю. Продолжайте держать меня в курсе. — Холм выключил интерком. — Много мне толку от твоих сообщений! — простонал он.

Он сделал в уме расчет. Свет, радиоволны, нейтрино проходят астроединицу минут за восемь. Новости уже устарели на полтора часа. Может быть, первая пробная стычка мелких передовых кораблей уже закончилась, и обломки побежденных несутся по бешеным орбитам, а победители жгут топливо так, будто у них в реакторах маленькие солнца, пытаясь набрать кинетическую скорость для переформирования. А может быть, к передовым подошли более крупные силы с обеих сторон и перебрасываются боевыми ракетами.

Маршал выругался и хлопнул кулаком о ладонь.

— Если бы у нас была гиперсвязь… — Но это нереально. «Мгновенный» импульс, посылающий корабль за предел естественной скорости, может быть использован для передачи сообщения примерно за один световой год — но не настолько глубоко в поле тяжести звезды, где корабль рискует развалиться, перейдя на нерелятивистский режим; это может сойти с рук лишь при абсолютно верной настройке, а кто в ней уверен на войне? И если бы у терран тоже была гиперсвязь, война с ними была бы совсем безнадежным делом — тогда как сейчас оно безнадежно лишь наполовину. «На кой черт я опять пережевываю эту муру?.. Ферун там — а я здесь!»

Он вскочил, подошел к окну и уставился на улицу. Сигара у него в зубах дымилась, как вулкан. День был оскорбительно хорош. Осенний бриз нес соленый запах с залива, который сверкал и переливался в блеске Лауры, и запах садов, окружающих дома. Вдали в голубой дымке виднелись холмы северного побережья. Над головой мелькнули крылья. Холм ничего не замечал.

К нему подошла Ровена.

— Ты же знаешь, дорогой, — ты должен был остаться. — Ее грива по-прежнему отливала золотом, и она была такой же тонкой и стройной в своем комбинезоне.

— Ну да. В резерве. Тылы, компьютеры, связь. Может, Ферун лучше меня разбирается в космической войне, но это я создал оборонное заграждение вокруг планеты. Мы договорились обо всем несколько месяцев тому назад. Для меня нет никакого бесчестья в том, что я подчинился доводам рассудка. — Он обнял жену. — Но Боже мой, Ро, я не думал, что это будет так тяжело!

Она положила его голову себе на плечо и погладила поседевшие волосы.

Ферун из Туманного Леса хотел свою жену взять с собой. Варр сопровождала его на протяжении всей его карьеры, рожала и растила детей на борту семейных кораблей, сопровождающих каждый ифрийский флот, обучала и возглавляла ракетные службы. Но теперь она заболела, и медики не успели поставить ее на ноги до начала войны. Все стареют, как ни странно. Ему не хватало ее суровой поддержки.

Однако ему некогда было вспоминать об их прощании. На флагман поступали все новые и новые рапорты. Начинала складываться картина боя.

— Смотри, — сказал он. Компьютеры только что внесли изменения в световую схему на экране, где были обозначены солнца, планеты и цветные искорки кораблей. — Бой идет здесь, здесь и здесь. В других местах источники нейтринных потоков еще проверяются.

— Очень скудная информация, — при помощи перьев ответил его адъютант.

— Пока да — уж очень велики расстояния. Однако пробелы мы можем восполнить путем рассуждений, если допустим, что их адмирал знает свое дело. Я почти уверен, что он хочет взять нас в клещи с двух сторон. С юга и севера эклиптической плоскости — вот так. А дальше у него должны быть резервы. Чтобы не растягиваться, рискуя тем самым быть обнаруженными, они должны наступать прямо от Пакса. Я бы лично держал их поближе к эклиптике. Стало быть, когда сомкнутся клещи, их надо ожидать вот отсюда.

На мостике их было только двое, при всей обширности помещения. Ифрианам нужно много места, чтобы расправить крылья. Экраны связи, компьютеры, офицеры и рядовой состав прочно связывали их с кораблем, и более тонкие нити — с тем пространством, что темнело и сверкало снаружи, где завязался смертельный бой. Лязг и грохот в корабельных отсеках едва доносился до них сквозь глубокий гул двигателей. Теплые струи воздуха, пахнущего корицей и янтарным зевом, шевелили им перья. Запах крови включат, только если флагман вступит в бой — экипаж быстро вымотается, если применять сильные стимулы.

В планы Феруна не входило так рано вводить в дело свой супердредноут. Мощный флагман — его последняя ставка. Тогда он покажет терранам, что корабль не зря назвали в честь места одной старой битвы на Ифри. Это название значилось на англике на обоих бортах: «Адова Скала».

На экране возник новый рой искорок. Яркость соответствовала типу корабля, насколько позволял анализ нейтринных потоков. Адъютант вздрогнул, и его гребень встал торчком.

— Еще вражеские корабли — так много и так скоро? Похоже, дядя, наше дело плохо.

— Мы это предвидели. Пусть эта игрушка тебя не гипнотизирует. Я бывал и в худших переделках. Наполовину состою из пересаженной ткани и боевых ран. Однако еще держусь в воздухе.

— Прости, дядя, но почти все твои сражения были полицейскими акциями в пределах Сферы. А теперь мы имеем дело с Империей.

— Я все это сознаю. Кроме того, я прошел высший курс военного дела, и теоретический и практический, — мимически выразил Ферун и добавил вслух: — Компьютеры, роботы, машины — это только половина воинского искусства. Есть еще живые мозги и сердца.

Царапая когтями по полу, он подошел к иллюминатору и выглянул в него. Его наметанный глаз приметил среди звезд огонек корабля. Остальной его флот был невидим в пространстве, по которому раскинулся.

— Бой возобновляется, — произнес голос из интеркома.

Ферун неподвижно ждал продолжения. Ему вспомнились слова из одной старой земной книги — он любил их читать: «Страх царя подобен рыку льва: кто пробуждает в нем гнев, грешит против собственной души».

Часы складывались в дни, и оба флота в бескрайнем пространстве космоса нащупывали врага, чтобы вцепиться ему в горло.

Заметьте себе: при линейном ускорении, равном земной силе тяжести, корабль из «спокойного старта» может покрыть одну астрономическую единицу — около 149 миллионов километров — часов за пятьдесят. В конце этого периода он приобретает скорость 1060 километров в секунду. Еще один такой период — и он увеличит скорость вдвое и покроет расстояние в четыре раза большее. Какое бы количество энергии ни вырабатывали термоядерные двигатели, какая бы маневренность ни достигалась с помощью гравитяги, действующей наперекор той сети зависимостей, которую мы называем космосом, — столь крупные величины не так легко изменить.

А тут еще огромнейшие расстояния — даже между планетами. Объем сферы радиусом в одну астроединицу вмещает тринадцать миллионов планет вроде Земли; увеличение радиуса в десять раз означает, что объем увеличится в тысячу. Самые чувствительные приборы нескоро исследуют такие глубины и ничего не покажут точно, если только искомый объект не где-то по соседству, и не скажут, где этот объект в данный момент, если сигналы не превышают скорости света. Пока растет удручающе неполный запас информации, меняются не только параметры боя, меняются уравнения. Обнаруживается, что вы потеряли целые часы, двигаясь совсем не в ту сторону, и потеряете еще целые часы или дни, стараясь поправить дело.

И вдруг почти рядом с вами оказывается противник, идущий со скоростью, почти равной вашей, и завязывается бой, который может кончиться через несколько секунд.

— Номер седьмой — пуск! — предупредил робот-диспетчер и вышвырнул «Звездного Филина» навстречу врагу.

Двигатели включились, и их гул отозвался глубоко в теле Филиппа Рошфора, пристегнутого к пилотскому креслу. Над приборной доской и за каждым его плечом иллюминаторы сияли солнцами. Лаура, затемненная, чтобы не слепила глаза, выделялась маленьким диском между двух перламутровых крыльев зодиакального света.

Просигналил и зажегся радар, показав стрелку на пустом экране. У Рошфора екнуло сердце. Он невольно глянул в ту сторону и увидел цилиндрический предмет, приближающийся к огромному боку «Ансы».

Во время запуска антигравитационный экран на соответствующем участке корабля-носителя отключается. Торпеду отразить нечем. Если она поразит цель… Несколько килотонн в вакууме действуют не столь разрушительно, как в воздухе или в воде; и корабль-носитель бронирован и герметизирован против взрыва и теплового удара, а также хорошо экранирован от жесткой радиации. Однако он все же будет тяжко ранен — возможно, изувечен, а людей разорвет на куски, изжарит заживо среди воплей, молящих о смерти.

Блеснул энергетический луч. За этим последовала ослепительная вспышка. Датчики передали информацию соответствующему компьютеру. Через секунду после взрыва прозвучал мелодичный сигнал: «Цель поражена». Один из лазеров Ва Чау разделался с торпедой.

— Отлично! — крикнул Рошфор в интерком. — Молодец, стрелок! — И настроил свои детекторы на поиск судна, которое должно быть где-то поблизости, раз выпустило эту торпеду.

Цель обнаружена. Захват. «Звездный Филин» ринулся вперед. «Анса» таяла среди созвездий.

— Дай мне примерное время выхода на цель, Абдулла, — сказал Рошфор.

— Он, кажется, нас заметил, — с каменным спокойствием ответил Гелу. — Все теперь зависит от того, попытается он уйти или будет приближаться… Угу, так и есть — драпанет. — «Если честно, я на его месте сделал бы то же самое, раз крейсер выплевывает катера, — подумал Рошфор. — Шкипер и так проявил храбрость, подойдя столь близко». — Можем перехватить его минут через десять, если допустить, что он идет на предельном ускорении. Но не думаю, что кто-то еще сумеет нам помочь, а если будем ждать помощи, он уйдет.

— Ждать не будем, — решил Рошфор. Он передал по лазеру о своих намерениях командованию эскадрой на борту крейсера и получил добро. Ему хотелось бы при этом, чтобы пот не прошибал его так обильно. Однако он не боялся: пульс бился сильно, но ровно, и он никогда еще не видел звезд с такой ясностью и точностью. Хорошо, что он обладает врожденным мужеством, которое еще развилось после психотренинга в Академии.

— Если одержите победу, — сказал командир, — идите в сектор… (последовала цепочка цифр, и компьютер записал ее) и действуйте по своему усмотрению. По нашим данным, там находится легкий боевой корабль. Мы с «Ганимедом» постараемся подавить его оборону. Удачи.

Голос умолк. Катер понесся, быстрее с каждой секундой, пока баллистические приборы не подали сигнал к торможению. Рошфор отдал соответствующий приказ. Ни с того ни с сего ему вдруг вспомнилась слышанная когда-то лекция: «Решения должны принимать люди: пилоты, стрелки, все члены экипажа. А машины исполняют эти решения — прокладывают курс, ведут по нему корабль, заряжают, стреляют, делая это быстрее и точнее, чем дано нервам и мускулам. Есть машины, которые также способны принимать решения: это компьютеры сознательного уровня. В прошлом такие применялись. Но хотя их логические способности намного превышают ваши или мои, им всегда не хватает чего-то — интуиции, предвидения, как ни назови. Кроме того, они слишком дороги, чтобы широко использоваться в военных целях. Вы же, господа, представляете собой многоцелевые компьютеры, да еще заинтересованные в том, чтобы выжить в бою. Компьютеры этого вида широкодоступны и, если не считать затрат на программирование, производятся за девять месяцев без применения квалифицированного труда». Рошфор, бывало, говорил младшим соученикам, что, если они в этом месте не засмеются, им снизят три балла.

— Выходим на цель, — сказал Гелу.

Вспыхнули силовые лучи. Пылающие фотоны, отмечающие их путь, были самой ничтожной частью заключенной в них энергии.

Вражеский луч лизнул «Звездного Филина». Автоматы отвели катер в сторону, не успел лазер прожечь его тонкую броню. Взвыли боковые двигатели. Внутреннее поле тяжести не сумело полностью компенсировать внезапную высокую перегрузку. Ремни, пристегивающие Рошфора к креслу, напряглись и заскрипели, и тело отяжелело.

Потом все прошло. Вернулась нормальная сила тяжести. Они уцелели. Не придется, пожалуй, даже латать корпус: если в них и попали, отверстие так мало, что заварится само. Вот он, враг — его видно невооруженным глазом!

Руками и командой Рошфор направил свой катер прямо на его акулообразный корпус. Он рос с чудовищной быстротой. Из него ударили два луча. Рошфор твердо держал вектор. Он надеялся, что это поможет Ва Чау найти источники и подавить их, пока они не причинили серьезного вреда. Вспышка! Еще вспышка! Лучи померкли.

— Отлично! Торпеды готовь!

Ифрийский корабль приближался, и уже виден был знак у него на борту — колесо с цветочными лепестками вместо спиц. Точно — они рисуют картинки на своих катерах, так же как мы даем своим имена. Интересно, что это означает? Ему говорили, что некоторые ифрийские катера стреляют ядрами. Но это не слишком опасно, если относительная скорость составляет десятые доли километра в секунду.

Ифрианин пустил торпеду. Ва Чау сбил ее точным попаданием. Торпеда «Звездного Филина» попала в цель.

Взрыв произошел так близко, что огненные газы закрыли терранам видимость. В борт ударил осколок, и «Филин» загудел. Потом прошел мимо и очутился один в пустом космосе Враг превратился в облако, которое быстро таяло — осколки металла, а возможно, и костей вскоре остынут, станут метеоритами; они уходили за корму и через несколько минут исчезли из виду.

— Извините за выражение — йеху-у! — нетвердо сказал Рошфор.

— Близко рвануло, — заметил Гелу. — Надо будет пройти антирадную обработку, как вернемся.

— Угу. Но мы еще не закончили. — Рошфор отдал распоряжение о смене вектора. — Веселей, ребята — вы показали себя молодцом.

Они еще не добрались до места, когда радостный голос по радио и еще одна короткая вспышка сказали им о том, что осиный рой катеров и торпед доконал вражеский крейсер.

Глава 8

Медленно сближались и соприкасались участки космоса, где шла война. Корабли не вытягивались в линию. Отрой невозможно было бы удержать — кроме того, любое жесткое формирование навлекло бы на себя ядерный огонь. Лишь эскадры катеров могли какое-то время следовать свободным эшелоном. Если два крупных корабля сходились на сотню километров, это считалось близким расстоянием. Однако запаздывание информации стремилось к нулю, надежность обнаружения повышалась, и все чаще завязывались смертельные схватки.

Появилась возможность довольно точно определять, что и где противник вводит в игру, а стало быть, обдумывать действия флота и руководить им.

В докладе Кахаля Саракоглу, записанном на пленку, говорилось: «Если все ифрийские системы столь же сильны, как Лаура, нам потребуется весь имперский флот для их подавления. Здесь у них имеется, или имелось, около половины от числа моих кораблей — то есть шестая часть сил, которые мы сочли достаточными для занятия всей Сферы. Это, конечно, не значит, что их силы распределены пропорционально. Им, по нашим меркам, не хватает тяжелых судов. Зато истребителей, а также корветов и торпедоносцев на удивление много. Я очень рад, что ни одно другое вражеское солнце, за исключением самого Кветлана, не может даже отдаленно сравниться с Лаурой!

Однако наши успехи удовлетворительны. Говоря попросту — подробный технический отчет прилагается, — половина того, что у них осталось, отступает к Авалону. Мы намерены последовать за ними, уничтожить их и таким образом овладеть планетой.

Остальной их флот понемногу уходит в космос. Несомненно, они замышляют укрыться среди необитаемых планет, лун и астероидов системы, где у них могут быть базы, и продолжать войну методом налета. Это будет скорее досаждать нам, нежели представлять угрозу, и когда мы оккупируем их планету, правительство их отзовет. Крупные суда, способные двигаться в гиперрежиме, могут уйти на соединение с другими силами Сферы — но это опять-таки не настолько уж серьезно.

Нельзя сказать, что я недооцениваю противника. Они сражаются умело и упорно. Должно быть, они намерены задействовать оборонный пояс своей родной планеты вкупе с отходящими к ней кораблями. Дай Бог — скорее ради них, чем ради нас, а особенно ради безвинных женщин и детей обеих рас планеты, — дай Бог, чтобы у их лидеров хватило ума капитулировать, пока мы не причинили им слишком большого вреда».

В небе сияла половинка Авалона, сапфировая с серебром, такая маленькая и родная среди звезд. Из ее тени выходила Моргана. Ферун вспомнил, как ночами летал под нею с Варр, и прошептал: «Луна восторга моего, ущерба ты не знаешь…»

— Чего? — переспросил Дэниел Холм с экрана.

— Так — задумался, — вздохнул Ферун. — Времени у нас в обрез. Они идут. Я хочу удостовериться, что ты не возражаешь в целом против плана сражения.

Лазерному лучу требовалось несколько секунд, чтобы дойти от флагмана до штаба. Ферун вернулся к своим воспоминаниям.

— Еще как возражаю! — буркнул Холм. — Я тебе уже говорил. Ты привел «Адову Скалу» слишком близко. Первоклассная мишень.

— А я тебе говорю — мы больше не нуждаемся в ней как во флагмане. — «Хотел бы я, чтобы было иначе, но мы понесли слишком жестокие потери». — Зато нам пригодится ее огневая мощь — ну, и потом она действительно послужит приманкой. Вот почему я никогда по-настоящему не собирался уводить ее на Кветлан. Там она — лишний корабль. А здесь — ключ нашей обороны. Если нам повезет, она уцелеет. Я знаю, наш план не гарантирует успеха, но это — лучшее, что могли придумать мои люди, компьютеры и я сам за этот срок; а ты знал заранее, что срок будет коротким. Менять что-то сейчас — значит навлечь на себя беду.

Настало молчание. Корабль шел вперед, и Моргана отходила от Авалона.

— Что ж… — обмяк Холм. Он похудел, и скулы у него торчали, как верхушки скал. — Ты прав, пожалуй.

— Дядя, сообщают о начале боевых действий, — сказал адъютант Феруна.

— Уже? — Первый маршал Авалона посмотрел на экран. — Слышишь, Дэниел Холм? Попутного тебе ветра. — И он-выключил связь, прежде чем человек успел ответить. — Ну а теперь, — сказал он адъютанту, — мне нужен новый расчет оптимальной орбиты для этого корабля. Просчитай ходы терран… лучшие с их точки зрения, в свете имеющихся у нас данных… и соответственно продумай наши.

В космосе сверкали взрывы. Далеко не каждый из них означал попадание в цель, но огонь все учащался.

«Три Звезды» отошли от своего крейсера. Детекторы катера сразу же засекли движущийся объект. Через несколько секунд поступил результат анализа: терранский «метеор», возможен перехват, сопровождения не наблюдается.

— Добыча! — пропел Водан. — Через пять минут выйдем на выстрел.

По катеру прокатилось «ура». Две с лишним недели маневрирования в тесной металлической скорлупе, не считая тех редких, кратких часов, когда флотилия вступала в бой, были тяжким испытанием.

Их новый вектор указывал прямо на Авалон. Планета росла в небе — Водан летел к Эйат. В победе он не сомневался. «Три Звезды» оснащены на совесть. Размером он превышал соответствующий по классу имперский катер — ифрианам требуется больше места; поэтому ускорение противника было чуть выше. Зато у ифриан была сильнее огневая мощь.

Водан убрал ноги с насеста и повис на ремнях, расправив крылья. Он медленно взмахивал ими, накачивая богатую кислородом кровь в свое сильное, быстрое тело. Каждая клетка в нем трепетала и пела. С кормы доносился шорох — все четыре члена его экипажа следовали его примеру. Вокруг сверкали звезды.

Все внимание Дэниела Холма сосредоточилось на трех макетах в его кабинете. Карта Авалона показывала расположение планетарных установок. Почти все они были замаскированы и, как надеялся Холм — он молился бы об этом, будь он верующим, — оставались неизвестными врагу. Вокруг голографического глобуса двигалось по многочисленным орбитам множество точек. Многие станции были смонтированы всего несколько дней назад на подземных заводах-автоматах — тоже секретных, как полагалось — и тогда же запущены в космос. Третий экран, наконец, показывал то, что было известно о перемещении кораблей.

Холму очень хотелось закурить, но во рту уже горчило от дыма. Эх, выпить бы сейчас! Да нет, не выйдет. Он позволял себе только те наркотики, которые помогали ему держаться на ногах не слишком дорогой ценой.

Он смотрел на экран с картиной космического боя. «Да. Они явно намереваются захватить наш флагман. Идут к нему со всех сторон».

Маршал подошел в окну. Снаружи было еще темно, но первые проблески дня уже обрисовывали дома и зажигали залив. Небо над головой отливало пурпуром, и звезды виднелись расплывчато сквозь негаэкраны. Настройка экранов постоянно менялась, чтобы обеспечивать защиту и в то же время пропускать воздух. От этого в атмосфере возникали легкие завихрения, холодные и чуть влажные. Но пейзаж оставался безмятежным. Бури бушевали в космосе и в сердцах обитателей планеты.

Холм был одинок — так одинок, как никогда в жизни, хотя в любой момент мог разбудить скрытые силы своего мира. Да, это мог сделать только он; компьютеры лишь советовали. Так, должно быть, чувствует себя пехотинец перед атакой.

— Есть! — крикнул Рошфор.

Он увидел пятнышко света в поставленном на предельное увеличение иллюминаторе. Оно постепенно росло, превращаясь в иголку, в веретено, в игрушечный кораблик — и наконец, в поджарого остроносого охотника с тремя золотыми звездами на борту.

Их векторы почти совпадали. Катера приближались один к другому медленнее, чем к планете. «Странно, — думал Рошфор, — что «Анса» подошла так близко, не встретив никакого сопротивления. Может, они обороняются так, для видимости? Очень не хотелось бы для видимости убивать кого-то». Авалон был прекрасен. Левая сторона его большого диска светилась лазурным, бирюзовым, индиговым, играла тысячью оттенков синего под чистым покровом облаков, с зелеными, коричневыми и бурыми проблесками суши. На правой стороне царила тьма, лишь луна озаряла таинственным светом облака и океаны.

Ва Чау сделал пробный выстрел. Результата не последовало — расстояние было слишком велико. Но скоро оно сократится. Теперь Рошфор уже без всякого увеличения видел вражеский катер — пока только как огонек. Но он двигался на фоне звезд, твердо идя своим курсом в отличие от небесных огней.

Космос пылал пожаром на тысячу километров вокруг гигантской «Адовой Скалы». Она не пыталась уйти — да ей это и не удалось бы, учитывая ее массу. Она кружила по орбите вокруг своего мира. Вражеские корабли атаковали ее, обстреливали, уходили и вновь разворачивались для броска. Их было много — она одна, хотя и окруженная роем «метеоров» и «комет». Ее огневая мощь, однако, устрашала — так же как мощь ее приборов и компьютеров. Она до сих пор оставалась неповрежденной. Когда нужно было отключить часть силового экрана, чтобы выпустить снаряд, лазеры охраняли образовавшуюся брешь.

В ее корпус били лучи — но ни один не удерживался на месте достаточно долго, чтобы расплавить тяжелую броню. Бомбы, испускающие смертоносную радиацию, взрывались за пределами ее защиты. Гамма-кванты и нейтроны слой за слоем откладывались на внутренних экранах. Но последние из них, проникавшие все же в отсеки, где находились живые существа, были так немногочисленны, что обычные медикаменты сводили их действие на нет.

«Адова Скала», построенная в космосе, никогда не коснется поверхности планеты. Сама по себе маленькая планета, она сбивала корабль за кораблем, если они осмеливались подойти слишком близко.

Сверхновая Кахаля была сильнее. Но он не собирался рисковать «Валендереем». Его мощная броня и вооружение предназначались для того, чтобы защищать командование флота. Узнав о сражении, адмирал посмотрел на свой экран.

— Мы теряем мелкие суда. Она съедает их, — произнес он почти про себя. — И мне очень не хочется посылать туда корабли покрупнее. Вражеская оборона, оказывается, гораздо сильнее, чем мы ожидали, скоро мы почувствуем это на себе. Однако пока скорости и маневренность не привели нас к успеху. Нужен чисто силовой перевес, чтобы одолеть это чудище; а пока мы не одолеем его, мы бессильны что-либо сделать с планетой. Итак… — потянул он себя за бородку, — «Персей», «Малая Медведица», «Регул», «Юпитер» и их катера должны с ней справиться… достаточно быстро и достаточно далеко от планеты, чтобы отразить и то, что пустят оттуда.

Тактические компьютеры одобрили и разработали его решение. Адмирал отдал приказ.

Водан увидел прошедшую мимо торпеду.

— Хорошо! — крикнул он. Если бы сила его торможения была на несколько мегадин меньше, эта ракета могла бы попасть в него. Торпеда притормозила и развернулась, вновь наводясь на цель, но стрелок Водана сбил ее.

Терранский катер шел ниже и левее. Приборы Водана показывали, что он использует больше боковую тягу, чем продольную. Пилот, должно быть, планирует пересечь ифрианину дорогу всего за несколько километров от его носа, выпустить завесу, затемняющую радар, и попробовать поразить противника лазерными лучами, прежде чем тот приблизится на дальность выстрела. Поскольку ифриане, в отличие от терран, не сражаются в скафандрах — как можно сохранить здравый рассудок после нескольких часов в этой тесной оболочке? — дыра в корпусе убьет их всех.

«Ишь ты, сын зирраука», — весело подумал Водан. Это было почти то же самое, что вновь парить в воздухе, несмотря на медленность и неуклюжесть космического сражения. За время их поединка Авалон вырос так, что занимал весь носовой иллюминатор. Пожалуй, они ближе к атмосфере, чем это благоразумно при их скорости. Пора кончать.

И Водан понял, как это сделать.

Он продолжал постепенно замедлять ход, будто намереваясь отклониться от курса. Терранин скорее всего подумает: «Он раскусил мой план. Как только я ослеплю его радар, он уйдет в сторону. Но мы идем не в гиперрежиме. Со скоростью лучей ему не сравниться. И они накроют весь конус его возможных перемещений».

Однако для этого орудийной башне нужен постоянный вектор. Иначе в уравнении появится слишком много неизвестных, и мишень получит отличный шанс уйти. Какую-то долю минуты, если Водан угадал правильно, «метеору» будет помогать его превосходящая мобильность. А у Водана — превосходящее оружие.

Терранин ожидает торпеды, которую легко сбить. Но он не представляет себе, какой пучок энергии может сосредоточить на нем его противник, если включит все свои лазеры на предельную мощь. Водан произвел вычисления, и стрелки приготовились.

«Метеор» повернул наперерез, крошечный на фоне сияющего Авалона, и вдруг испустил облако мерцающего тумана. Оно мгновенно разошлось, превратившись в завесу. И скрыло оба корабля.

Металлическая пыль рассеялась, вновь открыв огромный, спокойный Авалон. Водан прекратил огонь — лазеры могли перегореть. «Метеор» не отвечал. Водан включил увеличение и увидел дыру у него в корме, около двигателей. Из дыры вырывался воздух, и вода застывала призрачно-белой пыльцой, прежде чем исчезнуть в беспредельности. Ускорение прекратилось.

Радость переполнила Водана.

— Попали! — крикнул он.

— Как бы он не выпустил все торпеды разом, — предостерег механик.

— Нет. Посмотри отсюда, если хочешь. Поражен его энергоблок. У него осталось только то, что есть в конденсаторе. Если он сможет использовать свой запас на полную мощь, в чем я сомневаюсь, все равно не сумеет придать снаряду нужную начальную скорость.

— К-х-нг. Прикончим его?

— Поглядим — может, они сдадутся. Стандартный диапазон… Вызываю имперский «метеор». Вызываю имперский «метеор».

«Еще один трофей для тебя, Эйат!»

«Адова Скала» содрогалась и звенела. Внутри стоял гул. Пахло дымом, слышались крики, звучали команды, топали ноги, хлопали крылья. Взрывались переборки, обнажая отсек за отсеком. Опускались герметические экраны, отделяя искореженный металл и разорванные тела от живых.

«Скала» сражалась. Ее еще долго смогут удерживать уцелевшие автоматы, прикрывая отход оставшегося экипажа.

Последним уходил Ферун со своими помощниками и несколькими рядовыми из Туманного Леса, которым было даровано право оставаться рядом со своим виваном. Они пробирались по дрожащим, стонущим коридорам. По сторонам темнели отсеки, где флюоропанели вместе с обшивкой были содраны с могучего скелета.

— Долго ли еще до того, как ее разнесут на куски? — спросил кто-то позади Феруна.

— Какой-нибудь час, — прикинул он. — Ее строили на совесть. Авалон ударит раньше, это точно.

— Когда именно?

— Это решит Дэниел Холм.

Они набились в шлюпку. Ферун сел за руль. Внутреннее поле подняло катер; клапаны медленно отошли вбок; шлюпка вышла в звездную ночь и понеслась к дому.

Ферун оглянулся на изодранный, покореженный, изрешеченный флагман. Расплавленный металл местами застыл безобразными наростами, местами еще светился. Если бы обстрел сосредоточился на участках с пораженной защитой, пара мегатонных ракет могла бы превратить судно в газ и пепел. Но вероятность точного попадания на средней дальности была слишком мала, чтобы противник стал рисковать суперснарядами, которые «Скала» еще могла сбить. Лучше держаться подальше и плавить ее мелкими взрывами.

— Лети с ветром, — прошептал Ферун. В этот миг он забыл свои новоприобретенные чужие взгляды и весь принадлежал Ифри, Туманному Лесу, Варр, предкам и детям.

Авалон ударил. Шлюпка закачалась. Затмились иллюминаторы под невыносимым натиском света. В самой шлюпке освещение вышло из строя. Ифриане прижались друг к другу в реве, жаре и тьме.

Потом все прошло. Шлюпка почти не пострадала. Сработали аварийные системы, включился свет и наружная видимость. Сзади чернела «Скала» на фоне медленно гаснущего пожара, занявшего полнеба.

— Сколько же это мегатонн? — выдохнул кто-то из рядовых.

— Не знаю, — сказал Ферун. — Думаю, достаточно, чтобы искрошить тех терран, которых мы втянули в бой.

— Чудо, что мы сами уцелели, — сказал его адъютант. Все перья на нем стояли дыбом и тряслись.

— Газы рассеялись на многие километры, — пояснил Ферун. — Правда, у нас тут нет генератора защитного поля. Но к тому времени когда фронт достиг нас, даже скорость, эквивалентная нескольким миллионам градусов, не могла намного поднять нашу температуру.

Настала тишина. Вдали еще сверкали разрывы и шарили лучевые мечи. Глаза смотрели в глаза. Здесь все достаточно разбирались в технике. Ферун произнес это за них:

— Ионизирующая радиация, первичная и вторичная. Не могу сказать, какую дозу мы получили. Все счетчики зашкалило. Но до дому, во всяком случае, долетим.

Он сосредоточился на управлении. Его ждала Варр.

Рошфор ощупью пробирался по «Звездному Филину». Генератор внутреннего поля тяжести полетел, и наступила невесомость. За стенками скафандра больше не было воздуха. Тишина давила Рошфора, и он слышал биение своего сердца так же ясно, как чувствовал. Пот выступил на лбу, на носу, на щеках, смотровое стекло запотело, и свет казался мглистым. Он шел откуда-то из вакуума, плотный и яркий.

— Стрелок! — прохрипел Рошфор в микрофон. — Стрелок, ты здесь?

— Боюсь, что нет, — раздался в наушниках голос Гелу, говорившего из машинного отсека.

Маленькое тельце плавало рядом с полуоторванной панелью. Луч пронзил насквозь и скафандр, и тело, спалив его так, что лишь несколько сгустков крови летало вокруг.

— Готов наш Ва Чау, да? — спросил Гелу.

— Да. — Рошфор прижал цинтианина к груди, с трудом сдерживая слезы.

— От прицельного пульта что-нибудь осталось?

— Нет.

— Я, пожалуй, сумею подключить конденсатор к двигателям. От планеты нам на этом не оторваться, но авось сможем сесть, не испарившись по дороге. От пилота потребуется много выдумки. Возвращайся-ка лучше на свой пост, шкипер.

Рошфор открыл шлем убитого, чтобы закрыть выкатившиеся глаза, но веки не хотели опускаться. Он привязал тело кускам оборванного провода и вернулся к своему креслу.

Рация мигала — кто-то вызывал их. Рошфор машинально, поглощенный горем, подключил клемму к скафандру и нажал кнопку приема.

Гортанный и в то же время звенящий голос говорил на англике с акцентом:

— …имперский «метеор». Вы живы? Говорит авалонский корабль. Отзовитесь, или будем стрелять.

— Слыш… слыш… — Сдержав всхлипывания, Рошфор ответил: — Да, говорит капитан.

— Мы примем вас на борт, если хотите.

Рошфор вцепился в спинку кресла, ноги уносило на корму. В ушах гудело и трещало.

— Ифри соблюдает военную конвенцию, — продолжал чужой голос. — Вас допросят, но не причинят вреда. Если откажетесь, будем вынуждены из предосторожности уничтожить вас.

— Кх-х-х… м-м-м…

— Отвечайте! Мы и так уже чересчур близко от Авалона. Опасность попасть под перекрестный огонь возрастает с каждой минутой.

— Да, — услышал Рошфор собственный голос. — Конечно. Мы сдаемся.

— Хорошо. Вы, как я вижу, не запускаете двигатель. И не надо. Мы идем на сближение. Связывайтесь и прыгайте в космос. Мы подцепим вас транспортным лучом и подберем очень скоро. Как поняли? Повторите.

Рошфор повторил.

— Вы хорошо сражались, — сказал ифрианин. — Проявили истинное мужество. Почту за честь принять вас на борт. — И умолк.

Рошфор кликнул Гелу. Они обвязались проводом вокруг пояса, вылезли в шлюз и приготовились выйти. В нескольких километрах виднелся корабль с тремя звездами на борту, летящий к ним, как орел.

В небесах вспыхнул огонь.

Когда погасла рваная красная вспышка, Гелу пробубнил:

— Аллах акбар, аллах акбар… Они исчезли. Что это было?

— Прямое попадание, — сказал Рошфор. Шок нарушил его немоту, он ощутил, как пробуждаются в нем силы, и в мозгу вспыхнул свет — такой же, как только что осенивший их, но холодный. — Они знали, что мы беспомощны и у нас поблизости нет друзей. Но они, несмотря на то что сказал капитан, забыли, как видно, о своих собственных друзьях. Это пошло в ход оружие на планете. Должно быть, в этих снарядах полно самонаводящихся торпед. Наши моторы молчали, а его — нет. Торпеда нашла его по излучению.

— Разве в них нет схем опознавания?

— Очевидно, нет. Чтобы действовать в таком масштабе, авалонцы жертвуют качеством ради количества и полагаются на свое знание расположения кораблей. Они не могли ожидать, что какой-то подойдет так близко. Бой идет гораздо дальше. Думаю, эту торпеду пустили как раз туда, в какое-нибудь имперское соединение, и она случайно прошла мимо нас.

— Угу. — Они висели между светом и мраком, тяжело дыша. — Некому нас теперь подвезти.

— Значит, надо браться за дело. Пошли.

Рошфора, несмотря на новообретенное спокойствие, потрясла мощность авалонского отпора.

Глава 9

Когда катер замер и прекратились грохот и тряска, оставив только невыносимый жар и запах гари, Рошфор лишился сознания.

Он выплыл из небытия через пару минут. Над ним стоял Гелу.

— Ты в порядке, шкипер? — голос механика, казалось, шел откуда-то издалека, а его потное, закопченное лицо расплывалось перед глазами.

— Нормально, — пробормотал Рошфор. — Дай-ка мне… еще стимтаблетку…

Гелу дал таблетку со стаканом воды, благостно омывшей деревянный язык и пересохшее нёбо.

— Рука Фатимы, ну и посадочка! — с трудом выговорил механик. — Я уж думал, нам конец. Как это ты ухитрился?

— Не помню.

Таблетка подействовала, вернув капитану ясность мысли и ощущений и придав ему немного энергии. Теперь он мог вспомнить, что делал в эти последние безумные минуты. Тех эргов, что сохранились в конденсаторах, не хватало на то, чтобы полностью погасить скорость катера относительно поверхности планеты… Рошфор использовал их для управления, для защиты от атмосферного трения, способного воспламенить корабль. «Филин» проскочил полпланеты по тропопаузе[90], как скачет камушек по поверхности воды, и понесся вниз по длинной линии, в конце которой они, по всему, должны были утонуть — дыра в корме не поддавалась починке, а герметичный машинный отсек своей тяжестью потянул бы их на дно, — однако он, Филипп Рошфор, помнится, углядел в море цепь островов и рухнул на один из них…

Некоторое время он дивился тому, что жив. Потом отстегнулся, и они с Гелу возблагодарили Бога, каждый по-своему, помолившись заодно о душе Ва Чау. К этому времени корпус остыл настолько, что они отважились выйти в шлюз. Внешний его клапан оторвало, и катер ушел глубоко в землю.

— Хороший воздух, — сказал Гелу.

Рошфор с благоговением сделал первый вдох. Не только оттого, что в кабине было жарко и воняло — ни одна очистная система космического корабля не сравнится с живым миром. Воздух, льющийся ему навстречу, благоухал озоном, йодом, зеленью, цветами; он был мягкий, но свежий от бриза.

— Похоже, тут стандартное терранское давление, — сказал Гелу. — Как может планета подобного типа удерживать столько газа?

— Ты ведь и раньше бывал на таких.

— Конечно, но никогда особо не интересовался. А теперь, когда мне вернули Вселенную, охота стало узнать, как она устроена.

— Магнетизм помогает, — рассеянно объяснил Рошфор. — Ядро тут маленькое, зато вращение быстрое, поэтому гауссов[91] немало. Кроме того, полю приходится удерживать меньше заряженных частиц, поэтому последние отщепляют меньше газовых молекул. Доля ультрафиолетовых и рентгеновских лучей тоже меньше. Солнце здесь ближе — и дает освещение на десять процентов выше, чем терранское — но оно холоднее, чем наш Сол. Частота распределения энергии здесь ниже, а звездный ветер слаб.

Рошфор осваивался с новой силой тяжести. Теперь его вес равнялся четырем пятым его веса на корабле, в поле стандартной терранской силы тяжести. Потеря шестнадцати кило сначала чувствуется — тело переполняют легкость и радость, которые ни потеря друга, ни вероятность плена не в силах погасить, — а потом начинаешь воспринимать это как должное.

Рошфор выглянул и осмотрелся. В уцелевшие иллюминаторы он уже видел, что эта местность необитаема. Внутренняя часть острова была холмистой, и склон вел к берегу, где разбивался белый прибой, слышный почти за километр. Дальше до самого горизонта простиралось море цвета сиенита — горизонт, несмотря на малый радиус Авалона, не казался ближе, чем на Земле или на Эсперансе. Небо было синее и ярче, чем то, к которому привык Рошфор. Солнце стояло низко и опускалось вдвое быстрее, чем на Терре. Золотой диск казался больше, чем терранское Солнце. Всходил бледный спутник, по угловому диаметру равный четверти терранской Луны. Рошфор знал, что он и в самом деле меньше Луны, но прилив вызывает в два раза выше.

В небе порой мелькали искры — отражение чудовищных взрывов в космосе. Рошфор предпочитал не думать о них. Для него война, по всему видно, кончена. Хоть бы она поскорей кончилась и для всех остальных, чтобы не гибли больше живые существа.

Он стал присматриваться к окружающей его природе. Его катер пропахал и обжег плотный покров низкой бериллово-зеленой поросли, покрывавшей весь остров.

— Вот почему, наверно, на планете нет естественных лесов, — произнес он, — да и животная жизнь на низкой стадии развития.

— Период динозавров? — спросил Гелу, провожая взглядом стаю неуклюжих крылатых существ. У них было по четыре ноги — а у прочих позвоночных на планете в основном по шесть.

— В общем, рептилоидов, у которых развивается нечто вроде шерсти или эффективно работающего сердца. Однако им не устоять против млекопитающих и крылатых форм. Поселенцам пришлось немало потрудиться, чтобы основать свою смешанную колонию, и множество земель у них пустует, включая весь экваториальный континент.

— А ты и правда много знаешь о планете.

— Мне все это было интересно. Ну и… не хотелось, чтобы авалонцы были для меня только мишенями. Мне казалось, что я обязан хоть что-то знать о народе, с которым собираюсь воевать.

Гелу смотрел в глубь острова. Там все-таки росли редкие кусты и деревья. У последних стволы были или низкие и толстые, или тонкие и гибкие, чтобы выдерживать сильные ветра, вызываемые быстрым вращением планеты. Несмотря на осень, многие цветы еще цвели — очень яркие, алые, желтые и пурпурные. На некоторых растениях виднелись гроздья плодов.

— Местная растительность для нас съедобна? — спросил Гелу.

— Да, конечно. Они никогда не добились бы таких успехов в колонизации, если бы не пользовались местными ресурсами. Кое-каких веществ здесь не хватает — витаминов и прочего, завезенных сюда домашних животных по этой причине пришлось генетически подправлять. Мы заболели бы, если бы питались чисто авалонской пищей. Однако это случилось бы нескоро, и я читал, что на вкус здесь почти все приятно. К несчастью, хватает и ядовитых растений, и я не знаю, как их отличать.

— Хм. — Гелу нахмурился и потянул себя за ус. — Надо бы связаться с кем-нибудь, чтобы нас подобрали.

— Не спеши. Сначала надо разузнать побольше. Наших запасов хватит на несколько недель. Может, нам удастся… — он осекся. — А пока что нам надо исполнить один долг.

Им пришлось начинать с розысков в железном хаосе кирки и лопаты; травянистый покров был плотным, а под ним — упорная глина. Закат уже отгорел, когда они похоронили Ва Чау.

Полная луна дала бы им достаточно света: благодаря высокому альбедо, угловому размеру и освещенности она была втрое ярче терранской. Но на небе был только тонкий серпик, который вскоре погас. Похоронную службу читали при свете двух ярких, как белые лампы, соседних планет и бесчисленных звезд. Созвездия были почти те же самые, которыми Рошфор любовался на Эсперансе с Евой Дависсон. Три-четыре парсека — пустяк для Галактики.

«И жизнь тоже? Так говорит моя вера».

— Тебе, Отче, в той форме, в какой мы тебя представляем, вверяем мы это существо — нашего товарища; даруй ему покой, какой и нам даруешь. Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй.

Зловещие вспышки в небе начали меркнуть.

— Отойти, — сказал Кахаль. — Перегруппироваться на широких орбитах.

— Но, адмирал, — запротестовал начальник штаба, — их корабли воспользуются этим шансом, чтобы уйти в глубокий космос.

Кахаль переводил взгляд с экрана на экран. На него смотрели лица — человеческие, и не только, — офицеров Империи. Нелегко было смотреть в их глаза.

— Придется с этим смириться, — сказал он. — То, с чем смириться нельзя, — это потери, которые мы несем. Лаура — это только пролог. Если мы возьмем ее такой ценой, что придется ждать подкрепления, дав Ифри время на реорганизацию, вся наша стратегия рухнет. И война будет долгой и дорогостоящей. — Он вздохнул. — Будем честны, граждане. Разведданные об этой системе никуда не годились. Мы не имели понятия, что Авалон так сильно укреплен…

На орбите — сотни автоматических станций, энергия которых питает не двигатели, а защитные экраны и боевые лазеры; приближаться к ним смертельно опасно. Между ними и защищаемой ими планетой курсируют грузовые суда, доставляя все нужное для того, чтобы роботы продолжали стрелять.

На планете и на луне — сеть детекторов, пусковых установок, энергетического оружия, слишком тяжелого для космических кораблей; многие погребены глубоко в камне или на дне океана, кое-что находится под землей или на плаву. Корабль или снаряд имеет очень небольшой шанс проникнуть туда из космоса — и все значительные точки защищены нега-полями.

В воздухе патрулирует осиный рой истребителей, готовый накинуться на любого, кто все же проникнет в атмосферу.

— …и защитники планеты блестяще воспользовались нашим невежеством. Они вынудили нас принять боевой порядок, при котором их техника причинила нам наибольший ущерб. Мы попали в ловушку между планетой и их флотом. А этот флот, хотя и уступает нам в численности, в данных обстоятельствах действует непропорционально эффективно.

У нас нет выбора. Мы должны изменить эти обстоятельства — и быстро. Если мы окажемся вне досягаемости их оборонной техники, их флот снова почувствует наше превосходство и наверняка разойдется по окраинам системы, как и сказал капитан К’тхак.

— А потом, сэр? — спросил кто-то из людей. — Что мы будем делать потом?

— Произведем переоценку ценностей.

— Сможем ли мы подавить их тем, что у нас в наличии? — поинтересовался другой.

— Не знаю, — сознался Кахаль.

— Как им это удалось? — вскричал третий офицер с забинтованным лицом. Его корабль был среди пострадавших. — Несчастная колония, каких-то четырнадцать миллионов населения, в большинстве скотоводы — как это возможно?

— Поймите, — мягко ответил ему Кахаль, зная, что наркотики притупляют не только боль, но и мозг, — если есть избыток атомной энергии, богатые природные ресурсы, высокоразвитая автоматизация — то не нужно больше ничего, кроме воли. Машины производят машины — по экспоненте. Через несколько лет полностью налаживается военное производство, которое может быть ограничено только наличием полезных ископаемых; а такой малонаселенный, в основном аграрный мир, как Авалон, должен обладать большим их запасом. Думаю, — продолжал размышлять вслух адмирал — все лучше, чем думать о том, как пострадал его флот, — что та же пасторальная экономика помогла сохранить в секрете затрачиваемые ими огромные усилия. Более прогрессивное общество развивало бы уже существующую промышленность, которая у всех на виду. А руководство Авалона, получив карт-бланш от своих избирателей, начинало с нуля — ив тех районах, где никто не живет. Да, граждане, — кивнул он, — надо сознаться, что нас провели. Будем спасать, что можем, — выпрямился он.

Стали обсуждать методы и средства. Терранский флот, потерявший больше одной десятой своего состава, оставался гигантским. Рассеянный в столь же гигантских просторах космоса, он пребывал в непрерывном движении. Организовать его плановое отступление непросто. Неизбежны просчеты, непредвиденные боевые потери. И нужно продемонстрировать авалонским капитанам, что у них появился реальный шанс покинуть поле боя — они должны быть уверены, что это не просто тактический маневр противника и что они своим отходом не предадут свой народ; иначе авалонцы будут биться до последнего и унесут с собой слишком много терран.

Наконец люди и компьютеры занялись разработкой деталей, были предприняты первые шаги к отступлению, и Ка-халь смог остаться один.

«Но так ли это? — думал он. — Буду ли я теперь один? Призраки толпятся вокруг».

Нет. Это поражение — не его вина. Он действовал на основе неверной информации. Саракоглу… Нет, губернатор — только штатский, в обязанности которого, между прочим, входила и разведка, и он добросовестно помогал готовиться к войне. Разведуправление флота… но Саракоглу говорил верно: шпионаж против Ифри — вещь недостижимая. Кроме того, разведка… как и весь флот, и вся Империя, — слишком малая величина по сравнению с огромными, нечеловеческими, враждебными пространствами; возможно, в конце концов окажется, что все попытки удержать владычество Человека бесплодны.

«Ты сделал все, что мог». И неплохо — Кахаль это понимал. Он потерпел не поражение, а временную неудачу. Благодаря дисциплине и твердому руководству флот потерял гораздо меньше, чем мог бы: он сохранил свою сокрушительную мощь; он получил урок, который пригодится ему в дальнейшем.

Однако призраки останутся.

Кахаль опустился на колени. «Христос, простивший солдат, помоги мне простить самого себя. Святые, не покидайте меня, пока я не завершу свою работу. — Он перевел взгляд с распятия на фотографию. — И ты, Елена, что должна любить меня и в небесах, ибо не было препятствий для твоей любви — храни меня. Не отнимай свою руку».

Под летящими катил волны темный, мерцающий Средний океан. Над ними сияли звезды и Млечный Путь, морозный в теплой ночи. Впереди тучей вздымался остров. Табита слышала, как бьется прибой — барабанный гром в тихом воздухе.

— Они уверены, что эта штука села именно здесь? — спросил один из полудюжины ифриан, сопровождающих ее и Драуна.

— Или здесь, или в море, — проворчал ее компаньон. — Зачем еще нужна гражданская оборона, если не для проверки показаний детекторов? Теперь тихо. И осторожно. Если это имперский катер…

— То они потерпели крушение, — закончила за него Табита. — И беспомощны.

— Почему же они тогда не обратились за помощью?

— Может, у них рация сломалась.

— А может, они что-то замышляют. Хорошо бы. Этой ночью у нас много свежих покойничков. Чем больше терран отправится с адским ветром, тем лучше.

— Следуй своему же приказу и молчи, — отрезала Табита.

Порой она серьезно подумывала, не разорвать ли ей свое партнерство с Драуном. С годами она убедилась, что он по-настоящему не верит в старых богов и выполняет обряды не ради традиции, как большинство жителей Высокого Неба; нет, ему доставляли радость кровавые жертвоприношения. И он не однажды убивал на поединке, причем вызов исходил от него, хотя потом должен был собирать по крохам на пеню семье убитого. И если он почти не причинял зла своим рабам, то все же имел их — что, на взгляд Табиты, было худшим из зол.

Однако он был предан друзьям и, на свой надменный лад, великодушен; его мореходные таланты превосходно сочетались с ее руководящими качествами; с ним было весело, когда он этого хотел; жена у него была славная, а младшие детишки просто прелесть, и они любили свою тетю Грилл, которая носила их на руках.

«А я-то сама разве совершенство? Отнюдь. Если учесть, как блуждают у меня мысли…»

Они пролетели над берегом дальше, в глубь острова. В фотоувеличительные очки все виделось ей серебристо-серым, с редкими вкраплениями высокой растительности; на камнях при свете звезд переливалась роса. (Как там, наверху? Передают, что враг отброшен, но…) Ей хотелось бы лететь обнаженной в этом ласкающем, головокружительно пахнущем воздухе. Однако служба требовала комбинезона, панциря, шлема, сапог. Может, то, что опустилось здесь, — разбитый авалонский корабль, а может… Хой!

— Глядите, — показала она. — Свежий след. — Они развернулись, перевалили через гряду холмов и увидели разбитый корпус.

— Точно, терране, — сказал Драун. Она видела, как трясутся от нетерпения его гребень и хвост. Он закружился в воздухе, глядя в увеличитель. — Вон они, двое. Хай-я-я-я!

— Стой! — завопила Табита, но он уже пикировал.

Она, проклиная несовершенство гравиранца, бросилась за ним. Следом неслись все остальные, прижимая бластеры к груди. Драун оставил пистолет в кобуре, вынув взамен полуметровый, тяжелый, кривой нож — фао.

— Стой! — кричала Табита сквозь свист рассекаемого воздуха. — Позволь им сдаться!

Люди, стоявшие рядом с холмиком свежей земли, услышали их и подняли головы. Драун испустил свой боевой клич. Один потянулся за оружием. Но ураган уже обрушился на него. Крылья хлопали так, что гудели концевые перья. В двух метрах от земли падающий Драун взмыл вверх. Его правая рука с ножом описала короткую дугу — левая направила клинок. Голова терранина слетела с плеч и жутко подскочила, упав на сузин. Тело стояло еще миг, извергая кровь, а потом осело, как марионетка, у которой ослабли нитки.

— Хай-я-я-я! — вскричал Драун. — Пусть несут тебя адские ветры впереди моих чотовиков! Скажи Иллариану, что они идут!

Второй терранин пятился, уже достав свое оружие. Он выстрелил — вспышка и треск в темноте.

«Сейчас убьют и его». У Табиты не было времени на раздумье. Она летела в хвосте отряда. Человек, глядя вверх обезумевшим взором, целил в Драуна, в его ширококрылую тень — тот еще не изготовился для второго броска. Табита сзади вцепилась в человека и прикрыла его собой. Они упали — ранец не мог удержать их обоих. Она стукнулась лбом о корень и проехала щекой по сузину.

Человек затих. Она отстегнула ранец и склонилась над ним, не обращая внимания на боль, головокружение и бешеную работу своих легких. Он был жив — просто потерял сознание, ударившись виском о камень. Курчавые черные волосы слиплись от крови, но он шевелился, и его глаза отражали звездный свет. Он был высокий и крепкий по авалонским меркам… люди с такими хромосомами селятся обычно вокруг более сильных солнц, чем Лаура.

Ифриане снизились. Ветер шуршал в их перьях. Табита поднялась с пистолетом в руке и, заслонив собой терранина, выдохнула:

— Назад. Его вы не убьете. Он мой.

Глава 10

Ферун из Туманного Леса прибыл в Грей, уладил свои дела и попрощался со всеми. Дэниелу Холму он сказал:

— Пусть будет твоей подругой удача, первый маршал.

У человека искривились губы:

— Но неужели тебе осталось всего… всего…

Ферун кивнул. Гребень его опал; те перья, что еще остались на нем, побелели; он еле говорил, но усмехался по-старому.

— Да. Боюсь, что медики не смогут произвести регенерацию в том случае, когда все клетки до последней облучены. Жаль, что Империя не обстреливает нас ртутными парами. Тебя бы, правда, это не устроило.

«Да, вы лучше нас переносите отравление тяжелыми металлами, — в который раз подумал Холм, — и хуже — жесткое облучение». Ферун продолжал скрипеть:

— Я и сейчас держусь только на лекарствах да на честном слове. Почти все, кто был со мной, я слышал, уже умерли. Но я, перед тем как успокоюсь, должен передать тебе свои полномочия и свои знания, верно?

— Мне! — не сдержался наконец человек. — Мне, своему убийце?

Ферун застыл.

— Слезь-ка с этого насеста, Дэниел Холм. Если б я верил, что ты взаправду упрекаешь себя, я не оставил бы тебя на этом посту — а то и в живых: подобные дураки бывают опасны. Ты действовал по моему плану, и он чертовски хорошо сработал, кх-нг?

Холм стал на колени и прислонился головой к хрупкой груди друга. Кость была острая, плоть истаяла, кожа горела лихорадочным жаром, и внутри колотилось сердце. Ферун оперся на руки, обнял человека крыльями и поцеловал.

— Я летал выше благодаря тебе, — сказал он. — Если война позволит, почти меня присутствием на моих похоронах. Попутного тебе ветра.

Он вышел. Адъютант усадил его в машину и повел ее на север, к лесам его чота и к Варр, которая ждала его.

— Разрешите представиться. Я Хуан де Хесус Кахаль и Паломарес с Нуэво Мехико, командующий флотом Его Имперского Величества. Ручаюсь вам словом имперского офицера, что говорю по узкому лучу, при помощи автоматических реле, и наша беседа записывается, но не прослушивается; а запись будет засекречена.

Двое на экранах перед ним молчали, и адмирал начал каждым нервом ощущать металлическую скорлупу вокруг себя, пульс корабельных машин и легкий запах химикалиев из вентиляции. Интересно, что они о нем думают? По старому ифрианину — как его, Лио? — ничего не скажешь. Да, Лио — он, очевидно, представляет гражданскую власть. Сидит как статуя, только желтые глаза горят огнем. Дэниел Холм все время в движении, сует сигару в рот и вынимает, барабанит пальцами по столу, левая щека подергивается тиком. Он тощий, запущенный, небритый, чумазый — ни следа имперской опрятности, но и смирения никакого. Он-то и спросил наконец:

— Зачем?

— Рог que? — удивленно переспросил Кахаль. — Почему я связался с вами и предложил провести это совещание? Чтобы обсудить условия, разумеется.

— Нет — зачем эта секретность? Впрочем, я не верю, что вы ее обеспечиваете, как не верю вам во всем остальном.

Кахаль вспыхнул. «Нет, только не впадать в гнев».

— Как вам угодно, адмирал Холм. Поверьте хотя бы в то, что я обладаю некоторой долей здравого смысла. Не говоря уж о моральных соображениях, по которым я могу желать прекращения бойни и материальных затрат, я, согласитесь, предпочел бы избежать дальнейших потерь. Поэтому мы отошли от Авалона и Морганы и не совершаем агрессивных действий со времени окончания сражения на прошлой неделе. Мы рассмотрели свои возможности, и я готов к разговору; надеюсь, и вы тоже хорошо все обделали. Я не заинтересован в огласке и шумихе. Они могут пригодиться, лишь когда практические решения уже достигнуты. Отсюда конфиденциальный характер наших переговоров. Надеюсь, вы позволите мне высказаться так откровенно, как я того желаю, зная, что ваши слова ни к чему вас не обязывают.

— Нет, обязывают, — сказал Холм.

— Прошу вас. Вы разгневаны и убили бы меня, если бы могли, но ведь вы такой же военный, как и я. Нас обоих связывает долг, каким бы неприятным он порою ни был.

— Чего вы хотите?

— Я уже сказал — обсудить условия. Я сознаю, что мы втроем не сможем договориться о капитуляции, однако…

— Отчего же не сможем, — прервал Лио на тихом, сухом, с сильным акцентом англике. — Если вы опасаетесь трибунала, мы предоставим вам убежище.

— О чем вы? — открыл рот Кахаль.

— Мы должны быть уверены, что это не уловка. Предлагаю вам выводить свои корабли поодиночке на низкую орбиту и сдавать их. Доставка домой экипажей будет налажена позднее.

— Вы… вы… — заикался Кахаль. — Сэр, мне сказали, что ваш титул переводится как «судья» или «знаток закона». Судья, сейчас не время для шуток.

— Если вы не хотите сдаваться, — сказал Холм, — что же тогда обсуждать?

— Вашу капитуляцию, рог Dios![92] — Кахаль стукнул кулаком по ручке кресла. — Я не намерен играть словами. Вы и так достаточно долго нас задерживали. Однако ваш флот разбит. Его остатки разбросаны по просторам космоса. Небольшая часть наших сил может выследить их поодиночке. Мы контролируем все пространство вокруг вас. Помощи извне получить вы не сможете. То, что неосмотрительно пришлют из других систем, будет разбито наголову — и тамошним адмиралтействам это известно. Если они и направят куда-то свои жалкие силы, то это на Кветлан. — Он подался вперед. — Нам ненавистна мысль о бомбардировке вашей планеты. Пожалуйста, не вынуждайте нас к этому.

— Да валяйте, — сказал Холм. — Нашим перехватчикам полезно будет поупражняться.

— Но… вы полагаете, что нарушить блокаду… О, я знаю — планета велика. И небольшое судно может порой проскользнуть мимо наших сетей обнаружения, патрулей и станций. Но это судно должно быть очень маленьким, и успех ему далеко не всегда обеспечен.

Холм свирепо затянулся сигарой и ткнул ею в облако дыма.

— Ну конечно! — рявкнул он. — Обычная техника. Если космический флот уничтожен, планета должна сдаться, или вы превратите ее в радиоактивный шлак. Самое занятие для человека, а? Так вот, мои коллеги и я еще несколько лет назад знали, что война будет. Мы знали, что нам никогда не собрать флот, равный вашему — уж больно много за вами, ублюдками, народов и планет. Но оборона… Адмирал, ваши линии снабжения и связи очень растянуты. Пограничные миры не настолько оснащены, чтобы произвести все, что вам нужно; кое-что должно поступать из глубин Империи. А мы у себя — и можем быстро получить все, что нам только понадобится. С вами схватиться мы не можем. Но чертовски хорошо можем сбить все, что вы будете в нас кидать.

— Абсолютно все?

— Ну что ж, когда-нибудь при случае вы безусловно сможете бросить боевую ракету, большую и грязную. Мы это сознаем, и в гражданской обороне созданы команды обезвреживания.

Вероятность того, что она попадет во что-нибудь важное — это все равно что набрать ройял-флеш. И ни один ваш корабль с лазером, достаточно сильным для того, чтобы уколоть попку младенцу, не подойдет к нам и близко. А наше фотонное планетарное оружие не знает ограничений ни в размере, ни в массе; целые реки могут охлаждать их генераторы, пока они вышибают вас из нашего неба. Теперь скажите — ради какого дьявола мы должны сдаваться?

Кахаль онемел, чувствуя себя так, будто его ударили сзади.

— Однако не помешает узнать, какие условия вы нам предлагаете, — бесстрастно сказал Лио.

«Спасает лицо? Эти ифриане слывут сатанински гордыми, но не до безумия же». В Кахале проснулась надежда.

— Условия, разумеется, почетные. Ваши корабли будут реквизированы, но не станут использоваться против Ифри, экипажи могут вернуться домой, а офицеры — сохранить личное оружие. То же относится к вашей оборонной технике. Вы должны будете согласиться на оккупацию и сотрудничать с военным правительством, но мы постараемся всемерно уважать ваши законы и обычаи, жители получат право подавать жалобы, и обидчики — терране будут наказываться не менее строго, чем авалонцы. Впрочем, если население будет вести себя как подобает — не думаю, что многим доведется увидеть в глаза имперского космофлотчика.

— А после войны?

— Ну, это решать Короне, но я полагаю, что вас включат в реорганизованный сектор Пакса, а губернатор Саракоглу, как вам должно быть известно — умный и гуманный человек. Империя, насколько это возможно, допускает местное самоуправление и сохранение старых порядков.

— Допускает. Вот ключевое слово. Ну хорошо. Допустим, у нас сохранится некоторая демократия. Сможем ли мы остановить поток иммигрантов, которые рано или поздно составят большинство?

— Нет… не сможете. Гражданам Империи гарантирована свобода передвижения. Для того-то и существует Империя. Проклятье, не можете же вы эгоистически загораживать дорогу прогрессу только потому, что сами предпочитаете архаизм.

— Обсуждать больше нечего. До свидания, адмирал.

— Нет, подождите! Подождите! Не можете же вы единолично обречь весь свой народ на войну!

— Если круаты и парламент решат по-другому, вас уведомят.

— Но послушайте, вы обрекаете их на смерть понапрасну! — вскричал Кахаль. — Эта граница все равно будет покорена. Ни вы, ни вся Ифрийская Сфера не в силах этому помешать. Единственное, что вы можете, — это продолжать кровавый, смертоубийственный фарс. И будете наказаны худшими условиями мира, чем могли бы заключить. Послушайте, это же не одностороннее соглашение. Вы входите в Империю. Вас ждут торговые договоры, контакты, вам обеспечивается защита. Окажите нам содействие сейчас — и я клянусь, вы станете привилегированным государством-клиентом, со всеми вытекающими отсюда преимуществами. Жители смогут вскоре получить терранское гражданство. Постепенно весь Авалон войдет в Большую Терру. Бога ради, будьте же реалистами!

— Мы и так реалисты, — сказал Лио.

Холм ухмыльнулся, и оба экрана погасли.

Кахаль какое-то время сидел, уставясь в пространство. «Не может быть, чтобы они говорили всерьез. Не может быть». Дважды он чуть было не распорядился, чтобы их вызвали опять — может, они просто по-детски упрямятся, хотят, чтобы Империя их упрашивала…

Но он не сделал этого. «Нет. У Империи свое достоинство, и я должен его соблюдать».

Он принял решение. Пусть вступает в действие план номер два. Часть его флота блокирует Авалон. Много сил для этого не понадобится. Главная задача — не дать богатым авалонским ресурсам уплыть на Ифри, а авалонскому флоту — наносить ущерб эшелонам снабжения. Блокада потребует больше живой силы и техники, чем оккупация, но Кахаль вполне обойдется тем, что останется.

Вся суть в том, чтобы не терять набранной инерции. Освободившиеся корабли немедленно пойдут на соединение с теми, что штурмуют Крау и Гру. Он возглавит первый отряд, его заместитель — второй. То, чему они научились здесь, очень им пригодится.

Адмирал был уверен, что при тех солнцах одержит быструю победу. Разведка не смогла раскрыть степень вооруженности Авалона, но сам факт наращивания вооружений обнаружила: этого не скроешь. Адмирал знал также, что ни на одной другой планете Сферы нет своего Дэниела Холма, который годами побуждал бы свой народ готовиться к войне. Он знал, что флоты всех прочих ифрийских колоний малы и плохо координируются, а миры безоружны.

Кветлан, главное солнце, укреплен лучше. Но если он, Кахаль, молниеносно разгромит весь близлежащий сектор, то у противника, надо надеяться, хватит ума сдаться, прежде чем Империя поразит его в самое сердце.

«И несколько дрожащих молекул, зафиксировав перемирие, отдадут нам Авалон. Очень хорошо. Все лучше, чем сражаться… Сознают ли это авалонцы? Или они хотят продержаться еще хоть несколько недель, сохраняя иллюзию свободы? Что ж, надеюсь, они сочтут цену этого — реквизиции, запреты, переустройство целого общества, без чего в противном случае можно было бы обойтись, — что они сочтут эту цену не слишком высокой. Потому что смириться с ней придется в любом случае».

Ферун покинул Туманный Лес перед рассветом.

В тот день его край оправдывал свое название. С моря пришел холодный, мокрый, слепящий туман. Он полз между толстых стволов молотовика, пронизывал молневицу; влага капала с ветвей на опавшие листья и со стеклянным звоном падала в лужицы вокруг звучащих стеблей мечей горя. А в глубине суши, где еще царил старый Авалон, громовое дерево распугало объедающих его зверей, и его гул дошел до самого дома Феруна, отразившись эхом от щитов предков на стенах.

Стая слеталась. В ночи прозвучала труба. Вышли вперед сыновья Феруна, чтобы приветствовать своих чотовиков. Они несли на носилках тело отца. Его уоты порхали вокруг, удивленные неподвижностью хозяина. Вдова шла во главе процессии, а по бокам — дочери, их мужья и взрослые дети с горящими факелами.

Зашумели крылья, и вся стая поднялась ввысь, оставив внизу белый, с голубыми тенями туман, освещенный бледными проблесками с востока. На западе, над морем, в королевском пурпуре мерцали последние звезды.

Стая все поднималась, пока не достигла предельной высоты, доступной живым существам. Здесь воздух был тонок и холоден, но снежные вершины Матери Ветров на границе сумерек уже зажгло еще скрытое с глаз солнце.

Процессия все время направлялась на север. Дэниел Холм и его семья, летевшие следом в своих ранцах и дыхательных масках, видели, как блестят крылья клина, словно огромный наконечник копья. Факелы, едва видные во главе, мерцали, как меркнущие звезды. Порой доносились рыдания — и ничто, кроме них, не нарушало тишины.

Они достигли дикого края скал, валунов и быстрых потоков. Здесь сыновья Феруна остановились. Расправив крылья, они вместе с матерью парили в первом теплом утреннем потоке.

Рядом кружили ближайшие родственники, а дальше, хороводом — весь чот. Солнце взошло над горами.

К Феруну приблизился новый виван Туманного Леса. Он протрубил в рог и трижды выкрикнул имя покойного. Варр, склонившись, поцеловала мужа. Тогда виван произнес слова новой веры, которой минуло уже две тысячи лет:

— Высоко летал дух твой с попутным ветром, но вот спустился на тебя крылатый Бог-Охотник. Ты встретил его гордо и сражался с ним как подобает — честью было для него встретиться с тобой. Пусть же то, что побывало в его когтях, станет водой и листвой, улетит с ветром, а душе да будет вечная память.

Сыновья Феруна наклонили носилки. Тело упало вниз, а следом полетели факелы.

Варр взмыла, готовясь к небесному танцу. Сотня родных последовала за ней.

Вдали, вися между пустотой и неоглядностью, Дэниел Холм сказал Кристоферу:

— А терране полагают, будто мы сдадимся.

Глава 11

— Мы собрались на большой авалонский круат, — говорил Лио с Каровых Озер, — чтобы свободные люди могли выразить свою волю. Враг увел от нас большую часть сил, с которыми пришел к нам. Но это не победа, поскольку этот флот будет биться с остальной Сферой. И вблизи осталось достаточно кораблей, чтобы отрезать нас от Вселенной. Они скорее всего не станут нападать на наш мир, но обнаружат и искоренят наши базы на соседних планетах и расправятся с немногими нашими кораблями в космосе. Мы не имеем возможности перейти в наступление — остается полагаться на действия наших братьев за пределами планеты. Зато обороняться можем до бесконечности. Однако нельзя ручаться за целостность Авалона, если враг предпримет решающее усилие. Вражеский адмирал заявил, что в конце концов непременно покорит нас. Возможно, это правда. Он заявил также, что с нами обойдутся лучше, если мы сдадимся теперь же и не будем продолжать войну, хотя мы в самом лучшем случае будем подчиняться имперским законам и обычаям. Это правда.

Говорившие от вашего имени отклонили требование о сдаче, как и обязывал их долг, до вашего решения. Теперь я напоминаю вам об опасности продолжения войны и об угрозе тяжелого мира в случае поражения. Напоминаю также, что, если мы решим продолжать сопротивление, народ Авалона должен будет дать нам дополнительные права и подчиниться военной диктатуре вплоть до окончания войны. Итак, что скажут чоты?

Виван и его собратья стояли на старинном месте круатов, Первом острове Гесперийского моря. Позади был дом Дэвида Фолкейна; лужайка перед ним спускалась к берегу и прибою. Но не было на ней ни киосков, ни палаток, не стояли на якорях корабли и не летали роями делегаты, собираясь под деревьями. На торжественное собрание не было времени. Все избранные на региональных круатах и те, кто записался выступать, были соединены с планетой электронной связью.

В доме трудились за своими компьютерами операторы. Как ни молчалив обычный ифрианин, как неохотно ни изображает он из себя дурака, говоря ясные всем вещи — теперь, когда около двух миллионов взрослых, имеющих право голоса, решали столь животрепещущий вопрос, поступающие вопросы и комментарии требовалось фильтровать. Желающие высказаться должны были ждать своей очереди.

Аринниан знал, что его вызовут непременно. Он сидел впереди всех, рядом с Эйат перед огромным экраном на самой низкой скамье. За ними амфитеатром расположилось семейство Литрана и Блаузы — хозяин с хозяйкой на самом верху. Медленная речь Лио лишь подчеркивает тишину в этом просторном, темном, увешанном оружием зале, так же как редкий шорох крыльев и скрип когтей, когда кто-нибудь шевелился. В воздухе стоял дымный запах ифрийских тел. Ветерок из окна, за которым шел дождь, добавлял запахи сырой земли и колыхал знамена, свисавшие с высоких стропил.

— …сообщит относительно…

На экране появился скотовод. За ним виднелась северо-коронская степь со стадом вдали, связка четвероногих зиррауков, ведомая крылатым юношей, и современная летательная машина.

— Производство мяса на Широких Равнинах в этом году было удовлетворительным, — говорил оратор. — Прогнозы на будущий сезон тоже оптимистичны. Мы загрузили семьдесят пять процентов планируемого запаса в противорадиоактивные бункера и намерены загрузить остальное к середине зимы. Подробная информация содержится в Центральной библиотеке. У меня все. — В кадре вновь появились верховные виваны, тут же давшие слово представителю другого района.

Эйат схватила Аринниана за руку. Он почувствовал учащенный пульс в ее пальцах, и коготки двух крайних слегка оцарапали его. Он взглянул на нее. Ее бронзовый гребешок стоял торчком, янтарные глаза горели. Между губ сверкали клыки.

— Они что, до скончания века собираются толочь воду в ступе?

— Нужно знать всю правду, чтобы решить, — шепнул он в ответ, чувствуя спиной неодобрительные взгляды.

— Чего тут решать, когда Водан в космосе?

— Ты больше поможешь ему, если будешь терпелива. — Кто он такой, чтобы давать ей советы? Эйат, 6 конце концов, молода (я тоже, но сегодня чувствую себя старым), и не жестоко ли, что она не получит весточки от своего жениха до самого конца войны. Ни один корабль не отважится войти в пределы разящих лучей Авалона.

Хорошо, что известно хотя бы — Водан среди тех, кто отступил. Слишком много погибших кораблей носится по своим орбитам. Терран, правда, погибло еще больше благодаря ловушке, подстроенной Феруном и Холмом. Но даже один убитый ифрианин — это чересчур много, а миллион убитых терран — чересчур мало.

— …вызывается начальник западнокоронской службы гражданской обороны.

Аринниан вскочил, понял, что сделал это зря, но решил, что лучше уж останется стоять, чем снова усаживаться.

— Э-э… Аринниан из Ворот Бури. У нас все налажено — мы оснащаем, обучаем и назначаем добровольцев на посты сразу же, как только они поступают. Но нам нужны еще бойцы. Я хотел бы напомнить всем, что весь состав гражданской обороны, за исключением офицеров, занят только часть дня, и график службы вполне можно совместить с основной работой. Наша секция ведет совместные с северными оронезийцами действия по всему архипелагу, и мы намерены расширять свою деятельность в южном и восточном направлениях, пока не возьмем под контроль также острова Брендана, Щита и Огненные острова, чтобы защищать весь периметр Короны.

Я хотел бы указать от имени своего отца, первого маршала, на значительную брешь в обороне Авалона, а именно на Экваторию, где нет ничего, кроме немногих лазерных и ракетных установок. Да, континент необитаем, но терранам это тоже известно, и если они задумают высадить десант, то не станут заботиться о сохранении туземной экологии. Я охотно выслушаю все предложения на этот счет и передам их по соответствующим каналам. — Во рту у него пересохло. — У меня все.

Он сел на место. Эйат снова взяла его за руку, на этот раз поласковее. Вопросов ему, благодарение судьбе, никто не задавал. Он вполне свободно мог обсуждать чисто технические вопросы с теми, кто в них понимает, но два миллиона — это многовато для человека, не имеющего склонности к политической полемике.

Выступления тянулись нескончаемо. И все же от начала собрания до того момента, как Лио, собрав голоса, объявил, что восемьдесят три процента высказались за продолжение сопротивления, прошло всего часов шесть. В чисто человеческом обществе такое было бы невозможно.

— Ну что ж, — сказал Аринниан в шуме расправляемых крыльев, — так и следовало ожидать. — Эйат потянула его за собой:

— Пошли. Надевай ранец. Я хочу размяться перед обедом.

В сумерках шел дождь, холодный и пахнущий небом. Поднявшись выше туч, они повернули на восток, подальше от своих чотовиков, которые тоже решили размяться. Снежные вершины и ледники вонзались в темно-синее небо, где мерцали ранние звезды и несколько движущихся искорок орбитальных крепостей. Они летели молча, потом она сказала:

— Я тоже хочу вступить в гражданскую оборону.

— А? Ну конечно, пожалуйста.

— Только не в летучий патруль. Я знаю — это очень важная служба, и приятная, когда погода не очень плохая; но я не хочу получать от службы удовольствие. Смотри, вон восходит Камелот. Может быть, Водан сидит на его мертвой луне и ждет случая рискнуть своей жизнью.

— Ну а чем бы ты хотела заниматься?

Ее крылья работали уверенней, чем голос.

— Ты, должно быть, с головой завален работой, а будет еще хуже. А штат у тебя, конечно, очень невелик, иначе ты бы не уставал так. Может, я смогу тебе помочь?

— М-м… ну что ж…

— Буду твоей помощницей, твоей девочкой на побегушках, даже твоей личной секретаршей. Все, что для этого нужно, я могу усвоить методом энцефалограммы и через несколько дней начну.

— Не надо. Это тяжело.

— Переживу. Испытай меня. Не справлюсь — выгонишь, и мы останемся друзьями. Но я верю, что смогу. Может, даже получше кого-нибудь, кто не знает тебя столько лет и кому можно будет дать другую работу. Я девушка способная и энергичная, разве нет? И… Аринниан, я так хочу быть рядом с тобой, пока не кончится это ломающее крылья время. — Она протянула ему руку, и он поймал ее.

— Хорошо, небесная подружка.

Она летела в слабом свете, такая прекрасная, каких нет ни под солнцем, ни под луной.

— Да, завтра мы проведем голосование, — сказал Мэтью Викери.

— Какие, по-вашему, будут результаты? — спросил Дэниел Холм.

— А вы как думаете? — вздохнул президент. — Конечно, фракция сторонников войны не соберет в парламенте такого же большинства, как на круатах. Некоторые депутаты останутся при своих убеждениях, невзирая на свою почту. Однако я видел анализ этой почты, и телефонных звонков, и… Вы получите свою проклятую резолюцию. Получите чрезвычайную власть и приостановку действий гражданского правительства, которую испрашивали. Я бы очень хотел, чтобы вы прочли парочку этих писем и просмотрели парочку кассет. Может, их фанатизм напугает вас так же, как меня. Я даже не предполагал, что в нашей среде таится столько латентного безумия.

— Разве это безумие — сражаться за свою родину?

— Да, — прикусил губу Викери, — если этим ничего нельзя достигнуть.

— Ну, кое-чего мы таки достигли. Мы пробили ощутимую брешь в терранской армаде. И держим здесь еще больше кораблей, чем уничтожили — а в противном случае они отправились бы на Ифри.

— Вы в самом деле верите, что Сфера способна одолеть Империю? Холм, Империя не может позволить себе уступить. Встаньте на минуту на их точку зрения, если можете. Она — единственный хранитель мира среди тысяч абсолютно различных народов; единственный страж, охраняющий границы от вторжения чужаков — и варваров, и цивилизованных хищников, обладающих ядерным оружием. Империя должна быть более чем всемогуща. Она должна поддерживать веру в свою непобедимость, иначе адский котел взорвется.

— Я плачу над участью бедной Империи, но пусть Его Величество решает свои проблемы за счет кого-нибудь другого. И, как видите, терране больше не кидаются на Авалон.

— А им это не нужно. Если будет нужно, они вернутся — сильнее, чем были. — Викери набрал в грудь воздуха. — Признаю, ваша азартная игра оказалась выигрышной…

— Простите. Не игра, а помещение капиталами не мое, а наше.

— Но разве вам не ясно, что теперь мы можем использовать его только для заключения сделки? Мы можем добиться отличных условий — я имел дело с губернатором Саракоглу и знаю, что он строит нам почетный договор. Если рассудить здраво — что такого страшного в том, чтобы войти в Империю?

— Ну, для начала мы нарушили бы этим свою присягу Ифри. Извините, приятель. Честь не позволяет.

— Вы произносите устаревшие слова, а я говорю вам — задул ветер перемен.

— По мне, это тоже довольно избитая фраза. Ферун любил повторять еще более старую. Как это там? «Прекраснейший их час».

Табита Фолкейн отчалила от пристани и быстро потянула за два шкота, один за другим. Кливер и грот заскрипели, поймали ветер и туго надулись. Легкая открытая лодка накренилась так, что пена закипела у перил правого борта, и понеслась в море. За волнорезом она закачалась на волнах.

— Мы планируем! — воскликнул Филипп Рошфор.

— Да. У нее есть подводные крылья. Осторожно, не набейте шишку. — Она надела шлем. Рой повернулся, и лодка перешла на другой галс.

— И нет киля? А как же поперечное сопротивление?

Табита кивнула на изогнутые листы над каждым бортом, которые поворачивались согласно движению лопастей сверху.

— Вот — это ифрийское изобретение. Они больше знают о ветре, чем люди или людские компьютеры.

Рошфор залюбовался великолепным видом. Вплоть до самого горизонта катились валы, синие с лиловым и зеленым переливом, сверкающие под солнцем, причудливо украшенные пеной. Они плескались и шипели, набегая. С них слетала пыль, она оставляла соль на губах и подхлестывала кровь, касаясь голой кожи. Воздух был прохладный, но не холодный, и певуче-живой. За кормой с ошеломляющей скоростью таяли изумрудные холмы Сент-Ли.

Рошфор, однако, признался себе, что лучшая часть пейзажа — это высокая, загорелая девушка, что стояла у руля с трубкой в зубах, птицей вроде ястреба на плече, а ее выгоревшие волосы развевались по ветру. На ней был один только кильт, липший от ветра к бедрам, не считая, конечно, ножа и бластера.

— Сколько туда, вы говорите? — спросил он.

— Километров тридцать пять. Пара часов при нашей скорости. Мы можем остаться там до заката — назад пойдем, ориентируясь по звездам, так что у вас хватит времени насмотреться вдоволь.

— Вы так добры, донна, — осторожно сказал он.

— Нет, — засмеялась она, — я рада предлогу покататься немного. Особенно занимают меня острова водорослей-атлантида. Это целые экологические системы — порой они бывают больше, чем настоящие острова. А рыбачий разведчик сказал мне, что на краю того острова, к которому мы идем, пасется кракен. Надеюсь, мы его застанем. Редкое зрелище. Это мирное существо, но мы не будем рисковать и подходить слишком близко к такой громадине.

— Я говорю не только о нашей прогулке. Вы принимаете меня, военнопленного, словно гостя.

— Что тут такого? — она пожала плечами. — Мы не даем себе труда запирать своих немногих пленников. Все равно никуда не уйдут. — Она открыто посмотрела на него. — И потом, я хочу узнать вас поближе.

«Насколько близко?» — с екнувшим сердцем подумал он.

— А еще, — опечалилась она, — я стараюсь… как-то загладить то, что произошло. Вы должны понять, что Драун убил вашего друга не ради забавы. Драун бывает… горяч, тот схватился за оружие, а у нас все-таки война.

— Война будет не всегда, донна, — отважился улыбнуться он.

— Меня зовут Табита, Филипп — или Грилл, когда я говорю на планха. Вы, конечно, планха не знаете. Ну ничего. Я хотела бы, чтобы вы до возвращения домой убедились, что мы, ифриане, не чудовища.

— Мы, ифриане? — поднял он брови.

— А как же? Авалон входит в Сферу.

— Недолго еще он будет в нее входить. — И торопливо добавил: — Но до тех пор я сделаю все, чтобы доказать вам: терране тоже не чудовища.

Он не понимал, как она может так весело усмехаться.

— Ну, если вам приятно так думать — сделайте милость. Здесь у нас приятного мало, развлечься особенно нечем. Плавание, рыбная ловля, катанке на лодке, прогулки — ну и чтение: я люблю приключенческие книги, и у меня их полно, есть и терранские. Вот как будто и все. Я — единственный человек, постоянно живущий на Сент-Ли. Но мое дело и мои обязанности офицера гражданской обороны постоянно вынуждают меня отлучаться.

— Ничего, продержусь.

— Какое-то время да. Настоящие ифриане не питают к вам вражды. Для них война — нечто безличное, вроде голода, когда надо кого-то убить, чтобы накормить детей; но ведь при этом к жертве не испытываешь ненависти. Разговорчивыми их не назовешь, но если вы играете в шахматы, то несколько партнеров себе найдете. — Табита убавила и закрепила грот. — На Авалоне нет массовой продукции развлечений, какая, я слышала, есть в Империи. На экране вы не увидите почти ничего, кроме новостей, усыпительно серьезных образовательных программ и классических пьес, которые вам, вероятно, ничего не скажут. Так что… когда соскучитесь, скажите мне, и я устрою вас в городе — в Грее или Кентаври.

— Не думаю, что я соскучусь, — сказал он мягко. И честно добавил, глядя вдаль: —Я даже чувствую себя виноватым за то, что не так уж страдаю и даже радуюсь своему фантастическому везению.

— Ха! — ухмыльнулась она. — Когда-нибудь я объясню вам, в чем именно вам повезло. Вы оказались на неосвоенном острове, дорогой мой — это старый Авалон с множеством образчиков вредной флоры и фауны.

— Разве нужно вооруженному человеку, который держится начеку, опасаться здешних животных?

— Ну, спатодонта вы, конечно, успели бы застрелить, пока он вас не загрыз, хотя рептилоида не так легко убить. Однако я не поставила бы на вас против стаи ликоящеров; а если бы по вашим брюкам полезли каккелаки… — Табита скривилась. — Все они, правда, водятся в тропиках и на материке. Здесь у вас возникли бы хлопоты с растениями, которые имеются повсюду. Вы могли, скажем, задеть ветви дерева-хирурга, проходя мимо. И как раз за теми холмами, где мы вас нашли, я заметила уйму адских кустов. Только ифриане могли бы выжить, вдохнув их испарения.

— Брр! Какой это неисправимый романтик дал планете такое имя?[93]

— Внучка Дэвида Фолкейна, когда он решил поселиться здесь, — ответила она, снова обретя серьезность. — И оба они были правы. Задача состояла как раз в том, чтобы дать туземной среде шанс выжить. Возьмем кентавров, из-за которых и не заселяют Экваторию — они делают из кости и камня нечто вроде орудий и могут этак через миллион лет стать разумными существами. Кстати, на их охране настояла именно Ифри, охотница Ифри, а не люди-пионеры. Посмотрите-ка вокруг. Это наш мир. Нашим он и останется.

«Нет, — подумал он, и день померк для него, — ты ошибаешься, Табита-Грилл. Мой адмирал будет колошматить твоих ифриан до тех пор, пока они не уступят и не отдадут вас моему императору».

Глава 12

Одна огненная неделя сменяла другую, и терранская армада продвигалась вперед.

Кахаль понимал, что его кампания, несмотря на неудачное начало, войдет в учебники. Именно благодаря решению, которое он принял относительно Авалона. Теперь каждый дурак мог бы разбить врага наголову с такой силой, как у него. Как и предполагалось, ни одна колониальная система даже отдаленно не могла сравниться по вооруженности с тем, что он встретил в лаурийской. Тамошние жители довольно умело использовали то, чем владели, но победить не имели никакой возможности.

Итак, любой мясник, не жалея ни жизни, ни кораблей, разнес бы врага в пух и прах за пару месяцев. Данные разведки и собственное мнение Кахаля говорили о том, что именно таких действий ожидает от него противник. Если бы адмирал действовал так, враг бы, в свою очередь, вел затяжные бои, посылал в Империю рейдеров, пытался втянуть в войну третью сторону, например Мерсейю — в общем, старался бы сделать войну настолько дорогой для Терры, чтобы она предпочла перемирие.

Кахаль сомневался, что такая стратегия оправдала бы себя даже в самых благоприятных для противника обстоятельствах. Он знал людей, заседавших в Политкомитете. Однако он полагал, что его долг перед обеими державами состоит в том, чтобы избежать войны на износ. Поэтому он решил не продвигаться шаг за шагом, закрепляя за собой каждую победу, а нанести решающий удар.

Крау и Гру пали через несколько дней после того, как терране вышли на их отдаленные орбиты. Кахаль оставил в каждой системе немного кораблей и некоторое количество оккупационных войск, в основном технических, в их обитаемых мирах.

Эти силы выглядели просто смехотворными. Маршал Руза собрал превосходящий флот и попытался отбить Крау. Терране, занимающие систему, обратились за помощью и держались, пока она не подошла. Часть главного флота вернулась с ошеломляющей быстротой и разбила Рузу.

На третьей планете Гру взбунтовались ноты и перебили часть гарнизона. Тогда по ним нанесли ракетный удар из космоса. Ракет потребовалось не так уж много. Затем мятежных виванов расстреляли, проявив должное уважение к их сану. Некоторые из них перед смертью призвали свой народ оказать содействие спасательным командам, направленным с Эсперансы в пораженные районы.

Флот между тем шел на Кветлан, на ходу простирая вокруг свои щупальца и захватывая систему за системой. Кахаль почти не давал себе труда оккупировать их. Достаточно было разбивать их флоты и двигаться дальше. Через шесть недель противник потерял все свои позиции вокруг главного солнца.

Армада находилась теперь в глубине Сферы, более чем за пятьдесят светолет от ближайшей старой имперской базы. У орнитоидов не было лучшей возможности отрезать флот от Империи, чем теперь. Если бы они собрали все свои силы для решающей битвы — не на одном месте, разумеется, а на большом пространстве, ведя бой несколько недель подряд, — имперский флот все равно превышал бы их числом. Однако им бы постоянно поступали боеприпасы, а терранам — нет.

Кахаль предоставил им эту возможность. И они не замедлили ею воспользоваться.

Битва при скоплении Ярро длилась восемь стандартных дней, от начала до бегства последних уцелевших ифриан. Причем первые два дня были лишь вступлением, а последние три — окончательной подчисткой. Подробности войдут в учебники. Коротко говоря, Кахаль воспользовался двумя основными преимуществами. Первым из них была внезапность: он сумел сохранить в секрете большое количество транспорта с боеприпасами, сопровождавшего его. Вторым была организованность: он мог играть на своем флоте, как на музыкальном инструменте, вновь и вновь заманивая разобщенные вражеские отряды в смертельные ловушки.

Налицо, возможно, было и третье преимущество — гениальность. Когда эта мысль пришла Кахалю в голову, он назначил себе епитимью.

Остатки сил Сферы откатились на Кветлан. Кахаль не спеша шел за ними.

Ифри была чуть поменьше Авалона, чуть посуше, с более тонким облачным покровом, и массивы ее суши лучше просматривались из космоса — красновато-ржавые, освещенные солнцем более холодным и желтым, чем Лаура. Однако планета среди звезд выглядела очень красиво. Кахаль время от времени отводил взгляд от лица на экране и посматривал в тот иллюминатор. Верховный виван Траувэй сказал:

— Вы проявили смелость, явившись к нам домой. — Он бегло говорил на англике и пользовался вокализатором для пущей четкости произношения.

Кахаль посмотрел в немигающие желтые глаза и ответил:

— Вы согласились на переговоры. Я полагаюсь на вашу честь. — «А также на свою «Сверхновую» и на ее конвой. Надо напомнить ему об этом». — Эта война для меня — несчастье. Мне очень не хотелось бы выжигать ваш мир или продолжать истреблять ваш храбрый народ.

— Это было бы не так просто, адмирал, — медленно сказал Траувэй. — У нас есть оборонная техника.

— Нам это известно. Виван, могу ли я говорить прямо?

— Да. Ведь эта беседа, как вы понимаете, ни к чему нас не обязывает.

— Это так, хотя ее смотрят полмиллиарда ифриан. Лучше бы не смотрели. Я прямо-таки чувствую их.

«Что у них за правительство? Не то чтобы демократическое — на него нельзя навесить ни один терранский ярлык, и даже правительством его нельзя назвать. Может, нам, людям, есть чему поучиться у них? Все, что бы мы ни пробовали, в конце концов рушится, и единственный ответ, который мы, каждый раз находим, — это грубая простота Цезаря.

Стоп, Хуан! Ты офицер Империи».

— Я благодарю вивана, — сказал Кахаль, — и призываю его и его народ поверить в то, что мы не станем больше нападать на вас, если нас не вынудят к этому или если мы не получим такого приказа. В настоящий момент у нас для этого нет причины. Наша цель достигнута. Мы можем закрепить свои законные права на границе. Всякое сопротивление нам было бы спорадическим и, извините за выражение, жалким. Сравнительно небольшие силы могут блокировать Кветлан. Да, отдельным кораблям иногда будет удаваться пробиться сквозь блокаду. Но в целом вы будете отрезаны от своих внесистемных владений, союзников и сторонников. Судите сами, долго ли продержится Сфера как политическое единство в таких условиях.

Подумайте также о том, что вы, решив обороняться, станете постоянным бельмом на глазу Империи. Рано или поздно она непременно разделается с этой помехой. Я не говорю, что это справедливо — но это правда. И я сам отдам приказ открыть огонь. Мне останется лишь уйти в отставку, если я сочту подобные меры чересчур драконовскими. Но у Его Величества много адмиралов.

Звенящая тишина окружила распятого Христа. Наконец Траувэй спросил:

— Вы призываете нас сдаться?

— Заключить перемирие.

— На каких условиях?

— Взаимное прекращение огня, разумеется… окончательное прекращение! Захваченные корабли и прочую военную технику Терра оставит за собой, но пленных обе стороны вернут. Мы оставим свои войска в системах, в которые мы вошли, и займем требуемые Империи миры, которые еще не заняли. Местные власти и население будут подчиняться военному правлению. Мы, со своей стороны, гарантируем уважение законов и обычаев, свободу слова, если она не будет использоваться в подстрекательских целях, и право жаловаться, временную экономическую помощь, как можно более скорое возобновление нормальной торговли — и всем жителям предоставляется право продать свою собственность на открытом рынке и оставить свою планету. Некоторая часть моего флота будет базироваться близ Кветлана и постоянно курсировать по системе, но высаживаться у вас без приглашения и мешать торговле не станет — возможен лишь досмотр с целью убедиться, не перевозятся ли войска или оружие.

По перьям вивана прошла рябь. Кахалю хотелось бы знать, что это значит. Голос Траувэя остался невозмутимым:

— Вы все-таки требуете, чтобы мы сдались.

— Нет, сэр, не требую, — покачал головой человек, — это значило бы превысить свои полномочия. Мирный договор — дело дипломатов.

— На что мы можем надеяться, если заранее признаем свое поражение?

— На многое. — Кахаль набрал побольше воздуху. — Я почтительно предлагаю вам посоветоваться с вашими знатоками человеческой социодинамики. На вас, грубо говоря, оказывают влияние две вероятности: положительная и отрицательная. Отрицательная — это ваша способность возобновить войну. Почти вся ваша промышленность осталась нетронутой, у вас имеются корабли с храбрым личным составом, а ваша родная звезда хорошо защищена и может достаться нам дорогой ценой.

Виван и весь ифрийский народ! Я торжественно заверяю вас в том, что Империя не желает разорять Сферу. Зачем нам это? Помимо лишних расходов и опасности, это значило бы лишиться высокоразвитой цивилизации. То, что нам нужно, то, к чему мы стремимся, — это ваша дружба. Эта война, собственно, и затевалась ради того, чтобы устранить поводы для трений. Пойдемте дальше рука об руку.

Я не могу, конечно, предсказать, каким будет окончательный мирный договор. Но обращаю ваше внимание на многочисленные документы, подписанные Империей. Они совершенно ясны — и совершенно правдивы, ибо Империи выгодно, чтобы ее слову верили.

Сфере придется расстаться с некоторыми территориями, но можно будет договориться о компенсации. В конце концов, там, где вы не граничите с нами, вам открыта вся Вселенная.

Кахалю оставалось надеяться, что он прочел свою речь хорошо. Ее составляли специалисты, и он репетировал часами. Но-если эксперты рассудили неверно или он сам напортил…

«О Боже, пусть кончится эта бойня… и прости меня, если я в глубине души составляю план захвата этой планеты».

Траувэй оставался неподвижным еще несколько минут, а потом сказал:

— Нам необходимо подумать. Пожалуйста, будьте готовы дать нам необходимые справки, если понадобится.

Где-то на корабле ксенолог, всю жизнь посвятивший изучению ифриан, вскочил со стула, смеясь и плача одновременно:

— Война окончена! Война окончена!

По всему Флервилю звонили колокола — бронзовый гул собора сливался с переливом церквей поменьше. Ракеты летели ввысь, взрываясь разноцветными снопами на фоне летних звезд. На улицах толпился народ, пьяный скорее от счастья, чем от спиртного: люди дули в рожки, кричали, и каждую женщину поцеловала добрая сотня незнакомцев, вдруг воспылавших к ней любовью. Днем по улицам под звуки труб маршировали имперские космофлотчики и гудели над головой эскадрильи самолетов и мелких космических судов. Но настоящее веселье пришло в столицу Эсперансы и сектора Паке ночью.

Высоко на холме Экрем Саракоглу смотрел из оранжереи губернаторского дворца на галактику городских огней. Он знал, почему город бурлит — шум докатывался до него, как отдаленный прибой — и почему так ярко сияет. Частичная причина — пацифистские традиции колонистов; сегодня они могут перестать ненавидеть своих братьев, носящих имперскую форму. «Однако, — подумал он, — подозреваю, что тут говорит и чисто животное облегчение. На этой планете пахло страхом со времен первых пограничных инцидентов, а с официальным объявлением войны страх еще сгустился. Один ифрийский рейд, не замеченный вовремя нашими кордонами, — и вот небо над головой вспыхивает огнем…»

— Мир, — сказала Луиза. — Я не сразу поверила.

Саракоглу посмотрел на ее маленькую фигурку. Луиза Кармен Кахаль и Гомес не оделась в веселые тона, придя к нему обедать. Ее платье, хотя и соответствовало всем требованиям этикета, было из простого серого велвиля. Из украшений — только крошечный золотой крестик на груди и несколько синтетических бриллиантов в волосах. Они сверкали в ее высоко подобранных черных локонах, как ночные солнца там, над головой — или как слезы, что повисли у нее на ресницах.

Губернатор, облекший свою внушительную фигуру в кружева, оборки, тигровый арктоновый жилет, короткие зеленые штаны из иридона, белоснежные шиммерлиновые чулки и нацепивший драгоценности везде, где только можно, отважился потрепать ее по руке.

— Вы боитесь, как бы война не возобновилась? Нет. Это невозможно. Ифриане не безумны. Согласившись с условиями перемирия, они признали поражение даже не столько перед нами, сколько перед самими собой. Ваш отец скоро вернется домой. Его работа закончена. — Он вздохнул, надеясь, что не слишком театрально. — А вот моя будет потруднее.

— Из-за переговоров?

— Да. Последнее слово, конечно, останется не за мной — однако я полномочный представитель Терры, и Империя будет целиком полагаться на мое мнение и мнение моих помощников. Как-никак, наш сектор по-прежнему граничит со Сферой, и теперь в него войдут новые миры.

Ее взгляд был слишком проницателен для такой молодой девушки.

— Вы станете очень важным лицом, не так ли, ваша светлость? — прохладно, если не холодно, спросила она.

Саракоглу обрывал увядшие лепестки с фуксии. Рядом благоухал коричный куст — ифрийское растение.

— Что ж, это верно. Я не хотел бы вам лгать, донна, и напускать на себя ложную скромность.

— Сектор расширяется и реорганизуется. Вам, возможно, пожалуют более высокий титул или произведут в рыцари. А потом скорее всего отзовут домой и сделают лордом-советником.

— Мечтать не возбраняется.

— Вы способствовали этой войне, губернатор.

Саракоглу провел рукой по лысому черепу. «Ладно. Если она не понимает или ей все равно, что это из-за нее я отослал Хельгу и Жоржетту (сплетня об этом, конечно, уже дошла до нее, хотя она не сказала ни слова, не подала и виду) — что ж, я могу и вернуть их; а если они не захотят, в других недостатка не будет. Эта моя мечта, без сомнения, лишь вечный дурацкий отказ мужчины признать, что он стареет и толстеет. Я успел узнать, с какими приправами лучше всего глотать разочарование.

Но сколько в ней жизни, когда она стоит вот там среди цветов».

— Я способствовал тому, чтобы покончить с трудным положением, пока оно не стало еще хуже. Ифриане — не святые мученики. Они расширяли сферу своего влияния, насколько им только позволяли их ресурсы. И при этом гибли люди. Донна, я присягал Терре.

Но она все не спускала с него глаз.

— Однако вы понимали, что это благоприятно отразится на вашей карьере, — по-прежнему спокойно сказала она.

— Разумеется. Но поверите ли вы, что это не упростило, а очень осложнило мою жизнь? Я действительно думал, что очистка границы принесет пользу. И думаю сейчас, что сумею лучше других переустроить Сферу, да и восстановить отношения с Ифри; а затем, если посчастливится, добьюсь своего и в Политкомитете, проведя в жизнь кое-какие реформы. Что же мне — отказаться от этой работы, чтобы совесть была спокойна? И неужели так дурно, что эта работа приносит мне радость? — Саракоглу достал из кармана портсигар. — Возможно, на эти вопросы следует ответить «да». Но как может смертный быть в этом уверен?

Луиза сделала к нему пару шагов. Он, несмотря на бьющееся сердце, сохранил на лице скорбную полуулыбку.

— О, Экрем… Извините — ваша светлость…

— Не извиняйтесь, донна, я польщен.

Она не предложила, чтобы и он называл ее по имени, но сказала, улыбаясь сквозь слезы:

— И за мои намеки тоже извините. Я не хотела. Я ни за что не пришла бы к вам сегодня, если бы не считала вас… порядочным человеком.

— А я даже не смел надеяться, что вы придете, — сказал он почти искренне. — Вы могли бы сегодня праздновать с вашими сверстниками.

Бриллианты сверкнули — она покачала головой:

— Нет, не в такой день! Вы слышали, что у меня был жених? Он погиб в бою два года назад. Превентивная акция, что называется — усмирение каких-то племен, которые отказались последовать «совету» имперского резидента. Так вот. Сегодня я не нашла слов, чтобы возблагодарить Бога. Мир — слишком огромный дар, чтобы выразить это словами.

— Вы же дочь адмирала. Вы должны знать, что мир никому в подарок не достается.

— А войны? Они даются даром?

Их прервало деликатное покашливание. Саракоглу обернулся, думая, что это дворецкий пришел предложить им коктейли, и вид флотской формы привел его в раздражение.

— Да? — рявкнул он.

— На одну минуту, сэр, — нервно сказал офицер.

— Умоляю простить меня, донна. — Саракоглу склонился над восхитительно тонкой рукой Луизы и вышел с офицером в холл. — Итак?

— Курьер из системы Лауры, сэр. — Офицер дрожал и был бледен. — Пограничная планета Авалон, знаете ли.

— Как не знать? — Саракоглу приготовился к худшему.

— Так вот, сэр, они получили известие о перемирии, но не согласны с ним. Говорят, что будут продолжать войну.

Глава 13

Худой бородатый человек на экране сказал тоном, близким к отчаянию:

— Господа, вы ведете себя так… словно вы сумасшедшие.

— Мы в этом не одиноки, — ответил Дэниел Холм.

— Так вы намерены отколоться от Сферы? — воскликнул адмирал Кахаль.

— Нет. Мы намерены в ней остаться. Нам тут хорошо. И имперские бюрократы нам ни к чему.

— Но перемирие…

— Разумеется, огонь открывать не будем. Авалон никому не хочет зла.

Кахаль стиснул зубы.

— Нельзя выбирать в соглашении только те пункты, которые вам нравятся. Ваше правительство заявило, что Империя может оккупировать эту систему вплоть до подписания окончательного мирного договора.

Лио с Каровых Озер приблизил свою серебряную голову к сканнеру, передавшему его изображение в кабинет Холма и на корабль Кахаля, круживший по орбите.

— У ифриан заведено не так, как у терран, — сказал он. — Миры Сферы связаны друг с другом обетом взаимной верности. Если наши собратья не в силах больше помочь нам, это не дает им права приказывать нам, чтобы мы прекратили защищаться. Напротив, честь обязывает нас сражаться, чтобы тем помочь им.

Кахаль потряс кулаком.

— Господа, — прохрипел он, — вы, кажется, полагаете, что теперь у нас Смута и ваши противники — это варвары, у которых нет ни цели, ни организации и которые уйдут, натолкнувшись на ваш отпор. Так вот, вы имеете дело с Терранской Империей, которая мыслит в категориях столетий и правит тысячами планет. Для вас не потребуются ни такие сроки, ни такая сила. Практически весь флот, покоривший Сферу, можно теперь сосредоточить вокруг вашего шарика. Так оно и будет, господа. Если вы напрашиваетесь на это — так и будет. — Он прожег их взглядом. — У вас сильная оборона, но вы сами понимаете, как ее можно подавить. Сопротивление не принесет вам ничего, кроме разрушений и гибели тысяч и миллионов. Вы посоветовались с ними?

— Да, — сказал Лио. — Между известием о капитуляции Ифри и вашим прибытием круаты и парламент голосовали еще раз. Большинство за то, чтобы держаться.

— Каково же большинство на этот раз? — спросил проницательный Кахаль. Увидев, как у ифрианина вздыбились перья и дернулось лицо, он кивнул: — Мне не хотелось бы воевать с потенциально ценными подданными Его Величества, а уж тем более с женщинами и детьми.

— Скажите, адмирал, — заволновался Холм, — нельзя ли эвакуировать всех лишних и тех, кто не хочет оставаться… до начала боевых действий?

Кахаль помолчал с застывшим лицом и сказал так, словно у него болело горло:

— Нет. Я не собираюсь помогать врагу избавляться от того, что его связывает.

— Так вы намерены возобновить войну? — спросил Лио. — Разве нельзя соблюдать прекращение огня до тех пор, пока не будет подписан мирный договор?

— А если этот договор отдаст Авалон Империи, вы подчинитесь?

— Возможно.

— Нет, это неприемлемо. Лучше всего покончить с этим теперь же. — Кахаль заколебался. — Разумеется, потребуется время на то, чтобы все уладить и вызвать сюда армаду. Юридически прекращение огня отменяется, когда мой корабль отойдет на обусловленное расстояние. Но война некоторое время останется в статус-кво, и фактически прекращение огня по отношению к Авалону и Моргане будет пока соблюдаться. Я посоветуюсь с губернатором Саракоглу. Заклинаю вас и всех авалонцев тоже посовещаться друг с другом и использовать эту передышку для принятия единственно мудрого решения. Если вы захотите что-то сказать нам, вам стоит лишь передать по радио просьбу о переговорах. Чем скорее вы это сделаете, тем более мягкого — и уважительного — обращения сможете ожидать.

— Принято, — сказал Лио. Последовало прощание, и экран с Кахалем погас.

Холм и Лио посмотрели друг на друга через разделяющие их километры. За спиной у маршала беспокойно зашевелился Аринниан.

— Он не шутит, — сказал Холм.

— Насколько справедлива его оценка наших сравнительных возможностей? — спросил виван.

— Она довольно верна. Мы не сможем удержать всю его силу, если она навалится на нас. Со всеми кораблями, которые он сюда соберет, и с бомбардировкой через наш пояс сможет проникнуть достаточное количество техники. Остается положиться на нежелание Империи портить первоклассную недвижимость… ну и на личную нелюбовь этого человека к нега-смерти.

— Ты говорил, у тебя есть какой-то план.

— Мы с сыном думаем над ним. Если в нем будет какой-то смысл, о нем услышишь и ты, и все, кому положено. А пока что, Лио — думаю, ты так же занят, как и я. Попутного тебе ветра.

— Летай высоко, Дэниел Холм. — И его экран тоже погас.

Маршал, нахмурясь, раскурил сигару, встал и подошел к окну. Снаружи стоял ясный зимний день. В Грее не выпадал снег, как в горах или на северных землях, и сузин зеленел на его холмах круглый год. Зато дул ветер, холодный и бодрящий, свинцовый залив был весь покрыт белыми барашками, на людях хлопали и бились плащи, ифриане в воздухе боролись с изменчивыми воздушными потоками.

Аринниан подошел к нему, но должен был облизнуть губы, прежде чем заговорить.

— Отец, есть у нас шанс?

— Выбора у нас точно нет.

— Почему? Можно проглотить свою проклятую гордость и сказать народу, что война проиграна.

— Тогда нас сместят, Крис. И ты это знаешь. Ифри могла сдаться — ее ведь не оккупируют. Другие колонии смирились с оккупацией, поскольку всем ясно, что плетью обуха не перешибешь. Мы отличаемся от них и в том и в другом. — Холм покосился на сына сквозь синий дым. — Ты, часом, не боишься?

— Во всяком случае не за себя. За Авалон — да. Вся эта риторика насчет свободы. Разве свободны трупы в обугленной пустыне?

— Мы же не обрекаем себя на уничтожение. Мы рискуем быть уничтоженными — а это другое дело. Суть в том, чтобы на нас обломали зубы.

— Если Авалон войдет в Империю и нас не устроят условия, мы можем эмигрировать в Сферу.

Маршал обвел пальцем окно.

— А где мы еще найдем это? И что останется от того, совсем особенного, общества, которое создали мы — и наши предки? — Он подымил и сказал задумчиво: — Я как-то читал книгу по истории колонизации. Ее автор высказывает одну интересную мысль. Он говорит, что надо оставлять побольше почвы под травой, фитопланктоном, прочей естественной растительностью — все равно. Это нужно для сохранения атмосферы. А эта растительность — часть экологической системы, поэтому приходится охранять также разные виды животных, почвенных бактерий и так далее. Так вот, поскольку надо сохранять биосферу, то дешевле — и легче, и продуктивней — добывать продукты питания и все такое из нее, чем синтезировать. Поэтому колонисты в сходных с Террой мирах почти всегда становятся земледельцами, скотоводами, лесоводами и так далее, а еще горняками и промышленниками.

— Ну и что?

— А то, что ты врастаешь в свой мир поколение за поколением. Мир — это не стены и не машины, это живая природа, это дерево, на которое ты лазил маленьким, и поле, которое расчистил твой дед, и вон тот холм, на котором ты впервые поцеловал девушку. Его воспевали твои поэты, его рисовали твои художники, в нем разворачивалась твоя история, твои пращуры возвращали свои кости его земле, и с тобой будет то же. Он — ты, а ты — он. Ты не больше способен отдать его кому-то, чем вырвать сердце из своей груди. — Холм снова взглянул на сына: — Мне казалось, ты должен чувствовать это сильнее меня, Аринниан. Что с тобой?

— Все из-за этого человека, — промолвил сын. — Он не пугал разными ужасами — он предостерегал, он убеждал. И я тогда представил себе, что может быть. Представил себе мать, ребят, тебя, своих чотовиков…

«Эйат, Грилл. Грилл-Табиту. В эти недели мы работали вместе — она, Эйат и я… Три дня назад мы летели — я в середине, они по бокам — проверять базу подводных лодок. Сверкающие бронзой крылья и развевающиеся светлые волосы; золотые глаза и зеленые глаза; острый угол килевой кости и тяжелые груди… Она чиста. Я знаю, это так. Я изобретал самые разные предлоги, чтобы повидать ее, побыть с ней. Но этот проклятый бойкий терранин, которого она держит в своем доме, этот дешевый космополит, слышит ее веселый смех, немного хриплый голос чаще, чем я».

— Признай за нами нашу честь, — сказал отец.

«Эйат скорее умрет, чем сдастся». Аринниан расправил плечи.

— Да. Конечно, папа.

Холм слегка улыбнулся:

— В конце концов, это у тебя зародилась оч-чень интересная мысль, которую мы собрались обсудить.

— Собственно, это не я автор. Я говорил с Табитой Фолкейн — знаешь ее? И она обронила эту идею, так, полушутя. А потом я подумал — что, если…

— Хм… Похоже, она девушка с головой. Особенно если в эти дни она сохранила способность шутить. — Холм подметил устремленный в пространство взгляд сына, отвел глаза и сказал: — Ну, за работу. Сначала посмотрим карту, да?

Можно было догадаться, о чем он думает. Внезапное ободрение и морщинки вокруг глаз выдавали его. «Ну-ну. Крис наконец-то встретил женщину, которая для него не сексмашина и не ифрианка. Сказать Ро или нет? Скажу пока только, что мы с сыном снова вместе».

В окрестностях Сент-Ли зима означает дожди. Они лили, они шумели, они обманывали и ласкали, под ними хорошо было ходить раздетым, а когда они ненадолго утихали, то оставляли за собой радугу.

Но все-таки много времени приходилось сидеть дома, разговаривая или слушая музыку. Ясный вечер терять было нельзя.

Табита с Рошфором шли вдоль берега, сплетая пальцы. По случаю теплой погоды на нем был только кильт с кинжалом у пояса — подарком Табиты, под пару ее собственному.

Полная Моргана вставала из восточных вод. Ее диск, почти без пятен, ослеплял белизной, и звезды рядом с ней казались маленькими и нежными. Ее свет бежал, дробясь, от горизонта до волн прибоя, венчая их бледным огнем: она озаряла дюны, и верхушки деревьев, стоящих слева темной стеной, будто парили в воздухе. Ветра не было, и прибой бил ровно и глухо, словно сердце. Запахи листвы и земли сплетались с дыханием моря. Пески возвращали тепло дня и слегка скрипели, сладко уступая нажиму босой ноги.

— И все это погибнет? — с болью сказал Рошфор. — Будет сожжено, отравлено, разорвано в клочья? И ты!

— Мы полагаем, что этого не случится.

— Говорю тебе — я знаю, что вас ждет.

— Бомбардировки не избежать?

— Это будет крайняя мера. Если вы, авалонцы, в своем безумном высокомерии не оставите выбора, тогда… — Рошфор осекся. — Прости. Мне не следовало этого говорить. Просто это известие задело меня за живое.

Она сжала его руку:

— Я понимаю, Фил. Ты не враг.

— Ну что плохого в том, чтобы войти в Империю? — Он показал на небо. — Смотри. Солнца за солнцами, солнца за солнцами. Они могли бы стать твоими.

— Хотелось бы… — вздохнула Табита. Она как зачарованная слушала его рассказы о мириадах этих миров. Внезапно она улыбнулась, блеснув зубами в одевавшем ее луной свете. — Нет. Ловлю тебя на слове: ты покажешь мне, как обещал, Терру, Ансу, Добрую Надежду, Цинтию, Воден, Диомед, Виксен — все чудеса, о которых ты мне нарассказал, когда настанет мир.

— Если мы будем еще в состоянии.

— Будем. Ночь так хороша, что в это нельзя не верить.

— Боюсь, что я не могу принять твою сторону, — медленно сказал он. — И это тоже причиняет мне боль.

— Не можешь? То есть — ты ведь смелый человек, я знаю, и способен наслаждаться жизнью, как бы она ни повернулась. — Ее голос дрогнул и ресницы опустились. — Насколько это возможно.

Он приостановился и взял ее другую руку. Они немного постояли молча.

— Я попытаюсь, — сказал он, — ради тебя. Ты поможешь мне?

— Я буду помогать тебе во всем, Фил.

Они уже целовались — сначала шутя, когда почувствовали себя легко друг с другом, потом серьезнее. Сегодня она не удерживала ни его рук, ни своих.

— Фил и Грилл, — прошептала она наконец. — Фил и Грилл. Дорогой, я знаю один мыс в паре километров отсюда. На нем растут деревья, но сквозь них видны луна и море. И трава там густая и мягкая…

Он пошел за ней, сам не веря в свою удачу. Она засмеялась глубоким грудным смехом.

— Да, я все продумала заранее, — пропела она. — И вот уж несколько дней поджидаю случая. Ты не против того, чтобы тебя соблазнили? Может, нам и правда немного осталось.

— Вся жизнь с тобой — и то слишком мало, — проговорил он.

— Тебе придется помочь мне, любовь моя. Ты у меня первый. Это тебя я ждала.

Глава 14

Аринниан окликнул Эйат снизу:

— Хой-я! Спускайся и пошли. — Он усмехнулся и добавил на англике: — Нам, важным персонам, ждать некогда.

Она сделала еще один круг. Солнце у нее за спиной превратило ее крылья в бронзу, окруженную золотым ореолом. «Она будто сама солнце, — подумал он, — или ветер, или еще что-нибудь дикое и прекрасное над этой железобетонной пустыней». Потом она захлопала крыльями, затормозила в воздушном вихре и стала рядом с ним, тревожно поглядывая на торпедообразную машину позади него.

— Нам обязательно лететь в этой штуке?

— Да — перед нами ведь добрых полпланеты. Но вот увидишь — это не страшно. К тому же полет продлится недолго. Не пройдет и часа — и мы на Сент-Ли. — У Табби. — Ну, давай руку.

Она послушалась. Когтистые пальчики, которые могли бы его растерзать, доверчиво покоились в его руке, тонкие и теплые. Он повел ее по трапу. Она и раньше, конечно, летала в машинах, но только в прозрачных витриловых, типа «зеница», хрупких и потому медленных.

— С этой проблемой придется вплотную столкнуться чотам вроде Ворот Бури, где все в основном охотники, — сказал он. Клаустрофобия. Вы слишком ограничиваете свои передвижения, соглашаясь летать только в прозрачных машинах.

— Водан терпит еще и не такое, — вскинула она голову, — и мне стыдно за свои колебания, Аринниан.

— Да, я надеюсь, что и ты увидишь то же, что и Водан. Ему ведь нравится в космосе, правда?

— Д-да. Он говорил мне. Он не хотел бы служить там постоянно, но мы задумали посетить разные планеты после войны.

— Вот мы сегодня и попробуем убедиться, что не только цель, но и само путешествие — это нечто особенное. М-м, а знаешь, Эйат, мы могли бы отправиться двумя парами… Ладно. Садись сюда.

Он усадил ее в кресло второго пилота, хотя она была пассажиркой, и пристегнул ремни.

— Обычно в этом нет необходимости, — объяснил он. — Такой флиттер летает в космос — на нем можно запросто добраться до Морганы, а если надо, то и до ближних планет — поэтому его внутреннее поле настраивается на разную силу тяжести. Но мы сейчас пойдем по верхним слоям атмосферы, чтобы не вызвать сверхзвукового хлопка. И хотя на войне сейчас вроде бы ничего не происходит и над нами целая завеса космических крепостей, все-таки…

Она потерлась хохолком ему о плечо.

— Ну конечно, Аринниан.

Он пристегнулся сам, проверил приборы, получил добро и взлетел. Первые стадии полета управлялись дистанционно, чтобы вывести машину из пляски негагравных полей, охранявших космопорт. Потом Аринниан набрал высоту так быстро, как только допускали правила, и в верхних слоях стратосферы настроил машину так, чтобы сделать время полета минимальным.

— О-о-о, — выдохнула Эйат.

Они плавно неслись вперед. Из иллюминаторов открывался вид на все стороны. Внизу — серебристый океан Авалона. Вокруг — пурпурные сумерки, солнце, луна, несколько звезд: беспредельность, холодная и безмятежная.

— Картинки-то ты видела, — сказал Аринниан.

— Да. Но это не одно и то же. — Она схватила его за руку. — Спасибо тебе, дорогой мой небесный друг.

«И я лечу к Табби, рассказать ей про план, который может принести нам успех — и потребует от нас совместной работы. Как смею я чувствовать себя таким счастливым?»

Они летели молча, как заведено у ифриан — такое молчание сближает теснее, чем человеческая болтовня.

На пути им встретилась сплошная облачность, но, пробившись сквозь нее, они увидели жемчужно-серое небо, индиговое, в белых кружевах, море и густо-зеленый остров. Маленькое посадочное поле было устроено на склоне горы в нескольких километрах от поселка, где жила Табита. Когда Крис ей звонил, она пообещала встретить их.

Он отстегнулся чуть дрожащими пальцами. И, не задержавшись, чтобы помочь Эйат, заторопился к шлюзу. Дверь открылась, опустился трап. Бриз взъерошил волосы — теплый, влажный, пахнущий янией, растущей вокруг поля. Табита стояла рядом и махала ему.

Левой рукой. Правой она держала руку терранина.

— Ты что, весь день собираешься там стоять, Крис? — крикнула она через полминуты.

Он спустился. Те двое отпустили друг друга и подали ему руки по человеческому обычаю. Табита при этом ногой гладила ногу Рошфора. На ней не было ничего — только узор на коже. В нем содержался банальный мотивчик — сердце, пронзенное стрелой.

Аринниан поклонился.

— Нам нужно обсудить одно срочное дело, — сказал он на планха. — Лучше всего сразу отправиться к Драуну.

Оказалось, что компаньон и начальник Табиты ожидает их у нее дома.

— У меня чересчур много детворы и вассалов, — проворчал он. — А дело, должно быть, секретное, иначе ты бы просто позвонила — хотя от тебя тут уже в глазах рябит.

— У меня они всегда желанные гости, — холодно заметила Табита.

Аринниан не мог разобраться — действительно атмосфера так напряжена или напряженность существует только внутри его. Тощий, покрытый шрамами Драун не топорщил перья, однако сидел в угрюмой позе — опираясь на хвост и крылья — и беспрестанно поглаживал свой кинжал. Табита смотрела на Рошфора уже не с такой нежностью, как на поле, а будто ища у него опоры.

Посмотрев по сторонам, Аринниан отметил в ее гостиной кое-какие перемены. Ему нравилась эта комната. Табита проектировала свой дом сама. Потолок с флюоропанелью был низким по ифрийским стандартам, чтобы придать гармонию пропорциям. На полированном дубовом полу лежали сузиновые циновки, в стенах из медного дерева были проделаны большие окна; кресла, маленькие столики, каменная урна с цветами. В комнате, безупречно чистой, царил уютный беспорядок: тут подставка с трубками и жестянка с табаком, здесь книга, там модель корабля, которую строила хозяйка.

Однако сегодня Аринниан увидел здесь учебные книги по Авалону и гитару, заказанную, должно быть, недавно — Табита на ней не играла. Занавес, за которым была ее спальня, был не задернут, и там виднелась новая кровать из дерева и кожи — двуспальная.

Эйат тронула его крылом. Ей нравился Драун. Аринниан почувствовал идущее от нее тепло.

— Да, — сказал он. — Дело действительно тайное. — Он посмотрел в глаза Рошфору: — Вы, кажется, изучаете планха. Далеко ли вы продвинулись?

Терранин улыбнулся странно застенчиво для врага-инопланетянина, совратившего девушку, иногда именуемую Грилл.

— Не сказать чтобы очень, — признался он. — Пару фраз могу сказать, если вы не сочтете мой акцент ужасающим.

— У него чертовски хорошо получается, — сказала Табита и обняла его.

Держа ее за талию, Рошфор заявил:

— Я все равно не сумею передать ваши планы своим, если вас волнует это, гражданин — то есть Кристофер Холм. Но лучше я сразу же проясню ситуацию. Свои для меня — это Империя. Заступая на свой пост, я принес присягу, и пока что не имею возможности подать в отставку.

— Хорошо сказано, — промолвила Эйат. — Мой жених тоже бы так счел.

— Что такое честь для терранина? — фыркнул Драун. Табита метнула в него яростный взгляд. Не успела она ответить, Рошфор, не понявший, видимо, эту фразу, продолжил:

— Вы сами видите, что я… собираюсь остаться на Авалоне после войны. Чем бы она ни кончилась. Однако я вижу лишь одну вероятность ее исхода. Кристофер Холм, я влюбился не только в эту даму, но и в ее планету. Могу ли я убедить вас смириться с неизбежным, прежде чем Табби и Авалон постигнет ужасная участь?

— Нет, — ответил Аринниан.

— Так я и думал, — вздохнул Рошфор. — Ладно, пойду погуляю. Часа будет достаточно?

— О да, — сказала Эйат на англике.

— Я люблю ваш народ, — улыбнулся Рошфор.

— Я тебе нужна? — спросила Эйат Аринниана. — Ты ведь будешь объяснять им общий замысел — я это уже слышала. — Она издала легкий свистящий звук, существовавший только в авалонском диалекте планха и заменяющий смешок. — Знаешь, как жены убегают от старых шуточек своих мужей?

— А что ты будешь делать?

— Погуляю с Ф… Филиппом Хроаш-Фором. Он был там, где и Во дан.

«И ты туда же?» — подумал Аринниан.

— И он друг Грилл, нашей подруги, — добавила Эйат.

— Иди, если хочешь.

— Значит, через час. — Постукивая когтями и шурша перьями, Эйат подошла к терранину и взяла его под руку. — Пойдем; нам надо о многом поговорить, — сказала она на своем певучем англике.

Он снова улыбнулся, коснулся губами губ Табиты и вышел с ифрианкой. В комнате настала тишина, нарушаемая только вздохами деревьев снаружи. Аринниан продолжал стоять на месте. Драун скалил зубы. Табита порылась в своих трубках, выбрала одну и стала набивать, вся уйдя в это занятие.

— Меня не вини, — сказал Драун. — Я бы развалил его надвое, как его лысого дружка, если б Грилл не воспротивилась. Знаешь, она не разрешила мне даже сделать кубок из черепа.

Табита застыла.

— Ладно, скажи, когда его пыл тебе надоест. Я вспорю ему брюхо на алтаре Иллариана.

Она подскочила к нему. Рубец взбух у нее на щеке, словно кость.

— Ты что, хочешь, чтобы я разорвала наше партнерство? Или вызвала тебя на поединок?

— Табита Фолкейн может жить, как ей угодно, Драун, — сказал Аринниан.

— А-р-ркх, может быть, я сказал лишнее, — пробурчал тот, взъерошив перья и оскалившись. — Только вот долго ли нам еще сидеть в этой клетке из терранских кораблей?

— Сколько нужно, столько и просидим, — отрезала Таби^ та, все еще бледная и дрожащая. — Ты хотел бы кинуться на них и погибнуть, как безмозглый герой какой-нибудь саги? Или вызвать на наши головы боеголовки, способные поджечь весь континент?

— Почему бы и нет? Все в конце концов умирают. Вот был бы фейерверк! — ухмыльнулся он. — Лучше всего, конечно, послать Терру с ветерком в ад, но раз это, к несчастью, невозможно…

— Я бы лучше проиграла войну, чем погубила бы планету, любую планету, — сказала Табита. — Тем более ту, на которой есть жизнь. И я скорей бы отдала эту планету, чем видеть, как она гибнет. — Ее голос окреп, и она смотрела прямо на ифрианина. — Вся твоя беда в том, что старая вера поощряет то стремление убивать, которое пробудила в тебе война — а убивать некого.

«Возможно, — без слов сказал Драун. — Но я хотя бы не сплю с врагом».

Табита предпочла оставить его мимику без внимания и спросила Аринниана:

— Можно ли изменить эту ситуацию? — почти робко улыбаясь при этом.

Он не улыбнулся в ответ и сказал:

— Да. Сейчас я объясню вам, что мы задумали.

Орнитоиды не любят долго ходить пешком, а беседовать на лету невозможно, поэтому Эйат повела Рошфора на конюшню. Часто бывая здесь в последнее время, она знала, где что находится. Тут держали нескольких зиррауков и одну лошадь для Табиты. Родство этих животных ограничивалось общей принадлежностью к теплокровным четвероногим — зиррауки не были млекопитающими в точном смысле слова; но служили они для одной и той же цели, хотя были мельче лошадей.

— Сможешь ты оседлать свое животное? — спросила Эйат.

— Да — я научился этому, пожив здесь. Раньше-то я видел лошадей разве что в зоопарке, — небрежно ухмыльнулся он. — Может, спросим разрешения?

— Зачем? Во всех чотах подчиняются обычаям своих гостей, а в Воротах Бури не принято спрашивать, можно ли что-то взять, когда ты в доме у друзей.

— В доме у друзей? Хотел бы я взаправду чувствовать себя так.

Эйат, держась рукой за столбик, расправила крыло и погладила его перьями по щеке.

Они оседлали своих скакунов и поехали бок о бок по дорожке между рощ. Листья шелестели под морским бризом, серебристые под ярким, лишенным теней светом. Мягко стучали копыта, не поднимая пыли в этом влажном воздухе.

— Ты добрая, Эйат, — застенчиво произнес Рошфор. — И почти все твои сородичи были добры ко мне. Боюсь, что не относящийся к людям пленный не мог бы надеяться на такое на заселенной людьми планете.

Эйат не сразу нашла слова. Она говорила с ним на англике, и ради практики, и из вежливости. Сейчас ей не хватало понятий. Единственная фраза, которую она сумела составить, грешила тавтологией:

— Не обязательно ненавидеть для того, чтобы сражаться.

— Однако это не мешает. Если ты, конечно, человек, — криво улыбнулся он. — Вот и Драун…

— О, он не питает к тебе ненависти. Он всегда такой. Я… как это? Жалею его жену. Нет, не то что жалею — это ведь значило бы, что я чувствую себя выше ее, да? А она вот терпит.

— Почему она не уйдет от него?

— Из-за детей, конечно. А может быть, она не так уж несчастна. У Драуна могут быть свои хорошие стороны, раз Грилл остается его компаньоном. И все-таки я в браке буду гораздо счастливее.

— Грилл… — покачал головой Рошфор. — Боюсь, что я навлек на себя ненависть твоего… брата Кристофера Холма.

— Конечно, — прощебетала Эйат, — ты ведь занял место, которое так хотел занять он. Прямо-таки слышно, как его сердце обливается кровью.

— А ты не держишь на меня зла? Вы ведь с ним так близки.

— Мне больно видеть, как он страдает. Но это пройдет. И потом, я беспокоилась, не слишком ли он к ней привязался. — «Вот об этом не надо, девочка». Эйат посмотрела на человека. — Мы говорили о том, что нас не касается. Лучше расскажи мне о звездах, на которых ты побывал, о пространствах, которые пересек, и о том, как приходится воевать там.

— Ну, не знаю, — сказала Табита. — Уж очень все неопределенно.

— Назови мне хоть одну стратагему, которая была бы определенной, — ответил Аринниан. — Вся суть в том, что, удастся план или нет, условия все равно изменятся. У Империи отпадет повод нас бомбить, появится веская причина не делать этого, и Авалон будет спасен. — Он посмотрел на Драуна. Тот засмеялся:

— Одобряю ли я, ак-х? По мне, любой план хорош, если позволяет убивать терран.

— А ты уверен, что они высадятся именно там, где надо? — спросила Табита.

— Конечно, нет! — рявкнул Аринниан. — Мы сделаем все, что можно, чтобы они по логике выбрали именно этот район. Кроме всего прочего, мы готовим нескольких дезертиров. Тер-ране вряд ли заподозрят, что их послали мы — ведь улететь с планеты не так уж трудно. Оборонная техника не занимается объектами, направляющимися в космос.

— Хм. — Табита задумчиво провела большой красивой рукой по своему квадратному подбородку, крупному рту. — Если б я была офицером терранской разведки и кто-то, будто бы сбежавший с Авалона, пришел ко мне с такой историей, я бы поместила его под… как этот поганый прибор называется? — под гипнопроб.

— Несомненно, — коротко кивнул Аринниан. — Но дезертиры будут настоящие. Мой отец дал задание ловким людям позаботиться об этом. Подробностей я не знаю, но могу угадать. У нас ведь есть и паникеры, и те, которые хотят сдаться, потому что убеждены, что мы в любом случае проиграем.

А есть сомневающиеся, и первые им доверяют. Предположим… ну, например, президент Викери вызывает потенциального предателя для секретной беседы. И говорит ему, что сам бы охотно сбежал, но для него это равносильно политическому самоубийству, зато он может помочь некоторым людям передать кое-что терранам. Понятно? Я не хочу сказать, что именно так все и будет — я не знаю, насколько мы можем довериться Викери, — но детали проработают люди моего отца.

— А перемещение военной техники сделает историю правдоподобной. Превосходно, — злорадно произнес Драун.

— Вот за этим я и прибыл, — сказал Аринниан. — Моя задача побеседовать с начальниками гражданской обороны и заняться координацией наших общих действий. — Встав со стула, он начал прохаживаться взад и вперед перед Табитой, не глядя на нее. — А здесь у вас особый случай, — отрывисто произнес он. — Нам очень помогло бы, если бы кто-то из их же людей передал им ту же информацию.

Она со свистом выдохнула воздух. Драун подался вперед, опершись на ноги.

— Да, — сказал Аринниан. — Твой разлюбезный Филипп Рошфор. Ты скажешь ему, что я прилетел сюда, потому что беспокоюсь за Экваторию. — И он пересказал ей подробности. — Потом я придумаю себе какое-нибудь дело на соседних островах и полечу туда на ранце вместе с Эйат. Наш флиттер останется здесь, без всякой охраны, разумеется. Ты ведь позволяешь ему свободно гулять повсюду, не так ли? Ясно, что он предпримет.

Табита так стиснула черенок трубки, что он сломался, и даже не заметила, что чашечка упала, разбросав пепел и угли.

— Нет.

Аринниан с неожиданной для себя смелостью стал перед ней и взглянул ей в глаза:

— Он значит для тебя больше, чем твой мир?

— Закогти меня Бог, если я стану так его использовать.

— Если он столь благороден, что даже в мыслях не злоупотребит твоим доверием, чего тебе бояться?

— Я не собираюсь уступать ему в том, что касается чести.

— Какая может быть честь у этого ублюдка? — хмыкнул Драун.

Она перевела взгляд на него и потянулась к столику, на котором лежал нож.

— Ну ладно, ладно, — пробормотал тот, отступая.

Все трое испытали облегчение, когда последовавшая за этим тишина прервалась. Кто-то начал колотить в дверь. Аринниан, стоявший ближе всех, открыл. Это был Рошфор, приведший лошадь и зирраука. Он нервно дышал, и кровь отхлынула от его смуглого лица.

— Еще не пора, — сказал ему Аринниан.

— Эйат… — начал тот.

— Что? — Аринниан схватил его за плечи. — Где она?

— Не знаю. Мы… ехали верхом и разговаривали. И вдруг она закричала. О Господи, у меня не идет из головы этот крик. Потом взмахнула крыльями, взвилась и исчезла за вершинами деревьев, не успел я и рта раскрыть. Я подождал и…

Подошедшая Табита хотела оттолкнуть Аринниана, но, видя, как его пальцы впились в плечи Рошфора, остановилась.

— Фил, — сказала она тихо. — Дорогой, подумай. Она, должно быть, услышала что-то ужасное. Что это было?

— Не представляю. — Терранин морщился от хватки Аринниана, но не пытался вырваться. — Она спрашивала меня… ну, про то, как воюют в космосе. Про то, что я сам испытал. Я и рассказал ей про свой последний бой перед нашей вынужденной посадкой. Ты помнишь. Я тебе тоже рассказывал.

— Может, я о чем-то не спросила?

— Ну да, в общем, я сказал ей, что рассмотрел рисунок на авалонском катере, а она спросила, какой он был.

— И какой же?

— Я сказал какой. А что, не надо было?

— Какой был рисунок?

— Три золотые звезды, расположенные по гиперболе.

Аринниан отпустил Рошфора и ударил его кулаком в лицо.

Рошфор покачнулся и свалился на пол. Аринниан вытащил нож и… сдержал себя. Растерянный Рошфор сел, изо рта у него текла кровь. Табита опустилась на колени рядом с ним, сама едва владея собой.

— Ты не мог этого знать, дорогой. Ты сообщил ей о том, что ее возлюбленный погиб.

Глава 15

К ночи поднялся ветер. В небе клубились рваные черно-синие тучи, освещенные горбатым серпом несущейся среди них Морганы. В просветах порой мигали звезды. Внизу во тьме бил о берег прибой, а вверху во тьме стонали деревья. Холод вынудил людей одеться как следует. Табита с Рошфором шли по дюнам.

— Ну где же она? — хрипло спрашивал он.

— Наедине с собой.

— В такую погоду, которая, того и гляди, станет еще хуже? Слушай, пусть ее ищет Холм, мы могли хотя бы…

— Они сами о себе позаботятся. — Табита плотнее запахнулась в плащ. — Не думаю, чтобы Крис взаправду надеялся найти ее — разве что она сама захочет, чтобы ее нашли, а это сомнительно. Просто ему надо что-то делать. И главное — расстаться с нами хоть ненадолго. Ее горе — это его горе. Ифриане всегда переживают самое острое горе наедине.

— Святые угодники! Ничего себе кашу я заварил!

Он маячил рядом высокой тенью. Она протянула руку в темноте, ухватившись за реальность его руки.

— Повторяю тебе — ты не мог этого знать. И лучше ей было услышать это вот так, чем терзаться еще много недель или месяцев, не погиб ли он еще более страшной смертью. Теперь она знает, что он ушел сразу, не успев даже почувствовать этого, только что одержав победу над доблестным врагом. И ведь не ты убил его. Его убила наша ракета. Или, скажем лучше, война — все равно что лавина или молния.

— Грязная война, — прохрипел он. — Неужто мы ею еще не насытились?

Она в приступе ярости отпустила его руку.

— Твоя драгоценная Империя может прекратить ее в любой момент, сам знаешь.

— Она уже кончилась бы, если бы не Авалон. Какой смысл тянуть? Вы только вынудите их начать бомбежку.

— Чтобы весь космос узнал, что такое Империя. Это дорого им обойдется впоследствии. — «О Фил, единственный мой!» — Ты знаешь, мы рассчитываем, что они все-таки не чудовища и хорошо понимают, в чем их интерес. Не будем больше говорить об этом.

— Приходится говорить. Табби, вы с Холмом… но все дело, конечно, в старом Холме и в других стариках, людях и ифрианах, которым все равно, сколько молодых погибнет — лишь бы они уцелели сами и утвердили свою маразматическую волю…

— Перестань. Прошу тебя.

— Не могу. Теперь вы задумали какой-то новый безумный план и полагаете, что благодаря ему вашей маленькой колонии удастся устоять против всех этих звезд. Если этот план хоть как-то сработает — катастрофа неминуема. Потому что это может продлить войну, обострить ее… нет, я не в состоянии спокойно стоять в стороне и смотреть, как ты в этом участвуешь.

Она остановилась. Он тоже. Они долго смотрели друг на друга в тусклом переменчивом свете.

— Не беспокойся, — сказала она. — Мы знаем, на что идем.

— Сомневаюсь. Что это за план?

— Я не должна говорить тебе этого, дорогой.

— Конечно, — с горечью сказал он, — что из того, если я не сплю ночами и мои дни отравлены страхом за тебя. Слушай, я ведь неплохо разбираюсь в том, что касается войны. И в психологии имперского командования тоже. Я мог бы довольно точно угадать, как оно будет реагировать на ваши действия.

Табита потрясла головой, надеясь, что он не увидит, как она закусила губу.

— Скажи, — настаивал он. — Какой от меня вред? Зато мой совет… Может, ваш план не такой уж бесшабашный. Если б я был в этом уверен…

— Прошу тебя. Прошу, — с трудом выговорила она.

Он положил руки ей на плечи. Лунный свет вошел в его глаза, превратив их в пустые озера.

— Если ты любишь меня, ты скажешь.

Она стояла в потоках ветра. «Я не могу ему лгать. Или могу? И клятву тоже не могу нарушить. Или могу?»

— Что там Аринниан велел сказать ему?

«Нет, я не испытываю тебя, Фил. Фил, я… выбираю меньшее из двух зол: ведь ты не хотел бы, чтобы твоя женщина нарушила свою клятву, правда? Я даю тебе счастье, пусть короткое, говоря неправду, которая все равно не повлияет на твое поведение. А потом, когда ты все узнаешь, я на коленях буду просить у тебя прощения».

Она оцепенела, услышав свой собственный голос:

— Ты даешь слово?

— Не использовать то, что услышу, против вас? — Долю секунды он молчал. За спиной у него шипели волны. — Да.

— О нет! — потянулась она к нему. — Я совсем не хотела…

— Я дал тебе слово, любовь моя.

«В таком случае… — подумала она. — О нет. Я не могу сказать ему правду, не посоветовавшись сначала с Ариннианом, который, конечно, будет против, а Фил все равно будет несчастен, испытывая страх за меня — и за своих флотских друзей, предупредить которых не позволит ему его честь…»

Они стиснула кулаки под хлопающим плащом и торопливо заговорила:

— Собственно, ничего такого важного здесь нет. Ты ведь слышал про Экваторию, необитаемый континент. Там у нас ничего нет, кроме нескольких широко разбросанных батарей и тощей охраны. Да и та сидит в казармах, поскольку нет смысла патрулировать такую огромную территорию. И Криса это беспокоит.

— Да, я случайно слышал, как он говорил тебе об этом.

— Он убедил отца в том, что защита Экватории недостаточна. Занявшись этим вплотную, они, в частности, обнаружили, что Скорпелунское плато совершенно открыто. Окружавшие горы, потоки воздуха и прочее отгораживают его от всего света. Если бы враг прорвался через орбитальные крепости и быстро высадился там, то на высоте пятидесяти километров он был бы уже вне досягаемости тех немногих лучей, которые мы бы на него направили, и уж конечно справился бы с теми ракетами и авиацией, которую мы бы бросили на подмогу. А высадившись, десант окопался бы и создал — как его? Плацдарм. Вот мы и хотим укрепить этот район. Только и всего.

Она замолчала. У нее кружилась голова. «Я что, выпалила все это на одном дыхании?»

— Понятно, — сказал он, тоже помолчав. — Спасибо, милая.

Она поцеловала его — очень нежно из-за его разбитого рта.

Поздней ночью ветер утих, собрались тучи и пошел дождь, медленный, как слезы. К рассвету он прекратился. Ослепительная Лаура поднялась из великих вод в чистое синее небо, и каждый листик и стебелек на острове заиграли бриллиантами.

Эйат поднялась с утеса, на котором просидела последние часы, не в силах больше бороться с непогодой. Сначала ей было холодно — она промокла и окоченела. Но воздух хлынул в ее ноздри и грудные жабры, кровь пробудилась, и мускулы ожили.

Вверх, вверх, говорила себе она, поднимаясь по огромной спирали. Море смеялось, но остров еще видел сны, и единственным звуком был шелест ее маховых перьев.

«Ты тоже стал солнцем, Водан, когда умирал».

Отчаяние уже ушло — его выжгла работа крыльев, выдул ветер, смыл дождь; Водан был бы доволен. Она знала, что боль будет не так легко исцелить, но чувствовала себя способной победить ее. В глубине уже пробуждалась печаль, словно огонь очага, над которым можно погреть руки. Пусть не оставляет ее эта печаль, пока она жива; пусть Водан живет в ней и после того, как она встретит другого и передаст своему новому возлюбленному его мужество.

Она покружила. Со своей высоты она видела не один, а несколько островов, раскиданных по выгнутой ртутной глади мира. «Я еще не хочу возвращаться. Пусть Аринниан подождет меня… дотемна? — В ней проснулся голод. Она истратила слишком много энергии. — Спасибо за голод, за то, что надо поохотиться — за удачу, ха!»

Далеко внизу стая казавшихся крохотными птероплеронов снялась со своего рифа и промышляла рыбешку у поверхности воды. Эйат наметила добычу, нацелилась и кинулась вниз. Когда она прикрыла глаза пленкой, чтобы защитить их, мир немного расплылся и потускнел; но тем острее она воспринимала поток сжатого воздуха, свистящий вокруг; когти, сомкнувшиеся на сгибе каждого крыла, откликались на малейшую перемену угла, скорости и энергии.

Тело знало, когда сложить крылья и начать падение — и когда раскрыть их снова, затормозить с шумом, взмыть чуть вверх — и выбросить руки. Кинжал ему не понадобился. Шея рептилоида сломалась от одного столкновения.

«Ты похвалил бы меня, Водан!»

Ноша, хоть и не тяжелая, мешала ей — теперь приходилось подниматься широкими витками. Она села на прибрежную скалу, растерзала свою добычу и поела. У сырого мяса был легкий, почти неразличимый привкус. Внизу гремел и разбивался прибой.

Поев, Эйат полетела в глубь острова, теперь уже медленно. Она доберется до верхних плантаций и отдохнет там среди деревьев и цветов, в кружевной тени; потом опять поднимется в воздух; и все это время будет вспоминать Водана. Они так и не поженились, и ей нельзя возглавить его погребальный танец — поэтому сегодня она станцует ему свой, только для них двоих.

Она снизилась над фруктовым садом. От испарений, идущих от листьев и земли, в нем стоял легкий белый туман. Восходящие струйки воздуха ласкали ее. Она впивала запахи цветущей земли и легкими, и жабрами до шума в голове и звона в ушах. «Водан, — грезила она, — будь ты рядом, мы улетели бы вдвоем. Мы нашли бы место, где бы ты укрыл меня своими крыльями».

И он как бы пришел. Над головой захлопали крылья, и в воздухе повеяло мужчиной. Ее разум помутился. «Я, кажется, теряю сознание. Лучше сесть». Она нетвердо слетела вниз и тяжело опустилась наземь.

Вокруг стояли апельсиновые деревья, невысокие и не очень густо посаженные; в листве у них таинственно мерцали золотые фонарики. Недавно прополотая и взрыхленная почва лежала, обнаженная, под небом. Коричневая, мягкая и влажная, она ласкала ноги, тепло слепящего солнца согревало ее. Свет лился вниз, одуряющие запахи — вверх, и они сливались в одно.

Крылья на миг затмили Лауру. Он опустился. Она узнала Драуна.

Его гребень стоял торчком. Каждое перышко вокруг ухмыляющегося рта говорило: «Я так и знал, что найду тебя вот так, после того что случилось».

— Нет, — взмолилась она и расправила крылья, чтобы взлететь.

Напрягшийся Драун шагал к ней, раскинув руки и скрючив пальцы.

— Красавица моя, красавица, — хрипел он. — Кх-р-р.

Она взмахнула крыльями, и сила влилась в нее, но не ее сила. Эта сила сокрушила ее, как она сама крушила свою добычу.

— Водан! — вскричала она и кое-как оторвалась от кружащейся колесом земли, медленно и тяжко. Драун настиг ее и схватил когтями ног за крыло; оба упали.

Она царапала ему лицо и тянулась к ножу. Он ухватил ее за обе руки и притянул к себе.

— На самом-то деле ты не хочешь со мной драться, — шептал он, щекоча ей ухо. — Нет ведь? — Он обвил ее руки вокруг своей шеи и прижал ее к себе. Его широкие крылья вновь затмили солнце, а потом закрыли ей глаза.

Она стиснула его и охватила крыльями под этим покровом. И зажмурилась так, что перед глазами заплясали огоньки. «Водан, — промелькнуло сквозь шум в голове, — я буду думать, что он — это ты».

Но Водан не бросил бы ее потом лежать измученной и истерзанной, какой нашел ее Аринниан.

Табби еще спала, Холм все искал свою бедную подругу, Драун недавно улетел, сказав, что посмотрит, нельзя ли чем помочь, вассалы и рыбаки занялись своими делами. В утреннем поселке было тихо.

Рошфор прокрался обратно в спальню. Табита — одна из немногих известных ему женщин, которые даже в такой час хороши. Большое, крепкое, коричневое тело не обмякало и не отекало; короткие светлые кудри спутались так, что пальцы сами тянутся поиграть с ними. Она дышит глубоко и ровно, без храпа, хотя рот чуть приоткрыт и видны белые зубы. Наклонившись над ней в полосках света, падавших сквозь жалюзи, он не уловил никакого неприятного запаха — пахло только ею. Видны были следы высохших слез.

Его рот скривился. Разбитая губа болела меньше, чем сердце. Это из-за него она плакала, когда они ночью вернулись домой. «Ну конечно, сегодня ничего не выйдет, милый, — шепнула она, приподнявшись над ним на локте и поглаживая свободной рукой его щеку, грудь и бок. — Сначала это несчастье, потом еще новью заботы, от которых голова пухнет, — только чертовски толстокожий мужик смог бы после всего этого. Не плачь. Ты не умеешь, и тебе будет только хуже. Подожди до завтра или до будущей ночи, Фил, любимый. У нас вся жизнь впереди».

«Добрая доля моего ада заключалась как раз в том, что я не мог тебе сказать, почему мне так тяжко.

Я бы поцеловал тебя… но ты можешь проснуться и… Святители небесные, святая Жанна, взошедшая на костер за свой народ, помогите мне!»

Если он будет смотреть слишком долго, она и в самом деле проснется. Он медленно досчитал до ста и выскользнул за порог.

Крыши домов и вершины горы невыразимо ярко вырисовывались на небе, в котором сверкали вдали чьи-то крылья. Самые мягкие оттенки зеленого и бурого сияли, не уступая красному. Воздух наполняли ароматы земли и моря, плещущего за волнорезом. «Нельзя вынести столько красоты сразу». Рошфор быстро пошел по тропинке между фруктовых садов и вскоре выбрался на дорогу к посадочному полю.

«Все равно ничего не получится. Там будет охрана, или я не смогу попасть внутрь, или еще что-нибудь. Я просто гуляю, вот и все. От того, что я посмотрю, никакого вреда не будет.

Посмотрю и вернусь к завтраку. И ничего не случится, только ее авалонцы погибнут — может быть, несколько миллионов, может быть, и она тоже; погибнут и мои товарищи — ни за что, из-за одной только гордости — хотя их можно было бы спасти. Может, потом она поймет, что я сделал это ради того, чтобы война скорее кончилась и она осталась жива».

Вокруг было тихо. В это время года на плантациях никто не работает.

Пусто было и на посадочном поле. Для такого движения, которое существовало на Сент-Ли, вполне хватало автоматической наземной службы.

Космический флиттер стоял закрытый. Рошфор подавил вздох облегчения, но тут же подумал: «Должно быть, дверь прикрыли только от дождя. Здесь не боятся воров.

Ну а любопытная детвора?

Если кто-то меня увидит, скажу, что это меня и беспокоило. Табби поверит».

Он подкатил передвижной трап, используемый для разгрузки, к стройному корпусу. Ботинки стучали по ступеням. Устройство люка было ему знакомо, и он сразу нашел крышку, за которой должна быть панель внешнего управления. Крышка легко отошла вбок, и за ней не оказалось ни кодового устройства, ни сигнализации — только кнопка. При нажатии внешней клапан с урчанием открылся и, словно язык, вывалился трап.

«Отче, да будет воля Твоя». Рошфор шагнул через порог.

Ифрийский корабль очень походил на терранский сходного типа. Это неудивительно, если учесть, что крылатая раса переняла науку космических полетов от человека и авалонские космические суда зачастую водят люди. Сиденья и пульт управления в рубке можно было приспособить для обоих видов. Надписи были на планха, но Рошфор разобрался в них. Через пять минут он понял, что сможет поднять этот корабль и вести его.

Он стукнул кулаком о ладонь — и взялся за дело.

Глава 16

Аринниан нес Эйат в поселок. Его гравиранец не смог бы поднять их обоих, и Аринниан бросил его. Она пару раз говорила ему, что может лететь или идти сама, но таким слабым шепотом, что он ответил «нет». После тех нескольких слов, которые она выдохнула ему в грудь, когда он склонился над ней, они почти не разговаривали.

На руках он бы далеко ее не унес. Она висела вниз головой у него за спиной, держась когтями ног за плечи, а руками обнимая его за пояс. Так носят детей, только ее приходилось держать еще за крылья. Он изрезал свою рубашку, чтобы обмыть ее раны дождевой влагой с листьев и перевязать. Раны не были серьезными, но рубашка ушла почти вся. Теперь он чувствовал кожей ее тепло (нет, жар) и ее шелковистые перья; и запах ее любовного томления, словно тяжелые духи, обволакивал его и проникал внутрь.

«Вот что хуже всего, — думал он. — Это состояние продлится долго — пару недель, если дать ему выход. Сойдись она с ним снова…

Раскаивается ли она? Как можно каяться в том, с чем не можешь справиться? Конечно, она оглушена, изранена, с трудом соображает — но чувствует ли она себя непоправимо оскверненной? И должна ли?

Я перестал понимать свою небесную подружку».

Он брел со своей ношей вперед. Он почти не отдыхал, пока искал ее. Его ломило, во рту пересохло, в голову словно песка насыпали. Мир сузился до тропинки, по которой он должен пройти столько-то километров — очень уж эти километры длинные. Тропинка все сужалась и сужалась, и в мире не осталось больше ничего, кроме предательства. Он старался не думать о нем, напевая в такт шагам детскую песенку: «Взял, снял, положил. Взял, снял…» Тогда стало слишком заметно, как болят ноги, как дрожат колени, как горят руки; он поневоле вернулся к изменам. Терра — Ифри, Ифри — Авалон. Табита — Рошфор. Эйат — Драун: нет, Драун — Эйат… Водан — как ее там, это жуткое существо из Кентаври, да, Куэнна… Эйат — кто угодно, теперь она принадлежит всем… нет, она может управлять собой, выбирать, оставаться чистой, даже если она больше не девушка, принадлежавшая только ветру. Эти руки, обхватившие его живот, так часто сжимавшие его руки, еще недавно обнимали Драуна; эти губы, которые пели для него, а теперь молчат, испускали стоны, такие же, как издает любая шлюха… «Прекрати это! Прекрати сейчас же!»

Возникший впереди поселок вернул его к реальности. Никого как будто не видно. Это хорошо. Он спокойно доставит Эйат домой. Ифрийские химики изобрели аэрозоль, заглушающую феромоны — ее, конечно, можно будет достать по соседству. Благодаря ей местные самцы не станут ошиваться у Эйат под окнами — а там она достаточно окрепнет, чтобы добраться с ним до флиттера и улететь домой, в Ворота Бури.

Дом Табиты стоял открытым. Она, должно быть, услышала его шаги и дыхание и вышла на порог.

— Привет. Ты нашел ее? Хой! — И Табита бросилась к ним. Раньше это зрелище доставило бы ему радость. — С ней все хорошо?

— Нет. — Он, тяжко ступая, вошел в дом. Прохлада и тень внутри относились словно к другой планете.

— Неси сюда, — подоспела Табита. — На мою кровать.

— Нет! — остановился Аринниан. Хотя… если бы не ноша, он пожал бы плечами. Почему, собственно?

Он уложил Эйат. Она подвернула одно крыло под себя, а другое упало до самого пола.

— Спасибо. — Ее едва было слышно.

— Что случилось? — нагнулась над ней Табита. И ощутила запах, который ифрианин учуял бы за много километров. — Ох, — стиснула зубы она. — Вот оно что.

Аринниан ушел в ванную, влил в себя несколько стаканов холодной воды и принял самый ледяной душ из всех возможных. Приняв стимтаблетку, он снова ожил. Табита ходила взад-вперед, ухаживая за Эйат.

Потом оба встретились в гостиной. Она шепнула ему на ухо — он чувствовал ее дыхание:

— Я дала ей успокоительное. Через несколько минут заснет.

— Ладно, — ответил он сквозь стиснутые от ненависти зубы. — Где Драун?

— В чем дело? — попятилась Табита, широко раскрыв зеленые глаза.

— А ты не догадываешься? Где он?

— Зачем тебе Драун?

— Я его убью.

— Нет! Крис, если это был он, то они не могли с собой совладать. Ни он, ни она. Ты же знаешь. Шок и горе вызвали преждевременную овуляцию, и он случайно…

— Не случайно, — сказал Аринниан. — А если он действительно случайно пролетал мимо, то должен был убраться при первом же запахе, который учуял, как всякий порядочный мужик. И уж во всяком случае не должен был так зверствовать. — Где он?

Табита встала перед экраном телефона, еще бледнее, чем тогда, когда Драун насмехался над ней. Аринниан оттолкнул ее. Какой-то миг она упиралась, но при всей своей силе не могла устоять против него.

— Он дома, ты угадала. И с шайкой вооруженных дружков вокруг себя.

— Нужно же как-то удержать тебя от необдуманных поступков. Крис, у нас война. Он занимает слишком важный пост. Будь Фил здесь, ты бы никогда… Мне что, принести пистолет?

Аринниан сел.

— Твой хахаль не помешал бы мне позвонить откуда-нибудь еще, — рявкнул он. Она отступила. — И твой дурацкий пистолет не помешает. Уймись.

Он знал номер и набрал его. Экран осветился: Драун — и, так и есть, еще двое с бластерами на боку.

— Я ждал этого, — сразу же сказал ифрианин. — Послушай меня. Что сделано, то сделано, и никакого вреда от этого не случилось. Так гласит и наш закон в подобных случаях — требуется только уплатить пеню за оскорбленную гордость и обеспечить ребенка, если он будет. Детеныш вряд ли получится на такой ранней стадии, а что до гордости, то ей самой это понравилось. — Он ухмыльнулся и посмотрел за плечо человеку. — Так, что ли, красуля?

Аринниан повернул голову. Эйат вышла из спальни. Глаза ее были широко открыты, но затуманены снотворным, которое уже начало действовать. Она тянула руки к изображению на экране.

— Да. Иди ко мне, — простонала она. — Нет. Помоги мне, Аринниан. Помоги.

Он не смог двинуться. К ней подошла Табита и увела ее обратно.

— Видишь? — сказал Драун. — Никакого вреда. Ведь вы, люди, насилуете своих женщин, и частенько, как я слышал. А я не так устроен. И что тебе от того, если другие получат порой то же удовольствие, которое ты можешь получать хоть сто раз в году?

Аринниан сдержал позыв рвоты, и его глотку обожгло огнем. Сказанные им слова прозвучали глухо и как бы отдаленно, но их смысл стал сверхъестественно четким:

— Я видел, в каком состоянии она была.

— Ну, может, я чуть перевозбудился. Это все из-за вас, людей. Мы смотрим на вас и начинаем перенимать. Улавливаешь? Ладно, я уплачу за все повреждения, которые будут перечислены в медицинском свидетельстве. Даже поговорю о возможной уплате за гордость с ее родителями. Устраивает это тебя?

— Нет.

Драун чуть приподнял гребень:

— А должно бы. По закону и по обычаю, у тебя нет больше никаких прав в этом деле.

— Я убью тебя.

— Чего? Погоди махать крыльями! Убийство…

— Поединок. Здесь присутствуют свидетели. Я тебя вызываю.

— У тебя нет повода, говорю я!

На этот раз Аринниан имел возможность пожать плечами.

— Тогда вызови меня ты.

— За что?

— Неужели обязательно нужны формальности? — вздохнул человек. — Какие там бывают смертельные оскорбления? Сказать, что я сделаю, когда буду пролетать над тобой? Нет, это слишком банально. Придется выложить все, что я думаю о твоей натуре. К этому я добавлю, что чот Высокое Небо — это куча дерьма, раз в нем проживает такая тварь.

— Довольно, — так же спокойно сказал ифрианин, хотя его перья встали дыбом и крылья затряслись. — Я тебя вызываю. Перед лицом моих богов, твоих богов, перед памятью наших предков и будущим наших потомков я, Драун из Высокого Неба, честью твоей призываю тебя, Кристофер Холм, именуемый Ариннианом из Ворот Бури, встретиться со мной в бою, из которого выйдет живым только один из нас. В присутствии честных свидетелей, которых я назову…

Подскочила Табита и скинула Аринниана со стула. Он свалился на пол, вскочил и увидел, что она стоит между ним и экраном. Левой рукой она отталкивала его, а правую простерла к экрану, словно желая удержать своего компаньона.

— Вы что, с ума сошли оба? — крикнула она, почти срываясь на визг.

— Слова произнесены, — обнажил клыки Драун. — Разве что он попросит у меня прощения.

— Его я не прощаю, — сказал Аринниан.

Табита, задыхаясь, смотрела то на того, то на другого. По щекам у нее потекли слезы — но она не замечала этого. Потом она повесила руки и уронила голову.

— Послушайте-ка меня, — сказала она хрипло. Они замерли. Аринниан похолодел, и его затрясло. Табита сжала кулаки. — Честь не велит поступать так, чтобы один из тех, в ком нуждаются ваши чоты и весь Авалон… был убит или искалечен. Подождите до конца войны. Вызываю вас на это.

— Согласен, если мне не придется встречаться и разговаривать с этим пешеходом, — неохотно вымолвил Драун.

— Если ты хочешь, чтобы мы сотрудничали по-прежнему, — сказал Табите Аринниан, — тебе придется быть нашей посредницей.

— Как это возможно? — осклабился Драун. — После того, что ты сказал об ее чоте?

— Ничего, как-нибудь, — вздохнула Грилл. И встала. Церемония кончилась. Экран погас.

Силы покинули Аринниана. Он покаянно сказал:

— Я не хотел оскорблять твой чот. Прошу у тебя прощения, предлагаю тебе пеню.

Она, словно не замечая его, подошла к двери и выглянула за порог. «Любовника высматривает, — устало подумал он. — Пойду посижу под деревом, пока Эйат не встанет, потом заберу ее на флиттер».

Под горой раздался грохот, от которого задребезжали стекла. Табита застыла. Гром ушел вверх, затихая с каждым мгновением. Она бросилась бежать, крича: «Фил!» «Ага, — подумал Аринниан. — Так и есть. Еще одна измена».

— Вольно, лейтенант. Садитесь.

Смуглый, красивый молодой человек застыл на стуле. Хуан Кахаль отвел глаза и стал перебирать бумаги на столе. В каюте было очень тихо. «Валендерей» кружил вокруг Пакса на таком расстоянии, что Сол казался всего лишь самой яркой из звезд — где-то там рядом Эсперанса, на которой ждет его Луиза.

— Я очень внимательно прочел рапорт относительно вас, лейтенант Рошфор, в том числе и то, что вы показали, — сказал наконец адмирал, — хотя рапорт был длинный. И поэтому послал за вами курьера.

— Но что я могу добавить, сэр? — молодой человек говорил так же напряженно, как и держался. Но когда Кахаль снова встретился с ним взглядом, ему вспомнился тот зверь на Нуэво Мехико, в Сьерре де лос Боскес Секос — красивый зверь, загнанный в конец каньона и ожидающий охотников.

— Во-первых, — сказал адмирал, — я хочу лично извиниться перед вами за гипнотестирование, которому вы подверглись по возвращении из плена. С преданными офицерами так не обращаются.

— Я все понимаю, сэр. Меня это не удивило, и допрашивающие меня люди вели себя вежливо. Надо же было вам убедиться, что я не лгу. — Что-то мелькнуло за его маской. — Хотя бы вам.

— М-м, гипнотест открывает все до мельчайших деталей, верно? Но огласки это не получит, сынок. Ты подчинился высшему долгу.

— Зачем нужно было доставлять меня сюда лично, сэр? То немногое, что я мог сказать, уже содержится в рапорте.

Кахаль, откинувшись назад, изобразил на лице дружескую улыбку:

— Скоро узнаешь. Для начала мне нужна кое-какая дополнительная информация. Что будешь пить?

— Сэр? — опешил Рошфор.

— Шотландское, бурбон, ржаное, текилу, водку, аквавит или что-нибудь не терранское? Коктейль, ликер? У нас тут неплохой буфет. — Рошфор все молчал, и Кахаль добавил: —Я лично перед обедом выпью мартини. Обедать мы будем вместе, само собой.

— Вместе? Адмирал очень любезен. Да, мартини. Благодарю.

Кахаль распорядился. Обычно он пил шерри, в тех редких случаях, когда пил вообще; но подозревал, что у Рошфора другие вкусы. А мальчику надо расслабиться.

— Курите, — предложил он. — Я не курю, но дым мне не мешает, а губернатор подарил мне вот эти сигары. Он признанный знаток.

— Бл… благодарю вас… после еды, сэр.

— Ты не то, что я. — Кахаль вел светский разговор, пока не принесли коктейли в больших и холодных бокалах. Он поднял свой.

— A vuestra salud, mi amigo[94].

— Ваше здоровье… — Тень улыбки промелькнула по лицу Рошфора. — Bonne sante, Monsieur l’Amiral[95].

Они пригубили.

— Не стесняйся, — сказал Кахаль. — Такому известному храбрецу, как ты, нельзя бояться даже высшего начальства. Непосредственного командира — другое дело, а меня не надо. Я ведь ничего тебе не приказываю. Скорее прошу у тебя помощи и совета.

Рошфор уже ничему не удивлялся.

— Не представляю, чем я могу помочь, сэр. — Кахаль подал ему пример, отпив из своего бокала. Напиток адмирала, в бокале, помеченном его гербом, был разбавлен. Он не хотел спаивать Рошфора — он хотел, чтобы лейтенант пришел в себя и оживился.

— Ты знаешь, наверное, что ты единственный пленный, которому удалось уйти, — сказал адмирал. — Это можно понять. Наших у них не больше пары дюжин, с таких же, как у тебя, подбитых кораблей, и тебе замечательно повезло. Но ты можешь не знать, что с Авалона к нам прибывает и другая публика.

— Перебежчики, сэр? Я слышал, там существует недовольство.

— И трусость, и жадность, — кивнул Кахаль, — и прочие достойные мотивы — а также желание извлечь все, что можно, из безнадежной ситуации и избежать худшего. Они являются поодиночке, один за другим — несколько десятков уже набежало. Всех их, естественно, допрашивают, еще старательнее, чем тебя. Твой психопрофиль имеется в досье — разведке просто нужно было убедиться, что с ним ничего не проделывали.

— Они этим не занимаются, сэр, — заговорил Рошфор, обретя дар речи. — Самым страшным преступлением на Авалоне считается лишение кого-то чести. Этим ты лишаешь чести и себя. — Он осекся. — Прошу прощения, сэр.

— Не извиняйся. Наш разговор принимает как раз нужное направление. Позволь мне, однако, продолжить. Первые перебежчики не сказали ничего интересного. Потом… Не стану распространяться — хватит и одного примера. Городской торговец, разбогатевший на коммерции с ближними имперскими мирами. Он не возражает, если мы возьмем его планету — лишь бы его собственность не пострадала и можно было бы получить добавочную прибыль от войны. Кто он — презренная личность или реалист? Неважно. А важно то, что он кое-что знал, а еще кое-что доверили ему для передачи нам высокопоставленные лица, тайно стоящие за мир.

Рошфор взглянул на Кахаля из-за края бокала:

— Вы опасаетесь ловушки, сэр?

— Перебежчики безусловно говорят искренне, — развел руками адмирал. — Но не накачали ли их дезинформацией? Твой рассказ служит веским подтверждением того, что рассказали они.

— О континенте Экватория? Не стоит обижать разведку флота. Я, может быть, не стал бы бежать, если бы не верил, что узнанное мной имеет решающее значение. Однако я знаю очень мало.

— Ты знаешь больше, чем ты думаешь, сынок. — Кахаль потянул себя за бородку. — К примеру, анализ вражеского огня по данным, полученным в первой битве за Авалон, действительно показывает, что Экватория — их слабое место. Ты пробыл там несколько месяцев. Слышал их разговоры. Видел их лица, лица знакомых тебе людей. Как скажешь — их это действительно беспокоило?

— Х-м-м… — Рошфор выпил еще. Адмирал неприметно нажал кнопку, давая сигнал повторить. — Экватория не входит в ведение той… той дамы, у которой я жил. Кристофер Холм, старший сын их главнокомандующего… да, я бы сказал, он действительно беспокоился.

— Что это за место? Особенно эта самая Скорпелуна. Мы собираем все данные, какие можем, но при таком количестве миров кто, кроме их обитателей, может что-то знать об их незаселенных районах?

Рошфор порекомендовал пару книг. Кахаль не стал говорить ему, что компьютеры разведки, должно быть, давно уже их отыскали.

— Ничего определенного сказать не могу, — продолжал лейтенант. — Я понял, что это большое, засушливое плато, окруженное горами, которые на Авалоне считаются высокими, где-то в середине континента, который, как известно адмиралу, невелик. Там, кажется, водится дичь, но вообще-то местными ресурсами прожить нельзя… — Он сделал многозначительную паузу. — Противнику это тоже не удастся.

— И поскольку им придется переплывать океан, они окажутся еще дальше от дома, чем мы от своих кораблей, — произнес Кахаль.

— Высадка будет опасной, сэр.

— Сначала мы подавим местные батареи. А эти славные, отгораживающие от всего горы…

— Я рассуждал так же, сэр. Из того, что я успел узнать о производстве, транспорте и общей ифрийской расхлябанности, так быстро укрепить район они не сумеют. Даже в том случае, если их насторожит мой побег.

— Предположим, мы это сделали, — перегнулся через стол Кахаль. — Предположим, мы создали базу для авиации и ракет «земля-земля». Как по-твоему, что будут делать авалонцы?

— Они будут вынуждены сдаться, сэр, — тут же ответил Рошфор. — Они… я не претендую на понимание ифриан, но человеческое большинство… по моему мнению, они держатся ближе к краю пропасти, чем стали бы мы, но они не безумны. Если мы окажемся там, на планете, и сможем поразить все, что у них есть, не разрушая полностью их любимую планету — эта перспектива и заставляет их драться — но избирательно, теряя при этом свои жизни… Извините, — потряс он головой. — Что-то я запутался. И потом, я могу ошибаться.

— Твои впечатления совпадают со всеми ксенологическими трудами, которые мне довелось читать. Кроме того, ты обязан ими своему уникальному опыту. — Принесли новый коктейль. Рошфор замялся. — Бери, — поощрил его Кахаль. — Я хочу, чтобы ты вспомнил все, что знаешь об их обществе и окружающей среде. Предстоит принять нелегкое решение. То, что ты мне скажешь, конечно, не повлияет на меня впрямую. Но мой долг — собрать все фрагменты, какие только можно.

Рошфор пристально посмотрел на него:

— Вы хотите все же высадить десант, не так ли, сэр?

— Конечно. Я ведь не машина для убийства. И мои начальники тоже.

— Я хотел бы этого. Господи Иисусе, — перекрестился он перед распятием, — как бы я этого хотел. — Он отставил свой бокал и добавил: — Одна просьба, сэр. Я расскажу все, что знаю. Но если вы примете решение высадиться, могу ли я пойти в головном отряде? Вам понадобятся там «метеоры».

— Это крайне опасно, лейтенант, — предупредил Кахаль. — Мы не уверены, нет ли у них там скрытых резервов.

Так что вначале могут быть потери. Ты заслуживаешь лучшей участи.

Рошфор так стиснул бокал, что раздавил бы его, будь тот из стекла, а не из витрила.

— Я прошу как раз того, чего заслуживаю, сэр.

Глава 17

Имперская армада окружила Авалон, и битва возобновилась.

Снова кидались в бой корабли и летели ракеты, вспыхивали стрелы лучей, загорались и гасли огненные шары на протяжении многих тысяч километров. Наблюдатели с планеты видели на сей раз, как вспышки час от часу становятся все ярче — наконец они стали слепить глаза, лишая мир красок и отбрасывая мгновенные тени. Битва приближалась к Авалону.

Все, однако, было рассчитано. Кахаль принял решение и провел его в жизнь так быстро, как только было возможно — пока враг не успел укрепить свой слабый участок. Теперь адмирал не рисковал попусту. Да этого и не требовалось. Ситуация в корне отличалась от прежней. Сейчас у него было втрое больше сил, и не стоило беспокоиться об остатках авалонского флота, могущих еще выползти из дебрей лаурийской системы. Патрули сообщали, что, согласно приборам, их корабли группируются за одну или две астрономические единицы. Поскольку они явно не собирались бросаться в огонь, Кахаль счел излишним обстреливать их.

Он даже не отдал приказания окончательно уничтожить флагман Феруна, когда его роботы опознали врага и возобновили огонь. Флагман находился слишком далеко, и на нем осталось ничтожно мало боеприпасов, чтобы тратить на него усилия. Легче было обойти эту несчастную старую развалину с громыхающими в ней костями.

Вместо это Кахаль отдал приказ о методическом подавлении обороны планеты. Внешним ее поясом были орбитальные крепости — несколько крупных, а в основном помельче, сторожившие на сотнях орбит под самыми разными углами к эклиптике. У них были свои преимущества перед космическими кораблями. Их постоянно снабжали снизу. Полностью автоматизированные, они были менее гибкими, но более прочными, чем плоть и нервы. Самые мелкие оставались необнаруженными, пока им не представлялось случая напасть на идущий мимо Терры корабль.

Так было во время первой битвы. Впоследствии осаждавший планету флот засек все до одной, немало уничтожил и воспрепятствовал попыткам вывести в космос. Не могли застать терран врасплох и залпы с планеты. У космических кораблей имелись свои преимущества — например мобильность.

Тактика Кахаля сводилась в основном к тому, что он бросал в бой эскадру за эскадрой на высокой скорости и ускорении. Выходя на цель, они разряжали в нее все, что могли, и немедленно меняли вектор, чтобы избежать ответного огня. Вели первый заход не увенчивался успехом, за ним тут же следовал второй, третий, четвертый… пока цель не поражалась и станция не разлеталась на осколки в облаке пара. Не испытывая необходимости защищать свои тылы и линии снабжения, Кахаль мог не жалеть боеприпасов — и не жалел.

При таком порядке движения корабли были почти безнадежными мишенями для ракет, которым надо было пройти сквозь атмосферу, преодолевая притяжение планеты, с нулевой начальной скоростью. Авалонцы вскоре тоже поняли это и временно прекратили огонь.

В планы Кахаля не входило уничтожение всей орбитальной техники. Для этого ему пришлось бы ждать поступления дополнительных боеприпасов из Империи — а он спешил. Он счел нужным, впрочем, обезвредить луну — Моргану взяли в кольцо и некоторое время поливали таким огнем, что горы крошились и по долинам текла лава.

Терране занимались только теми крепостями, которые в своем изменчивом движении могли бы помешать высадке десанта в назначенный адмиралом день. Ограничив таким образом свою цель, Кахаль имел возможность сфокусировать на ней всю свою мощь. И через пару раскаленных добела авалонских дней он проник так глубоко, как не удавалось еще никому при наличии столь сильной обороны.

Потери при этом были неизбежны. Они увеличились, когда терранские корабли начали летать так низко над атмосферой, что стало возможно задействовать лазеры и ракеты. Следующей задачей стало подавление как раз этих установок.

Капитан Ион Мунтяну, командующий артиллерией корабля Его Величества «Фобос», проводил совещание с офицерами.

— Нам доверена особая миссия, как вы и сами могли заключить, видя, что для нее выделено судно нашего класса. Мы не просто залепим пластырем то место, которое причиняет беспокойство. Наша цель — город. Я вижу руку. У вас вопрос, мичман Оцуми?

— Да, сэр. Два. Каким образом и зачем? Мы убедились на опыте, что если потратить достаточное количество торпед, ведя огонь достаточно долго, то некоторые из них определенно проникнут за негаполя и взорвутся там, где надо. Но это касается военных объектов. Их города наверняка защищены гораздо лучше.

— Есть хорошая пословица насчет яиц и курицы, мичман. Разумеется, лучше. Там мощная усовершенствованная техника, и вокруг несколько поясов ракетных установок «планета-космос». Мы будем вести обстрел самыми мощными своими снарядами, запрограммированными на взрыв в субстратосфере. Порядок обстрела, диаграмму которого я сейчас продемонстрирую, позволит по крайней мере одной ракете достичь этого уровня, прежде чем ее перехватят. Если же этого не произойдет — начнем сначала.

— Сэр, неужели это будет ракета континентального охвата?

— Нет-нет. Успокойтесь. Вы же знаете, что наш корабль не приспособлен для их ношения. И наши приказы не предусматривают необратимую порчу недвижимого имущества Его Величества. Наши подарки будут увесистыми, но чистыми, и разрядятся высоко, в основном в форме излучения. Взрывная волна не очень-то помогает против негаполей. Мы подпустим дыма в центр города, а окраины, как докладывает разведка, там возгораемые.

— Сэр, я не хочу докучать вам, но с какой целью мы это делаем?

— Готовится десант. Поэтому планета некоторое время будет под обстрелом. Этот город, Кентаври, у них главный космопорт и промышленный центр. Нельзя допустить, чтобы оттуда выслали что-нибудь против наших друзей.

На лбу у Оцуми выступил пот.

— Но женщины, дети…

— Если противник хоть что-то соображает, он давно уже эвакуировал весь балласт, — отрезал Мунтяну. — Да мне, впрочем, наплевать. В прошлый раз я потерял здесь брата. Если вы уже выплакались, перейдем к делу.

Куэнна медленно летела над каналом Жизнецвета. Настала ночь — ясная, какие редко выдаются в слякотную зиму Дельты. Город к тому же был затемнен, и на небе виднелись звезды. Они пугали Куэнну. Так много холодных, злых огоньков. Да еще говорят, будто это не просто огоньки. Это солнца. Оттуда пришла война, которая все перевернула.

Сначала все шло хорошо — тут бывало много ифриан с тугими кошельками, и она часто забывалась с мужчинами, не сознавая ничего, кроме своего влечения к ним; а в промежутках ей хватало на выпивку и наркотики, которые помогали оставаться веселой — в особенности на вечеринках. Она слыхала, что вечеринки придумали люди. (Кто это сказал? Она попыталась вспомнить его лицо, тело. Может, и вспомнила бы, если бы не все эти голоса, музыка и веселящий дым.) Хорошая выдумка. И война, казалось бы, тоже. Сплошная любовь, сплошной смех, потом спишь, а если просыпаешься с дурным вкусом во рту и ломотой в голове, пара таблеток мигом поставит тебя на ноги. А потом все испортилось. Не стало больше флотских. Гнездо опустело — ночь за ночью, и никого, хоть вой под ту музыку, которую там крутят. Люди тоже почти все уехали, а те, что остались — она бы и против человеческой компании не возражала, — сидят под землей. Тихие черные ночи, беспросветное одиночество днем, и деньги вышли — еле хватает на еду, не говоря уж о бутылке или колесах, чтобы отогнать дурные сны.

Хлоп-хлоп крыльями. Должен найтись кто-нибудь такой же одинокий, раз бои возобновились. «Я тоже одинока, — звала она. — Кто бы ты ни был, я люблю тебя». Ее голос звучал слишком громко в неподвижном теплом воздухе, над грязными водами и мертвыми мостовыми, среди темных стен, под жуткими звездами.

— Водан? — позвала она чуть тише. Она запомнила его лучше всех, почти как тех первых, что были с ней столько лет назад, что и считать не хотелось. Он был славный и скучал по своей девушке — будто та общипанная дурочка его стоила. Да нет, ты глупа, Куэнна. Звезды съели его, Водана.

Она вскинула хохолок. И у нее есть своя честь. Она не боится полуночных улиц. Скоро рассветет, и можно будет без боязни лечь спать.

Солнце взошло внезапно.

Куэнна видела, как оно заполнило все небо — и тут же опять настала ночь, потому что глаза у летуньи вытекли. Она не знала об этом — на ней горели перья. Ее вопль потонул в грохоте — это супербыстрые молекулы воздуха проникли за негаполя, и она уже ничего не сознавала, когда у нее лопнули барабанные перепонки и сосуды. Охваченная болью, она бросилась в канал, промахнулась и рухнула прямо на пылающий дом. Особой разницы не было — в канале кипела вода.

Удар по Кентаври, помимо морального эффекта и подавления военного потенциала, должен отвлечь большое количество авалонских сил на спасательные работы. Время операции было хорошо рассчитано. Всего три часа спустя в оборонном поясе образовалась щель, и в нее прошла первая волна десанта.

Рошфор шел в первом отряде. Он не успел натаскать свой наспех подобранный экипаж, но ребята оказались способными, и «Метеор» выполнил свою работу с вдохновением, которого Рошфор не находил в себе. Они прикрывали неповоротливые: орудийные корабли, пока те не ушли ниже опасного потолка. И сбили пару вражеских снарядов. Хотя космический флот не рассчитан на действия в атмосфере, торпедоносец обладал удовлетворительной маневренностью, достаточной огневой мощью, а управляющие им головы были и вовсе выше среднего. Простые роботизированные машины не могли его одолеть.

Проводив своих подопечных за безопасный предел, Рошфор повел свой катер, согласно заданию, на самый источник снарядов. Он находился за горами, в ярко-зеленом устье реки. Терранские катера, пикируя на базу один за другим, послали лучи и торпеды в ее негаполя и бункера, стали на хвосты, унеслись в стратосферу, развернулись и вернулись на второй заход. Третьего уже не понадобилось. Среди скал, разрушенных сверхзвуковым хлопком, зияли воронки. Рошфору хотелось бы забыть, каким красивым этот каньон был еще недавно.

Вернувшись на Скорпелуну, он увидел, что весь конвой уже высадился. Из транспортов потоком шли десантники и механики, из грузовых судов — машины. В небе кишели патрульные заградители. Последующие несколько дней были весьма суматошными. Под кипучей деятельностью скрывалась истерия. Кто мог знать, чем располагает враг?

Однако ничего не произошло. Собрали и включили экранные генераторы. Поставили оборонные лазеры и ракетные установки. Воздвигли ангары для техники, бараки для людей. Противник так и не атаковал.

Воздушная разведка и космические приборы обнаружения сообщали о значительной активности неприятеля на других континентах и на островах. Что-то, безусловно, готовилось, но немедленной угрозы не было.

Открылась вторая брешь, и в нее хлынула вторая волна, не встретившая никакого сопротивления. Скорпелунский плацдарм разрастался, как чернильное пятно.

Кахаль, цель которого теперь стала явной, продолжал уничтожать космические крепости, умножая щели в обороне. Проделав их достаточно, он отвел основные силы немного назад, и оттуда на планету стали поступать войска и техника.

Последние авалонские корабли порой совершали налеты на имперский флот, рыскали вокруг — волки, слишком истощенные, чтобы представлять собой угрозу. Серьезно ими не занимались. Главное было — не нарушать негласного перемирия. Поэтому Империя, не предпринимая больше никаких наступательных действий, окапывалась на планете, закрепляя свою победу, чтобы база могла не только защитить себя, но и занести кулак над всем Авалоном.

Являясь протеже самого адмирала, Филипп Рошфор, недавно произведенный в старшие лейтенанты, получил, согласно своей просьбе, постоянное назначение на планету. Поскольку космические торпедоносцы больше не требовались, он стал патрулировать в воздухе на двухместном скиммере — знаменитых грависанях.

Его напарником был капрал космической пехоты, Ахмед Насутьон, девятнадцати стандартных лет от роду, новоиспеченный выпускник Новой Дьявы.

Знаете, сэр, мне все говорили, что эта планета — просто чудо какое-то, — с усиленной скорбью в голосе сказал он шефу. — Вступай во флот — и увидишь Вселенную, ага? Этот район нетипичен, — кратко ответил Рошфор. — Да и что можно назвать типичным на целой планете?

Скиммер летел низко над Скорпелунским плато. Колпак они закрыли из-за жары. Трубка Хилыиа и самозатемняющийся витрил как могли боролись с этой жарой, пылающим небом, беспощадным солнцем. Единственными звуками были шум мотора и свист рассекаемого воздуха. На горизонте стояли в дымке горы, голубые и нереальные. А вокруг лежала пустота. Из твердой красной почвы торчали кусты — везде одинаковые, куда ни посмотришь: низкие, с красными листьями, пахнущие лекарством. Местность была не такой уж ровной. Тут и там поднимались угловатые столовые холмы и столбы, поверхность пересекали глубокие сухие расселины. В отдалении виднелись редкие шестиногие животные, пасущиеся под защитой своих зонтичных мембран. Больше ничего живого не наблюдалось — лишь дрожал от жара воздух да бродили пыльные вихри.

Не знаете, долго ли нам еще здесь сидеть? — спросил Насутьон, беря термос с водой.

Пока не подготовимся. И не очень-то налегай на воду. У нас еще несколько часов впереди.

— И почему только они не сдаются, сэр? В нашей палатке перехватили их передачу — ведь это не запрещено, правда? — и передача шла на англике. Не очень понятно — у них такой акцент, да еще фразы вроде: «Терране зацепились только одной ногой»; пока сообразишь, что они хотели сказать, теряешь нить. Но, черт возьми, сэр, никому не хочется их убивать. Почему бы им не взяться за ум и…

— Шш-ш! — поднял руку Рошфор. Радиоперехватчик показывал, что кто-то подает сигнал. Рошфор настроился на нужную волну.

— Помогите! О Господи, помогите! Техническая группа номер три — дикие звери — примерно тридцать четыре километра на северо-северо-восток от лагеря — помогите!

Рошфор развернул скиммер.

Они прибыли на место через несколько минут. Взывавший о помощи отряд, десять человек на вездеходе, производил здесь геологическую съемку, исследуя возможность строительства в грунте подземной ракетной шахты. Все были вооружены, хотя никаких неприятностей, кроме жары, не предвиделось. Стая шестиногих, передвигающихся скачками тварей размером с собаку застигла их в нескольких сотнях метрах от машины.

Двоих человек повалили и растерзали. Троих, в ужасе бросившихся к вездеходу, окружили поодиночке. Одного уже пожирали на глазах Рошфора и Насутьона. Остальные держались стойко, спина к спине, и непрерывно стреляли. Однако этих чешуисто-щетинистых зверей убить было почти невозможно. Смертельно, казалось бы, раненные, они все еще лязгали зубами.

Рошфор заорал в передатчик, чтобы слали подкрепление, и послал машину вниз. Рыдающий Насутьон стрелял, однако, исправно. Но прежде чем всех ликоящеров перебили, погибло еще двое.

С тех пор каждая группа, покидающая лагерь, сопровождалась с воздуха, что очень тормозило работу.

— Нет, доктор, я больше не верю, что это психогенное. — Майор посмотрел из окна барачного лазарета на ненатурально быстрый закат, которому пыльная буря придавала оттенок запекшейся крови. Ночь принесет облегчение от этой жуткой жары… в виде пробирающего до костей холода. — А поначалу верил. Но ваши успокоительные больше не помогают. И симптомы проявляются все у большего количества людей — вам это известно лучше, чем мне. Резь в животе, понос, мышечные боли и жажда, которую вызывает не только эта проклятая сушь. Да еще дрожь и головокружение. Даже говорить неохота, до чего важную работу я сегодня запорол.

— Я и сам думаю с большим трудом. — Военный врач провел рукой по виску, оставив-грязный след — хотя горячий воздух высушивал пот сразу же, не давая ему скопиться. — И перед глазами частенько все расплывается? Вот-вот.

— Как насчет отравляющих веществ в окружающей среде?

— Отсутствуют. Вас не было в первой партии, майор. А я был. И разведка, и история заверяли нас в том, что Авалон сравнительно безопасен. Однако даю вам слово — не успели мы разбить лагерь, как научная команда занялась проверкой.

— А если допросить авалонских пленных?

— Мне сказали, что это было сделано. Высылались даже группы для захвата языков. Но вряд ли кто-то, кроме немногих специалистов, может что-то знать о самой недоступной части необитаемого континента.

— А специалистов авалонцы, само собой, убрали подальше. — Майор устало вздохнул. — Так что же обнаружила ваша команда?

Врач взял стимтаблетку из открытой коробочки на столе.

— В местной почве высокая концентрация тяжелых металлов. Однако ничего угрожающего. Надо дышать этой пылью несколько лет, чтобы вам понадобилось лечение. Растущий здесь кустарник использует эти элементы в своем обмене, как и следовало ожидать, и мы предупредили, чтобы их ветки не жевали и не жгли. Органических аллергенов не обнаружено. Биохимия людей и ифриан настолько схожа, что каждый вид может есть почти все, что ест другой. Если этот район уж настолько опасен, не кажется ли вам, что средний колонист должен был хотя бы слышать о нем? Я сам с Терры — со средне-западного побережья Северной Америки… о Боже… — Врач на миг, отвел глаза от Скорпелуны, но тут же встряхнулся: — Мы там жили среди олеандров. Разводили их из-за цветов. Оказалось — они ядовитые для тех, у кого к ним есть чувствительность.

— Должна же быть какая-то причина, — настаивал майор.

— Мы ищем ее. Если бы кто-то предвидел, что эта планета окажет такое сопротивление, ее изучили бы вдоль и поперек до начала всякой войны. А теперь уж поздно.

Оставшиеся авалонские катера то и дело пытались прошмыгнуть мимо терранских заградителей на высокой скорости и максимальном переменном ускорении. Около половины их было уничтожено; остальные прошли и вскоре вернулись в космос.

Выяснилось, что они обменялись сообщениями с планетой. При соответствующем кодировании и использовании лазерных, лу-чей за одну-две секунды можно передать огромное количество информации.

— Ясно, что они обсуждают какой-то ход, — рычал Кахаль на своих помощников. — Не менее ясно, что, если мы попытаемся их выследить, они разбегутся и скроются, спрячутся среди астероидов и лун, как делали раньше. А в нужный момент сойдутся. Я не собираюсь отвлекаться, господа. Наш флот останется на месте.

Тем более что наблюдения все больше и больше подтверждали: колонисты, на суше и на море, под водой и в небесах, наконец-то готовятся нанести ответный удар.

Рошфор слышал крик добрую минуту, прежде чем сообразил, что кричат. «Иисусе, — пробилось сквозь пелену в его мозгу, — что со мной такое?» Мускулы протестовали против усилия, нужного для разворота скиммера. Пальцы превратились в сардельки. Обмякший Насутьон сидел рядом молча, как все последние дни (недели? годы?). Его мягкие щеки ввалились и заросли черным пушком.

И все же машина Рошфора прибыла туда, где уже парило несколько скиммеров. Только вот помочь было нечем. Энергетические лучи сотнями сжигали букашек вроде тараканов, двадцати сантиметров длиной, которые кишели между кустами. Нельзя было спасти людей из сухопутного патруля, которых те уже облепили и теперь пожирали. Рошфор не стал смотреть, кто из пилотов добьет мучеников сверху из милосердия. Он опустился пониже и стал подбирать живых. От больного Насутьона, после того как он увидел все это, не было никакого толку.

Каккелаки, почуяв, видимо, мясо в своем голодном краю, осадили главную базу. Летать они не могли, но передвигались на удивление быстро. Все усилия уходили только на то, чтобы держать их за огненным кордоном.

Тем временем на Экватории высадились авалонцы. Они передвигались такими мелкими отрядами и так быстро — при своем легком снаряжении, — что обстрел ни к чему бы не привел. Все, кто высадился на Скорпелуне, были ифрианами.

Комендант вызвал к себе ведущих военных медиков и планетологов. Снаружи бушевал шторм, обычный в период равноденствия, завывая в беззвездной ночи; ветер, смешанный с пылью, сотрясал металлические стены, Волнами накатывала жара.

— Да, сэр, — сказал главный врач. Он числился во флоте, а не в десантных войсках, и носил звание контр-адмирала. — Доказательства не оставляют сомнений. — Он вздохнул, но буря заглушила вздох. — Будь у нас лучшее оборудование и больше персонала… Впрочем… это лучше оставить для следственной комиссии или трибунала. Суть в том, что недостаток информации завлек нас в смертельную ловушку.

— Слишком много миров, — покачал головой исхудалый штатский планетолог. — И каждый слишком велик. Кто может знать?

— Пока вы тут болтаете, — сказал комендант, — люди лежат там в жару и судорогах. С каждым днем все больше. Говорите. — Он хрипел от гнева и подавляемых рыданий.

— Мы все время подозревали отравление тяжелыми металлами, — сказал медик. — Вновь и вновь делали пробы. Но концентрация каждый раз не превышала допустимых пределов. И вдруг, за одну ночь…

— Неважно, — прервал планетолог. — Главное — результат. Кустарник, который растет здесь повсюду… мы знали, что он потребляет, например, мышьяк и ртуть. А в литературе описан адский куст, испускающий ядовитые испарения; имеются и его изображения. Мы не знали того, что наши кусты — это разновидность адских; они совершенно не похожи на своих сородичей. Возьмите, к примеру, розы и яблони. Кроме того, мы не знали даже, как действует токсин известного вида, не говоря уж об этих. Это можно будет определить лишь после публикации оригинальных наблюдений, когда будет выделено это вещество… Запас знаний в любой науке растет так медленно…

Комендант ждал.

— Испарения содержат тяжелые металлы, — продолжал медик, — в сочетании… с набором молекул, о котором не имеет понятия ни один автор, которого я читал. Их действие заключается в том, что они блокируют некоторые энзимы. Защита организма полностью подрывается. Атомы металлов совершенно не выводятся. Каждый микрограмм попадает в жизненно важные органы. Пациента тем временем ослабляет еще и то, что белковые процессы также идут ненормально. Совместный эффект нарастает по экспоненте. Человек внезапно переступает порог.

— Понятно… — сказал комендант.

— Мы, старшие офицеры, еще не в таком плохом состоянии, — сказал ему планетолог. — Как и наши помощники. Мы почти все время проводим в помещении. Но младший состав… — Он потер глаза. — Да и я не сказал бы, что хорошо себя чувствую.

— Что вы рекомендуете? — спросил комендант.

— Эвакуацию, — ответил главврач. — И не рекомендую, а говорю, что у нас нет иного выбора. Нашим людям нужна немедленная помощь.

Комендант кивнул. Сам больной, чудовищно уставший, он ждал этих слов вот уже несколько дней и потихоньку принимал меры.

— Сняться завтра же нам не удастся, — проговорил он. — Не на чем — почти весь транспорт вернулся в космос. Кроме того, паническое бегство подставит нас под огонь авалонцев. Отправим пока что самых тяжелых и отзовем всех в главный лагерь. Корабли будут прибывать за нами своим чередом. — Верхняя губа у него дергалась, и комендант не мог с ней совладать.

Когда терране начали отступать, их враги нанесли по ним удар.

Ракетами «земля-земля» они не пользовались. Человеческий контингент, впрочем, приступил к строительству таких баз по всему экваторийскому континенту. Трудности это не представляло. Авалонцам нужны были только ракеты короткого диапазона, не требовавшие почти ничего, кроме пусковых установок, и авиация, нуждавшаяся лишь в ангарах и бараках для персонала. Самой трудной задачей была сборка тяжелых лазеров на вершинах гор над Скорпелуной.

А ифриане развернули на плато партизанскую войну. Гораздо меньше подверженные действию местных токсинов, они оставались в полном здравии, и их не обременяли скафандры, респираторы, дыхательные повязки, которые судорожно натягивали на себя люди. Им, крылатым, не нужны были летательные машины, которые радары, гравары и магнитоскопы могли засечь за несколько километров. Зато они могли выскочить из какого-нибудь укрытия, полить огнем и металлом колонну на марше, забросать гранатами вездеход, прошить очередью скиммер — и уйти, не дожидаясь ответа.

Но и у них случались потери.

— Хай-я-я! — завопил Драун из Высокого Неба, кидаясь в солнечном блеске вниз с утеса. Внизу, по дну сухого оврага, ползла колонна терран, возвращаясь на базу с брошенной стройплощадки. Пыль, окутавшая каждого, делала их еще более безликими, чем истрепанная военная форма. Их сопровождало несколько броневиков и несколько самолетов. Грависани везли штабель тел, быстро превращающихся в мумии.

— Попутного вам адского ветерка! — В руках у Драуна застучал автомат. Отдача нарушала его равновесие в диких завихрениях нагретого воздуха. Он радовался тому, что его крылья так крепки и искусны.

Ифриане бросались вниз следом за ним, стреляли и взмывали снова. Люди падали, словно мешки. Поднявшись за пределы их огня, Драун увидел, что уцелевшие строятся в каре, укрепленное броневиками и артиллерией, прикрытое сверху самолетами. «Все-таки в храбрости им не откажешь, — подумал он. — Не оставить ли их в покое? Но ведь так и было задумано — дождаться, когда они сомкнут ряды, и потом бросить в середину торденитовую бомбу».

— За мной!

Снова вниз — трещат выстрелы, сверкают лучи, и вдруг такой знакомый жалобный крик за спиной. Драун притормозил, обернулся — его старший сын Ниесслан, надежда рода, падал по спирали вниз с полу оторванным крылом. Отряд пронесся мимо.

— Я иду, мой мальчик! — Драун скользнул вслед за сыном. Ниесслан лежал без чувств. Его кровь обагрила пыль. Вторая атака ифриан провалилась — их смяли, прежде чем они успели приблизиться к каре. Помня приказ избегать лишних потерь, они поднялись вверх и пропали из виду. К Драуну двинулся взвод. Он встал над Ниессланом и стрелял, пока мог.

— Уничтожить все, что у них еще осталось на орбите, — приказал Кахаль. — Нам нужна свобода для прохода наших транспортов.

— Хр-р-м, — прочистил горло его начальник штаба, — известно ли адмиралу, что вражеские корабли…

— Да. Они идут к планете. Ясно как день, что все, кто может сесть, постараются это сделать. Остальные будут их прикрывать.

— Может быть, организовать заграждение?

— Нечем. Расправа с этими фортами опустошит наши арсеналы. Первый наш долг — вытащить своих людей из той мясорубки, в которую мы… их послали. — Кахаль втянулся. — Если можно будет выделить какие-то крохи из боя на орбите — пусть тогда займутся авалонцами, но очень экономно расходуют боеприпасы и полагаются в основном на лучевое оружие. Не думаю, чтобы им удалось много сбить. Остальных придется пропустить — возможно, себе на беду. — Он осклабился. — Как вечно твердил нам в Академии старый профессор By Тай — помнишь, Джим? «Лучшее, что может лежать в основе решения, — это наша оценка вероятностей».

Тропические штормы Авалона более свирепы, чем может вообразить себе житель планеты с более низким облучением и не таким быстрым вращением. Отправка тяжелобольных была отложена на сутки. Кроме угрозы потерять транспорт, следовало опасаться и того, что такой ливень убьет кое-кого из пациентов еще по дороге от барака до трапа.

Более или менее здоровые, прибывшие позднее, занялись постройкой дамб. Радио, треща от атмосферных помех, сообщало, что по всем оврагам несутся потоки.

Ничто из этого не волновало Рошфора. Он находился где-то посредине: слишком слаб для работы, но недостаточно болен для немедленной отправки. Он сидел, съежившись, на стуле среди сотни таких же, как он, в душном вонючем бункере, боролся с ознобом и тошнотой, накатывавшими на него волнами, и вспоминал порой смутно Табиту Фолкейн, а порой — Ахмеда Насутьона, умершего три дня назад.

Авалонские корабли, сумевшие прорваться сквозь строй, садились на Экватории, и офицеры гражданской обороны распределяли их по местам.

Шторм наконец отбушевал. С разорванной имперской базы поднялись первые корабли — боевые, прокладывавшие путь для наскоро организованных госпиталей в воздухе. К ним присоединились истребители с орбиты.

Тогда наземная и воздушная техника Авалона открыла перекрестный огонь. В битву вступили космические корабли колонистов.

Дэниел Холм сидел перед сканнером, передававшим его слова и изображение на самые мощные передатчики планеты и дальше, где его непременно должны были услышать:

— …Мы загородили им путь к отступлению. Вы не сможете разгромить нас так быстро, чтобы успеть спасти, по нашим оценкам, четверть миллиона человек. Даже и без нашего сопротивления половина из них не доживет до начала лечения. И мне не хочется говорить, насколько необратимы могут быть повреждения внутренних органов, нервов и мозга, не поддающиеся регенерации.

Но мы можем их спасти. Мы, авалонцы. У нас все подготовлено. Койки, персонал, диагностическое оборудование, коллодирующие препараты, восстановительные процедуры. Будем приветствовать ваши инспекционные комиссии и ваших медиков. Мы не желаем играть живыми людьми, как пешками. В ту же минуту, как вы согласитесь возобновить перемирие и отвести свой флот достаточно далеко, чтобы мы могли заранее подготовиться к атаке, — в ту же минуту наши спасательные команды вылетят в Скорпелуну.

Глава 18

Палата была чистая и удобная, но в ней лежало сорок мужчин, а экрана не имелось — да и мало кого заинтересовала бы местная программа. Оставалось либо читать, либо молоть языком. Большинство предпочитало последнее. Рошфор уже давно попросил себе наушники, чтобы читать без помех. Не снимал он их почти круглые сутки.

Поэтому хор восторженной похабщины до него не дошел. Он очнулся только от прикосновения к плечу. «Что, уже завтрак?»— подумал он, поднял глаза от «Населения Гайилы» и увидел Табиту.

Сердце подскочило и понеслось галопом. Руки так затряслись, что он с трудом снял наушники.

Она стояла спиной к шумной, пропахшей антисептиком палате так, словно позади не было ничего, кроме окна, открытого в синеву и цветение весны. Простой комбинезон скрывал ее формы. Но по лицу было видно, что она похудела. Скулы выступили сильнее, кожа стала еще темнее, а волосы, наоборот, светлее под солнцем пожарче того, что светит над Греем.

— Табби, — прошептал он и потянулся к ней.

Она взяла его руки в свои, но не сжала и почти не улыбнулась при этом.

— Здравствуй, Фил, — услышал он памятный гортанный голос. — Ты выглядишь лучше, чем я думала, когда мне сказали, что ты лежишь сразу под тремя капельницами.

— Видела бы ты меня вначале, — сказал он нетвердым голосом. — Ну, как ты? Как все?

— У меня все хорошо. Как почти у всех, кого ты знаешь. Драун и Ниесслан убиты.

— Очень жаль, — солгал он.

— Я бы приехала раньше, — сказала Табита, отпустив его руку, — но пришлось дожидаться отпуска, а потом искать тебя по компьютеру в списке пациентов и добираться сюда. У нас еще многого не хватает, и организация оставляет желать лучшего. — Зеленые глаза смотрели серьезно. — Но я была уверена, что ты на Авалоне — живой или мертвый. Хорошо, что живой.

— Как я мог оставаться вдали… от тебя?

Она опустила глаза.

— Как твое здоровье? Врачи слишком заняты, чтобы вдаваться в детали.

— Ну, когда я окрепну, меня хотят переправить в имперский флотский госпиталь, а там мне вынут печень и вырастят новую. На это уйдет около года, земного года — и я должен поправиться. Они мне это обещали.

— Превосходно, — деловым тоном сказала она. — Тебя хорошо здесь лечат? Уход нормальный?

— Да, если учесть обстоятельства. Но ребята, которые тут лежат, не совсем подходят мне для общения, а медикам, и авалонским, и имперским, некогда с нами разговаривать. Я был чертовски одинок, Табби, пока ты не пришла.

— Постараюсь прийти еще. Ты же знаешь, я на службе, а почти весь отпуск мне придется провести на Сент-Ли, приводя в порядок дела.

Его охватила слабость. Он откинулся на подушки и уронил руки на одеяло.

— Табби… ты не могла бы подождать… этот год?

Она медленно покачала головой и посмотрела ему в глаза:

— Может, мне надо было притвориться, пока ты не окрепнешь, Фил. Но я не умею притворяться, да и ты этого не заслуживаешь.

— Это из-за того, что я сделал…

— И из-за того, что сделала я. — Она наклонилась и, отведя трубки, положила руки ему на плечи. — Но ведь мы не стали ненавидеть друг друга, верно?

— Тогда почему бы нам друг друга не простить?

— Мне кажется, мы уже простили. Но разве ты не понимаешь? Когда боль утихла и я снова получила способность думать, я поняла, что все ушло. Ну да — дружба, уважение, дорогие сердцу воспоминания. А больше ничего.

— Разве этого недостаточно… чтобы начать сначала?

— Нет, Фил. Теперь я понимаю себя лучше, чем прежде Если бы мы попытались — я знаю, как рано или поздно стала бы обращаться с тобой. А этого я не хочу. Хочу сохранить в чистоте то, что у нас было.

Она нежно поцеловала его и выпрямилась.

Неловкий разговор продлился еще немного, а потом он отпустил ее под предлогом, что ему надо отдохнуть — в этом была доля правды. Когда она ушла, он в самом деле закрыл глаза и надел наушники, чтобы не слышать голосов своих сотоварищей.

«Может, она и права. И моя жизнь не кончена. Переживу, наверно, и это». Он вспомнил девушку из Флервиля и подумал, что хорошо бы его перевели в госпиталь на Эсперансе, когда — и если — перемирие станет миром.

Табита остановилась надеть гравиранец, оставленный в гардеробной. Госпиталь построили наспех на окраине Грея. (Она вспомнила, какие протесты встретило распоряжение маршала Холма, когда часть военной промышленности начала работать на медицину — и это в то время, когда война должна была вот-вот возобновиться. Комментаторы заявляли, что планируемые им мощности недостаточны для жертв массовой бомбардировки и слишком велики для пострадавших в сражении меньшего масштаба. Маршал ворчал в ответ: «Делаем что можем» — и упорно пробивал свой проект. Помогло то, что его поддержало командование гражданской обороны. Они знали, что замышляет маршал на самом деле — те, кто ценой нелегких усилий заставлял молчать орудия.) Табита стояла на склоне холма, покрытом изумрудным сузином и усеянном кустами ризника и чашами Будды — под ним раскинулся город, весь в садах, а дальше поднимался крутой берег и сверкал Фолкейнский залив. Ветер гнал ватные облачка и нес аромат жизнецвета, нашептывая что-то.

Она вдохнула его прохладу, такую пьянящую после Экватории. Да — для кого-то. Табита чувствовала себя странно опустошенной.

Зашумели крылья, и рядом опустилась ифрианка.

— Доброго тебе полета, Грилл, — сказала она.

Табита заморгала глазами — и узнала.

— Эйат! А тебе — доброй посадки. — «Какой унылый у нее голос, какие тусклые перья. Я не видела ее с того дня на острове». Табита взяла когтистую ручку в обе свои. — Как чудесно, что ты здесь, дорогая. Как поживаешь?

Поза Эйат, ее перья и пленка, затянувшая глаза, ответили на это без слов. Табита склонилась и обняла ее.

— Я тебя искала, — пробормотала та. — Всю битву я просидела дома — и еще долго оставалась там, пасла скот; мне надо было побыть одной, и говорили, что планета нуждается в мясе. — Она прислонилась головой к груди Табиты. — И вот я освободилась и прилетела сюда…

Табита поглаживала ее по спине.

— Я узнала, где ты служишь, и мне сказали, что в свой отпуск ты хотела побывать в Грее. Я ждала тебя и спрашивала в отелях. Сегодня в одном мне сказали, что ты остановилась у них, но сразу же куда-то ушла. Я подумала, что ты, наверно, здесь, и решила проверить — это легче, чем ждать.

— Что мне сделать для тебя, небесная подружка? Скажи.

— Это тяжело. — Эйат, не поднимая головы, до боли стиснула руки Табиты. — Аринниан тоже здесь. Он уже некоторое время работает в штабе своего отца. Я хотела встретиться с ним, и… — Она издала сдавленный звук — ифриане не плачут.

— Он избегает тебя, — догадалась Табита.

— Да. Он старается быть со мной добрым. То, что ему приходится стараться, хуже всего.

— Это после того случая…

— К-а-а-х. Я для него уже не та, что прежде. — Эйат взяла себя в руки. — Да и для себя самой не та. Но я надеюсь, что Аринниан поймет меня лучше, чем я сама.

— Разве он единственный, кто готов тебе помочь? А твои родители, братья и сестры, чотовики?

— Они ко мне не изменились. Да и с чего бы? В Воротах Бури такое… несчастье, как случилось со мной, считается именно несчастьем — не позором, не изъяном. Им не понять, что я чувствую.

— А ты страдаешь из-за Аринниана. — Табита хмуро поглядела на возмутительно прекрасный день. — Чем мне тебе помочь?

— Не знаю. Может быть… Если бы ты поговорила с ним… объяснила… попросила его за меня…

— Ах, попросила? — вспылила Табита. — Где он сейчас?

— На работе, наверно. Его дом…

— Я знаю адрес. — Табита встала. — Пошли, девочка. Не будем больше говорить. Погода замечательная, и мы с тобой полетаем всласть — у меня мотор, и я уже постараюсь измотать тебя как следует, — а к вечеру вернемся туда, где ты остановилась, и я уложу тебя спать.

…Настали сумерки. Над серебристыми водами еще светилась шафрановая заря, а вокруг уже залегла глубокая синева и проглянули ранние звезды. Табита опустилась перед дверью Аринниана. В окнах был свет. Она, не касаясь звонка, застучала в дверь кулаком.

Он открыл. Она заметила, что он тоже похудел, небрежно одет, устал и каштановые волосы не причесаны.

— Грилл! — воскликнул он. — Вот неожиданность… Входи же, входи.

Она решительно вошла, почти отпихнув его. В комнате стоял кавардак — хозяин, как видно, здесь только спал и наспех ел. Он нерешительно приблизился. До начала сражения они общались только по службе и всегда по телефону. А потом удостоверились, что другой жив — вот и все.

— Я… я так рад тебе, Грилл, — заикался он.

— Не могу того же сказать о себе, — оборвала она. — Сядь. Мне надо ткнуть тебя кое во что носом, святоша ты поганый.

Он растерянно подчинился. Она увидела, как он ошарашен, и ей вдруг не хватило слов. Несколько минут они молча смотрели друг на друга.

На Дэниела Холма смотрели с экранов Лио с Каровых Озер, Мэтью Викери, президент парламента, и Хуан Кахаль, адмирал Империи. Четвертый экран только что погас, показав видеозапись речи Траувэя, Верховного вивана планеты Ифри, в которой тот призывал Авалон сдаться, пока не случилось худшего и всей Сфере не продиктовали более жесткие условия мира.

— Слышали, господа? — спросил Кахаль.

— Слышали, — ответил Лио.

Холм чувствовал, как стучит в груди и висках — не то что быстро, но тяжело, словно молот. Сейчас бы сигару, которой нет — или выпить, что ему не рекомендуется — или проспать год, чтобы никто не будил. Хотя мы еще не в таком состоянии, как адмирал. Если кто и смахивает на ходячую смерть, так это он.

— И что вы на это скажете? — старческим голосом продолжал Кахаль.

— У нас нет желания сражаться, — объяснил Лио, — или усугублять страдания наших братьев. Однако мы не можем отдать то, что стоило нашему народу таких жертв.

— Маршал Холм?

— Не станете же вы атаковать нас, пока на планете ваши люди, — напрямик сказал тот. — Правда, и мы не станем вечно держать их здесь. Я уже говорил вам, что мы не собираемся заключать сделки за счет мыслящих существ. Надо только обговорить сроки и порядок их возвращения.

— Президент Викери? — Адмирал перевел взгляд на следующий экран.

— Обстоятельства заставили меня изменить свое мнение относительно стратегической обстановки, адмирал, — с улыбкой ответил политик. — Но я по-прежнему не приемлю никакого абсолютизма. Мой уважаемый коллега губернатор Саракоглу всегда производил на меня впечатление столь же разумного деятеля. Вы недавно имели с ним продолжительную беседу. В ней, безусловно, участвовали и другие хорошо осведомленные умы. Не говорилось ли там о возможности компромисса?

Кахаль поник:

— Я мог бы спорить и торговаться с вами еще много дней. Но что толку? Я поступлю по собственному усмотрению и сразу изложу вам тот максимум, который уполномочен предложить.

Холм вцепился в ручки кресла.

— По мнению губернатора, можно считать, что Авалон уже выполнил многие условия перемирия, — тягуче говорил Кахаль. — Орбитальных укреплений больше не существует. От флота осталось немного, так что его реквизиция не будет иметь для вас большого значения. Более того, у вас на планете фактически находятся имперские войска. Остаются лишь технические детали. Будем считать, что наши раненые и медики — это и есть оккупационные силы. Вашу военную технику нужно будет взять под контроль; довольно одного-двух людей на станции для того, чтобы соблюсти условие неиспользования этой техники в случае разрыва перемирия. Ну и так далее. Общая мысль вам ясна.

— Спасаете лицо, — буркнул Холм. — Угу. Это понятно. Но что потом?

— Предстоит составить мирный договор, — ответил безжизненный голос. — Скажу вам строго по секрету: губернатор Саракоглу настоятельно рекомендовал Империи не аннексировать Авалон.

Викери забормотал что-то. Лио сохранил спокойствие. Холм испустил вздох и откинулся назад.

Они все-таки добились своего. Все-таки добились.

Разговор, конечно, еще не окончен. Впереди бездна всяких придирок и мелочей. Но это уже неважно. Авалон останется ифрийским — останется свободным.

«Сейчас заору от радости. Нет, не сейчас — слишком устал. Может, потом».

Главное его счастье, тихое и глубокое, заключается в том, что сегодня можно будет пойти домой — к Ровене.

Глава 19

Не было никаких внезапных прозрений, драматических сцен и прощений. Но был один час, который Аринниан всегда будет вспоминать.

Работа у отца перестала отнимать у него все время Он получил возможность вернуться к своим занятиям. И решил, что нет ничего непрактичнее практической деятельности, если она направлена не туда, куда надо. Табита согласилась с ним Она сама подала в отставку с действительной службы. Вскоре, однако, ей пришлось вернуться на свой остров и заняться делами — хотя бы ради семьи своего компаньона. А он все еще был привязан к Грею.

Он позвонил Эйат, которая снимала в городе комнату— Не хочешь ли покататься на лодке?

— Да, — ответила она каждым перышком.

Погода не совсем благоприятствовала прогулке. Когда они вышли из залива, пошел дождь. В борт хлестали оливковые волны. С пасмурного неба били длинные копья, колющие кожу и выбивающие фонтанчики из воды.

— Пойдем дальше или вернемся? — спросил он.

— Пойдем дальше. — Она смотрела на берег, чуть видный за кормой. В море не было никого, пусто было и в воздухе. — Такое одиночество, такой покой.

Аринниан кивнул. Он был раздет, и чистая влага копилась у него в волосах, стекая потом по телу.

Она глядела на него через кокпит с крыши каюты.

— Ты хотел мне что-то сказать, — сказала она мимикой, добавив в помощь пару слов.

— Да. — Румпель трепетал у него в руке. — Прошлой ночью, перед ее отъездом… — На планха говорить больше ничего не требовалось.

— Небесный мой друг, — выдохнула она. — Я так рада за тебя, так рада. — Она протянула к нему крылья, вздрогнула и убрала их.

— Это навсегда, — с торжественной дрожью в голосе произнес он.

— Я никого бы так не желала для тебя, как Грилл. — Эйат присмотрелась к нему. — Но тебя что-то беспокоит.

Он закусил губу. Эйат ждала.

— Скажи, — вымолвил он наконец, опустив глаза, — ты видела нас со стороны. Как по-твоему — стою ли я ее?

Она ответила не сразу. Не услышав «да, конечно», которого ожидал, Аринниан испуганно взглянул на нее, но не осмелился прервать молчания. Волны гремели, и смеялся дождь. Наконец она сказала:

— По-моему, она обязательно добьется того, чтобы ты стоил.

Он проглотил пилюлю. Эйат начала извиняться, но как-то нерешительно.

— Я давно уже чувствовала, — сказала она, — что тебе нужен кто-то вроде Грилл, чтобы ты понял: то, что плохо для моего народа, хорошо для твоего… в этом смысл и цель вашей жизни.

Он собрался с духом и сказал:

— Да, я знал это — в теории. Табита предстала передо мной как блистательный факт. Раньше я ревновал. Да и сейчас ревную, а может, буду ревновать до самой смерти, не в силах себя побороть. Но она стоит того — стоит всего на свете. Я наконец-то понял, Эйат, сестренка, что она — не ты, а ты — не она, и хорошо, что вы обе такие, какие есть.

— Она подарила тебе мудрость. — Эйат съежилась под дождем.

Аринниан воскликнул, видя ее печаль:

— Позволь мне передать этот дар тебе. То, что случилось с тобой…

Она растерянно взглянула на него.

— Разве это хуже того, что случилось с ней? И я не прошу пожалеть меня (человеческое слово), сам виноват, но думаю, что мне пришлось еще тяжелее, чем вам обеим, когда я воображал, что телесная любовь грязна, что она в корне отличается от той любви, которую я питаю к тебе, Эйат. Теперь нам надо помочь друг другу. Я хочу, чтобы ты разделяла мои надежды.

Она спрыгнула вниз, приковыляла к нему, обняла его крыльями и положила голову ему на плечо, шепча что-то. Капли дождя сверкали в ее гребне, словно бриллианты короны.

Договор был подписан во Флервиле, в конце зимы. Церемония была самой скромной, и ифрийские делегаты почти сразу же отправились домой.

— Не слишком разгневанные, — заверил Экрем Саракоглу Луизу Кахаль, которая отклонила его приглашение присутствовать. — Они, в общем, философски отнеслись к своей потере. Но было не слишком-то удобно настаивать, чтобы они проделали весь наш ритуал. — Он достал сигарету. — Я и сам, откровенно говоря, рад, что все уже позади.

Собственно говоря, он просто выступил по телевизору и уклонился от дальнейших торжеств. Во Флервиле немыслимо было отметить конец враждебных действий без медленных шествий и благотворительных молебнов.

Но все это происходило вчера. На сегодня мягкая погода сохранилась, и Луиза пришла к нему на обед. Отец, сказала она, не очень хорошо себя чувствует — и это, несмотря на симпатию и уважение, которые Саракоглу питал к адмиралу, не слишком его расстроило.

Они гуляли вдвоем по саду, как в былые времена. По обе стороны расчищенных дорожек снег лежал на клумбе, на кустах и деревьях, на гребне стены — еще белый, хотя таяние уже началось и кое-где под сугробами журчала и позванивала вода. Все цветы зимовали в доме, и в саду пахло только влагой, а небо было окрашено в ровный сизый цвет. Стояла тишина, только гравий скрипел под ногами.

— Кроме того, — продолжил губернатор, — было большим облегчением увидеть, как представитель Авалона и вся его когорта садятся наконец на свой корабль. Тайные агенты, которых я нарядил охранять их, чуть с ума не сошли от радости.

— Правда? — Она подняла глаза, и он смог насладиться их блеском, полюбоваться чуть вздернутым носиком и всегда полуоткрытыми, как у ребенка, губами. Но смотрят эти глаза чересчур серьезно — и чересчур долго это продолжается, черт побери. — Я слышала, были какие-то идиотские анонимные письма, угрожавшие им смертью. Вы из-за этого так беспокоились?

Он кивнул:

— Я уже достаточно знаком со своими дражайшими эсперансийцами. Когда Авалон подпортил им то первое празднество — ну, вы сами видели и слышали все, что говорилось насчет «оголтелых милитаристов». — Саракоглу хотел бы знать, скрывает его меховой капюшон лысину или, наоборот, напоминает о ней Луизе. Может, он в конце концов сдастся и займется пересадкой волос.

— Неужели они никогда не забудут… ни те ни другие? — с тревогой спросила она.

— Думаю, со временем обида утихнет. У нас, у Терры с Ифри, слишком много общих интересов, чтобы превратить семейную ссору в кровавую междоусобицу. Надеюсь.

— Мы действительно повели себя великодушнее, чем могли бы. Например, оставили им Авалон. Разве это не в счет?

— Да, это должно засчитаться. — Саракоглу усмехнулся левым углом рта, затянулся последним горьким дымом и бросил сигарету. — Хотя всем ясно, что тут прямая политическая выгода. Авалон показал себя твердым орешком. Его аннексия повлекла бы за собой бесконечные хлопоты, в то время как анклав не вызовет таких трудностей, для разрешения которых понадобилась бы война. Кроме того, этой своей уступкой Империя добьется выгодных для себя торговых соглашений, которых в противном случае ей бы не видать.

— Я знаю, — с легким нетерпением сказала она.

— Вы знаете и то, — ухмыльнулся он, — что я люблю послушать сам себя.

— Мне очень бы хотелось побывать на Авалоне, — задумалась она.

— Мне тоже. Из чисто социологического интереса. Хотел бы я знать, не станет ли эта планета проблемой в ближайшем будущем.

— Каким образом?

Он, ступая все так же медленно и не забывая о ее руке, лежащей на его рукаве, посмотрел вперед и высказал то, что всерьез заботило его:

— Причиной может стать двурасовая культура, которая там создается. Сама создается или ее создают: нельзя ни предугадать, ни направить новое течение в истории. Может быть, отсюда и проистекает их упорство — они словно сплав двух разных металлов, который намного прочнее, чем каждый металл в отдельности. Нам предстоит заселить всю Галактику, весь космос… — «О Господи, сколько метафор, включая и эту». Он внутренне засмеялся, пожал плечами и заключил: — Впрочем, я до этого не доживу. Пожалуй, мне не придется даже распутывать последствия того, что Авалон оставил Ифри.

— Но как же иначе? Вы сами сказали, что это был единственный выход.

— Что ж, возможно, во мне говорит пессимизм человека, который весьма неудовлетворительно позавтракал в Доме правительства. Однако можно себе представить, что из этого выйдет. Авалонцы, обе расы, начнут ощущать себя большими ифрианами, чем сами ифриане. Предвижу, что будущие их поколения заселят Сферу в непропорционально большой степени, причем большинство их адмиралов, возможно, тоже будут из авалонцев. Надо надеяться, что они при этом не распространят повсюду реваншизм. И в мирных условиях Авалон, этот уникальный и уникально расположенный мир, притянет к себе непропорционально большую часть торговли — а значит, и мозгов, которые всегда ищут выгоды. И последствия этого предсказать я не берусь.

Она чуть сильнее сжала его рукав:

— Слушая вас, я радуюсь, что я не государственный деятель.

— Я тоже радуюсь, что вы не деятель, потому что мужской род к вам неприменим. Ну довольно об этих важных, но неприятных делах. Поговорим, например, о вашей экскурсии на Авалон. Я уверен, что ее удастся устроить через пару месяцев.

Она отвернулась от него. Видя, что молчание затягивается, он остановился и спросил испуганно:

— В чем дело?

— Я улетаю отсюда, Экрем. Скоро. И насовсем.

— Что? — Он едва удержался от того, чтобы не схватить ее за плечи.

— Отец. Сегодня он подал в отставку.

— Я знаю… его осаждают злобными обвинениями. Если помните, я написал об этом в Центральное Адмиралтейство.

— Да. Вы очень добры, — она снова взглянула ему в глаза.

— Я всего лишь исполнил свой долг, Луиза. — Страх не оставлял его, но он с удовольствием отметил, что говорит твердо и сохраняет на лице одну из лучших своих улыбок. — Империи нужны такие, как он. Никто не мог предвидеть скорпелунскую катастрофу, или, когда она уже произошла, совершить больше, чем Хуан Кахаль. Упрекать его, настаивать на военном суде — значит проявлять бессильную злобу, и уверяю вас, из этого ничего не выйдет.

— Но он-то себя упрекает еще больше, — тихо заплакала она.

«А вот на это у меня ответа нет», — подумал он.

— Мы возвращаемся на Нуэво Мехико, — сказала она.

— Я понимаю… эти места должны вызывать у него тяжелое чувство. Но надо ли вам сопровождать его?

— А кто еще у него есть?

— Я. Вероятно, меня вскоре отзовут на Терру…

— Извините, Экрем. — Тень ее ресниц упала на тонкие щеки. — Терра тоже не для него. Я не допущу, чтобы он терзался в одиночестве. Дома, среди своих, ему будет лучше. — Она улыбнулась дрожащей улыбкой и вскинула голову. — Нам будет лучше. Я уже и сама немного заскучала по дому. Навестите нас как-нибудь. — Она старательно подбирала слова: — Я, конечно, со временем выйду замуж. Мне бы хотелось, если вы не против, назвать своего сына в вашу честь.

— Я буду гордиться этим больше, чем всеми побрякушками, какие бы ни навесила Империя на мою хилую грудь, — машинально ответил он, — не выйти ли нам в дом? Для спиртного, пожалуй, еще рановато; а с другой стороны, сегодня особый день.

«Ну что ж, — думал он, преодолевая боль, — мечта была приятной гостьей, но теперь я избавлен от хозяйских обязанностей. Можно успокоиться и играть себе дальше в губернатора, в рыцаря, в вельможу, в лорда-советника, в отставного политика, диктующего нескончаемые лживые мемуары.

Завтра надо будет исследовать местные возможности относительно резвых и безотказных дам. В конце концов, зрелость бывает только раз».

В Грее было лето, когда известие достигло Авалона. Его ждали с некоторым напряжением — кто знает, можно ли доверять Империи? — и радость, охватившая человеческое население планеты, вылилась в праздник.

Птицы Кристофер Холм и Табита Фолкейн вскоре оставили общее веселье. Церемонии и пиры могут подождать; они давно решили, что ночь заключения мира станет их свадебной ночью.

Но спешить им не хотелось. У ифриан не принято спешить в таких случаях. Напротив, двое стремятся слиться со своим миром, своей судьбой, своими мертвыми — все равно, настал ли любовный период или он еще впереди, — чтобы разрешить все заботы и слиться наконец воедино друг с другом.

Холмы за северным мысом оставались пока незаселенными, хотя растения, чьи семена привезли сюда пионеры, давно прижились здесь. Крис и Табби опустились там на закате, пылавшем красным и золотым огнем над спокойным морем. Они разбили лагерь, поели, выпили немного вина и насладились поцелуями; а потом, рука об руку, пошли по тропе вдоль обрыва.

Слева круто сбегал к воде травянистый берег, поросший трилистником и мечами горя. Воды мерцали до самого горизонта, где густая чернота сменяла лиловый сумрак. Вечерняя звезда горела, как свеча, среди пробуждающихся созвездий. Справа темнел лес, сладко пахнущий сосной. Звенели лозы-арфы под теплым бризом, и переливался огнями самоцветник.

— Эйат? — спросила она.

— Летит домой, — ответил он.

Его голос и то, как он коснулся губами ее чуть видных во мраке волос, говорили: «Убедив меня, что я должен исцелить ее, и научив как, ты исцелила меня, дорогая».

Ее пальцы, дотронувшись до его щеки, ответили: «К собственной своей радости, которая все растет и растет».

И все же он чувствовал, что ее беспокоит какой-то вопрос Ему казалось, он знает какой. Он сам часто задавал его себе; но он, книгочей, философ, поэт, мог найти ответ в прошлых столетиях легче, чем она, чей дар заключался в понимании настоящего.

Он не побуждал ее произнести вопрос вслух. Довольно пока и того, что она здесь и принадлежит ему. Поднялась Моргана, полная, с темными пятнами и не столь яркая, как была — до того ее изувечили. Табби остановилась.

— Не слишком ли высока была цена? — спросила она с затаенной болью.

— Ты о войне?

— Да. Посмотри туда. Посмотри на все эти солнца вокруг нашего шарика — всюду смерть, увечья, страдания, скорбь, разрушение — столько погублено, испорчено, как вон та луна, столького мы лишили своих детей — и все ради того, чтобы одержать верх в политической игре?

— Я тоже думал об этом, — признался он. — Но не забывай, однако, что мы все-таки сохранили детям кое-что, чего они могли лишиться. Мы сохранили за ними право быть самими собой.

— Ты хочешь сказать — быть такими же, как мы. Ну а если бы мы потерпели поражение? Мы были к этому близки. Тогда следующее поколение выросло бы умеренно довольным имперскими подданными. Не так ли? Так имели ли мы право делать то, что сделали?

— Мой ответ — да. Общего принципа тут не существует, и я могу ошибаться. Но мне кажется, что мы, такие, как есть — наше общество, наша культура, как ни назови, — имеем право жить по-своему. Любимая моя — если общество не будет сопротивляться нашествиям, его вскоре поглотят самые сильные и самые алчные враги. И везде настанет мертвое единообразие. Не с кем будет состязаться, не с кем себя сравнивать. Плохую услугу оказали бы мы жизни, допустив такое. Кроме того, вражда не бывает вечной. Предполагаю, например, что предки губернатора Саракоглу и адмирала Кахаля стояли друг против друга при Лепанто[96]. — Он видел, что Табита не поняла его исторического сравнения — но это неважно, главное — общий смысл. — Суть в том, что и те и другие боролись, сопротивлялись, и выстояли, и передали потомкам что-то свое, чего никто другой не мог бы передать. Почему же ты не веришь, что тут, на Авалоне, ты тоже спасла какую-то часть будущего?

— Запятнанную кровью.

— Да, без этого можно было обойтись, — согласился он. — Но мы, софонты, устроены так, что этого не избежишь. Может, со временем что-то изменится к лучшему, и в чем-то поможем и мы: крылатые и бескрылые одновременно. Главное, надо стараться.

— И сейчас у нас, во всяком случае, мир, — шепнула она.

— Не довольно ли этого для счастья?

Она улыбнулась сквозь блестящие при луне слезы и сказала:

— Да, Аринниан, Крис, милый мой, — и прижалась к нему.

Эйат покинула Грей перед рассветом.

В этот час, после ночного веселья, все небо принадлежало ей одной. Поднимаясь, она поймала ветер и стала взбираться с ним все выше и выше. Он струился, он пел. Последние звезды, заходящая луна делали море и сушу таинственными; впереди, в белизне рассвета, вставали родные горы.

Холод заставлял кровь кипеть в ее жилах.

Она думала: «Тот, кто любил меня, и тот, кому я досталась, разделили единый жребий. И довольно».

Мускулы играли, крылья работали, живые до последнего перышка. Планета стремилась к утру. «Мой брат, моя сестра нашли свое счастье. Пора мне искать свое».

Снеговые вершины пылали. Всходило солнце с песней света.

Синева святая.

МИЧМАН ФЛЭНДРИ

(роман)

Фрэнку и Беверли Гербертам

На границе двух великих держав — Терры и Мерсейи — плывёт в пространстве планета Старкад, где несёт свою службу молодой лейтенант. Ему предстоит спасти от гибели не только туземцев Старкада, но и саму Империю, раскусив коварный план зеленокожих мерсейцев — но цена окажется высока…

* * *

Выдержка из «Руководства для пилотов с астрономическими таблицами»: Бетельгейзианский сектор Ориона, 53-е изд., кассета III, кадр 28:

IGC — 52 727 061. Саксо. F5, масса 1,75 Солнца, светимость 5,4 солнечной, диаметр фотосферы 1,2 солнечного. Примерный срок нахождения на главной последовательности — 0,9 бега-лет.

Планетарная система: одиннадцать главных тел…

У. Старкад[97]. Средний орбитальный радиус 3,28 а. е., период 4,48 лет. Масса 1,81 Терры. Экваториальный диаметр 15 077 км. Средняя сила тяжести на поверхности 1,30 g. Период обращения 16 ч. 31 м. 2,75 сек. Наклон оси 25° 50’ 4,9»… Атмосферное давление на поверхности ок. 7000 мм рт. ст. Процентный состав атмосферы: N_2 77,92, О_2 21,01, благородные газы 0,87, СО_2 0,03…

Примечание. Система, хотя и находится в 254 световых годах от Солнца, была открыта рано, в течение первого Великого Похода. Согласно практике того времени интересным для человека объектам присвоены литературно-мифологические названия. Частично пригодный для человеческого обитания Старкад посетило несколько ксенологических экспедиций для изучения его необычных туземных жителей… Исследования не были продолжены, так как средства вкладывались в более перспективные проекты; впоследствии Торгово-техническая Лига также не сочла выгодным освоение планеты. После Смутного Времени система осталась за пределами Имперской сферы, и Старкад почти не посещался до недавнего времени, когда туда была послана военная экспедиция.

В 54-м издании информация была уже совершенно иной.

Глава 1

Вечер на Терре.

Его Императорское Величество Георгиос Мануэль Кришна Мурасаки, четвертый в династии Ванг, Великий Хранитель Мира, председатель Звездного Совета, главнокомандующий, верховный арбитр, признанный властителем в большинстве миров, и почетный глава несметного количества организаций, праздновал свой день рождения. На планетах столь далеких, что простой глаз не способен различить их солнца среди Множества звезд, мерцающих над Океанией, люди, высохшие дочерна или отекшие от жизни в чуждой среде, поднимали бокалы за его здоровье. Световые волны, несущие их заздравные слова, достигнут разве что гробницы императора.

Сама Терра не слишком стесняла себя церемониями. Для всех, кроме придворных, которые все еще по обычаю, следуя за солнцем, облетали планету ради участия в ряде утомительных торжеств, тезоименитство стало всего лишь поводом для карнавала. Летя в своем аэрокаре над темнеющими водами океана, лорд Маркус Хауксберг видел зарево, стоявшее на востоке, — разноцветные световые занавеси дрожали там, где взрывались фейерверки. Сегодня темная сторона планеты сияет так, что с Луны нельзя различить даже огни величайших городов. На какую станцию ни настроишь видео — повсюду толпы народу заполняют увеселительные заведения и бурно ликуют среди празднично украшенных башен.

Супруга лорда нарушила молчание, и он вздрогнул.

— Хотела бы я сейчас оказаться за сотню лет в прошлом.

— Почему? — Ей еще порой удавалось его удивить.

— Тогда тезоименитство еще кое-что значило.

— Да… пожалуй. — Хауксберг вспомнил историю. Его леди права. Тогда с приходом темноты прекращались парады и празднества, отцы выводили сыновей под загорающиеся звезды и говорили: «Посмотри туда. Все это наше. Во владениях Империи около четырех миллионов звезд, и по крайней мере сто тысяч из них знают нас, подчиняются нам, платят нам дань, а взамен пользуются всеми благами мира. Это сделали наши предки. Храни верность их делу».

Хауксберг пожал плечами. Новые поколения неизбежно перерастают наивные убеждения отцов. Со временем они проникаются сознанием того, что в нашей пылинке-Галактике не меньше сотни биллиона солнц; что мы даже свою спиральную ветвь не исследовали толком и вряд ли когда исследуем; что такие гиганты, как Бетельгейзе и Полярная звезда, видные без всякого телескопа, вам не принадлежат. А от этих умозаключений уже легко перейти к следующим: всем известно, что Империя сложилась и существует лишь с помощью голой силы, центральная власть поражена коррупцией, а пограничная держится на жестокости; только флот сохранил свои моральные принципы, но флот живет лишь ради того, чтобы воевать, подавлять и бороться со всяким свободомыслием. Так что бери от жизни свое, облегчай свою совесть, посмеиваясь втихомолку, и не строй из себя дурака, принимая Империю всерьез.

«Возможно, мне удастся это изменить», — думал Хауксберг.

— По крайней мере, мы могли бы отправиться в какой-нибудь приличный дом, — продолжала Алисия. — Так нет же, тебе понадобилось тащиться к кронпринцу. Надеешься, что он уступит тебе одного из своих мальчиков?

Хауксберг попытался разрядить атмосферу улыбкой.

— Полно, любовь моя, ты ко мне несправедлива. Меня по-прежнему волнуют лишь женщины, предпочтительно красивые, как ты.

— Или Перси д’Ио. — Она откинулась на спинку кресла и сказала устало: — Впрочем, неважно. Просто я не люблю оргий. Особенно вульгарных.

— Да и я их не особенно люблю. — Лорд потрепал жену по руке. — Ничего, ты справишься. Помимо всего прочего, меня восхищает в тебе и то, что ты в любой ситуации держишь себя с такой уверенностью.

«И это, в общем, правда», — подумал он. На миг, созерцая ее совершенные черты под высокой, увенчанной диадемой прической, он почувствовал сожаление. Пусть их брак был заключен по сословным мотивам — разве не мог он потом перейти в дружбу? Или даже в любовь… «Нет, — сказал себе Хаукоберг, — ты смешиваешь действительность с тем, что вычитал в своих любимых древних книгах. Ты не Пелеас, а она не Мелисанда[98].

Она умна, тонка, разумно честна по отношению к тебе; она подарила тебе наследника — большего брачный контракт не предусматривал. Ты, со своей стороны, дал ей положение в обществе и почти неограниченные средства. Что же до того, чтобы уделять ей больше времени — как это возможно? Надо же кому-то чинить Вселенную, если та разваливается по частям. Женщины в большинстве своем это понимают».

Побери энтропия все эти бредни. Своей красотой Алисия обязана работе дорогого биоскульптора. Хауксберг перевидал уже немало вариаций ее облика, в зависимости от моды.

— Я уже не раз тебе объяснял, — сказал он. — Я и сам бы куда охотнее отправился к Мбото или к Бхатнагару. Но мой корабль отходит через три дня, и это мой последний шанс провернуть кое-какие абсолютно необходимые дела.

— Это ты так говоришь.

Хауксберг принял решение. Нельзя сказать, чтобы сегодняшний вечер был слишком уж большой жертвой с ее стороны. Он отсутствует месяцами, и она может всласть утешаться со своими любовниками (а чем еще заниматься на Терре благородной даме, не обладающей особыми талантами?). Но если она разозлится по-настоящему, то может его погубить. Очень важно, чтобы забрало, именуемое притворством, оставалось все время опущенным. Неважно, что скрывается за ним. Стоит поднять его — ив лицо ударит смех, не менее опасный для человека у власти, чем вакуум и радиация для космоплавателя.

«Странно, что власть, — размышлял он краем сознания, — несмотря на многие тысячелетия нашей истории и на все теоретические выкладки социодинамиков, по-прежнему сохраняет свой магический ореол. Если я стану посмешищем, мне останется только удалиться в свои поместья. А я еще нужен Терре».

— Дорогая, — сказал он, — раньше я не говорил тебе всего. Слишком много вокруг ушей, живых и электронных, знаешь сама. Если оппозиция узнает о моих намерениях, мне могут помешать. Не столько потому, что они со мной не согласны, сколько потому, чтобы не дать мне вернуться домой с неоспоримой победой. Тогда я стал бы кандидатом в Политический комитет, а кто же не надеется войти в него сам? Свершившийся факт — дело другое, понимаешь?

Она устремила на него тяжелый взгляд. Высокий, стройный, светловолосый, с несколько резкими чертами лица, он в своем зеленом мундире с регалиями, газовом плаще, золотистых бриджах и полусапожках из бычьей кожи был прямо-таки безбожно красив.

— Твоя карьера, — съязвила она.

— Конечно, — кивнул он. — Но и мир тоже. Ты ведь не хочешь, чтобы Терра подверглась нападению? Такое может случиться.

— Марк! — Изменившись в лице, она сжала его руку под кружевным манжетом похолодевшими пальцами. — Неужели дело настолько серьезно?

— Ядерному нападению. Эта заваруха на Старкаде — не просто пограничная стычка. Да, ее объявляют таковой, и многие искренне в это верят. Но ведь информация, которую они получают, проходит через сотню разных инстанций, каждая из которых толкует факты так, чтобы не преуменьшить собственных заслуг. Я же получаю факты из первых рук и просчитываю их сам. По скромной экстраполяции, у нас сорок шансов из ста вступить в войну с Мерсейей лет через пять. В настоящую войну, которая способна стать тотальной. Стала бы ты с такими шансами спорить, что все обойдется, а?

— Нет, — прошептала она.

— Предполагается, что я отправляюсь туда, чтобы собрать сведения и потом представить доклад императору. Тогда бюрократия могла бы начать подготовку к переговорам. А могла бы и не начинать — некоторые силы заинтересованы в том, чтобы конфликт продолжался. В самом лучшем случае эскалация будет идти, и соглашение будет делаться все более трудным — а возможно, и недостижимым. Я задумал обойти всю эту волокиту Мне нужны полномочия, чтобы со Старкада отправиться прямо на Мерсейю и попытаться выработать там условия соглашения. Мне кажется, такая возможность есть. Они ведь, как-никак, тоже разумные существа. Может, и у них есть такие, которые ищут выхода из трясины. А я могу им этот выход указать. Могу по крайней мере, попробовать, — выпрямился он.

— Понимаю, — сказала она, помолчав. — И, конечно, по могу тебе.

— Вот и умница.

— Марк… — чуть подалась она к нему.

— Что? — Цель его полета вырисовывалась на фоне багрового занавеса.

Да так, ничего. — Она вернулась на место, разгладила платье и стала смотреть на океан.

Коралловый дворец стоял на атолле, полностью закрывая его собой и целя своими кручеными башнями в небо Воздушные экипажи мелькали вокруг, как светляки. Аэрокар Хауксберга сел на террасе, следуя дистанционной наводке, высадил своих пассажиров и отлетел на парковочный плот Лорд с супругой прошли мимо склонившихся в поклоне рабов и салютующих часовых в холл, где гости блистали радугой нарядов среди водяных колонн, и дальше — в бальный зал.

— Лорд Маркус Хауксберг, виконт Най Кальмар, второй министр внеимперских дел, и леди Хауксберг! — возвестил глашатай.

Бальный зал под прозрачным куполом был открыт небу. Освещение здесь было ультрафиолетовым. Пол, мебель, инструменты оркестра, посуда, кушанья — все светилось глубокими, чистыми флюоресцирующими красками. Так же светились и гости — их туалеты, узоры на коже и глазные линзы. Ночь переливалась оттенками рубина, топаза, изумруда, сапфира, а над ними сверкали маски и локоны. Музыка струилась в воздухе, наполненном запахом роз.

Кронпринц Джосип принимал гостей. Для себя он выбрал глухой черный костюм. Его руки и обрюзгшее лицо, отливающее зеленью, плавали в воздухе, будто отделенные от тела, линзы горели красным огнем. Хауксберг отвесил поклон, а Алисия преклонила колено.

— Ваше высочество…

— Рад вас видеть. Это не так часто бывает.

— Дела, ваше высочество. К глубокому нашему сожалению.

— Да. Вы, кажется, скоро отбываете?

— Старкадское дело, ваше высочество.

— Что? А, да. Страшно серьезно и конструктивно. Надеюсь, что здесь вам удастся отдохнуть.

— Мы предвкушаем это удовольствие, ваше высочество, хотя я боюсь, что нам придется рано уйти.

— Хм. — Джосип слегка отвернулся. Его не следовало обижать.

— Излишне говорить, как мы оба сожалеем об этом, — промурлыкал Хауксберг. — Могу ли я молить о новом приглашении, когда вернусь?

— Ну разумеется!

— Позволю себе еще большую смелость. Скоро на Терру прибудет мой племянник. Парень с пограничья, знаете ли, но, насколько можно судить по стерео и письмам, прелестный мальчуган. Встреча с наследником Империи значила бы для него больше, чем свидание с самим Богом.

— О чем речь! Разумеется. Разумеется. — Джосип просиял и обратился с приветствием к очередным гостям.

— А это не опасно? — спросила Алисия, когда они отошли на безопасное расстояние.

— Для моего племянника — нет, — хмыкнул Хауксберг. — Его не существует в природе. А наш дорогой Джосип славится своей короткой памятью.

Он часта думал, что будет с Империей, когда это сокровище займет трон. К счастью, Джосип слаб характером. Если к тому времени Политический комитет возглавит человек, понимающий ситуацию в Галактике… Хауксберг склонился и поцеловал руку своей леди.

— Я вынужден отчалить, дорогая. Развлекайся. Надеюсь, все будет вполне пристойно до тех пор, когда мы осмелимся улизнуть.

Объявили новый танец, и Алисию умыкнул некий адмирал. Он был еще не стар, и его награды показывали, что он служил за пределами планеты. Хауксберг усомнился в том, вернется ли его жена этой ночью домой.

Он пробрался к стене, где толпа была пореже, и двинулся вокруг зала. У него не было времени полюбоваться видом, открывавшимся по ту сторону купола, а жаль — вид был фантастический. Там волновалось море, мерцая под низкой луной. Длинные, девственно белые валы причудливо разбивались о волнорезы дворца; лорду казалось, что он слышит их гул. Тьму вокруг тонкого месяца рассеивали городские огни. Воздушная иллюминация развернулась вверху — там, как живой, светился солнечный диск на синем поле, точно ветры стратосферы трубили славу императору. Немногим звездам удавалось пересилить этот блеск.

Однако Хауксберг узнал Регул, за который лежал его путь, и Ригель, пылающий в сердце мерсейских владений. И содрогнулся. Когда он добрался до столика с шампанским, бокал пришелся весьма кстати.

— Добрый вечер, — сказал кто-то.

Хауксберг раскланялся с дородным мужчиной в разноцветном гриме. Лорду-советнику Петроффу было несколько не по себе на этом празднестве. Он сделал легкий знак головой, и Хауксберг кивнул. Они посудачили немного и разошлись. Хауксберга задержала одна надоедливая пара, и ему не сразу удалось ускользнуть и спуститься на гравилифте вниз.

Остальные уже собрались в маленьком, наглухо замкнутом кабинете. Их было семеро, занимающих ключевые посты в Политическом комитете — поседелых ветеранов, носивших на себе сознание своей власти, как добавочный вес. Хауксберг смиренно приветствовал их:

— Приношу искренние извинения за то, что заставил милордов ждать.

— Ничего, — сказал Петрофф. — Я тут как раз объясняю обстановку.

— Однако у нас нет ни информации, ни компьютерных расчетов, — сказал да Фонсека. — Вы принесли их с собой, лорд Хауксберг?

— Нет, сэр. Как я мог? Каждый микроридер в этом дворце снабжен, вероятно, шпионским устройством. — Хауксберг перевел дыхание. — Милорды, вы сможете подробно изучить резюме, когда я улечу. Вопрос заключается в том, согласны ли вы в данный момент удовольствоваться моим словом и словом лорда Петроффа? Если дело обещает стать таким серьезным, как я полагаю, то посланник для тайных переговоров, согласитесь, необходим. Если же, с другой стороны, Старкад не имеет особого значения, то что мы потеряем, уладив этот спор на разумных условиях?

— Престиж, — сказал Шардон. — Боевой дух. Точность оценки при просчете следующего мерсейского хода. Позволю себе упомянуть даже о таком архаизме, как честь.

— Я не намерен жертвовать ни одним из жизненных интересов, — возразил Хауксберг, — и какого бы соглашения я ни достиг, оно в любом случае будет ратифицировано здесь. Милорды, нам недолго удастся скрывать свои действия. Но прошу вас, выслушайте меня… — И он произнес свою речь, подготовленную заранее — а как же иначе. Эти шестеро вместе с Петроффом контролировали достаточно голосов, чтобы принять решение в его пользу. Если убедить их созвать назавтра негласное заседание с достаточным кворумом, Хауксберг отбудет с теми полномочиями, в которых нуждается.

В противном случае… Нет, не следует принимать себя слишком уж всерьез на данной ступени своей карьеры. Однако на Старкаде гибнут люди.

И Хауксберг в конце концов выиграл. Дрожащий, с потом, текущим по ребрам, он оперся о стол и едва расслышал слова Петроффа:

— Поздравляю. И желаю удачи. Она вам понадобится.

Глава 2

Ночь на Старкаде.

Нарпа — самая высокая гора центрального хребта на острове Курсовики. Ее высота почти двенадцать километров. На таком расстоянии над уровнем моря атмосферное давление приближается к стандарту Терры — человек может дышать без помех, и люди построили здесь свой Хайпорт. Пока что все поселение состояло из космодрома и нескольких десятков сборных бараков, вмещавших не более пяти тысяч человек, но оно постоянно росло. Сквозь стены кабинета командора Макса Абрамса, офицера разведкорпуса Имперского Флота, слышался лязг металла и рокот строительных машин.

Его сигара опять погасла. Жуя окурок, Абрамс дочитал рапорт, которым был занят, потом откинулся назад и щелкнул зажигалкой. Дым поплыл вверх, к голубой завесе, которая уже образовалась под потолком неуютной клетушки Абрамса. В комнате стало нечем дышать. Командор не замечал этого.

— Черт! — произнес он. И добавил, будучи верующим на свой лад: — Господи помилуй!

Стараясь успокоиться, он взглянул на карточку жены и детей. Да что там — они ведь дома, на Дейане, в регионе Веги, за столько парсеков от него, что и думать не хочется. И время тоже отделяет их от него. Он не видел их больше года. Марта пишет, что маленькая Мириам меняется так, что он ее не узнает, Давид вымахал длинный-предлинный, а Иаэль уж очень часто встречается с Аббой Перльмуттер, хотя вообще-то хороший мальчик… Они — только фигуры на снимке, отгороженные от него кипой бумаг и баррикадой канцелярских машин. Абрамс не решился оживить карточку.

«Ладно, нечего себя жалеть, дубина». Стул скрипнул под Абрамсом. Он был плотным мужчиной с сединой в волосах, с крючковатым носом на большом лице. Его форма помялась, воротник кителя был расстегнут, на широких плечах поблескивали двойные планеты — знак его отличия, на поясе висел бластер. Сделав усилие, он вернул свои мысли к работе.

«Дело даже не в том, что пропал флиттер и что его пилот, возможно, погиб. Машины, сбивают и людей убивают все чаще и чаще. Не повезло, конечно, парню… как его? Да, мичман Доминик Флэндри. Хорошо, что я его не знал. Хорошо, что мне не придется писать его родителям. Район, где исчез флиттер, — вот что тревожит. Заданием пилота была обычная рекогносцировка над Злетоварским морем — отсюда и тысячи километров не будет. Если мерсейцы становятся настолько агрессивными…»

Но действительно ли в происшедшем виноваты они? Этого никто не знает, потому рапорт и поступил к нему, начальнику разведки терранской миссии. Из Хайпорта в той стороне был засечен разряд атмосферных помех. Поисковый полет не обнаружил ничего, кроме обычных тигранских судов — торговых кораблей и рыбачьих лодок. Что ж, моторы порой отказывают— техники у них так мало, что наземным командам не приходится быть чересчур придирчивыми к изношенным механизмам. (Когда же, черт возьми, штаб Галактики подымет свою отсиженную задницу и поймет, что тут не «оказание помощи дружественному народу», а война?) А при таком ярком солнце, как Саксо, которое сейчас проходит пик своего энергетического цикла, сообщение с большой высоты не всегда удается передать, как ни настраивай рацию. С другой стороны, разведочный фдитгер должен, по идее, быть отказоустойчивым и иметь про запас несколько аварийных систем.

И мерсейцы становятся все напористее. Мы сами не делаем ни хрена — только увеличиваем собственный напор в ответ. Почему бы не заставить их поговорить, для разнообразия? Подчиненная им территория постоянно увеличивается. Правда, от Курсовиков до них еще четверть окружности планеты — но вдруг они таким манером протягивают к нам щупальце?

Что ж, спросим. Особого вреда не будет.

Абрамс нажал кнопку своего видеофона, и на экране появился оператор.

— Дай-ка мне главного зеленокожего, — приказал Абрамс.

— Да, сэр. Постараюсь.

— Уж постарайся — тебе за это и платят. Передай его свите в пурпуре и золоте, что я хочу сделать следующий ход.

— Простите, сэр? — Оператор был новенький.

— Ты меня слышал, сынок. За дело!

Пройдет какое-то время, пока их свяжут. Абрамс выдвинул ящик стола, достал магнитную шахматную доску и задумался. Он вообще-то не готовился к игре. Однако Рунеи Странник слишком поглощен партией, чтобы отвергнуть такое предложение при наличии свободной минуты — и будь он, Абрамс, проклят, если даст какому-то несчастному мерсейцу победить в человеческой игре.

Хм… вот тут намечается интересное развитие, с белым слоном… нет, так ферзь может попасть под удар… хорошо бы подключить компьютер… пари держу, что противник так и сделал… а может, и нет… ага, вот.

— Комендант Рунеи, сэр.

На экране возник образ. Абрамс умел различать инопланетян не хуже, чем особей собственного вида. Это входило в его ремесло. Непривычный глаз отмечал только чуждость. Хотя мерсейцы не так уж и чудны по сравнению с другими. Рунеи представляет собой нормальное млекопитающее с террестроидной планеты. В нем чуть больше, чем у гомо сапиенс, заметна рептильная наследственность — у него безволосая бледно-зеленая кожа, слегка покрытая чешуей, и короткие треугольные шипы идут от макушки вдоль хребта, до конца длинного тяжелого хвоста. Хвост уравновешивает наклон туловища вперед, и мерсеец, когда стоит, опирается и на ноги, и на него. А в остальном Рунеи, в общем, похож на высокого, плечистого человека. Если не считать костяных спиралей на месте ушей и надбровных дуг, нависающих над черными агатовыми глазами, голова и лицо у него почти терранские. Он одет в форму, черную с серебром. Позади него на стене виднеется ружье с широким дулом, модель корабля, причудливая статуэтка — сувениры с далеких звезд.

— Приветствую, командор. — Рунеи говорил на англике бегло, с певучим акцентом. — Поздно вы засиделись за работой.

— А вы рано вылезли из койки, — пробурчал Абрамс. — У вас там, должно быть, едва рассвело.

Рунеи взглянул на хроно:

— Да, наверное. Но мы на это почти не обращаем внимания.

— Вам проще, чем нам, не обращать внимания на солнце, сидя в своей луже. Но ваши друзья-туземцы все еще живут согласно тем скудным двум третям дня, которые им достаются. Разве вы не приспосабливаете к ним свои рабочие часы?

Абрамс мысленно пересек пространство, отделяющее его от вражеской базы. Старкад — большая планета, и ее сила тяжести совместно с атмосферой за несколько тектонических эпох расплавила большие массивы суши. Теперь всю поверхность Старкада покрывает мелкий океан, волнуемый ветрами и лунами, со множеством больших и малых островов, но настоящих континентов здесь нет. Мерсейцы обосновались в регионе, который назвали Кимрайгским морем. Они поставили свои надувные купола и на поверхности, и на дне. А в тамошних небесах властвует их воздушный флот. Не часто удается посланным туда терранским машинам, кто бы ими ни управлял — роботы или люди — вернуться обратно в Хайпорт с докладом о том, что там происходит. И приборы космических кораблей тоже показывают не слишком много.

«В ближайшие годы, — подумал Абрамс, — кто-нибудь да нарушит тактическое соглашение и запустит пару шпионских спутников. Почему бы и не мы? Ну да, тогда другая сторона вызовет сюда боевые корабли на место обычных транспортов и начнет стрельбу по неподвижным мишеням. А первая сторона вызовет боевые корабли покрупнее…»

— Хорошо, что вы позвонили, — сказал Рунеи. — Я уже поблагодарил адмирала Энрикеса за конвертер, но всегда приятно выразить благодарность другу.

— Простите?

— А вы не знали? Один из наших главных опреснителей сломался. И ваш комендант был так любезен, что выделил нам нужную запасную часть.

— А, понятно. — Абрамс покатал в зубах сигару.

Смешно, подумал он. Между мерсейцами и терранами на Старкаде идет война. Они убивают друг друга. Однако Рунеи в день тезоименитства прислал им поздравление. (Вдвойне смешно! Пусть даже псевдоскорость корабля в гиперрежиме теоретически не ограничена, все равно понятие одновременности на межзвездных трассах теряет всякий смысл.) А теперь вот Энрикес позаботился о том, чтобы у Рунеи не иссякли запасы пива.

Потому что никакой войны нет. Официально она не объявлена— как и война между двумя туземными расами. Тигране и водяные борются, вероятно, с тех самых пор, как обрели разум. Но это больше похоже на борьбу людей с волками в старые времена — ничего систематического, просто они естественные враги. Так было, пока мерсейцы не начали помогать водяным оружием и советами и не отбросили сухопутных жителей назад. Терра, прослышав об этом, чисто рефлекторно приняла сторону тигран, чтобы сохранить баланс —. иначе весь Старкад стал бы мерсейской марионеткой. В результате мерсейцы чуть усилили свою помощь, терране не остались в долгу и пошло-поехало…

Однако между обеими империями сохраняется мир. Задача здешних миссий — только оказание помощи, не так ли? Терра занимает гору Нарпа по договору с тигранами Уянки, Мерсейя сидит в Кимрайге по договору с тамошними жителями. (Смех и аплодисменты. Ни одна из старкадских культур не имеет понятия о том, что такое соглашение между суверенными державами.) Мерсейский Ройдхунат не сбивает терранские машины. Боже сохрани! Это делают простые мерсейские солдаты, оберегая воздушное пространство водяных Кимрайга. Терранская империя и не думала вышибать мерсейский десант с Громового мыса: просто терране дали присягу охранять границы своих союзников.

Альфзарский договор остается в силе. Мы обязаны предоставлять цивилизованным инопланетянам помощь по их просьбе. Абрамс перебрал в уме собственные просьбы, которые мог бы изобрести. А что — может получиться неплохой гамбит.

— Возможно, и вы сможете оказать нам услугу, — сказал он. — У нас пропал флиттер в Злетоваре. Я не настолько груб, чтобы намекать, что один из ваших парней курсировал там, засек нашего и чуточку перевозбудился. Но если допустить, что это случайная авария — как насчет совместного поиска?

Абрамс с удовольствием отметил ошеломление на жестком зеленом лице собеседника.

— Вы шутите, командор!

— Конечно, моему боссу надо будет обратиться к вам официально, но я ему это подскажу. Вам легче обнаружить затонувшую машину, чем нам.

— Но зачем нам это?

— Ради предотвращения будущих аварий у обеих сторон, — пожал плечами Абрамс. — Ради укрепления дружбы между народами и отдельными индивидуумами. Такие, кажется, слова принято употреблять у нас и у вас на родине?

— Это совершенно невозможно, — нахмурился Рунеи. — Советую вам нигде не регистрировать это ваше предложение.

— Ну?[99] Что, это будет плохо выглядеть, если вы нам откажете?

— Согласись мы, напряжение только усилилось бы. Повторить вам точку зрения моего правительства еще раз? Океаны Старкада принадлежат жителям моря. Они там развивались, это их среда, и жители суши не имеют на нее прав. Однако сухопутная раса постепенно захватывает океан. Их рыболовство, охота на морского зверя, сбор водорослей, их тралы и невода — все это подрывает экологию, жизненно важную для другой расы. Я уже не говорю об убитых, о подводных городах, разбомбленных камнями, о перегороженных бухтах и проливах. Скажу только — когда Мерсейя выступила с предложением выработать временное соглашение, ни одна сухопутная культура не выразила к этому ни малейшего интереса. Моя задача — помогать морянам противостоять агрессии, пока сухопутные общества не придут к согласию и не установится справедливый, прочный мир.

— Бросьте вы трещать, как попугай, — буркнул Абрамс. — У вас для этого клюва не хватает. Зачем вам, собственно, эта планета?

— Я же вам сказал…

— Нет. Подумайте сами. Вам, конечно, приказывают, и вы подчиняетесь, как положено солдату. Но разве вы никогда не интересовались, какая выгода здесь может быть для Мерсейи? Я определенно интересовался. Какого черта понадобилось тут вашему правительству? Нельзя сказать, чтобы Саксо занимал видное стратегическое положение. Мы с вами торчим прямо посередине нейтральной полосы между нашими сферами. Эта полоса почти не исследована — бьюсь об заклад, черт возьми, что половина здешних звезд едва ли занесена в каталог. Ближайшая цивилизация — это Бетельгейзе, а бетельгейзиане — нейтралы и рады бы призвать чуму на оба наши дома. Вы уже достаточно выросли, чтобы перестать верить в эльфов, гномов, фей и бескорыстный альтруизм великих империй. Так зачем же вы здесь?

— Не в моей компетенции обсуждать решения ройдхуна и его Большого Совета. И уж тем более не в вашей. — Чопорный тон Рунеи сменился усмешкой. — Если Старкад так уж бесполезен, зачем тогда вы здесь?

— Многие у меня дома задают себе такой же вопрос, — признался Абрамс. — Считается, что мы должны сдерживать вас, где только возможно. Заняв эту планету, вы приблизились бы на пятьдесят световых лет к нашим границам, что бы это ни означало. — Он помолчал. — Может быть, это дало бы вам чуть больше влияния на Бетельгейзе.

— Будем надеяться, что ваш посланник уладит спор, — примирительно сказал Рунеи. — Мне и самому не слишком приятно сидеть на этом дьявольском шаре.

— Какой посланник?

— А вы не слышали? Наш последний курьер сообщил, что сюда направляется… храйх!.. да, лорд Хауксберг.

— Знаю, — поморщился Абрамс. — Еще одно большое красное колесо будет крутиться вокруг базы.

— Но отсюда он проследует на Мерсейю. Большой Совет согласился принять его.

— Да ну? Черт, хотел бы я, чтоб наша почта работала так, как ваша… Но вернемся к этому упавшему флиттеру. Почему вы не хотите помочь нам отыскать его обломки?

— Скажу вам неофициально. Потому что мы считаем, что он, как посторонний воздушный аппарат, не имел права летать над теми водами. И пилот сам несет ответственность за любые последствия.

Хо-хо! Абрамс напрягся. Это что-то новенькое. Конечно, это вытекает из занятой мерсейцами позиции — но впервые они заявили об этом вот так, открытым текстом. Может, зеленые готовятся к решительному наступлению? Очень вероятно, особенно если Терра предложила переговоры. Военные успехи помогают добиться успеха и в дипломатических делах.

Рунеи сидел, улыбаясь чуть заметно, точно крокодил. Может, он догадывается о том, что у Абрамса на уме? Вряд ли. Что бы там ни лепетали сентиментальные умники о братстве всего живого, мерсейцы мыслят не совсем так, как люди Абрамс старательно потянулся и зевнул.

— Однако пора и на боковую. Еад был поговорить с вами, старый вы негодяй. — Это была почти правда. Рунеи довольно порядочный хищник. Абрамс с удовольствием послушал бы его рассказы о планетах, где тот служил.

— Ваш ход, — напомнил мерсеец.

— Ах да. Совсем из головы вылетело. Конь эф четыре.

Рунеи достал свою доску, переставил фигуру и задумался.

— Любопытно, — пробормотал он.

— То ли еще будет. Позвоните мне, когда будете готовы. — И Абрамс выключил связь.

Его сигара опять погасла. Он кинул ее в урну, зажег свежую и встал. Усталость переполняла его. Сила тяжести на Старкаде не столь велика, чтобы человеку требовались лекарства или искусственное поле. Но одна и три десятых g — это двадцать пять добавочных кило, давящих на старые кости. Да нет, он мыслит в стандартных величинах. Притяжение Дейана на десять процентов сильнее терранского. Дейан, милые голые холмы и выметенные ветром равнины, дома, пригревшиеся на теплом оранжевом солнышке, низкие деревья, соляные болота и люди, гордые тем, что приспособили эту пустыню для жизни. Откуда был родом молодой Флэндри и какие воспоминания унес с собой во тьму?

Повинуясь внезапному импульсу, Абрамс отложил сигару, склонил голову и прочел про себя поминальную молитву — кадиш.

«Ступай в постель, старик. Может, ты нащупал разгадку, а может, и нет, но это подождет. Ступай отдыхать».

Он надел пилотку и плащ, снова сунул в зубы сигару и вышел.

Холод куснул его. Под чужими созвездиями и первыми проблесками зари дул легкий бриз. Светила ближняя луна, Эгрима, почти полная, в два раза больше Луны, видимой с Терры. Она заливала далекие снежные вершины ледяным голубоватым блеском. Полумесяц Буруса, не больше лунного, едва виднелся над крышами.

По обеим сторонам немощеной улицы чернели стены. Подмерзшая почва похрустывала под сапогами. Кое-где виднелись освещенные окна, но ни они, ни редкие фонари не рассеивали полностью мрак. Слева, в дрожащем свете от плавильных печей, виднелись два космических корабля, стоящие в порту, — стальные обелиски, торчащие перпендикулярно Млечному Пути. Оттуда доносился лязг — работала ночная смена. Поле расширялось, ставились новые склады и бараки — Терра закреплялась на планете. Справа небо подсвечивали вспышки ярких огней, там стучали барабаны, пели трубы и звучал смех. Мадам Цефеида из патриотических побуждений прислала на Старкад полный корабль девочек и крупье. Ну и что тут такого? Они так молоды и так одиноки, эти ребята.

«Марта, мне плохо без тебя».

Абрамс почти дошел до своей квартиры и тут вспомнил, что забыл убрать бумаги со стола. Он замер на месте. Клянусь кадыком императора! Видно, и правда пора в починку.

Его так и подмывало наплевать на все правила. Его отдел построен из железобетона, дверь бронирована, и в ней автоматический опознающий замок. Но нет. Лейтенант Новак может явиться на службу раньше своего шефа, чтоб его розовые щечки изжарились в аду. Нельзя подавать ему плохой пример — бдительность прежде всего. Шпионов тут не замечалось, но чего человек не будет знать, того он не скажет, если мерсейцы схватят его и подвергнут гипнотестированию.

Абрамс повернулся и зашагал обратно, бурча под нос нехорошие слова. Дойдя почти до конца, он вдруг остановился Сигара полетела на землю, и он наступил на нее каблуком.

Дверь была заперта как положено, в окнах темно. Однако в густой, еще не успевшей застыть грязи у входа виднелись следы ног — не его следы.

Сигнализация при этом не сработала. Кто-то проник внутрь с помощью хитрой электроники.

Бластер скользнул в руку Абрамса. Вызвать охрану по браслет-рации? Нет — тот, кто сумел взломать эту дверь, сумеет засечь и передачу и попытается сбежать. Путем самоубийства, если другого выхода не останется.

Абрамс поставил луч на ширину иглы. Если повезет, он только обезвредит врага, а не убьет. В случае, если тот не убьет его первым. Сердце в груди заколотилось. Ночь плотно сомкнулась вокруг.

Он подкрался к двери и приложил пальцы к замку. Металл обжег руку холодом. Замок, опознав его, отомкнулся. Абрамс открыл дверь и метнулся внутрь.

Сзади и из окон сочился слабый свет. От сейфа отскочило какое-то существо. Глаза Абрамса привыкли к мраку, и он кое-что различал. Непрошеного гостя можно было принять за рабочего в противорадиационном скафандре, каких много на базе. Но одну руку ему заменял набор инструментов, а откинутый шлем открывал лицо с электронными глазами, вделанное в металлический череп.

Мерсейское лицо.

Из механической руки ударила голубая молния. Абрамс отскочил назад. Энергетический разряд с шипением ударил в дверь. Абрамс перевел свой бластер на средний луч и, не дав себе ни секунды на размышление, выстрелил.

Выведенное из строя оружие выпало из руки противника. Пришелец потянулся нормальной рукой за пистолетом, который он вынул загодя и положил на сейф. Абрамс ринулся в дверь, снова переводя луч на иглу, Луч такой интенсивности на близком расстоянии перерезал пополам ноги взломщика, и тот упал с грохотом и лязгом.

Абрамс включил передатчик.

— Охрана! В разведотдел — бегом марш!

Держа лежащего под прицелом, он взмахом руки зажег свет. Упавший зашевелился. Из обрубков его ног не лилась кровь — оттуда торчали энергоблоки, пьезоэлектрические каскады, низкотемпературные суперпроводники. Абрамс только свистнул, рассмотрев свою добычу. В нем меньше половины живого мерсейца: нет хвоста, нет груди и нижней части тела, череп почти полностью искусственный. Одна рука и часть другой — все остальное машина. Лучший образчик протезирования, с которым был до сих пор знаком Абрамс.

Впрочем, ему не так уж часто встречалось что-то подобное. Протезы применяют только те расы, которые не умеют регенерировать ткани, или же те, у кого ткани не способны регенерировать. Казалось бы, мерсейцы… Зато какую превосходную многоцелевую машину они создали!

Зеленое лицо искривилось. С губ полились слова, полные гнева и муки. Рука шарила по груди. Хочет отключить сердце? Абрамс ногой отбросил руку в сторону и наступил на нее.

— Спокойно, дружок, — сказал он.

Глава 3

Утро на Мерсейе.

Брехдан Железный Рок, Рука ваха Инвори, шагал по террасе замка Дхангодхан. Часовой хлестнул хвостом по сапогам и приложил бластер к груди. Садовник в коричневой робе, подстригавший карликовые деревца койра, насаженные между плит, сложил руки и склонился в поклоне. Брехдан ответил тому и другому, коснувшись лба. Они не рабы — их семьи были вассалами Инвори целые века до того, как все нации слились в одну; как им гордиться этим, если глава клана не станет воздавать им должного уважения?

Однако он не произнес ни слова и молча прошел между рядами желтых соцветий к парапету. Там он остановился и стал смотреть на свои земли.

Позади поднимались серые каменные башни замка. Флаги хлопали на холодном ветру под бесконечным голубым небом. Впереди стены спускались к садам, а за садами лесистые склоны Бедх-Ивриха шли все вниз и вниз, теряясь в туманах и тенях, все еще окутывавших долину. Поэтому Брехдан не видел усадеб и сел, принадлежавших Дхангодхану, — видел только горы по ту сторону долины. Их зеленые откосы постепенно уступали место гранитным скалам и утесам, снежным полям и далекому блеску ледников. Солнце, Корих, как раз вышло из-за восточных вершин и пронзило мир своими ослепительными копьями. Брехдан приветствовал его по своему наследственному праву. Высоко над головой кружил, высматривая добычу, фан-гриф, и свет зажигал его перья золотом.

Замок жужжал, просыпаясь — звучали шаги, запел рожок, послышался оклик и обрывок песни. Ветер нес запах древесного дыма. Река Ойсс не видна была с террасы, но рокот ее порогов доносился далеко. Трудно себе представить, что через каких-то двести километров к востоку она бежит по землям, которые слились в один огромный город, раскинувшийся от подножия гор до Вилвидского океана. И трудно представить себе все эти городки, шахты, заводы, земельные угодья, что покрывают равнину к востоку от Тунского хребта.

Однако все это принадлежит ему; нет, не ему — ваху Инвори. Он — только Рука и пробудет ею еще несколько десятков лет, пока не отдаст плоть Земле, а разум — Богу. Сохраненный ими Дхангодхан мало изменился, так и должно — ведь это отсюда когда-то произошел их род. Но теперь они трудятся в основном в Ардайге и Тридайге, в столицах, где Брехдан возглавляет Большой Совет. А кто-то служит за пределами планеты, за пределами самого Кориха, среди далеких звезд.

Брехдан глубоко вдохнул воздух. Сознание своей власти бурлило в его жилах. Но это знакомое вино — сегодня его ждет более близкая сердцу радость.

Но по нему это не было заметно. Слишком он привык к своей роли вождя. Высокий, суровый в своих черных одеждах, со старым боевым шрамом на лбу, сводить который он считал ниже своего достоинства, он являл миру лишь один облик — Брехдана Железного Рока, не подчиняющегося никому, кроме ройдхуна.

Послышались чьи-то шаги. Брехдан обернулся. К нему приближался Хвиох, его мажордом, в красной блузе, зеленых штанах и модном плаще с высоким воротником. Не зря он прозывается Щеголем. Но при всем том он предан, ловок и происходит из рода Инвори. Брехдан поздоровался с ним, как с родичем, приложив правую руку к левому плечу.

— Известие от Швильта Корабельной Смерти, протектор, — доложил Хвиох. — Дело в Гвеллохе, как выяснилось, не задержит его, и он прибудет сюда после полудня, как вы того желали.

— Хорошо. — Брехдан в самом деле был рад. Суждение Швильта очень ценно — оно уравновешивает нетерпение Лифрита и избыточную уверенность Приадвира, который слишком полагается на компьютеры. Хотя все они хороши, каждый по-своему, эти три Руки своих вахов. Брехдану нужны и их идеи, и их поддержка, помогающая контролировать Совет. А в последующие годы, когда события на Старкаде начнут близиться к переломной точке, они понадобятся ему еще больше.

По небу прокатился гром. Подняв голову, Брехдан увидел флиттер, спешащий на посадку с лихорадочной скоростью Зубчатые стабилизаторы машины указывали на ее принадлежность ваху Инвори.

— Ваш сын, протектор! — ликующе воскликнул Хвиох.

— Несомненно. — Не пристало ему давать волю чувствам — даже когда Элвих возвращается после трехлетней разлуки.

— Может быть, отменить утренний прием, протектор?

— Ни в коем случае. Наши клиенты имеют право на то, чтобы их выслушали. Я и так слишком часто отсутствую.

(Но часок для себя мы сможем выкроить.)

— Я встречу наследника Элвиха и скажу ему, что вы здесь, протектор. — Хвиох заторопился прочь.

Брехдан ждал. Солнце начинало пригревать сквозь одежду Жаль, что мать Элвиха не дожила до этого дня. Остальные его жены были хорошие женщины — бережливые, надежные, хорошо воспитанные, как и подобает женщинам. Только Нодия… что ж, почему бы не воспользоваться терранским выражением: с Нодией ему было хорошо. Брехдан любил Элвиха больше всех своих детей — не потому, что тот теперь стал старшим, когда двое его братьев полегли на далеких планетах, — а потому, что Элвих был сыном Нодии. Пусть земля ей будет пухом.

Ножницы садовника с лязгом упали на камни.

— Наследник! Добро пожаловать домой! — Старику было совсем не обязательно падать на колени и обнимать хвост молодого хозяина, но у Брехдана не повернулся язык его упрекнуть.

Элвих Быстрый шел к отцу, одетый в черную с серебром флотскую форму. На рукаве у него был нашит капитанский дракон, над головой трепетали флаги Дхангодхана. Он остановился за четыре шага от Брехдана и отдал ему честь по-военному.

— Приветствую вас, протектор.

— Приветствую, верная десница. — Брехдану хотелось прижать его к себе. Их глаза встретились, юноша подмигнул и усмехнулся — и это почти заменило объятие.

— Все ли благополучно в семействе? — для порядка спросил Элвих — он уже запрашивал об этом с ближней луны, как только его корабль прибыл в отпуск.

— Все благополучно, — ответил Брехдан.

Теперь они могли бы пройти на женскую половину и поздороваться со всей семьей. Но за ними наблюдал часовой. Для него будет хорошим примером, если Рука и наследник поговорят сначала о государственных делах. Однако соблюдать особые церемонии тоже незачем.

— Хорошо ли добрались домой? — спросил Брехдан.

— Да не совсем. Главный боевой компьютер вдруг раскапризничался, и я решил зайти на Вориду, чтобы его отремонтировать. Ведь обстановка между империями напряжена — неровен час, произойдет взрыв и поблизости как раз окажется какой-нибудь терранский корабль.

— Ворида? Что-то не припоминаю…

— Вполне понятно — во Вселенной такая уйма планет. Это бродячий шарик в секторе Бетельгейзе. У нас там база… Что-нибудь не так?

Один только Элвих заметил, что отец озадачен.

— Нет, все в порядке. Полагаю, терране не знают об этой планете?

— Откуда им знать? — засмеялся Элвих.

Действительно, откуда? Бродячих планет так много, они так малы и так темны, а космос так велик.

Можно сказать, что величина тел, образующихся из первичного газа, обратно пропорциональна частоте, с которой они встречаются в пространстве. На одном конце шкалы находятся атомы водорода, которых в Галактике примерно по одному на один кубический сантиметр. На другом конце — чудовищные солнца типа О, которые можно перечесть по пальцам. (Шкалу можно расширить в обоих направлениях, от квантов до квазаров, но это неважно.) Красных карликовых звезд типа М почти в десять раз больше, чем звезд типа G, таких, как Корих или Соль. В тысячу раз вероятнее, что твой корабль столкнется с камушком весом в один грамм, чем с килограммовым булыжником. А бессолнечные планеты встречаются чаще, чем солнца. Обычно они путешествуют целыми гроздьями, но практически не поддаются наблюдению и их замечаешь, только наткнувшись на них. Особой опасности они не представляют — сколько бы их ни было, вероятность того, что одна из них окажется в определенный момент в определенной точке космоса, буквально нулевая; а те, орбиты которых известны, можно использовать в качестве гавани.

Брехдан, однако, счел нужным дополнить ответ сына.

— Мгновенные колебания корабля в гиперрежиме можно обнаружить на расстоянии целого светового года. Какой-нибудь терранин или бетельгейзианин мог бы оказаться на таком расстоянии от твоей Вориды.

— Ну и что бы они обнаружили, кроме наличия поблизости другого корабля? — вспыхнул Элвих.

Он обиделся, услышав от отца то, что и ребенку известно, — и не остался в долгу, сказав то, что любой ребенок может сообразить сам. Брехдан только улыбнулся его реакции. Удары тоже могут выражать любовь.

— Сдаюсь, — сказал он. — Расскажи мне что-нибудь о своем рейсе. Мы получали от тебя так мало писем, особенно в последние месяцы.

— Оттуда, где я был, писать было трудновато. Но теперь уже можно сказать. Пятая планета Саксо.

— Старкад? — воскликнул Брехдан. — Ты, линейный офицер, был там?

— Вот как это получилось. Мой корабль наносил визит вежливости бетельгейзианам — надо было продемонстрировать им наш флаг, а там пусть понимают как хотят — и тут прибыл курьер от фодайха Рунеи. Терране как-то прознали о подводной базе, которую он строил поблизости от архипелага. Сооружение было простое, примитивное, чтобы морские жители могли сами пользоваться лодками, но здорово подорвало бы коммерцию обитателей суши в тех местах. Никто не знает, откуда терране получили информацию, но Рунеи говорит, что у них чертовски хороший шеф разведки. Во всяком случае, они дали сухопутным химические глубинные бомбы и научили, где их сбросить. И эти бомбы, как нарочно, убили нескольких наших ведущих инженеров, наблюдавших за строительством. Поэтому там настал полный хаос. Наша миссия до безобразия плохо укомплектована. Рунеи послал не только на Мерсейю, но и на Бетельгейзе в надежде найти кого-то вроде нас, кто сможет послать ему нужных специалистов, пока не прибудет замена. Я направил туда своих инженеров в гражданском катере — и, поскольку корабль без них потерял боеспособность, обязан был отправиться с ними.

Брехдан кивнул. Ни один Инвори не останется в тылу, посылая подчиненных на опасное дело, если только высший долг не предписывает ему этого.

О катастрофе он, конечно, знал и раньше. Но не надо говорить об этом Элвиху. Галактике еще не время знать о том, что Мерсейя так сильно заинтересована в Старкаде. Его сын не из болтливых. Но чего он не знает, того не скажет, если терране схватят его и подвергнут гипнотестированию.

— Наверное, это было настоящее приключение, — сказал Брехдан.

— Да… Развлекся немного. И планета интересная. — Гнев снова вспыхнул в Элвихе: — Но говорю вам, с нашими солдатами там поступают предательски.

— Каким образом?

— Их мало. У них мало техники. Нет ни единого вооруженного корабля. Почему мы не оказываем им должной поддержки?

— Тогда и терране окажут должную поддержку своей миссии.

Элвих устремил на отца долгий взгляд. Шум водопада далеко за Дхангодханом, казалось, стал громче.

— А мы вообще-то собираемся драться за Старкад? — тихо спросил он. — Или намерены улепетывать?

Шрам на лбу Брехдана начал пульсировать.

— Кто служит ройдхуну, не бежит от врага. Но может заключать сделки с ним, если они выгодны для расы.

— Ах вот как. — Элвих отвел взгляд, вперив его в туманы, покрывающие долину, и сказал с презрением: — Понятно. Вся операция задумана лишь для того, чтобы выторговать что-то у Терры. Рунеи сказал мне, что она шлет сюда представителя для переговоров.

— Да, мы его ожидаем. — Поскольку вопрос был серьезный и затрагивал честь, Брехдан позволил себе обнять сына за плечи. Их взгляды встретились. — Элвих, — мягко сказал отец, — ты молод и, возможно, не все понимаешь. Но ты должен понять. Служение расе требует от нас чего-то большего, чем мужество и даже ум. Оно требует мудрости. У нас, мерсейцев, инстинкты таковы, что сражение большинству из нас доставляет радость, поэтому мы склонны смотреть на сражение как на конечный результат. Но это неверно. Это гибельный путь. Сражение только средство, а цель — гегемония нашей расы. А это, в свою очередь, тоже средство, служащее более высокой цели — абсолютной свободе нашей расы, свободе делать с Галактикой все что угодно. И мы не достигнем этой цели одними лишь боями. Надо работать. Надо набраться терпения. На твоем веку мы еще не станем властителями Галактики. Она слишком велика. На это может уйти добрый миллион лет. Что такое в подобных масштабах чья-то гордость, если на данном этапе нам полезнее компромисс или отступление?

— Отступление перед Террой? — сглотнув, спросил Элвих.

— Убежден, что нет. Терра — это первоочередное препятствие. И долгом твоего поколения будет устранить его.

— Не понимаю, — возразил Элвих. — Что такое Терранская Империя? Кучка звезд. И древний, пресыщенный, коррумпированный народ, который не желает ничего, кроме как удержать то, что завоевано их отцами. Зачем вообще обращать на них внимание? Почему бы не расширять свои владения, постепенно окружая их, пока не задавим их совсем?

— Именно потому, что Терра стремится сохранить все, как есть. Ты забываешь то, чему тебя учили. Терра не может позволить нам стать более сильными, чем она. Поэтому она волей-неволей должна пресекать все наши попытки захвата новых территорий. И ты напрасно недооцениваешь ее. Эта раса несет в себе гены завоевателей. В Империи еще немало и смелых, и преданных, и острых умом… и они опираются на больший исторический опыт, чем мы. Если они поймут, что обречены, то будут драться, как демоны. Так что нам, пока их силы еще не подорваны, следует действовать осторожно. Понимаешь?

— Да, мой отец, — сдался Элвих. — Кажется, да.

Брехдан перевел дух. Довольно серьезных разговоров — они выдержали свою роль.

— Пойдем. — Улыбка снова прорезалась на его лице, и он взял сына за руку. — Поздороваемся с родичами.

Они прошли по коридорам, увешанным щитами предков и охотничьими трофеями, добытыми не на одной планете. Гравилифт поднял их на женскую половину.

Там собралась вся родня — мачехи Элвиха, сестры с мужьями и детьми, младшие братья. Поднялся крик, смех, руки хлопали по спинам, сплетались хвосты, из динамиков лилась музыка — и вскоре все пошли плясать хороводом.

Чей-то голос перекрыл общий гомон. Брехдан склонился над колыбелью своего младшего внука. «Надо поговорить с Элвихом о браке, — подумал он. — Ему давно пора родить своего наследника». Малыш, завернутый в меха, зажал в кулачке скрюченный палец деда, гладящий его, и Брехдан Железный Рок растаял.

— Звезды будут твоими игрушками, — проворковал он. — Вудда-вудда-вудда.

Глава 4

Мичман Доминик Флэндри из летного корпуса Имперского Флота сам не знал, чему обязан своим спасением: удаче или собственной прыти. В возрасте девятнадцати лет, когда на твоем офицерском свидетельстве еще не улеглись кодовые молекулы, естественно склоняться к последнему. Однако если бы один из этих факторов подвел… Мичман предпочитал не задумываться над этим.

Кроме того, его злоключения далеко не окончены. На «Стрельце», как и на многих торговых судах, принадлежащих Сестрам Курсовиков, благодетели-терране установили радио. Но оно не работало — какой-то недоумок попользовался им сообразно понятиям железного века. Драгойка согласилась повернуть домой. Но ветер не благоприятствует им — кто знает, сколько они еще проболтаются в море на этой проклятой шаткой посудине, пока им попадется судно, на котором передатчик работает. Это, положим, не смертельно. Флэндри мог потреблять местную пищу через ротовой клапан своего шлема; старкадийская биохимия достаточно сходна с терранской, и почти все здешние продукты для него не ядовиты, а витамины у него есть при себе. Но вкус, Бог мой, вкус!

Больше всего тревожил тот факт, что его машину определенно сбили — и не так уж далеко отсюда. Оставалось надеяться, что водяные — и мерсейцы — не тронут это тигранское судно. Если они еще не готовы играть в открытую, то, возможно, и не тронут. Однако то, что случилось с ним, указывает, что их приготовления почти завершены. Когда он случайно оказался над их новейшим адовым котлом, у них хватило смелости, чтобы обстрелять его.

— И тогда чужаки напали на тебя? — спрашивал Ферок. Его голос едва пробивался сквозь свист ветра, плеск волн о борта, скрип снастей — густой воздух планеты усиливал и искажал все звуки.

— Да. — Флэндри не хватало слов. Летя сюда на транса порте с Терры, он прошел энцефалографический курс языка и курсовикских обычаев. Но некоторые вещи трудно объяснить в терминах доиндустриальной эры. — Из воды поднялось судно, способное и погружаться, и летать. Его радио заглушило мой призыв, а его огненные лучи поразили мою машину, прежде чем мои лучи успели пробить его более прочную броню. Я с трудом выбрался из своей затонувшей развалины и отсиживался под водой, пока враг не ушел прочь. Тогда я взлетел и стал искать помощь. Маленький мотор, который держал меня в воздухе, почти истощился, когда я увидел ваш корабль.

Да, гравитационный импеллер не унес бы его далеко без подзарядки. Флэндри и не собирался больше пользоваться им. Запас энергии, сохранившийся в ранце, нужно поберечь — он питает насос и выпускной клапан витрилового шара, в который упрятана голова мичмана. Человек не может дышать старкадийским воздухом на уровне моря без опасности для жизни. Повышенная концентрация кислорода сожжет ему легкие еще раньше, чем азот одурманит его, а углекислый газ отравит.

Флэндри вспомнил, как пропесочил его лейтенант Даниэльсон за снятый шлем. «Мичман, мне в высшей степени наплевать, что вам неудобно в шлеме и что ваш уютный кокпит терра-кондиционирован. И не стану оплакивать того, что все ваши действия во время полета записываются, каким бы грубым вторжением в вашу личную жизнь вам это ни казалось. Эта мера необходима, чтобы удостовериться, что щенки вроде вас, считающие себя умнее, чем все поколения астронавтов за тысячу лет, соблюдают правила безопасности. Еще одно нарушение — и вам обеспечены тридцать секунд нейропорки. Можете идти».

«Выходит, ты спас мне жизнь, — пробурчал про себя Флэндри. — И все равно ты — высокомерный ублюдок».

За пропавший бластер винить некого. Он выпал из кобуры в те отчаянные секунды, когда Флэндри выбирался из флиттера. Остались только положенный по уставу нож и полевая сумка со всякой всячиной. На нем ботинки и серый комбинезон — все это в печальном состоянии и не идет ни в какое сравнение с лощеной парадной формой. Таков скудный перечень его имущества.

Ферок опустил на глаза пушистые термосенсорные усики: так он хмурился.

— Если шираво осмотрят обломки твоей летучки там, внизу, и не найдут твоего тела, то могут догадаться, что ты ушел, и станут искать тебя.

— Да, могут, — согласился Флэндри.

Приладившись к раскачиванию судна, он стал смотреть вдаль — высокий, еще по-юношески нескладный, сероглазый, с каштановыми волосами, с довольно длинным, правильным лицом, дочерна обожженным лучами Саксо. Перед ним рябил и мерцал зеленоватый океан, играя солнечными бликами и белыми барашками волн, которые из-за старкадийского тяготения катились быстрее, чем на Терре. Небо было бледно-голубым. На горизонте громоздились тучи, но в плотной атмосфере это не предвещало шторма. Над головой кружила какая-то птица, морской зверь выглянул из воды и опять ушел в глубину. Саксо казался отсюда втрое меньше, чем Солнце, видимое с Терры, и давал вполовину меньше освещения. Гибкий человеческий глаз воспринимал это как норму, но здешнее светило было немилосердно белое и до того яркое, что нельзя было смотреть в его сторону. Короткий день клонился к вечеру, и температура, никогда не поднимавшаяся особенно высоко в этих средних северных широтах, падала. Флэндри пробирала Дрожь.

Ферок представлял с ним полный контраст. Сухопутный старкадиец, тигран, тоборко, как ни назови, сложением напоминал невысокого человека с непропорционально длинными ногами. На руках у него по четыре пальца, ступни большие и когтистые, сзади гордо вихляется короткий хвост. Голова уже не столь антропоидная, круглая, плоское лицо заканчивается узким подбородком. Глаза большие, раскосые, с алой радужкой, над ними растут усики, похожие на листья папоротника. Нос, если его можно так назвать, снабжен одной щелевидной ноздрей. Рот большой, и зубы указывают на принадлежность к плотоядным. Уши тоже велики, и внешние их края сильно развиты, наподобие крыльев летучей мыши. Тело покрыто гладким мехом, оранжевым в черную полоску, с белым пятном у горла.

Одежды на нем никакой — только шитый бисером кошель, привязанный тесемками к ляжке, чтобы не трепало ветром, да за спиной висит кривой меч. По должности он боцман, это высокий пост для мужчины на курсовикском корабле; и, как таковой, безусловно входит в число любовников Драгойки. По натуре он вспыльчив, сварлив и предан своим госпожам, как собака. Флэндри он нравился.

Ферок взял подзорную трубу и обвел ею горизонт. Это было местное изобретение. Курсовики — центр наиболее развитой сухопутной культуры Старкада.

— Пока ничего не видно, — сказал он. — Как ты думаешь, может та летучая лодка напасть на нас?

— Сомневаюсь. В ней скорее всего прилетели мерсейские советники, а меня обстреляли, потому что я по своим приборам мог бы понять, что делается у них внизу. Теперь они уже, наверное, вернулись в Кимрайг. — Флэндри помялся и продолжал: — Мерсейцы, как и мы, редко участвуют в боевых действиях — а если и участвуют, то как отдельные офицеры, не как представители своего народа. Никто из нас не хочет вызывать противника на такой же шаг.

— Боитесь? — обнажил клыки Ферок.

— За вас, — почти честно ответил Флэндри. — Ты не имеешь понятия, во что может наше оружие превратить целый мир.

— Целый мир? Прямо в голове не укладывается. Пусть уж Сестры над этим думают. Не моего мужского ума это дело.

Флэндри отвернулся от моря и обвел взглядом корабль. «Стрелец» — большое судно по старкадийским меркам, почти на пятьсот тонн, широкое в бимсах, высокое в корме; на носу высится резная фигура — изображение духа-хранителя. Посередине надстройка, в которой помещаются камбуз, кузница, плотницкая и арсенал. Все окрашено в яркие цвета. На корабле три мачты — вверху на них желтые прямые паруса, внизу косые; сейчас «Стрелец» идет на косых и на кливере. Команда занимается своим делом на палубе и на снастях. Здесь тридцать матросов мужского пола и полдюжины женщин-офицеров. Корабль направлялся с грузом дерева и специй из порта Уянки на острова Цепи.

— Какое оружие у нас имеется? — спросил Флэндри.

— Терранская пушка, — ответил Ферок. — Пять ваших винтовок. Нам предлагали больше, но Драгойка сказала, что сначала надо обучить больше матросов ими пользоваться. А еще у нас мечи, пики, арбалеты, ножи, вымбовки, зубы и ногти. — Он показал на сеть, пропущенную под килем с обоих бортов. — Если она начнет трястись, значит, шираво пытаются продырявить нам днище. Тогда мы нырнем. Тебе это будет легче, ты для этого оснащен.

Флэндри поморщился. Его шлем годился и для подводных условий — на Старкаде концентрация растворенного кислорода почти такая же, как в воздухе Терры. Но ему совсем не улыбалось схватиться с существом, для которого подводный мир — родная среда.

— Зачем ты здесь? — продолжал беседу Ферок. — Ради забавы или ради добычи?

— Ни то ни другое. Меня сюда прислали. — Флэндри не стал говорить, что во флоте полагают, будто Старкад — как раз то место, где подающие надежды молодые офицеры могут получить полезный опыт. Уж очень несолидно это звучит — «подающие надежды». Мичман спохватился, что и так проявляет недостаточную боевитость, и поспешно добавил: — Если бы не это, я бы и сам вызвался — ведь тут есть возможность сразиться.

— Говорят, у вас женщины подчиняются мужчинам. Верно это?

— Случается. — Мимо прошла вторая помощница, и Флэндри проводил ее взглядом. Округлая фигура, темно-рыжая грива струится по спине. Груди полнее и тверже, чем у любой терранки, не прибегающей к искусственным ухищрениям, а нос почти гуманоидный. Всю одежду заменяют несколько золотых браслетов. Но от терранки она отличается не только с виду. Она не вырабатывает молока; младенцы получают из ее груди чистую кровь. Ее пол — более творческий, более развитый в умственном отношении — не занимает подчиненного положения ни в одной из культур и доминирует на островах вокруг Курсовиков. «Быть может, — подумал Флэндри, — в основе этого лежит тот простой факт, что в женском теле больше крови и она у них быстрее восстанавливается».

— Кто же тогда поддерживает порядок у вас на родине? — любопытствовал Ферок. — И почему вы до сих пор не поубивали друг друга?

— Это трудно объяснить. Давай сначала проверим, хорошо ли я разбираюсь в вашей жизни, а уж потом сравним ее с нашей. Вот вы, например, ничем не обязаны тому месту, где живете, верно? То есть ни один город или остров не управляется так, как, скажем, корабль — правильно? Зато женщины объединены в сестринские общины, члены которых могут жить где угодно, но говорят на своем особом языке. Женские общины владеют почти всей собственностью и принимают все важные решения. Поэтому споры между мужчинами их почти не волнуют. Я прав?

— Пожалуй. Но это можно было выразить и повежливей.

— Приношу извинение храброго. Я здесь чужой. А у нас…

Из смотровой люльки на мачте послышался крик. Ферок схватился за подзорную трубу. Команда с криками повисла на снастях у правого борта.

Из капитанской каюты под полуютом выскочила Драгойка. В руке она держала острогу с четырьмя остриями, под мышкой — маленький расписной барабан. Она поднялась по трапу и стала рядом с рулевой у штурвала, чтобы оценить происходящее. Потом спокойно ударила в барабан и прошлась по стальным струнам на другой его стороне. Звуки струн и дробь перекрыли общий шум, как сигнал горна. К оружию! По местам стоять!

— Шираво! — выкрикнул Ферок. — Идут на нас! — И заторопился к рубке. Команда, вернувшись к дисциплине, надевала шлемы, ставила щиты и вооружалась.

Флэндри напряг зрение против слепящего блеска воды. Вокруг корабля, приближаясь к нему, мелькало с десяток голубых спинных плавников. А потом метрах в ста от правого борта всплыла подводная лодка.

Маленькая и примитивная, сделанная, без сомнения, здесь же на планете по мерсейским чертежам — если хочешь разжечь всепланетную войну между технически неразвитыми народами, надо дать им в руки то, чем они смогут пользоваться сами. Корпус был из пропитанной жиром кожи, натянутой на каркас из какого-то подводного заменителя древесины. Лодку тащила упряжка из четырех рыб — Флэндри едва различал под водой их громадные контуры. Палуба чуть виднелась над поверхностью, и на ней торчала здоровенная катапульта. Несколько дельфинообразных фигур с прозрачными шарами на головах и энергоранцами за спиной суетились вокруг орудия. Они опирались на хвосты и боковые плавники, а руками разворачивали ствол.

— Домманик! — завопила Драгойка. — Домманик Фаландари! Умеешь ты стрелять из пушки?

— Так точно! — И терранин бросился на нос, только палуба загремела под ногами.

На передней палубе две женщины, в чьи обязанности это входило, пытались освободить передок орудия. Дело у них шло туго, они мешали друг другу и ругались вовсю. Они еще не успели освоиться с вверенным им оружием, хотя пушка была самая простая, нарезная, стреляющая 38-миллиметровыми химическими снарядами. Пока они наводят ее, катапульта может…

— С дороги! — Флэндри оттолкнул ту, что была ближе.

Она зарычала и нацелилась на него острыми красными ногтями. Драгойка простучала им какой-то приказ, и обе отошли.

Флэндри открыл затвор и сунул в него снаряд из зарядного ящика. Вражеская катапульта громыхнула. Их снаряд описал высокую дугу и упал рядом с кораблем, полыхнув на волнах багровым дымным пламенем. Что-то вроде греческого огня — нефть из подводных скважин… Флэндри припал к дальномеру. Он был слишком возбужден, чтобы бояться. Однако наводить придется вручную. Гидравлический механизм уже успели испортить. Несмотря на хорошую балансировку и самосмазывающиеся подшипники, ствол поворачивался с кошмарной медлительностью. Водяные перезаряжали свою катапульту… быстро работают, Андромедины дети! У них-то, небось, гидравлика в порядке.

Драгойка сказала что-то рулевой, и та переложила штурвал. Рангоут свистнул над палубой. Кливер с громом заполоскался, и матросы бросились его оправлять. «Стрелец» повернулся. Флэндри еле устоял. Он чуть не забыл поставить ногу на тормоз, чтобы удержать орудие. Эти две кошки точно бы забыли. Вражеский снаряд, метивший в рубку, попал в середину судна. При таком давлении кислорода огонь сразу взвился до небес.

Флэндри дернул за шнурок. Пушка рявкнула и откатилась назад. Из воды ударил фонтан, смешанный с осколками. Одна из запряженных рыб всплыла наверх, забилась и подохла. Остальные уже плавали брюхом вверх.

— Попал! — заорал он.

Драгойка сыграла команду. Почти все матросы отложили оружие и принялись тушить пожар. У каждого борта стояла ручная помпа, пошли в ход ведра с привязанными веревками, еще можно было взять из кладовой паруса, намочить их и гасить огонь ими.

Кто-то — кажется, Ферок — закричал, перекрывая голоса, ветер, волны, топот и гул огня. С другого борта на палубу лезли водяные.

Они, должно быть, взобрались по сети. (Надо будет придумать им другой прибор обнаружения, мелькнуло в голове у Флэндри.) На них было мерсейское снаряжение, позволяющее им вести сухопутную войну повсюду на Старкаде. Тупоконечные головы покрывали наполненные водой шлемы, черные поглощающие скафандры сохраняли влажность тела. Насосы, питаемые энергоранцами, качали кислород из атмосферы. Те же ранцы обеспечивали работу ног — весьма неуклюжих. Рыбьим телам пришлось придать искусственный опорный каркас — два боковых плавника и хвост управляли четырьмя механическими конечностями с хватательными ступнями. И все же враги успешно продвигались по палубе, огромные, мощные, вооруженные копьями, топорами и парой водонепроницаемых автоматов. Их уже десять на борту… а сколько матросов можно оторвать от тушения огня?

Пропела винтовочная пуля. Водяной в ответ начал поливать палубу свинцом. Несколько тигран упало. Их кровь была такого же цвета, как и у людей.

Флэндри загнал в пушку еще один снаряд и выпалил в море на небольшое расстояние.

— Зачем? — крикнула одна из артиллеристок.

— Вдруг там другие на подходе. Надеюсь, гидравлический удар их доконает. — Он сам не заметил, как перешел на англик.

Драгойка метнула острогу. Один из автоматчиков упал, хватаясь неверными пальцами за древко. Лаяли винтовки, щелкали арбалеты — второго автоматчика загоняли в укрытие между рубкой и шлюпками. На палубе тем временем кипел бой — прыгали тигране, медленно поворачивались водяные, меч против топора, пика против копья, грохот, лязг, рычание, вопли, полный хаос. Несколько пожарных бросились за оружием. Драгойка барабанным боем призвала их обратно. Водяные начали отсекать их, предоставляя огню делать свое дело. Вооруженные тигране бросились защищать своих. Но вражеский автоматчик не позволял корабельным стрелкам и носа высунуть из-за мачт и тумб. Бой начал захлебываться.

Пуля расщепила настил в метре от Флэндри. Мгновенная паника пригвоздила его к месту. Что делать, что делать? Не может же он умереть. Так нельзя. Это же он, Доминик, у него еще вся жизнь впереди. Хотя водяных куда меньше, им только и нужно поддерживать схватку, пока огонь не выйдет из-под контроля — а тогда конец. Мама, помоги!

Без видимой причины он вдруг вспомнил лейтенанта Даниэльсона, и в нем вспыхнула ярость. Он бросился вниз по трапу на верхнюю палубу. Водяной замахнулся на него топором. Флэндри увернулся и побежал дальше.

Вот дверь драгойкиной каюты. Флэндри отодвинул панель и ворвался внутрь. Каюта была убрана с варварской пышностью. Солнечный свет из овального иллюминатора скользил до переборке в такт движению судна, озаряя бронзовые подсвечники, гобелены, примитивный секстант, пергаментные карты и навигационные таблицы. Флэндри схватил то, что принес сюда по просьбе любопытствующей Драгойки, — свой импеллер, лихорадочно пристегнул его к себе и подключил аккумуляторы. Так — вот меч, который она не успела прихватить. Флэндри выскочил из каюты, включил подъем и взмыл вверх.

Туда, за рубку! Там залег водяной с автоматом, недосягаемый для винтовок. Он простреливал всю палубу. Флэндри обнажил меч. Автоматчик, услышав слабый шум, начал неуклюже задирать голову. Флэндри ударил. Рука врага осталась цела, но автомат вылетел из нее и ухнул за борт.

Флэндри понесся на корму, нанося удары сверху.

— Я его сделал! — кричал он. — Выходите и стреляйте!

Бой вскоре кончился. Флэндри потратил еще немного энергии, чтобы помочь накрыть огонь мокрым парусом.

Стемнело, и Эгрима с Бурусом вновь воцарились в небесах, бросая на воду дрожащие блики. Немногие звезды могли пробиться сквозь их сияние, но и без звезд было красиво. Корабль, бороздя волны, шел на север в великой шепчущей тишине.

Драгойка стояла рядом с Флэндри у тотема на носу, совершая благодарственный обряд. Языческая религия жителей Курсовиков была куда примитивней, чем те, что существовали «а древней Терре, — тигранский разум уступал человеческому в стремлении постичь первопричину вещей — зато ритуалам придавалось большое значение. Команда, за исключением вахтенных, спала — они были одни. Ее мех сверкал серебром, глаза походили на светящиеся колодцы.

— Нам скорее следует благодарить тебя, — мягко сказала она. — Я занимаю высокий пост среди Сестер. Сестры все узнают и будут помнить.

— Да ладно. — Флэндри в смущении зашаркал ногами.

— Но разве ты не подвергал себя опасности? Ведь ты объяснял мне, как мало силы осталось в этих коробочках, поддерживающих твою жизнь. А сам потратил эту силу, чтобы взлететь.

— Ну, насос можно качать и вручную, если надо.

— Я приставлю к тебе команду, которая будет это делать.

— Не нужно. Теперь я смогу использовать ширавские энергоранцы. У меня в сумке есть инструменты, чтобы их приспособить.

— Хорошо. — Она взглянула на палубу, где чередовались свет и тень. — А тот, кого ты обезоружил… — задумчиво сказала она.

— Ну уж нет, сударыня, — твердо сказал Флэндри. — Его ты не получишь. Он единственный из них, кто остался в живых. Надо сберечь его в целости и сохранности.

— Я просто подумала, не допросить ли его, какие у них планы. Я немного знаю их язык. Мы выучились ему за многие века от пленных и парламентеров. Особого вреда, думаю, от этого не будет.

— Мои начальники в Хайпорте лучше с этим справятся.

— Как скажешь, — вздохнула Драгойка, прислонившись к нему. — Я и раньше встречала терран, но ты первый, кого я узнала так близко. — Она вильнула хвостом. — Ты мне нравишься.

Флэндри проглотил слюну.

— Ты… ты мне тоже нравишься.

— Ты дерешься, как мужчина, а мыслишь, как женщина. Это нечто новое. Даже на далеких южных островах… — Она обняла его за пояс. Ее мех был теплым и шелковистым. Кто-то говорил ему, что, если дышать неразбавленным воздухом, тигране пахнут, как свежее сено. — Мне хотелось бы побыть с тобой.

— Э-э-э… м-м-м. — Что ей сказать?

— Жаль, что ты должен носить этот шлем. Мне хочется узнать вкус твоих губ. А в остальном мы с тобой не так уж по-разному созданы. Пойдем в мою каюту?

Флэндри испытал мгновенное искушение. Ответ стоил ему большого труда. Дело было не в прочитанных ему лекциях о недопустимости оскорбления туземных нравов, не в принципе и, уж конечно, не в разборчивости. Несхожесть Драгойки с человеком, если уж на то пошло, придавала ей еще больше пикантности. Но кто ее знает, что она будет делать в момент близости, и потом…

— Мне глубоко жаль, — сказал он. — Я бы очень хотел этого, но должен соблюдать… (как это называется?) — обет.

Она не обиделась и не слишком удивилась. Ей приходилось иметь дело с различными культурами.

— Жаль. Ну что ж, в кубрик ты найдешь дорогу. Спокойной ночи. — Она, мягко ступая, пошла на корму, приостановившись, чтобы захватить Ферока.

…И потом, эти клыки…

Глава 5

Когда лорд Хауксберг прибыл в Хайпорт, адмирал Энрикес и офицеры высшего ранга дали официальный прием в честь высокого гостя и его свиты, как полагалось по протоколу. Хауксберг перед отбытием должен был дать ответный прием. Это были заведомо скучные мероприятия. Однако в промежутке лорд приглашал многих офицеров на неформальные вечера. Проявляя себя там умным и любезным хозяином, он гасил раздражение, которое неизбежно вызывал, приставая с расспросами к заработавшимся людям и отвлекая и без того скудный личный состав на свою охрану.

— И все-таки не понимаю, зачем ты там понадобился, — жаловался Ян ван Зюйль, лежа на койке. — Какой-то паршивый мичман.

— Ты сам мичман, мой мальчик, — ответил Флэндри от гардероба. Он в последний раз одернул голубой мундир, натянул белые перчатки и поправил ракетные двигатели своего отличия на плечах.

— Да, но не паршивый.

— Я ж герой, забыл, что ли?

— Я тоже герой. Мы все герои. — Ван Зюйль оглядел их убогую комнатушку, которую даже живые картинки с девочками мало украшали. — Поцелуй за меня Этуаль.

— Ты полагаешь, что она там будет? — Пульс у Флэндри заколотился.

— Была, когда приглашали Каррузерса. И она, и Шарина, и…

— Каррузерс — младший лейтенант, и врать ему положено по должности. Отборные экземпляры мадам Цефеиды не предназначены для чинов ниже командора.

— Он клянется, что милорд снял их ради особого случая.

Ну, может, и врет. Сделай мне одолжение и по возвращении представь собственную фантазию. Мне хотелось бы сохранить хотя бы эту иллюзию.

— Твой виски — мои рассказы. — Флэндри надел фуражку под углом, выверенным до микрометра.

— Продажная душа, — простонал ван Зюйль. — Любой другой врал бы ради удовольствия и престижа.

— Узнай, о несчастный, что на мне почиет благодать, коя ставит меня выше твоего жалкого суждения. Но до твоей выпивки я мог бы снизойти. Особенно после последней партии в покер. Желаю тебе незабываемого вечера. Я вернусь.

Флэндри прошел через холл и вышел из общежития для младших офицеров. Ветер тут же накинулся на него. Воздух на уровне моря не подвержен резким перемещениям, поскольку слишком плотен, но на горных высотах энергия Саксо вызывает бури, более свирепые, чем на Терре. Холодный воющий вихрь со свистом нес сухой снег. Флэндри завернулся в плащ, вздохнув об утраченном великолепии, и побежал, придерживая фуражку. В его возрасте он быстро привык к усиленной тяжести.

Здание штаба было самым большим в Хайпорте, хотя этим не слишком много сказано — к нему пристроили дополнительный этаж для размещения гостей. Флэндри завел об этом разговор с командором Абрамсом во время одной из их встреч, которые командор назначал часто после приключений мичмана с тигранами. У шефа разведки был талант вызывать людей на откровенность.

— Да, сэр, многие мои товарищи недоумевают, почему…

— Почему Империя, если она в здравом уме, загружает корабли предметами роскоши для докучливых любителей прокатиться за казенный счет, вместо того чтобы прислать нам побольше техники. Так, что ли?

— Ну… оскорблять Его Величество ни в чьи намерения не входило.

— Черта с два не входило. Но ты разве скажешь? Однако в этом случае вы, ребята, не правы. — Абрамс ткнул сигарой в сторону Флэндри. — Подумай сам, сынок. Мы находимся здесь по политическим мотивам. Поэтому нуждаемся в поддержке политиков. И мы не завоюем ее, не ублажая придворных, которые воспринимают шампанское и покойные кровати как необходимость. Скажи своим друзьям, что этот дурацкий отель — наш вклад под проценты. Теперь я сам в этом убеждаюсь.

Сканнер проверил Флэндри, и дверь открылась. Как тепло в вестибюле! И полно вооруженной охраны. Часовые отдали мичману честь и проводили его завистливыми взглядами. Но пока он поднимался в гравилифте, уверенности в нем поубавилось. Постепенный переход к терранскому весу, вместо того чтобы придать ему резвости, вызвал чувство неустойчивости.

— Это экспромт, — сказал ему Абрамс, узнав о приглашении. — Милорду хочется чего-то новенького. У тебя хорошо подвешен язык, и врать ты горазд. Ну и займи его. Но держись начеку. Хауксберг не дурак. И не какой-нибудь бездельник. Как я понял, все его интимные вечера служат определенной цели — он собирает неформальную информацию, выясняет, что, по-нашему, будет дальше и что мы, собственно, думаем обо всем этом мероприятии.

Флэндри уже достаточно освоился с ним, чтобы позволить себе ухмылку.

— А что мы, собственно, думаем, сэр? Хотел бы я это знать.

— А ты сам какого мнения? Ты лично что думаешь про себя? Говори, ничего не записывается.

Флэндри нахмурился, подбирая слова.

— Сэр, я здесь только работаю, как говорится. В наших инструкциях сказано, что мы бескорыстно стремимся спасти сухопутную цивилизацию; островитянам море необходимо почти так же, как его жителям. Кроме того, Империя должна сдерживать мерсейский экспансионизм, где бы он ни проявлялся. И все же я не могу понять, зачем кому-то понадобилась эта планета.

— Скажу тебе конфиденциально, что моя главная задача — найти ответ на этот вопрос. И я его пока не нашел.

…Слуга в ливрее доложил о Флэндри, и мичман вступил в покои, где стены переливались радугой, стояла мягкая мебель и показывался ошеломительный анимофильм «Ундина». За буфетной стойкой суетилась еще пара слуг, и трое бегали с подносами. Присутствовало около дюжины мужчин: офицеры миссии в парадной форме, люди Хауксберга в пестрых штатских нарядах. Дама была только одна. Флэндри слишком нервничал, чтобы испытать разочарование. Увидеть приземистую фигуру Абрамса было облегчением.

— Ага. Наш бравый мичман? — Желтоволосый человек поставил свой бокал — слуга с подносом подскочил к нему, не успел он завершить своего движения — и вышел навстречу Флэндри. Он был одет в консервативные пурпурно-серые цвета, но костюм облегал его, как вторая кожа, подчеркивая, что его физическая форма лучше, чем у большинства вельмож. — Добро пожаловать. Хауксберг.

— Милорд, — козырнул Флэндри.

— Вольно, вольно, — небрежно махнул Хауксберг. — Сегодня здесь нет ни званий, ни церемоний. Терпеть их не могу, честно говоря. — Он взял Флэндри за локоть. — Пойдемте, я представлю вас.

Начальство приветствовало мичмана с гораздо большим интересом, чем раньше. Старкад высушил этих офицеров, сжег дочерна их лица; на их мундирах поблескивали награды. Им было явно неприятно, что терранские штафирки так покровительственно обращаются с одним из них.

— …а это моя подруга, достопочтенная Перси д’Ио.

— Знакомство с вами — честь для меня, мичман, — сказала она на полном серьезе.

Мичман решил, что она неплохо заменяет Этуаль, по крайней мере с виду. Формы у нее были не хуже, чем у Драгойки, и шиммерлиновое платье подчеркивало этот факт. На шее у нее горел рубин, на высоко взбитых локонах цвета воронова крыла сияла тиара. Над ее чертами, возможно, поработал талантливый биоскульптор: большие зеленые глаза, изящно вырезанный нос, чувственный рот, необычайная живость выражения.

— Пожалуйста, выпейте что-нибудь и закурите, — сказала она. — Вам нужно смягчить голосовые связки. Я намерена заставить их потрудиться.

— Э-э… — Флэндри чуть не споткнулся о ковер. Рука, охватившая предложенный бокал с вином, взмокла. — Говорить особенно не о чем, донна. Многие испытали и более захватывающие приключения.

— Но не столь романтические, — сказал Хауксберг. — Плавание на пиратском судне и все такое.

— Они не пираты, милорд, — выпалил Флэндри. — Просто торговцы… Прошу прощения.

— Они вам понравились, э? — присмотрелся к нему Хауксберг.

— Да, сэр. Очень. — Флэндри взвешивал слова, но говорил честно. — Пока я не узнал тигран поближе, я служил здесь только по обязанности. А теперь я действительно хочу помочь им.

— Вполне понятно. Но обитатели моря — тоже разумные существа, не так ли? Да и мерсейцы, если на то пошло. Жаль, что все они на ножах.

У Флэндри вспыхнули уши. Абрамс сказал то, что он не посмел:

— Милорд, эти разумные собратья нашего мичмана сделали все возможное, чтобы убить его.

— А вы в отместку после его возвращения предприняли атаку на их эскадру, — резко заметил Хауксберг. — Были убиты трое мерсейцев и один человек. Я как раз в это время наносил визит коменданту Рунеи. Весьма неудобно.

— Не сомневаюсь, что фодайх сохранил свою учтивость к представителю императора. Он бывает обаятельным, негодяй, когда хочет. Однако мы, милорд, имеем официальное предписание — отвечать ударом на любой выпад против нашей миссии. — Его тон сделался саркастическим. — Это мирная миссия по оказанию помощи на территории, не принадлежащей ни одной из империй. А потому ей нужно обеспечить защиту. Сие означает, что ни одно покушение на ее состав не должно сходить с рук безнаказанно.

— А если бы Рунеи организовал ответный рейд? — не уступал Хауксберг.

— Он этого не сделал, милорд.

— Да, пока еще нет. Это тоже свидетельствует о мирной позиции Мерсейи, разве нет? А может быть, Рунеи сдерживает мое присутствие. Но вскоре, если подобные стычки будут продолжаться, начнется настоящая эскалация. И всем придется здорово попотеть, чтобы держать ее под контролем. Удержим ли? Остановиться следовало еще вчера.

— Мне сдается, Мерсейя сделала недурной шаг по пути эскалации, начав свои операции так близко от нашей базы.

— Это сделали жители моря. Они, конечно, пользуются мерсейской помощью, но это их война — их и жителей суши, больше ничья.

Абрамс свирепо стиснул зубами погасшую сигару и проворчал:

— Милорд, и жители моря, и жители суши делятся на тысячи общин, десятки цивилизаций. Многие раньше и слыхом не слыхивали друг о друге. Обитатели Злетовара до недавних пор были для жителей Курсовиков всего лишь досадной помехой. Кто внушил им мысль о начале совместных боевых действий? Кто постепенно превращает былую стабильную ситуацию в общепланетную войну одной расы против другой? Мерсейя!

— Вы заходите слишком далеко, командор, — запротестовал капитан Абдес-Салем. Помощники виконта пришли в полное замешательство.

— Нет-нет, — Хауксберг улыбнулся сердитому загорелому лицу перед собой. — Я приветствую откровенность. Подхалимов достаточно и на Терре, незачем вывозить их на экспорт. Как же я выясню нужные мне факты, если не буду слушать, что мне говорят? Официант, налейте командору Абрамсу.

— А что, собственно, делает… э-э… противная сторона в ближних водах? — спросил кто-то из штатских.

— Неизвестно, — пожал плечами Абрамс. — Курсовикские корабли стали, естественно, избегать этих мест. Можно послать туда водолазов, но мы решили с этим повременить. Видите ли, мичман Флэндри не только испытал волнующее приключение. И не только завоевал уважение и признательность тигран, которые нам еще очень пригодятся. Он еще собрал о них информацию, неизвестную ранее, подметил то, что ускользнуло от профессиональных ксенологов, и представил мне доклад, сложенный с четкостью лимерика[100]. И в довершение доставил нам живого пленника-водяного.

Хауксберг закурил сигару.

— Это не совсем обычно, как я понимаю?

— Да, сэр, как из-за очевидных трудностей их сохранения в чуждой среде, так и потому, что тигране имеют обыкновение поджаривать тех, кого берут в плен.

Перси д’Ио скорчила гримасу.

— А вы еще говорите, что они вам нравятся, — упрекнула она Флэндри.

— Да, цивилизованному существу трудно понять это, донна, — протянул Абрамс. — Мы предпочитаем ядерное оружие, способное поджаривать целые планеты. Однако суть в том, что наш паренек придумал, как сохранить водяного живым, и корабельные плотник с кузнецом соорудили нужную конструкцию прямо на борту. Не стану вдаваться в детали, но есть надежда, что нам удастся его допросить.

— Почему же вы держали это в секрете? — спросил Хауксберг. — Вы же не думаете, что кто-то из нас — переодетый мерсеец?

— Да нет, не думаю. Однако вы все скоро направляетесь на вражескую планету. Пусть у вас дипломатическая миссия — я не могу допустить, чтобы вы знали нечто, что хочет знать враг.

— Никогда еще меня не называли болтуном столь тактично, — засмеялся Хауксберг.

— Пожалуйста, не надо спорить, дорогой, — вмешалась Перси. — Мне не терпится послушать мичмана Флэндри.

— Тебе слово, сынок, — сказал Абрамс.

Все сели. Флэндри принял из собственных рук Перси сигарету с золотым ободком. Вино и волнение бурлили в нем. Он несколько приукрасил свои похождения — на Абрамса даже кашель напал.

— …А потом, в одном дне пути от Уянки, мы встретили корабль с исправной рацией. Они передали мое сообщение, прилетел флайер и забрал меня и пленного.

— В вашем изложении все это представляется сплошным удовольствием, — вздохнула Перси. — Вы больше не виделись с вашими друзьями?

— Нет еще, донна. Я был слишком занят работой с командором Абрамсом. — Собственно говоря, роль Флэндри в этой работе сводилась к довольно простому обобщению данных. — Меня временно прикомандировали к его отделу. Однако меня приглашали посетить Уянку, и, думаю, вскоре меня туда направят.

— Так и есть, — сказал капитан Менотти. — Одной из наших проблем было то, что Сестры, хотя и принимали нашу технику, а порой и наши советы, все-таки относились к нам с подозрением. Это понятно — мы ведь для них полные чужаки, а их соседи-водяные никогда не были для них серьезной угрозой. С менее развитыми старкадийскими культурами мы достигли лучшего взаимопонимания. Курсовикяне слишком горды, слишком ревностно хранят свои секреты, они слишком непросты, сказал бы я, чтобы относиться к нам с тем вниманием, с каким мы бы хотели. Теперь перед нами открывается лазейка к ним.

— А ваш пленный дает вам другую лазейку, — задумчиво заметил Хауксберг. — Я хочу его видеть.

— Что? — рявкнул Абрамс. — Это невозможно!

— Почему?

— Да потому, что это…

— Я бы не выполнил свою задачу, если бы не сделал этого. Я вынужден настаивать. — Хауксберг подался вперед. — Видите ли, возможно, здесь открывается лазейка к чему-то большему. К миру.

— То есть как, милорд?

— Если вы из него выжмете столько, сколько намереваетесь, вы узнаете многое о его культуре. Враг перестанет быть безликим — нам откроются реальные живые существа со своими нуждами и желаниями. Пленный мог бы проводить нашего посла к своему народу. И мы — это, знаете ли, вполне представимо — могли бы положить конец этой недавней войне. Договориться о мире между жителями Курсовиков и их соседями.

— Между львами и агнцами, так сказать, — съязвил Абрамс. — С чего же мы начнем? Они и близко не подойдут к нашей подлодке.

— Можно выйти в море на туземных кораблях.

— У нас нет для этого людей. Мало кто в наши дни умеет управляться с парусами, и потом, мореплавание на Старкаде отличается от терранского. Вы полагаете, островитяне повезут нашу мирную миссию? Ха!

— Ну а если их приятель попросит их? Вам не кажется, что попытаться стоит?

— О! — Перси, сидевшая рядом с Флэндри, положила свою ладонь на его руку. — Если бы вы смогли…

Под ее взглядом он просиял и сказал, что был бы счастлив. Абрамс холодно глянул на него.

— Если мне прикажут, конечно, — поправился мичман.

— Я поговорю с вашим начальством, — сказал Хауксберг. — Однако, господа, мы ведь собрались развлекаться. Забудем о делах и выпьем еще по одной-другой-третьей, э?

И он стал рассказывать скандальные и комические сплетни о Терре.

— Дорогой, — сказала Перси, — не надо портить нашего почетного гостя. Пойдемте поговорим о чем-нибудь более пристойном, мичман.

— С-с радостью, донна.

Комната находилась в глубине здания, но смотровой экран показывал, что происходит снаружи. Метель прекратилась; нагие горные вершины белели при свете лун. Перси поежилась.

— Какое мрачное место. Хоть бы поскорее забрать вас отсюда домой.

Флэндри осмелел:

— Я никогда не думал, что столь благородная… и прекрасная дама согласится проделать это длинное, скучное и опасное путешествие.

— Это я-то благородная? — засмеялась она. — Но все равно спасибо. Вы очень милый. — Она затрепетала ресницами. — Если в моих силах помочь милорду, сопровождая его… как я могла отказаться? Он трудится на благо Терры. Вы тоже. Значит, и я должна. А вместе чего мы только не добьемся, правда? — Она снова засмеялась. — Жаль, что я здесь единственная дама. Ваши офицеры не станут возражать, если мы немного потанцуем?

Когда Флэндри вернулся к себе, голова у него шла кругом. Однако назавтра он полностью рассчитался с ван Зюйлем за поставленную бутылку.

…В центре звуконепроницаемой комнаты с флюоросветильниками, питаемыми энергией Саксо, в витриловом резервуаре, окруженном аппаратурой, плавал шираво.

Он был велик и в длину — около двухсот десяти сантиметров — ив ширину. Безволосая кожа отливала глубокой синевой на спине, живот был более бледного голубовато-зеленого цвета, а крышки жабр — прозрачные. Фигурой он походил на нечто среднее между дельфином, тюленем и человеком. Но его хвостовые и боковые плавники представляли собой чудо мускульного строения и обладали некоторой хватательной способностью. Сзади рос мясистый спинной плавник. Недалеко от головы помещались две короткие, сильные руки, которые, если не считать рудиментарных перепонок, поразительно напоминали человеческие. Голова была большая, тупоконечная, с золотыми глазами и трепещущими ресничками вокруг рта, имеющего губы.

Абрамс, Хауксберг и Флэндри вошли в комнату. «Иди и ты с нами, — сказал командор мичману. — Раз уж по уши увяз в этом деле». Четверо караульных десантников отсалютовали им. Техники подняли головы от своих инструментов.

— Вольно, — сказал Абрамс. — Проще говоря — занимайтесь своим делом и не пяльтесь. Как там дела, Леонг?

— Обнадеживающе, сэр, — ответил шеф научной группы. — Нейрологические и энцефалографические данные показывают, что гипнотест по крайней мере половинной интенсивности он определенно выдержит, причем вероятность перманентных повреждений невысока. Мы рассчитываем модифицировать аппарат для использования под водой через пару дней.

Хауксберг подошел к резервуару. Пленный подплыл к нему. Их взгляды встретились; красивые глаза были у подводного жителя. Хауксберг обернулся с пылающим лицом:

— И вы намерены подвергнуть это существо пытке?

— Легкий гипнотест не причиняет боли, милорд, — сказал Абрамс.

— Я говорю о психологической пытке. И ее усугубляет то, что он находится в руках совершенно чуждых ему созданий. Вам не приходило в голову просто поговорить с ним?

— Легко сказать. Милорд, жители Курсовиков веками пытались наладить этот диалог. Наше единственное преимущество перед ними в том, что у нас развита теоретическая лингвистика и имеются вокализаторы для более точного воспроизведения звуков. Через тигран и по записям ксенологов мы овладели основами его языка — но только основами. Ранние экспедиции, изучавшие эту расу, работали в основном в районе Кимрайга, который теперь заняли мерсейцы — определенно по этой самой причине. А менталитет нашего Чарли для нас полная неизвестность. И он что-то не горит желанием сотрудничать с нами.

— Вы бы горели на его месте?

— Хочу надеяться, что нет. Однако, милорд, и время не терпит. Вдруг его соплеменники замышляют широкомасштабную операцию — например, против поселений Цепи. Или он, чего доброго, возьмет да и помрет. Нам кажется, что он получает адекватное питание и все такое, но как можно быть уверенным?

Хауксберг нахмурился:

— Вы потеряете все шансы на получение его помощи, не говоря уж о его доверии.

— Вы имеете в виду переговоры? По-моему, здесь нам нечего терять. Кроме того, допрос совсем не обязательно должен оттолкнуть его от нас. Нам известна его психика. Возможно, жестокость для него — в порядке вещей. Видит Бог, водяные быстро расправляются с тигранами, плавающими на маленьких суденышках. И потом… — Большой голубоватый силуэт отплыл в дальний конец резервуара. — Он, конечно, красавец, но не родня ни вам, ни мне, ни сухопутным жителям планеты.

— Он думает. Он чувствует.

— Что думает и что чувствует? Я не знаю. Знаю только, что он не рыба. Он теплокровен, самки у них живородящие и кормят детенышей молоком. Благодаря высокому атмосферному давлению в воде здесь достаточно кислорода, чтобы обеспечить активный обмен веществ и хорошую мозговую деятельность. Должно быть, потому разум и возник в море: здесь имеет место биологическая борьба, почти не встречающаяся в морях планет типа Терры. Но его среда почти так же чужда нам, как среда Юпитера.

— Однако мерсейцы с ними поладили.

— Угу. Они позаботились изучить то, что мы упустили. Мы тоже старались поднабраться знаний в тех местах, где конфликт еще не зашел далеко, но мерсейцы всегда узнавали об этом и чинили нам препятствия.

— Как они узнавали? Через шпионов?

— Нет, путем наблюдений. Здесь каждая сторона использует все, что имеет. Если бы мы могли получить доступ к их информации о подводном мире… — Абрамс умолк и вытащил сигару.

Хауксберг, успокоившись, улыбнулся:

— Пожалуйста, поймите меня правильно, командор. Уверяю вас, я не какой-нибудь слюнявый идеалист. Нельзя приготовить яичницу и так далее. Я только за то, чтобы не разбивать каждое яйцо на виду. Уж очень это неприглядно. — Сделав паузу, он сказал: — Не стану больше докучать вам сегодня. Однако мне нужен полный отчет по этому проекту, а также ежедневные сводки. Я не накладываю категорического запрета на гипнотест, но пытки не допущу ни в какой форме. И еще вернусь сюда. — Он не сумел до конца подавить гримасу отвращения. — Нет-нет, большое спасибо, но провожать меня не надо. Доброго дня, господа.

Дверь закрылась за его светлостью. Абрамс завел тихий разговор с Леонгом. В холодном помещении стоял гул и скрежет машин. Флэндри неотрывно смотрел на того, кого взял в плен.

— Плачу милло, — сказал Абрамс.

Флэндри вздрогнул — командор подошел к нему тихо, как кот.

— Сэр?

— За твои мысли. Что там у тебя в голове, кроме прекрасной д’Ио?

— Мне кажется, сэр, — вспыхнул Флэндри, — что Хау… милорд прав. Уж слишком вы торопитесь, разве нет?

— Приходится.

— Нет, — серьезно ответил Флэндри. — Простите, сэр, но ведь в Злетовар мы могли бы послать водолазов, подлодки и зонды. А Чарли мог бы пригодиться нам для долгосрочных исследований. Я прочел все, что сумел найти, про водяных. Они действительно неизвестная величина. Нужно собрать гораздо больше информации, чтобы знать наверняка, какой вид допроса даст наилучшие результаты.

Абрамс, окутанный облаком табачного дыма, опустил на глаза кустистые брови и спросил мягко:

— Ты никак учишь меня, как надо работать?

— Нет, сэр. Вовсе нет. Я… я глубоко уважаю вас. — Тут Флэндри осенило. — Сэр! У вас имеется больше информации, чем вы полагаете! У вас есть агент…

— Заткнись. — Абрамс не повысил голоса, но Флэндри осекся и машинально вытянулся по стойкр «смирно». — И чтоб ни слова никому. Понял?

— Т-так точно, сэр.

Абрамс взглянул на своих людей. Никто ничего не заметил.

— Сынок, — тихо произнес он, — ты меня поражаешь. Это чистая правда. Ты зря пропадаешь в летунах. В шпионы не хочешь перейти?

Флэндри прикусил губу.

— Ладно, ладно. Скажи старику, чем тебе не нравится эта идея?

— Я… это… Нет, сэр. Я не подойду.

— Давай уж, выкладывай, что накипело. Начистоту. Можешь назвать меня сукиным сыном, я не возражаю. У меня есть свидетельство о рождении.

— Ну что ж… — набрался смелости Флэндри. — Грязное это занятие, сэр.

— Хм. Ты имеешь в виду то, чем мы занимаемся сейчас?

Чарли?

— Да, сэр. Вот отправили меня в свое время в Академию. Все принимали как должное то, что я туда поступлю. И я тоже. Я был совсем зеленый тогда.

Рот Абрамса дернулся в улыбке.

— Теперь я стал задумываться, — запинаясь продолжал Флэндри. — То, что я слышал на приеме… что сказала донна д’Ио… Знаете, сэр, в том морском сражении я не боялся, а потом оно представлялось мне блестящей победой. Но прошло время — и мне вспомнились мертвые. Один тигран умирал целый день. А Чарли даже не понимает, что с ним хотят сделать!

Абрамс спокойно курил.

— Все живущие во Вселенной — братья, да? — спросил он.

— Не совсем так, сэр, но…

— Не совсем так? Подумай хорошенько. Это совсем не так! Даже люди — не все братья и никогда ими не были. Да, война — это деградация. Но есть и худшие виды деградации. Да, мир прекрасен. Но вечный мир возможен только в смерти, а в жизни мир невозможен, если не основан на твердых взаимных интересах и не приносит выгоды всем, кто им пользуется. Да, Империя больна. Но она наша. Она — это все, что у нас есть. Сынок, это верх безответственности — разбрасываться своей любовью и преданностью, ведь ее может не хватить на тех немногих существ и те сообщества, которые ее заслуживают.

Флэндри стоял неподвижно.

— Я знаю, — сказал Абрамс, — с твоим образованием поторопились. Тебя должны были бы обучить тому, что такое цивилизация, да не успели — в наши дни чертовски мало многообещающих кадетов. И вот ты здесь, девятнадцати лет от роду, загруженный по самые люки техническими знаниями и обреченный совершить все философские ошибки, какие только значатся в истории. Я хотел бы, чтобы ты прочел кое-какие книги — они у меня есть на микропленке. В основном это древняя материя, извлечения из Аристотеля, Макиавелли, Джефферисона, Клаузевица, Жювенеля, Михаэлиса. Но на это потребуется время. А пока что ступай к себе, сядь и подумай над тем, что я сказал.

— Разве фодайх не читал моего рапорта? — спросил Двир Крюк.

— Читал, конечно, — ответил Рунеи. — Но меня интересуют кое-какие детали. Вот вы проникли на терранскую базу. Допустим, ваша цель слишком хорошо охранялась, чтобы рисковать идти на взлом, но почему вы не выждали удобного момента?

— Вероятность не казалась мне высокой, фодайх. Близился рассвет. Кто-нибудь мог бы ко мне обратиться, и мой ответ мог бы вызвать подозрения. Мне было приказано избегать не^ оправданного риска. Как выяснилось, мое решение уходить было верным, поскольку я не нашел своей машины в том ущелье, где оставил ее. Должно быть, ее обнаружил терранский патруль. Пришлось мне пешком добираться до тайника, поэтому я и запоздал.

— А тот, другой патруль, который вам встретился? Многое ли им удалось рассмотреть?

— Я уверен, что очень мало, фодайх. Это было в густом лесу, и они стали стрелять вслепую, когда я не ответил на их оклик. Они, как вам известно, причинили мне значительный вред — к счастью, я был уже так близко от своей цели, что сумел проползти остаток пути, когда патруль ушел.

— К-р-р, — вздохнул Рунеи. — Ну что ж, попытаться все равно стоило. Однако на Старкаде вам уже не работать, похоже.

— Надеюсь продолжить свою службу в другом месте. — Двир собрался с духом. — Фодайх, в Хайпорте мне все же удалось сделать одно наблюдение — не знаю, имеет оно значение или нет. Абрамс шел по улице, оживленно беседуя со штатским, которого сопровождало несколько человек — подозреваю, что это посланник с Терры.

— Который проявляет к нам самые дружеские чувства, — задумчиво произнес Рунеи, — и который скоро отбывает отсюда. Вы уловили что-нибудь из их беседы?

— Слишком высок был уровень шума, фодайх. С помощью усиления и фокусировки я сумел разобрать упомянутое несколько раз слово «Мерсейя». У меня создалось впечатление, что Абрамс отправляется туда с ним. В таком случае за Абрамсом стоило бы установить особенно бдительный надзор.

— Да, — погладил подбородок Рунеи. — Я рассмотрю эту вероятность. Будьте готовы к скорому отлету.

Двир отдал честь и вышел. Рунеи остался один. В его убежище стоял шум вентиляторов. Он кивнул в ответ на какую-то свою мысль, достал шахматную доску и принялся размышлять над следующим ходом. Улыбка тронула его губы.

Глава 6

Старкад совершил еще три оборота, и враг напал.

Флэндри был в Уянке. Главный порт острова Курсовики стоял у Золотого залива, окруженный холмами и омываемый широкой темной рекой Пеканики. В Западном квартале помещалась обитель Сестер. К северу от нее, на холмах, раскинулся Высокий квартал — там стояли дома богачей, окруженные целыми гектарами ухоженных джунглей, где цветы, птицы и ядовитые змеи соперничали яркостью красок. Однако Драгойка, несмотря на свое положение — она была не только капитаном «Стрельца», но еще владела паем в семейной корпорации, которой принадлежал весь флот, и представляла эту корпорацию у Сестер, — жила в самом центре старого Восточного квартала, в переулке Шив.

— Здесь жили мои матери со времен основания города, — говорила она гостю. — Здесь в старину пировала Чупа. По этим ступеням лилась кровь в День Ущелья. Слишком здесь много призраков, чтобы я могла их покинуть. — И она издала глубокий горловой смешок, оглядев каменные стены, меха, ковры, мебель, книги, оружие, бронзовые вазы и канделябры, стеклянные кубки, морские раковины и все, что было добыто на доброй четверти планеты. — И слишком много вещей пришлось бы перевозить.

Флэндри посмотрел в окно с третьего этажа, где они сидели. Извилистый мощеный проулок шел между высокими доходными домами, которые при случае превращались в настоящие крепости. По нему крались двое мужчин в шлемах, с мечами наголо; где-то бил барабан; послышались звуки короткой, на бурной перебранки: крики, топот и звон металла о металл.

— А как же разбойники? — спросил он.

— Они слишком умны, чтобы лезть сюда, — осклабился Ферок.

Боцман возлежал на кушетке, напоминающей очертаниями корабль, так же как Драгойка и Игурац, дородный седой управитель Торгового Замка. В полумраке комнаты светились их глаза и украшения. День был ясный, но холодный. Флэндри порадовался, что выбрал для визита теплый комбинезон — терранскую парадную форму они бы все равно не оценили.

— Не понимаю я вас, — сказала Драгойка, вдыхая из курильницы дым легкого наркотика. — Я рада видеть тебя вновь, Домманик, но я вас не понимаю. Что плохого в том, чтобы иногда подраться? И это ты, одержавший такую победу над шираво, приходишь сюда и мямлишь что-то о примирении с ними!

Флэндри повернулся к ней. Ему показалось, что шум воздушного насоса стал громче.

— Я получил такой приказ — поговорить с вами об этом, — ответил он.

— Но тебе самому это не по душе? — уточнил Игурац. — Зачем же ты тогда, во имя неба, говоришь это?

— Разве вы одобряете неповиновение?

— В море — нет, — признала Драгойка. — Но на суше дело иное.

— Ну так вот — не говоря обо всем остальном, мы, терране, здесь в таком же положении, как моряки на корабле. — Флэндри начал прохаживаться взад-вперед, чтобы успокоить нервы. Ботинки тяжело стучали.

— Почему бы вам просто не истребить всех шираво, и дело с концом? — спросил Ферок. — Это вам не составило бы труда, если вы столь могучи, как говорите.

Однако Драгойка, к удивлению Флэндри, опустила бахрому на глаза и сказала:

— Что это еще за речи? Нельзя же губить целый мир. — И объяснила гостю: — Сестры не питают против них большого зла. Их надо держать на расстоянии, как и всех прочих опасных зверей, но, если бы они оставили нас в покое, мы не стали бы с ними сражаться.

— Они, возможно, думают так же, — сказал Флэндри. — Вы беспокоите их с тех самых пор, как стали выходить в море.

— Океан велик. Пусть держатся подальше от наших островов.

— Они не могут. Солнечный свет рождает жизнь и под водой — им нужны отмели, чтобы прокормиться. А вы заходите далеко в открытое море, чтобы охотиться на крупных животных и собирать водоросли. Им ведь тоже нужно все это. — Флэндри хотел запустить руку в волосы, но наткнулся на шлем. — Я тоже не возражаю против мира в Злетоваре. Хотя бы потому, что это досадило бы мерсейцам. Это ведь они первые начали вооружать один народ против другого. И явно готовятся что-то здесь предпринять. Какой нам вред от разговора с ваз-шираво?

— Да как же с ними говорить? — недоумевал Игурац. — Любую тоборко, которая спустится вниз, тут же убьют, если вы не вооружите ее так, чтобы она сама могла убивать.

— Тихо, — скомандовала Драгойка. — Я позвала тебя потому, что у тебя записано, какие корабли приходят в гавань, а Ферока — потому, что он друг Домманика. Но это женский разговор.

Тигране приняли выговор как должное, и Флэндри объяснил:

— Переговоры будем вести мы. Нам не хочется понапрасну тревожить морских жителей, приходя к ним на своих судах. Но нам нужна какая-то база, поэтому мы и просим у вас корабли — достаточно большой флот, чтобы на него не стали нападать. Конечно, Сестры должны будут утвердить все условия, о которых мы договоримся.

— Это не так-то просто, — сказала Драгойка. — Орден Янъ-евар ва-Радовик простирается далеко за курсовикские воды.

И общее для всех соглашение затронуло бы также интересы самых разных шираво. — Она потерла свой треугольный подбородок. — Однако договор местного значения… об этом стоило бы подумать…

И тут в замке запел рог.

Огромный, медный, приводимый в движение мехами, он ревел над городом. Холмы ответили эхом. С деревьев взвились птицы. Гу-гу! Пожар, наводнение, враг! К оружию, к оружию! Гу, гу-гу, гу-у!

— Что стряслось? — Ферок вскочил на ноги, срывая со стены меч и щит, не успел Флэндри и глазом моргнуть. Игурац схватил свой увесистый боевой топор. Драгойка, заворчав, подобралась. Бронза и хрусталь дребезжали.

— Нападение? — выкрикнул Флэндри между завываниями рога. — Нет, не может быть!

Он представил себе всю картину. Устье Золотого залива охраняют стоящие на якоре заградительные суда. Пловцы-подводники могли бы подобраться к ним незаметно, но миновать их уж никак не могли. И даже если бы им это удалось, остается еще несколько километров до гавани, которая вместе с Торговым Замком полностью заслоняет Уянку с моря. Они могли бы, конечно, высадиться где-нибудь в стороне, например на Белых Песках, и совершить марш по суше на своих механических ногах. Город не огражден стенами. Но каждый дом на окраине — это маленький укрепленный пункт, и навстречу им из города высыпали бы тысячи тигран…

Терране опасались за колонии, расположенные на архипелагах. Но на Уянку никто не нападал вот уже несколько веков, да и тогда это были другие тигранские племена… Гу, гу!

— Сейчас поглядим. — Роскошный мех Драгойки встал дыбом, хвост напрягся, уши поднялись торчком; но говорила она спокойно, точно к обеду приглашала, и поднялась с кушетки плавно, будто не спеша. Мимоходом она перекинула через плечо мех.

С бластером в руке Флэндри последовал за ней в холл, украшенный причудливой каменной фигурой с Ледовых островов, трехметровой высоты. За аркой шла вверх винтовая лестница. Флэндри задевал плечами за стены. В бойницы сочился свет. Позади мягко топотал Ферок, за ним отдувался Игурац.

Им оставалось полпути до верха, когда весь мир раскололся и камни задрожали. Драгойку швырнуло на Флэндри. Он поймал ее. Она была точно сталь и каучук в бархатной оболочке. В уши сквозь шлем ударил грохот рушащихся стен. Слышались слабые, далекие крики.

— Что случилось? — жалобно вопрошал Игурац. Ферок ругался. Несмотря на остроту момента, Флэндри запомнил несколько выражений на будущее. Если оно будет, будущее.

— Спасибо. — Драгойка погладила человека по руке и снова помчалась вверх.

Они вышли на башню, когда раздался второй взрыв — на этот раз подальше. Но его грохот в старкадском воздухе прозвучал оглушительно. Флэндри подбежал к парапету и стал смотреть за красные черепичные крыши, чьи острые верхушки венчали цветы и головы чудовищ. К северу, над серыми стенами старого города, блистал изумрудной зеленью и пышными особняками Высокий квартал. Колонна Состязаний вздымалась в том месте, где встречались Дорога Гордости, Верхняя Дорога, Большая Восточная Дорога, улица Солнца и Лун. Столб дыма делал колонну еще выше.

— Вон там! — крикнул Ферок, указывая на море. Драгойка бросилась к подзорной трубе, установленной под навесом.

Флэндри прищурился — блеск воды слепил глаза. За Длинными Молами он различил заградительные корабли. Они горели. А чуть ближе… Драгойка мрачно кивнула головой и уступила ему подзорную трубу.

Там, где залив расширялся, между Белыми Песками на западе и Скалой Горя на востоке, лениво покоилась китообразная громада, поблескивая мокрой металлической шкурой. Посредине торчала боевая рубка; Флэндри видел только, что она открыта и в ней движутся несколько фигур, напоминающие человеческие. На носу и на корме были башенки пониже, плоские, и из них торчали дула. Как раз в этот момент одна из этих драконьих морд изрыгнула огонь. Миг спустя над высокой стеной Торгового Замка возникло облачко дыма, и камни хлынули лавиной на причал внизу, погребая под собой стоящий там корабль. Его мачта закачалась и рухнула, корпус просел. Шум, докатившийся до самых холмов, эхом отскочил обратно.

— Люцифер! Подводная лодка!

И совсем не такая, с которой ему довелось сражаться. Эта была мерсейского производства, возможно с ядерным двигателем, и определенно с мерсейским экипажем. Не очень большая, метров двадцать в длину — должно быть, ее собрали прямо здесь, на Старкаде. Ее орудия, хотя и крупнокалиберные, стреляли химическими снарядами. К ядерному оружию враг пока не прибегает. (Когда одна из сторон это сделает, настанет ад кромешный.) Но в этой атмосфере, похожей на суп, взрывные волны могут запросто разрушить город, не имеющий никакой защиты.

— Мы сгорим! — завыл Ферок.

На этой планете никто не стыдится ужаса перед огнем. Флэндри быстро сообразил, что их ждет. Ненавистные часы и годы психических тренировок в Академии не прошли даром. Он мог испытывать ярость и страх, во рту пересыхало и сердце колотилось, но на логику это не влияло. Уянка не так скоро займется. Камень и черепица почти повсеместно заменили в ней дерево. Но если загорятся корабли, с ними уйдет почти половина курсовикской мощи. А для этого много снарядов не потребуется.

Драгойка пришла к тому же выводу. Она метнула гневный взгляд за Пеканики, где в Западном квартале виднелся зеленый медный купол обители Сестер. Ее грива буйно развевалась на ветру.

— Почему они не бьют в набат?

— Так ведь и без того все ясно, — пропыхтел Игурац и объяснил Флэндри: — Закон гласит — если кораблям угрожает опасность, их команды должны явиться на борт и вывести их из залива.

Над головой провыл снаряд и грохнул возле Горбатого моста.

— Но сегодня все, как видно, об этом позабыли, — процедила сквозь клыки Драгойка. — Их, видно, паника обуяла. И те дуры тоже, небось, в панике, раз не бьют в колокола. Пойду-ка я сама к ним. Ферок, скажи на «Стрельце», чтобы меня не ждали.

Флэндри задержал ее, и она сердито мяукнула.

— Храбрый приносит извинение, — сказал он. — Давай попробуем сначала вызвать их.

— Вызвать? А, ну да, вы ведь поставили у них радио. Мозги совсем не работают.

Бум! Бум! Обстрел усиливался. Пока что он как будто велся наугад. Его целью, как видно, было посеять ужас и побыстрее поджечь город.

Флэндри поднес наручную рацию к микрофону шлема и настроился на волну Сестер. Большой надежды на то, что на другом конце кто-то ответит, он не питал. И перевел дух, когда ему отозвался женский голос — тонкий, как жужжание насекомого, на фоне свиста и грохота:

— Эй-йа, ты из ваз-терран? Я не могла дозваться никого из вас.

«Все частоты, конечно, забиты воплями с нашей станции в Уянке», — подумал Флэндри. Купол станции от него скрывали холмы, но он мог себе представить, что там творится. Ее персонал, разумеется, тоже служит во Флоте — но они там сплошь инженеры и техники, в их задачу до сих пор входила только установка кое-какой аппаратуры и обучение тигран пользоваться ею. Притом штат станции невелик. Помощь Терры направляется в основном в места интенсивных боевых действий. (Пять тысяч человек — это ужасно мало на целую планету, и треть их составляют не технические, а боевые и разведывательные подразделения, иначе Рунеи быстро бы разделался со своей миссией.) Уянкская группа, как и он сам, имеет при себе только стрелковое оружие и невооруженные флиттеры — больше ничего.

— Почему вы не бьете в набат? — осведомился Флэндри, точно этот порядок был знаком ему всю жизнь.

— Никто не подумал об этом…

— Ну так подумайте! — крикнула Драгойка, приблизив губы к запястью Флэндри и навалившись на него грудью, — Ни один корабль пока не выходит из гавани.

— Как можно, когда там стоит это чудовище?

— Безопаснее рассеяться, чем держаться в куче. Звоните в колокола.

— Сейчас. Но когда же придут ваз-терран?

— Скоро, — сказал Флэндри и переключился на станцию.

— Я ухожу, — сказала Драгойка.

— Подожди, прошу тебя. Мне может понадобиться… твоя помощь. Очень уж одиноко мне будет на этой башне. — Флэндри нажимал кнопку вызова нетвердым пальцем. С Хайпортом без помощи городского ретранслятора связаться нельзя, но можно поговорить с кем-нибудь в куполе, если кто-нибудь заметит сигнал вызова… и если не все линии заняты. Бумм! По переулку Шив неслась женщина, следом с воплями мчались двое мужчин с детьми на руках.

— Уянкская станция, лейтенант Кайзер. — Разрыв почти заглушил англикскую речь. Воздушная волна ударила по ним, словно кулак. Башня зашаталась.

— Говорит Флэндри. — Он намеренно не упомянул свое звание и вел разговор начальственным тоном. — Я внизу, на восточной стороне. Вам видно, что происходит в заливе?

— Ясное дело. Там подлодка…

— Знаю. Помощь идет?

— Нет.

— Что? Да ведь это мерсейское судно! Оно разнесет весь город, если мы не вступим в бой.

— Гражданин, — ответил дребезжащий голос, — я только что говорил со штабом. Разведка доносит, что весь воздушный флот зеленых собрался в стратосфере как раз у нас над головой. Все наши флайеры стянуты на защиту Хайпорта и больше никуда не пойдут.

«И немудрено, — подумал Флэндри. — Если завяжется общий бой, добром он не кончится. Мерсейцы могут прорваться и снести яичко над нашей главной базой».

— Адмирал Энрикес, как я понял, пытается связаться с противной стороной, чтобы выразить решительный протест, — съязвил Кайзер.

— Его дело. Что вы сами намерены предпринять?

— Ни хрена мы не намерены, гражданин. Штаб, правда, обещал прислать пару пожарных транспортов с разбрызгивателями. Они пойдут на небольшой высоте, подавая опознавательные сигналы. Если аллигаторы их все-таки не собьют, они будут здесь где-то через полчаса. Ну а вы где? Я пришлю за вами флиттер.

— У меня есть свой. Будьте на связи.

Он выключил рацию. Из-за реки понесся высокий, редкий колокольный звон.

— Ну что? — сверкнула рубиновыми глазищами Драгойка.

Он сказал ей.

На миг она сгорбила плечи, но тут же выпрямилась снова.

— Мы не покоримся без борьбы. Если несколько кораблей с пушками сумеют подойти поближе…

— Бесполезно, — сказал Флэндри. — На лодке слишком прочная броня. И дальность выстрела вдвое больше — она потопит тебя, не успеешь ты подойти.

— Все равно попробую. — Драгойка сжала его руки. Она улыбалась. — Прощай. Может, встретимся там, в Стране Деревьев.

— Нет! — вырвалось у него. Он сам не знал почему. Его долг был сберечь себя для будущего. Натура призывала его к тому же. Но нет, он не даст банде наглых мерсейцев отправить на дно тех, с кем он плавал. Он сделает все, чтобы этому помешать!

— Пошли, — сказал он. — К моему флайеру.

— Бежать? — застыл Ферок.

— Кто это сказал? В доме есть ружья, верно? Берите их и захватите еще народ на подмогу. — Флэндри с грохотом понесся вниз по лестнице.

В переулок он вышел с пулевым пистолетом и бластером. За ним следовали трое тигран с современным стрелковым оружием в руках. Они выбежали на Улицу, Где Сражались, и устремились по ней к Торговому Замку.

Повсюду метались толпы народа. Здесь еще не приобрели цивилизованного рефлекса прятаться в укрытие во время артобстрела. Но ужас ослепил лишь немногих. Суматоха приняла форму массового движения к морю с оружием — мечами и луками против пентанитрона. Сквозь толпу проталкивались моряки, вспомнившие при звоне колоколов, что им нужно делать.

Рядом ударил снаряд. Флэндри метнулся в ларек торговца одеждой. И поднялся на ноги со звоном в ушах, в ворохе ярких тряпок. На улице всюду валялись тела. Между булыжниками сочилась кровь. Под кучей обвалившихся камней жутко завывали раненые.

Драгойка бросилась к нему. Ее черный с оранжевым мех был запятнан кровью.

— Ты цела? — крикнул он.

— Да. — И она понеслась дальше. Ферок не отставал. Игурац лежал с разбитым черепом, но Ферок взял его оружие.

Когда они достигли замка, Флэндри пошатывало. Он вошел во двор, сел рядом со своим флиттером и начал ловить ртом воздух. Драгойка созвала мужчин от парапета и вооружила их. Флэндри переналадил свой насос. Повышенное давление внутри шлема вызвало протест измученных барабанных перепонок, но дополнительный кислород несколько оживил его.

Все набились во флиттер. Это была обычная машина, вмещавшая около десятка пассажиров, если сесть плотно — на всех сиденьях, в проходе и сзади. Флэндри сел за штурвал и включил гравигенераторы. Перегруженный флиттер неуклюже оторвался от земли. Флэндри вел его низко, чуть ли не по головам кишевших снаружи горожан, пока не пересек реку, не миновал доки и между ним и заливом не оказался заслон леса.

— Ты же летишь на Белые Пески, — запротестовала Драгойка.

— Конечно. Надо, чтобы солнце было позади нас.

Она поняла его замысел, но больше ни до кого это не дошло. Пассажиры сбились в кучку, прижимая к себе ружья и что-то шепча. Оставалось только надеяться, что первый полет не лишит их боевого духа.

— Когда сядем, — громко сказал Флэндри, — выскакивайте все наружу. На палубе увидите открытые люки. Постарайтесь их захватить. Иначе лодка уйдет под воду и утопит вас.

— Тогда их пушкари тоже потонут, — мстительно сказал кто-то.

— У них есть запасные. — Флэндри вдруг с ужасом осознал, насколько безумна его затея. Если его даже не собьют на подходе, если ему удастся сесть, все равно у них один только бластер да несколько стреляющих пулями ружей — а сколько стволов у мерсейцев? Он чуть не повернул обратно — но нет, он не мог поступить так при тигранах. Моральная трусость — вот как это называется.

Над берегом он развернулся и врубил аварийную мощность. Флиттер ринулся вперед над самой водой, по-прежнему медленно до ужаса. Волна плеснула о ветровое стекло. Подлодка лежала впереди, серая, неясно видная и страшная.

— Смотрите! — заверещала Драгойка.

Она указывала на юг. Море там кипело от спинных плавников. Начали всплывать лодки с катапультами на рыбьей тяге, усеивая воду, насколько хватал глаз. Ну конечно, промелькнуло в глубине сознания Флэндри. Вся операция задумана как нападение водяных — частично для того, чтобы сберечь мерсейские силы, частично, чтобы сберечь легенду. Эта подлодка только вспомогательное средство, не так ли? Мерсейцы — только советники, в том числе и те, что у пушек, верно? Они всего лишь подавят оборону, а уж город разгромят водяные.

«Наплевать мне, что будет с Чарли».

В их тонкий фюзеляж ударил луч. Никто не пострадал, но их заметили.

Пусть — он уже вошел в мертвую зону над палубой.

Замер в воздухе и выпустил шасси. Тряска в сиденье показала ему, что они сели. Драгойка распахнула дверцу и первая с криком ринулась наружу.

Флэндри удерживал флиттер на месте. Это были самые худшие секунды, нереальные, когда смерть, которая не должна была стать реальностью, резвилась вокруг. На палубе было с десяток мерсейцев, в воздушных шлемах и черной форме — по трое у каждого орудия, трое или четверо в открытой боевой рубке. Сейчас эта рубка прикрывала его от кормового расчета. Остальные вовсю палили из бластеров и автоматов. Сверкали молнии.

Драгойка упала на палубу, перекатилась и повела огонь с живота. Диск ее автомата плевался свинцом. Ее поливали огнем в ответ. Потом выскочил Ферок, стреляя из своего автомата. А там и остальные.

Рубка служила хорошим укрытием тем, кто стрелял оттуда. Вскоре к ним подоспел кормовой расчет. Лучи и пули дырявили флиттер. Флэндри, поджав колени, забился под приборную доску и чуть ли не молился вслух.

Последний тигран выбрался наружу, и мичман поднял флиттер в воздух. Ему по-прежнему везло: машина хоть и пострадала, но серьезных повреждений не получила. (Он мельком отметил, что у него обожжена рука.) Описав нетвердую дугу, он завис над рубкой и, держась одной рукой за сиденье, стал стрелять другой через открытую дверцу. Ответный залп не задел его. Какое-никакое, а укрытие у него было. Он успешно косил мерсейцев.

Раздался новый взрыв, от которого у него задребезжали зубы. Мотор заглох, и флиттер с высоты трех метров рухнул на рубку, над которой висел.

Через минуту Флэндри пришел в себя. Он вылез на четвереньках из своей покореженной машины, выглянул наружу и вывалился на мостик. Дорогу загораживало дымящееся тело. Он оттолкнул его в сторону и выглянул за фальшборт. Дюжина тигран, уцелевших в бою, захватили носовое орудие и пользовались им как прикрытием. Мерсейцев, укрывшихся внизу за рубкой, они сдерживали. Но из кормового люка все время лезли новые.

Флэндри поставил бластер на широкий луч и стал стрелять.

Еще. Еще. Экипаж не должен быть большим. Сколько он уже уложил? Черт, есть ведь еще люк в самой рубке, прямо под ним! Хотя нет, его загораживает флиттер.

На Флэндри обрушилась тишина. Только ветер и плеск воды о борта нарушали ее, да еще монотонные рыдания мерсейца, который лежал с оторванной ногой, истекая кровью. Победа. Они все-таки победили. Флэндри смотрел на свою свободную руку, отвлеченно думая, какой это превосходный механизм. Смотри-ка, пальцы сгибаются.

Однако мешкать нечего. Он встал. Мимо пропела пуля, пущенная с носа.

— Не стреляй, дубина! Это я! Драгойка, ты жива?

— Да. — Она торжественно выступила из-за орудия. — Что дальше будем делать?

— Кто-нибудь идите на корму. Стреляйте в каждого, кто высунет нос.

— Мы сами пойдем вниз. — Драгойка обнажила меч.

— Умнее ничего не выдумаешь? — взорвался Флэндри. — Вам хватит забот удерживать их взаперти.

— Ну а ты? А ты, — в экстазе выдохнула она, — можешь повернуть эти пушки против шираво.

— Тоже не выйдет. — Боже, как он устал! — Во-первых, я не смогу один обслуживать такие тяжелые орудия, а ваши не сумеют мне помочь. Во-вторых, героические придурки, которые остались внизу, того и гляди решат погрузиться и потопят нас.

Он настроил свою рацию. Надо вызвать станцию — пусть снимут отсюда его отряд. Если его сослуживцы окажутся перестраховщиками и не решатся обработать лодку анестезирующим газом и захватить ее в качестве трофея, он лично потопит ее. Но они, конечно, согласятся. Победителей не судят военным судом, а инструкции — только прикрытие для военных, которые хоть что-то смыслят. Потом надо связаться с Сестрами. Пусть пробьют сигнал к бою. Курсовикские корабли, если их организовать, смогут отогнать армаду водяных — а может, те отступят сами, увидев, что их козырь побит.

А потом… Флэндри не знал, что потом. Хорошо бы недельку в лазарете, потом медаль и командировка на Терру для съемки пропагандистских фильмов о собственных подвигах. Впрочем, вряд ли. Мерсейя сделала еще один шаг по пути войны. Терре придется ответить или убраться отсюда. Он глянул на Драгойку, расставляющую часовых. Она усмехнулась ему в ответ. Пожалуй, ему не так уж и хочется покидать планету.

Глава 7

Рунеи Странник подался вперед, так что его обтянутые черным мундиром плечи и суровое зеленокожее лицо будто вдвинулись в кабинет Хауксберга.

— Милорд, — сказал мерсеец, — вам известна юридическая позиция моего правительства. Морской народ — суверенный владелец старкадских океанов. Кораблям сухопутных жителей может быть, самое большее, предоставлено ограниченное право следования — если моряне согласятся на это. Также и инопланетный воздушный флот может летать над их водами исключительно с их согласия. Вы обвиняете нас в эскалации? Откровенно говоря, я, на мой взгляд, проявил значительную терпимость, не введя в бой свои воздушные силы после вашего нападения на мерсейскую подводную лодку.

Хауксберг изобразил на лице улыбку.

— Если вы и мне позволите говорить откровенно, комендант — возможно, вас удержало то, что в таком случае и терранские воздушные силы вступили бы в бой, а?

— На кого в таком случае легла бы ответственность за эскалацию? — пожал плечами Рунеи.

— Использовав свое судно против… э-э… тоборканского города, ваша планета тем самым приняла прямое участие в войне.

— Это был акт возмездия, милорд, и не со стороны Мерсейи, а со стороны злетоварского Шестиконечника, с участием инопланетных добровольцев, получивших временный отпуск по месту своей постоянной службы. Именно Терра выдвинула доктрину, согласно которой ограниченные репрессалии не являются поводом к войне.

Хауксберг нахмурился. Он говорил от имени Империи и не мог высказать, насколько отрицательно относится к этому положению сам.

— Это уходит глубоко в нашу историю, во времена интернациональных войн. Тогда нашим людям в отдаленных частях космоса предоставлялась некоторая свобода действий в критических ситуациях, чтобы им не приходилось каждый раз посылать курьеров за приказаниями. К несчастью. Возможно, эту практику можно будет отменить — по крайней мере между нашими двумя правительствами. Но взамен мы потребуем каких-то гарантий.

— Дипломат вы, а не я, — сказал Рунеи. — Я пока что хотел бы получить назад всех наших пленных.

— Не знаю, остался ли кто-нибудь в живых. — Хауксберг прекрасно знал, что пленные есть и что Абрамс не отпустит их, пока не допросит как следует, возможно, и под гипнозом; и он подозревал, что Рунеи знает, что он это знает. Крайне неловко. — Если желаете, я наведу справки и распоряжусь…

— Благодарю, — сухо ответил Рунеи. И через минуту спросил: — Не хочу выведывать военные тайны, но каков будет следующий ход ваших, хм… союзников?

— Только не союзников. Терранская Империя не находится в состоянии войны.

— Полноте, — фыркнул Рунеи. — Предупреждаю вас, как уже предупредил адмирала Энрикеса: Мерсейя не останется в стороне, если агрессоры попытаются уничтожить то, что помогла создать наша планета для улучшения жизни морян.

Решительный шаг! Хауксберг произнес как можно небрежнее:

— Фактически мы, после того как нападение на Уянку было отбито, стараемся сдержать курсовикян. Они кипят жаждой мщения и все такое, но мы убедили их пойти на переговоры.

На челюсти Рунеи дернулся мускул, глаза цвета черного дерева расширились на миллиметр, и с полминуты он сидел неподвижно. Потом спросил ровным голосом:

— В самом деле?

— В самом деле. — Хауксберг развил перехваченную инициативу. — Их флот выйдет в море в ближайшие дни. Мы все равно не смогли бы удержать это в секрете от вас, как и наш контакт с шираво. Я могу уже сегодня сказать вам то, о чем будет заявлено официально: флот не станет вести боевых Действий, разве что в целях самозащиты. Надеюсь, мерсейские добровольцы тоже воздержатся от участия в каких-либо насильственных акциях. Если же это произойдет, терранские войска, естественно, будут вынуждены вмешаться. Однако мы предпочли бы мирно отправить своих послов под воду и дать им возможность договориться о перемирии с видами на прочный мир.

— Вот как. — Рунеи забарабанил пальцами по столу.

— Наша ксенологическая информация ограничена. И мы, конечно, не намерены проявлять детской доверчивости на первых порах. Нам очень помогло бы, если бы вы убедили, э-э, Шестиконечник принять нашу делегацию и выслушать ее.

— Совместная террано-мерсейская комиссия…

— Не сейчас, комендант. Прошу вас, не сейчас. Мы не планируем ничего, кроме неформальных предварительных разговоров.

— Вы хотите сказать, что адмирал Энрикес не позволит своим людям участвовать в переговорах, в которых участвуют мерсейцы.

Правильно понимаешь.

— Нет-нет. Это было бы слишком невежливо. Мы просто хотим избежать осложнений. Не вижу ничего плохого в том, что моряне будут держать вас в курсе событий. Но мы должны знать, на чем стоим — нам придется изучить их хорошенько, прежде чем выдвигать какие-то разумные предложения; а вы, к сожалению, отказываетесь поделиться своей информацией.

— Я поступаю так, как мне приказывают.

— Вот-вот. Политика обеих сторон должна быть изменена, если мы хотим хоть как-то сотрудничать, не говоря уж о совместных комиссиях. Для решения этой проблемы я и направляюсь на Мерсейю.

— Эти копыта будут ступать медленно.

— Что? Ну да. Мы в таком случае говорим о колесах. Разумеется, даже при наличии величайшей доброй воли, ни одно правительство не сможет прекратить такой конфликт в один день. Но мы с вами способны положить этому начало. Мы придержим курсовикян, а вы придержите Шестиконечник. Прекратим все военные действия в Злетоваре впредь до дальнейших распоряжений. Я уверен, что подобные ограничительные меры в вашей власти.

— Да. Как и в вашей. Но туземцы могут не согласиться. Если какая-либо сторона решит действовать, я буду обязан поддержать морян.

«Или если ты велишь им действовать, — подумал Хауксберг. — Ты это можешь. В таком случае Энрикесу ничего не останется, как воевать. Но я верю в твою честность, верю, что тебе тоже хочется остановить эту войну, пока еще возможно.

Приходится верить. В противном случае мне остается только вернуться домой и помочь подготовить Терру к звездной войне».

— Вы, конечно, будете получать официальные бюллетени, как положено, — сказал он. — Я просто хотел сам предварительно поговорить с вами. И я останусь здесь, пока не станет ясно, что вышло из нашей попытки. Звоните мне в любое время.

— Благодарю вас. Доброго дня, милорд.

— Доброго дня, ком… фодайх. — Хотя разговор шел на англике, Хауксберг весьма гордился своим эрио.

Экран погас. Он закурил сигарету. Что теперь? Теперь, милый, сиди и жди, что будет. Ты, конечно, по-прежнему будешь получать рапорты, вести беседы, совершать инспекционные поездки, но все это через пень-колоду, преодолевая уничижительное отношение закоренелых милитаристов, считающих тебя надоедливым ослом. У тебя будет много досуга. А развлечений здесь не густо. Хорошо, что ты имел предусмотрительность взять с собой Перси.

Он встал и перешел из кабинета в гостиную. Она сидела там и смотрела анимофильм. Опять «Ундина» — бедная девочка, в здешней видеотеке не слишком богатый выбор. Он присел на ручку ее кресла и положил ей руку на плечо — голое, на ней блузка с низким вырезом, кожа теплая и гладкая, чувствуется слабый фиалковый аромат духов.

— Тебе эта штука еще не надоела? — спросил он.

— Нет. — Она продолжала смотреть фильм, голос у нее был мрачный и губы подрагивали. — А жаль.

— Почему жаль?

— Эта история пугает меня. Она напоминает, как далеко мы от дома, какое здесь все чужое… А мы собираемся забраться еще дальше.

Ундина — русалка, получеловек, полурыба, плыла в глубинах никогда не существовавшего моря.

— Мерсейя нам, пожалуй, ближе, — сказал Хауксберг. — Они уже достигли индустриальной стадии, когда мы их открыли. И быстро напали на мысль о космических путешествиях.

— Разве это приближает их к нам? Или нас — к нам самим? — Она крепко сплела пальцы. — Люди так небрежно говорят «гиперрежим» и «световой год». И никто не понимает. Не может или не хочет. Мы слишком мелки для этого.

— Только не говори, что ты овладела теорией гиперполета, — подзадорил он.

— О нет. У меня мозги не так устроены. Но я старалась. Серии квантовых скачков, не пересекающие промежуточных пространств и поэтому не достигающие истинной скорости и не ограниченные пределом скорости света… хорошо звучит, по-научному, да? А знаешь, что представляется мне, когда я это говорю? Призраки, вечно скачущие во тьме. Ты когда-нибудь задумывался, что такое один несчастный световой год, как он огромен?

— Ну-ну, — он погладил ее по голове, — ты ведь там будешь не одна.

— С твоим штатом. С твоими слугами. Маленькие людишки с маленьким мозгом. Рутинеры, поддакиватели, вся жизнь у них идет как по рельсам. Что они такое между мной и ночью? Я их уже видеть не могу.

— Я тоже буду там.

— Присутствующие исключаются, — чуть улыбнулась она. — Но ты всегда так занят.

— С нами полетят двое-трое флотских. Может, они тебя заинтересуют. Они не то, что придворные и бюрократы.

— Кто? — сразу просветлела она.

— Мы тут беседовали с командором Абрамсом, и я, сам не зная как, предложил ему сопровождать нас в качестве эксперта по морянским делам. Он нам понадобится. Лучше, конечно, было бы взять Райднура: он настоящий авторитет в этой области, если Терра вообще располагает таковым. Но его именно поэтому нельзя отпускать отсюда. — Хауксберг выпустил длинную струю дыма. — Чтобы не подвергать явной опасности. Абрамс тоже не оставил бы свой пост, если бы не видел шанса собрать больше информации, чем возможно на Старкаде. Что может скомпрометировать нашу миссию. И как это он так ловко навел меня на мысль пригласить его?

— Чтобы этот старый медведь манипулировал тобой? — развеселилась Перси.

— Хитрый медведь. И беспощадный. Почти фанатик. Однако он нам пригодится, и я буду неусыпно следить за ним. Думаю, он возьмет с собой парочку адъютантов. Красивых молодых офицеров, а?

— Ты достаточно красив и молод для меня, Марк. — Она потерлась головой о его плечо. Хауксберг выбросил сигарету в ближайшую урну.

— И не так уж я здорово занят.

День был сырой и пасмурный, с белыми барашками на свинцовом море. Ветер гудел в снастях, поскрипывал такелаж, «Стрелец» качало. За кормой шел весь остальной флот. На мачтах хлопали флаги. На одной из палуб виднелась герметическая палатка, кондиционированная для терран. Но на судне Драгойки находился только аквариум и при нем несколько человек. Она и ее команда бесстрастно наблюдали, как Райднур, штатский начальник ксенологической экспедиции, собирается освободить шираво.

Райднур был высокий, с песочными волосами; с его лица под шлемом не сходило напряженное выражение. Он прошелся по клавишам вокализатора, прикрепленного к стенке резервуара. Послышались звуки, которые без помощи техники мог воспроизвести только голосовой пузырь морского жителя.

Длинное тело в аквариуме зашевелилось. Губы, странно напоминающие человеческие, открылись, произнеся ответ. Джон Райднур кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Пускайте его.

Флэндри помог снять с аквариума крышку. Пленник выгнул хвост и одним великолепным прыжком вылетел из бака и оказался за бортом. Вода фонтаном брызнула на палубу.

Райднур, стоя у борта, смотрел вниз.

— До встречи, Полноводный, — сказал он.

— Его правда так зовут? — спросил Флэндри.

— Так переводится фраза, которую он произносит, — ответил ксенолог и выпрямился. — Не думаю, что в ближайшие несколько часов кто-то покажется. Однако к пятнадцати будьте готовы. Я пойду разберусь в своих записях.

Он ушел в свою каюту. Флэндри проводил его глазами. Много ли ему известно? Наверняка больше, чем он мог узнать от Чарли или из старых заметок. Абрамс как-то устроил… О Боже, снаряды, рвущиеся в Уянке!

Флэндри отогнал эту мысль и стал смотреть на команду, которая пойдет на погружение. Пара ксенологов, мичман технической службы и четверо крепких рядовых, имеющих опыт подводного плавания. Флэндри они более чужие, чем тигране.

Вся его слава за выигранный в Золотом заливе бой развеялась на этом резком ветру. Как и хмельное сознание того, что он, Доминик Флэндри, больше не желторотый юнец — его оценили по достоинству и обещали отметить в приказе как героя всех Курсовиков; он единственный человек, оказавшийся способным уговорить островитян пойти на мирные переговоры. Все это привело к неутешительным последствиям: теперь ему приходится идти под воду с терранским посольством, показывая тем самым тигранам, что он полностью одобряет эту миссию. И Райднур уже наказал ему не путаться под ногами.

Яну ван Зюйлю больше повезло!

Флэндри принял как можно более беззаботный вид и направился к Драгойке. Она встретила его мрачным взглядом.

— Не хочу я, чтобы ты уходил вниз.

— Пустяки, — сказал он. — Замечательное приключение. Я жду этого с нетерпением.

— Там лежат кости наших матерей, потопленных ими. Там нет ни солнца, ни лун, ни звезд, только мрак и холодные быстрые течения. Повсюду враги, повсюду напасти. В бою было лучше.

— Я скоро вернусь. При первом погружении мы должны только выяснить, позволят ли они нам поставить свой купол на дне. Как только это будет сделано, ваш флот сможет отправиться восвояси.

— Но сколько ты пробудешь там, в том куполе?

— Не знаю. Надеюсь, что не дольше нескольких дней. Если все пойдет как надо, во мне, — Флэндри приосанился, — уже не будет такой нужды. Я больше буду нужен на суше.

— К тому времени я уеду, — сказала Драгойка. — «Стрелец» так и не доставил свой груз, и Сестры хотят воспользоваться перемирием, пока оно длится.

— Но ведь ты же вернешься. Вызови меня, когда будешь дома, и я мигом примчусь в Уянку. — Он потрепал ее по руке. Она сжала его пальцы.

— Однажды ты уйдешь навсегда.

— Ну… ведь это не мой мир.

— Хотела бы я увидеть твой, — задумчиво сказала она. — Рассказы, которые мы слышим, картины, которые мы видим, — все это словно сон. Словно затерянный остров. Может, он в самом деле существует?

— Боюсь, что нет. — Флэндри не знал, почему во всех сухопутных культурах Старкада повторяется мотив Эдема. А интересно бы узнать. Если б не эта проклятая война, люди могли бы спокойно изучить планету. Ему и самому хотелось бы этим заняться.

Но нет. Теперь в Империи почти не занимаются исследованиями ради чистой науки. Стремление к иным мирам умерло в человеке. Может быть, из-за Смутных Времен, приведших к огрублению цивилизации? Или просто потому, что человек, убедившись в своей неспособности подчинить себе Галактику и закрепив за собой малую ее часть, потерял интерес ко всему, кроме себя? Древний дух первопроходства можно еще оживить. Но для этого должна пасть Империя. А он, Флэндри, поклялся ее защищать. Надо будет получше вникнуть в книги, которые дал ему Абрамс. Пока что они только создали путаницу у него в голове.

— Ты думаешь о высоком, — сказала Драгойка.

— Напротив, — принужденно рассмеялся он. — Я думаю о еде, веселье и женщинах.

— Да. О женщинах. — И она тоже засмеялась. — Ну, попробую развеселить тебя хотя бы. Что скажешь об игре в яволак?

— Никак не могу запомнить эти проклятые правила. Но если мы соберем несколько игроков, то у меня с собой есть карты, и есть такая терранская игра, которая называется покер.

Над водой поднялась гладкая синяя голова. Флэндри не понял, кто это — Полноводный или кто-то другой. Плавники трижды хлопнули по воде.

— Это сигнал нам, — сказал Райднур. — Пошли.

Он отдал приказ по радио. Подводная команда облачилась в скафандры, которые будто бы выдерживают давление на километровой глубине. («Ну почему я подумал «будто бы»?» — огорчился Флэндри.) Он протопал по палубе и в свою очередь опустился за борт. Последнее, что он увидел над водой, была машущая ему Драгойка. Потом перед глазами проплыл, уходя вверх, корпус судна и началась зеленая вода. Он оттолкнулся, включил переговорное устройство и мотор за спиной. Пуская пузыри, он присоединился к остальным. Тому, кто занимался тренировками в космическом скафандре, под водой двигаться легко… Черт! Он забыл, что вода тормозит движение.

— Следуйте за мной плотным строем, — раздался в наушниках голос Райднура. — И, Бога ради, не вздумайте открывать стрельбу.

Существо, которое не было рыбой, плыло во главе. Вода потемнела. Но фонари им не понадобились, когда они достигли дна, — море было мелкое. Флэндри несся вперед в сумерках, которые быстро превращались во мрак. Над головой виднелся, словно сквозь замерзшее окно, тусклый круг света. Внизу рос лес. Длинные ветви, похожие на пальмовые, тянулись вверх, зеленые, желтые и коричневые. Массивные стволы окутывала паутина. Моллюски, часто огромные, покрытые более мелкими раковинами, цеплялись за кружевные, нежных оттенков кораллы. Стайка ракообразных маршировала — другого слова не подберешь — через луг водорослей. Вверху извивалась рыба вроде угря. Крошечные существа с плавниками, все в радужную полоску, мелькали между деревьями. Да ведь тут очень красиво!

Чарли — нет, Полноводный — привел флот к месту в середине моря, куда редко заходили корабли. Чем он руководствовался, оставалось тайной. Но Мерцающая Раковина находилась рядом.

Как понял Флэндри, шираво Злетовара жили в шести городах, расположенных по окружности, и между ними. Дом Прилива и Рифовый Замок помещались в конце Цепи. Курсовикяне давно знали о них и порой совершали на них набеги, забрасывая их камнями, а порой из этих городов нападали на тигранский флот. Но о Мерцающей Раковине, Гроте, Кристальном и Крайнем, стоявших на краю огромного подводного обрыва, называемого Провалом, никто даже не подозревал. Прикинув, как города сообщаются друг с другом, Флэндри пришел к выводу, что Шестиконечник вполне можно назвать Звездой Давида. Не так-то просто сделать хороший перевод со столь чуждого языка.

Издалека через воду донеслась барабанная дробь. Впереди показался отряд, насчитывающий больше сотни пловцов. На них были костяные шлемы и чешуйчатые кожаные латы, а в руках обсидиановые копья, топоры и кинжалы. Проводник перемолвился с их предводителем, они окружили терран и вместе с ними поплыли дальше.

Теперь внизу потянулись, так сказать, сельскохозяйственные угодья. Флэндри видел возделанные поля, косяки рыб в плетеных загонах, цилиндрические матерчатые дома, прикрепленные якорями к скалам. Невдалеке проехала повозка — крытая кожей торпеда со стабилизирующими плавниками, которую тащила рыба размером со слона, погоняемая возницей-шираво. Он, наверное, ехал из какой-то пещеры или впадины, потому что при нем был фонарь, рыбий пузырь, наполненный, очевидно, фосфоресцирующими микроорганизмами. Поближе к городу Флэндри увидел мельницу. Она стояла на возвышении — ну, скажем уж, на холме — и от эксцентрикового рабочего колеса шел вал куда-то вверх. Направив туда лазерный луч и поставив линзы шлема на увеличение, Флэндри разглядел на другом конце сферу, плавающую на поверхности моря. Стало быть, используется энергия прилива.

Впереди возникла Мерцающая Раковина. Город выглядел хрупким, непрочным, нереальным — подходящая декорация для их балета. В этом не знающем перемен погоды мире стены и крыши служили лишь для прикрытия от посторонних глаз и были сделаны из многоцветных тканей, свободно натянутых, чтобы их шевелило течение, на каркасы, придающие им самые фантастические изгибы. Верхние этажи были шире нижних. С приближением ночи на углах зажигались фонари. Улиц, за ненадобностью грунтового движения, здесь не существовало; но горожане, то ли в целях борьбы с илом, то ли ради красоты, вымостили промежутки между домами гравием и развели там сады.

Собралась толпа жителей. В ней было много женщин — они держали младенцев у груди, а детишек постарше на поводке. Одежды почти ни на ком не имелось — только украшения. Над толпой стоял гул разговоров, напоминающий шум прибоя. Вообще же здешние обыватели были спокойнее и вели себя лучше, чем тигране или люди.

В центре города, на другом холме, стояло здание из обработанного камня. Основная часть этого прямоугольного строения была лишена крыши и представляла собой колоннаду; но позади уходила вверх башня, по ширине равная фасаду, с верхушкой из толстого стекла, чуть выступающей над поверхностью воды. Если она и внизу герметически закрыта, а скорее всего так и есть, то должна ярко освещать все здание. При всем различии архитектуры белый портик напомнил Флэндри терранский Парфенон. Мичман видел однажды его воспроизведение… Их отряд направлялся как раз туда.

Что-то затмило свет над головой. Упряжка рыб тянула подводную лодку. Ее сопровождала группа пловцов с мерсейским огнестрельным оружием в руках. И Флэндри внезапно вспомнил, что он здесь среди врагов.

Глава 8

Когда за городом поставили купол, приспособленный для долгого проживания человека, Флэндри собрался было заняться кратким историко-философским курсом профессора Абрамса. А что еще тут делать, кроме как бить баклуши и дожидаться, когда командование сочтет, что авторитет мичмана Райднуру больше не нужен, и отзовет Флэндри обратно в Хайпорт?

Но на поверку жизнь здесь оказалась сплошным удовольствием.

Моряне интересовались терранами ничуть не меньше, чем терране ими. Возможно, даже больше; и после всех ужасов, которые им, конечно, наговорили мерсейцы, их стремление самим добиться правды просто поражало. Впрочем, моряне, хотя и были хорошими бойцами и порой совершенно не ведали жалости, казались менее свирепыми от природы, чем люди, тигране или мерсейцы.

Райднур со своими коллегами безвылазно сидел в Храме Неба, ведя бесконечные беседы с властями Звезды Давида. Он только застонал, когда незанятых членов его команды стали приглашать на экскурсии.

— Будь вы подготовлены, Бог ты мой, сколько можно было бы узнать! Ну что ж, раз в профессионалах у нас недостаток, придется использовать вас, любителей, — и если вы не будете замечать все до мелочей, я лично произведу на вас операцию ножом для масла.

Так Флэндри то с одним, то с другим товарищем начал совершать многочасовые прогулки. Поскольку никто из них не знал ни туземного языка, ни эрио, их постоянным гидом стал Слюда, немного владевший курсовикским и обученный мерсейцами пользоваться портативным вокализатором. (Сухопутный язык здесь постепенно перенимали от пленных. Флэндри восхищала изобретательность, с которой технически отсталые подводные жители сохраняли пленников живыми в течение многих недель, но другие подробности заставляли его содрогаться и надеяться всем сердцем, что эта вековая вражда наконец кончится.) Кроме Слюды, он познакомился с Ярким Плавником, Кратким Путем, Шустрым, а еще со знахаркой по имени Целительница. Все они обладали яркой индивидуальностью, и охарактеризовать их в двух словах было не легче, чем любого человека.

— Мы рады, что вы выступили с мирным предложением, — сказал Слюда при первом знакомстве. — Так рады, что велели мерсейцам, несмотря на всю оказанную ими помощь, держаться подальше, пока вы тут.

— Я давно подозревала, что нас и жителей суши сделали фигурами в большой игре, — добавила Целительница через его посредство. — Счастье, что вы задумали это прекратить.

У Флэндри пылали уши под шлемом. Уж он-то знал, как мало в их действиях альтруизма. Ходили слухи, что Энрикес открыто воспротивился предложению Хауксберга и сдался только, когда виконт пригрозил устроить ему перевод на Плутон. Абрамс одобрил переговоры — он приветствовал любой шанс раздобыть новые факты, но оптимизма по этому поводу не проявлял.

Не проявлял его и Краткий Путь.

— Мир с Охотниками? Это даже звучит противоречиво. Разве может жаброзуб безнаказанно проплыть мимо голохвоста? Надо принимать помощь зеленокожих, пока они ее предлагают. Это наш долг по отношению к нашим городам и к тем, кто от нас зависит.

— Но ведь пока они поддерживают нас, их противники вынуждены поддерживать Охотников, — возразил Яркий Плавник. — Лучше всего будет, если и те и другие чужеземцы уйдут и у нас восстановится старинное равновесие.

— Ну, не знаю, — не уступал Краткий Путь. — Мы могли бы одержать решающую победу…

— Не прельщайся этим и не забывай о возможности сокрушительного поражения, — предостерегла Целительница.

— Да ну вас в Провал с вашим собиранием костей! — воскликнул Шустрый. — Мы опоздаем в театр. — И он метнулся прочь, сделав стремительный пируэт.

От Флэндри ускользнула суть драмы, представленной в феерическом коралловом гроте. Он понял только, что это недавно сочиненная трагедия в классическом стиле. Но волшебная грация движений, торжественная музыка голосов, струнных и ударных, безупречная стройность всего зрелища тронули его до глубины души. Публика реагировала на спектакль криками, всплесками, а под конец устроила танец в честь автора и труппы.

Скульптура и живопись, которую ему показывали, на его взгляд была абстрактной, но и в таком качестве больше радовала глаз, чем все, созданное на Терре за многие века. Он смотрел на свитки из рыбьей кожи, исписанные чернилами на рыбьем жире, и ничего в них не понимал. Однако их было так много, что в них определенно содержалось большое количество мудрых мыслей.

Флэндри занялся математикой и естествознанием, и они привели его в бурный восторг. Он недалеко ушел от тех дней, когда эти науки раскрывались перед ним, как цветы, и поэтому мог по достоинству оценить то, чего достигли здесь.

Ибо моряне (ему не хотелось у них дома пользоваться курсовикским словом «шираво», и больше никогда он не станет называть их водяными) жили совершенно в иной, чем он, вселенной. И пусть они были столь многого лишены — и огня, за исключением вулканических кратеров, где они выплавляли драгоценное стекло, и металла, пусть астрономия у них поневоле находилась в зачаточном состоянии, а водная среда затрудняла выработку законов движения, тяготения и распространения света — они уже пришли к идеям, которые не только были вполне здравыми, но и напрямую вели к открытиям, которых человечество не знало до Планка и Эйнштейна.

Зрение у них не доминировало над всеми внешними чувствами, как у людей. Ни один глаз не может видеть далеко под водой. По меркам Флэндри они были близорукими, и зрительные центры их мозга обладали сравнительно меньшей способностью к восприятию. С другой стороны, их осязание, ощущение своего тела, обоняние, способность различать температуру и еще менее привычные человеку нюансы были невероятно развиты. Воздух был для них враждебной стихией; они преодолевали, но не могли полностью победить инстинктивный страх перед ним, подобный страху человека перед водной стихией.

Поэтому пространство было для них скорее относительной величиной, чем измерением. Согласно их практическому опыту, оно являлось неограниченным, но конечным. Кругосветные экспедиции лишь прибавляли этому положению основательности и остроты.

Опираясь на это древнее наблюдение, подводные математики отвергали понятие бесконечности. Один философ, с которым Флэндри побеседовал при посредстве Слюды, утверждал, что с точки зрения эмпиризма бессмысленно говорить о каких-то числах выше факториала N, где N — сумма всех распознаваемых частиц во Вселенной. Что могут исчислять такие большие числа? Нуль он признавал как полезное понятие, относящееся к категории несуществующего, но не как число. Наименьшая из возможных величин должна быть обратна наибольшей. Можно считать от этой величины до числа N; но если зайти за этот предел, числа станут уменьшаться. Числовая ось устроена не по линейному, а по круговому принципу.

Флэндри не настолько владел математикой, чтобы определить, насколько эта система самодостаточна. Но в меру своих знаний полагал, что она таковой была. В ней существовали даже любопытные версии отрицательных чисел, иррационалов, мнимых величин, приближенного исчисления, дифференциальной геометрии, теории уравнений и прочего — он не знал всех терранских эквивалентов.

Теоретическая физика соответствовала математике. Пространство рассматривалось как дискретная величина. Признавалась разрывность между разными видами пространства. Возможно, это было лишь обобщением практического опыта, подтверждавшим резкое различие между водой, сушей и воздухом, но идея слоистого пространства хорошо сочеталась с экспериментальными данными и создавала близкую параллель с релятивистской концепцией о метрике, меняющейся от точки к точке, а также с волновой механикой, на которой основана и атомная физика, и теория гипердвижения.

Время моряне также не считали бесконечным. Приливы, времена года, весь ритм жизни заставляли предположить, что Вселенная постоянно возвращается в начальную стадию и вновь начинает цикл, который было бы неверно называть бесконечным. Не имея средств точного измерения времени, философы пришли к выводу, что оно неизмеримо по существу. Они отрицали понятие одновременности: как можно говорить, что отдаленное событие произошло одновременно с близким, если известие о первом событии доставляет пловец, чья средняя скорость непредсказуема? Здесь опять-таки ошеломляло сходство с теорией относительности.

Биология была развита хорошо во всех макроскопических областях, включая законы генетики. Практическая физика, в противоположность теоретической, все еще находилась на ньютоновском уровне, а химия пребывала в зачаточном состоянии. Но Иуда на Ио, думал Флэндри — дайте этим ребятам аппаратуру, пригодную для использования под водой, и еще неизвестно, до чего они дойдут!

— Давай, шевели плавниками, — нетерпеливо сказал Шустрый. — Мы отправляемся в Рифовый Замок.

По дороге Флэндри мобилизовал все свои небольшие знания, чтобы разобраться в структуре здешнего общества. Основы мировоззрения морян ускользали от него. Можно было сказать, что обитатели Звезды Давида — частично последователи Аполлона, а частично Диониса, но это только метафоры, от которых давно отказалась антропология и которые только вредят в общении с инопланетянами. С политикой (если и это слово годилось здесь) дело обстояло проще. Более стадные, более приверженные церемониям, чем большинство человечества, менее импульсивные и путешествующие с большей легкостью, чем сухопутные существа, моряне Старкада формировали крупные нации без особого соперничества.

Злетоварская культура была иерархической. Правители получали свой сан по наследству, как и многие моряне в большинстве сфер своей жизни. На индивидуальном уровне существовало подобие крепостного права, привязывающее не к месту, а к хозяину. Женщины имели этот статус по отношению к своим полигамным мужьям.

Но все эти выражения только сбивали с толку. Те, кто принимал решения, не навязывали их остальным. В отношениях между классами не существовало никаких формальностей. Можно было выдвинуться благодаря своим заслугам: так Целительница завоевала себе независимость и значительный авторитет. Пренебрежение долгом, в особенности по отношению к подчиненным, влекло за собой понижение. Система занималась только тем, что распределяла права и обязанности.

Терре все это было известно, но только в теории. На практике такого никогда не получалось. Человек слишком жаден, слишком ленив. Но у морян как будто выходило неплохо. По крайней мере, Слюда уверял, что такой порядок держится уже много поколений, и Флэндри не замечал здесь недовольства.

Рифовый Замок совсем не походил на Мерцающую Раковину. Здесь дома из камня и коралла были построены в подводных шхерах небольшого островка. Жители были более подвижны, менее созерцательны, чем их собратья с морского дна; Слюда отзывался о них с презрением, как о торгашах, у которых одна нажива на уме.

— Но должен сознаться, они мужественно несут неравную долю столкновений с Охотниками, которая им выпала, и это они шли в авангарде нашей недавней атаки: на это требовалась смелость, ведь о мерсейской лодке никто не знал.

— Как не знал? — удивился Флэндри.

— Ну, правителей, может, и известили. А нам было известно только одно: когда подадут сигнал, наши снабженные ногами отряды должны высадиться на берег и уничтожить там все, что будет возможно, а пловцы тем временем должны топить корабли.

— Ага. — Флэндри не стал распространяться о своем вкладе в крушение этого плана. Он испытывал огромное облегчение. Если бы Абрамс узнал от Полноводного о готовящемся обстреле города, то вынужден был бы принять какие-то контрмеры. Но раз Полноводный сам ничего не знал… Флэндри был рад, что не надо больше искать оправданий для человека, который становился его идолом.

Компания отправилась на рифы за чертой города, чтобы посмотреть верхние бассейны. Ревел прибой, дробились длинные лазурно-изумрудные валы, брызгая белой пеной под ясным небом. Моряне резвились, прыгая в волнах, заплывая в каналы, где скрещивались течения. Флэндри скинул душную скорлупу скафандра, оставив только шлем, и ощутил всю полноту жизни.

— В другой раз сводим тебя в Крайний, — сказал Слюда на обратном пути. — Это нечто особенное. Сразу за ним начинается бездна, где все светится — рыбы и растения. Скалы там изъедены временем и окрашены в мертвенный цвет. Вода отдает вулканом. Но тишина — тишина!

— Жду с нетерпением, — сказал Флэндри.

— Что? А, да. Вдыхаешь аромат будущего.

Пройдя через шлюз и очутившись в терранском куполе, Флэндри ощутил чуть ли не отвращение. Тесный, зловонный, неуютный пузырь, забитый волосатыми телами, которые при каждом движении преодолевают свой вес! Он начал стягивать с себя белье, собираясь пойти в душ.

— Как прогулялись? — спросил Райднур.

— Превосходно, — просиял Флэндри.

— Да, ничего, — сказал мичман Куарлес, который был вместе с ним. — Но возвращаться всегда приятно. Как насчет того, чтобы показать нам фильм с девочками?

Райднур включил диктофон у себя на столе.

— Сначала дело. Послушаем ваш отчет.

Флэндри проглотил нехорошее слово. Приключения теряют всякий вкус, когда из них извлекают информацию. Пожалуй, ему не так уж и хочется стать ксенологом.

Выслушав рассказ, Райднур скорчил гримасу:

— Мне бы чертовски хотелось, чтобы и моя часть работы выполнялась столь же успешно.

— А что, есть проблемы? — забеспокоился Флэндри.

— Полный тупик. Беда в том, что курсовикяне уж слишком загребущие. Их охота, рыбная ловля, сбор растений действительно наносят серьезный ущерб морским ресурсам, которые не отличаются изобилием. Здешние власти отвергают любые условия, которые не включали бы в себя отказ островитян от эксплуатации моря. А островитяне, разумеется, никогда не откажутся от нее. Они просто не могут этого сделать, не подрывая собственную экономику и не обрекая себя на голод. Поэтому я пытаюсь убедить Шестиконечник отказаться от дальнейшей помощи мерсейцев. Так мы могли бы вывести Злетовар из мясорубки тотальной войны. На это моряне отвечают, очень резонно, что помощь, которую мы сами оказали курсовикянам, нарушила прежний баланс сил. И не можем же мы забрать обратно свои подарки. Мы бы восстановили островитян против себя — чем, конечно, не замедлили бы воспользоваться агенты Рунеи. — Райднур вздохнул. — У меня еще остается надежда добиться двустороннего перемирия, но она становится все слабее.

— Но не можем же мы снова начать убивать морян! — запротестовал Флэндри.

— Так-таки и не можем? — сказал Куарлес.

— После того что мы видели, после того что они для нас сделали…

— Что ты как маленький! Мы принадлежим Империи, а не каким-то раками общипанным ксено.

— Вас здесь так и так не будет, Флэндри, — сказал Райднур. — Приказ на вас пришел еще несколько часов назад.

— Приказ?

— Вы направляетесь в распоряжение командора Абрамса в Хайпорте. Амфибия придет за вами завтра, в семь тридцать по терранскому времени. Специальное задание — не знаю какое.

Абрамс откинулся на спинку стула, закинул ногу на видавший виды письменный стол и сильно затянулся своей сигарой. — Ты правда предпочел бы остаться под водой?

— В настоящий момент — да, сэр, — ответил Флэндри, сидевший на краешке стула. — Ко мне там относились с интересом, и, кроме того, я чувствовал, что приобретаю что-то. Информацию… дружбу… — Он умолк.

— Скромный парнишка, нечего сказать. Значит, ты, по-твоему, вызвал к себе интерес. — Абрамс выпустил колечко дыма. — Нет, я понимаю, что ты хотел сказать. Ты, в общем, прав. Если бы дела обстояли иначе, я не стал бы вытаскивать тебя на сушу. А ты даже не спросил меня, что я планирую на твой счет.

— Сэр?

— Лорд Хауксберг через пару дней отправится на Мерсейю. Я сопровождаю его в качестве советника — так сказано в приказе. Мне полагается адъютант. Как тебе такая работка?

Флэндри поперхнулся. Сердце у него подскочило, и он не скоро заметил, что сидит с открытым ртом.

— Само собой, — продолжал Абрамс, — я надеюсь собрать там кое-какие сведения. Без всяких мелодрам — полагаю, на это у меня компетенции хватит. Просто буду держать глаза и уши настороже. И нос тоже. Пока что ни от кого из наших дипломатов, атташе, торговых представителей — ни от одного источника не было особого толку. Мерсейя слишком удалена от Терры. Почти все наши контакты происходили на крайне грубом силовом уровне типа «а ты кто такой?» Теперь у нас появился шанс пообщаться в менее суровой обстановке. Мне, конечно, следовало бы взять с собой опытного, испытанного человека. Но их у нас нехватка. Ты показал себя довольно крутым и находчивым для своих лет. Небольшой опыт службы в разведке станет хорошим трамплином в твоей карьере, если я добьюсь-таки твоего перевода. Ну а еще ты улетишь с этой несчастной планеты, совершишь путешествие на роскошном корабле, увидишь экзотическую Мерсейю, а возможно, и другие места, и кто знает — вдруг ты вернешься на Терру и тебя больше не пошлют на Старкад, даже если ты останешься в летчиках. Кроме того, ты заведешь весьма полезные для себя связи. Ну так как?

— Д-да, сэр! — с трудом выговорил Флэндри.

Абрамс прищурился.

— Не очень-то радуйся, сынок. Это тебе не увеселительная прогулка. До отлета тебе придется забыть про сон и жить на стимтаблетках, усваивая то, что должен знать мой адъютант. Ты будешь везти на себе все, начиная от секретарских обязанностей и кончая уходом за моими мундирами. В пути ты энцефалографическим методом впихнешь в себя язык эрио и столько мерсейологии, сколько мозги способны выдержать. Вряд ли нужно предупреждать, что впереди у нас не карнавал. На месте ты, если повезет, будешь пахать день и ночь. А не повезет, взорвется наша звезда — ты будешь уже не светлым небесным рыцарем, а объектом охоты, и если тебя возьмут живым, их методы допроса не оставят от твоей личности камня на камне. Подумай.

Флэндри не стал думать. Он пожалел только о том, что, вероятно, никогда больше не увидит Драгойку, но эта боль кольнула и прошла.

— Сэр, — заявил он, — вы нашли себе адъютанта.

Глава 9

Размер «Гудящей Маргреты» не позволял ей совершать посадки на планетах. При ней имелись катера, которые и сами по себе были небольшими космическими кораблями. Официально она принадлежала Най Кальмару, практически — служила яхтой очередному его виконту, но иногда использовалась для нужд Империи, далеко превосходя в отношении комфорта любой корабль военного флота. Оставив орбиту Старкада, она начала ускорение на гравитонах. Вскоре она вышла в открытый космос и получила возможность перейти на гиперрежим, обогнав свет. Несмотря на ее массу, мощность двигателя и высокая фазовая частота обеспечивали ей такую же наивысшую псевдоскорость, какой достигает военный корабль класса «планета». Солнце, от которого она стартовала, вскоре уменьшилось до размеров звезды, а там и совсем затерялось. Если бы смотровые экраны не компенсировали аберрацию и эффект Доплера, Вселенная выглядела бы искаженной до неузнаваемости.

Однако созвездия все же менялись медленно. Проходили дни за днями, а корабль все шел через ничейное пространство. Лишь один раз монотонность нарушил сигнал тревоги, тут же сменившийся сигналом «чисто». Силовые экраны «Маргреты», отражающие радиацию и межзведные атомы, на одну микросекунду столкнулись с несколько более крупной частицей материи — камушком граммов на пять. Хотя такой контакт мог бы повредить корпус, учитывая разницу кинетических скоростей, и хотя такие метеороиды встречаются в Галактике с частотой примерно 10^30, вероятность такого столкновения все же слишком мала, чтобы о ней беспокоиться. А однажды в пределах светового года от «Маргреты» прошло другое судно, и детекторы засекли его «кильватер». Анализ показал, что корабль имиритский, им управляют существа, дышащие водородом, чья цивилизация почти непостижима ни для людей, ни для мерсейцев. В этой части космоса они циркулируют довольно оживленно. Этот признак жизни в пространстве долго был предметом взволнованных обсуждений — так велико оно, это пространство.

Настал наконец день, когда Хауксберг с Абрамсом, беседуя вдвоем, засиделись далеко за дневную вахту. До сих пор их отношения были сдержанными и корректными. Но путешествие приближалось к концу, и оба они ощущали потребность лучше узнать друг друга. Виконт пригласил командора пообедать вдвоем в своих личных апартаментах. Шеф-повар ради такого случая превзошел сам себя, а дворецкий посвятил немало времени выбору вин. На коньячной стадии дворецкий понял, что теперь может удалиться, оставив одну бутылку на столе, а другую в резерве, и отправиться спать.

Корабль жил своей жизнью — гудели двигатели и вентиляторы, порой раздавался оклик, когда двое вахтенных встречались в коридоре. Приглушенный свет мягко лежал на картинах и драпировках. В воздухе стоял запах вереска, на который накладывался табачный дым. После Старкада приятно было вновь испытать терранский вес, поддерживаемый гравиторами; Абрамс до сих пор наслаждался чувством легкости, и ему часто снилось, что он летает.

— Истые пионеры, значит? — Хауксберг закурил новую сигару. — Это интересно. Надо будет как-нибудь посетить Дейан.

— Вряд ли вы найдете там что-то привлекательное, — пробурчал Абрамс. — Обыкновенные люди.

— И дикая пустыня, которую они преобразовали. Я понимаю, — кивнул Хауксберг. — Вы не можете не быть хотя бы немного шовинистом, происходя из такой среды. Но это опасная позиция.

— Еще опаснее сидеть и ждать, когда враг придет, — проговорил Абрамс сквозь собственную сигару. — У меня жена, дети и целый миллион родни. Мой долг перед ними — удерживать мерсейцев на расстоянии вытянутой руки.

— Нет. Ваш долг — сделать так, чтобы в этом не было нужды.

— Отлично, лишь бы мерсейцы согласились.

— А почему бы им не согласиться? Нет, погодите, — вскинул руку Хауксберг. — Позвольте закончить. Меня не интересует, кто первым начал. Это ребячество. Факт в том, что мы действительно являемся великой державой среди дышащих кислородом обитателей известной нам Галактики. Предположим, такой же державой была бы Мерсейя? Разве вы не приветствовали бы создание человеком равной ей по силе империи? В противном случае мы бы оказались в их власти. А они не желали оказаться в нашей власти. Поэтому, когда мы стали замечать Мерсейю, она уже завладела достаточным количеством недвижимости, чтобы вызвать у нас тревогу. Мы ответили на это пропагандой, заключением новых союзов, дипломатией, экономическими маневрами, подрывной деятельностью, а кое-где дошло и до прямых вооруженных конфликтов. Это только утвердило их в нелестном мнении относительно наших намерений. И они в свою очередь стали отвечать, усиливая тем наши страхи. Положительная обратная связь. Не пора ли ее прервать?

— Я все это и раньше слышал. И не верю ни единому слову. Не знаю — может, в мои хромосомы заложена память об Ассирии, Риме и Германии. Но факт есть факт — если бы Мерсейя по-настоящему хотела разрядки, она могла бы ее получить хоть сейчас. Экспансия нас больше не интересует. Терра постарела и отяжелела. Мерсейя молода и полна прыти. Ей подавай всю Вселенную. А мы стоим на пути. Поэтому нас надо скушать, а все остальное пойдет на десерт.

— Ну, полно вам. Не дураки же они. Править всей Галактикой невозможно. Такая система неизбежно рухнет под собственной тяжестью. Все наши силы уходят на то, чтобы удержать уже имеющееся, а наше правление жестким не назовешь. Местное самоуправление в большинстве владений столь сильно, что, мне сдается, в имперской структуре развивается настоящий феодализм. Разве для мерсейцев наш пример не показателен?

— О, Бог мой, да. Еще как показателен. Но я не думаю, что они собираются копировать нас. Ройдхунат — не Империя.

— Да, у них представители кланов, владеющих землей, действительно выбирают верховным вождем представителя единственного безземельного клана. Но это детали.

— Да, представителя ваха Урдиолх. И это не детали. Это отражает всю их общественную концепцию. В будущем они видят множество автономных регионов, управляемых Мерсейей. Для них имеет значение раса, а не нация. Что и делает их гораздо опаснее простых империалистов вроде нас, которым лишь бы взять верх — а там мы готовы признать за другими видами равное право на существование. Так я, по крайней мере, сужу на основе доступной нам информации. На Мерсейе я надеюсь ознакомиться с трудами их философов.

— Сделайте одолжение, — улыбнулся Хауксберг. — Они вам скажут то же самое. Не вздумайте только осложнять обстановку всякими штучками из области плаща и кинжала, и все будет хорошо. — Улыбка погасла. — Но если из-за вас возникнут неприятности, я вас уничтожу.

Абрамс взглянул в его голубые глаза. Они вдруг сделались очень холодными и твердыми. Командор смекнул, что Хауксберг вовсе не тот фат, за которого себя выдает.

— Спасибо, что предупредили. Но черт возьми! — Офицер стукнул кулаком по столу. — Не потому мерсейцы пришли на Старкад, что у них душа болит за бедных угнетенных морян. Не думаю я также, что они наткнулись на эту планету случайно и теперь ищут способа спасти лицо, чтобы достойно уйти. У них там какой-то крупный интерес.

— Какой, например?

— Откуда мне, к черту, знать? Могу поклясться, что никто из их военных, служащих на Старкаде, тоже этого не знает. Не сомневаюсь, что лишь кучке высокопоставленных лиц на самой Мерсейе известно, в чем заключается высшая стратегия. И уж у них-то все рассчитано до мелочей.

— Может быть, какие-то ценные подводные месторождения?

— Вы же сами понимаете, что это смешно. Как и всякие идеи насчет того, что моряне, скажем, владеют секретом всеобщей телепатии. Если бы Старкад сам по себе имел какую-то ценность, Мерсейя преспокойно прибрала бы его к рукам. Если им нужна база, например для давления на Бетельгейзе, то в том секторе полно куда более подходящих планет. Но нет, им зачем-то понадобилось развязать там войну.

— Я тоже размышлял над этим, — задумчиво сказал Хауксберг. — Предположим, какие-то фанатики-милитаристы планируют решительную схватку с Террой. Добиться этого не так просто. Не говоря обо всем прочем, ни одна держава не в силах напасть на другую напрямую — слишком растянуты линии коммуникаций. Поэтому, раздувая войну на самом по себе бесполезном Старкаде, они надеются довести дело до столкновения. Притом в дальнем космосе, где ни одна полезная планета не пострадает.

— Это возможно, — сказал Абрамс. — У меня тоже имеется такая рабочая гипотеза. Но все-таки что-то тут не так.

— Я собираюсь их предостеречь. Неофициально, в частном порядке, чтобы не ранить гордость и все такое. Если мы сумеем выяснить, кто в их правительстве мыслит здраво, то будем негласно сотрудничать только с этими лицами, оставив ястребов в стороне.

— Беда в том, что они там все здраво мыслят. Только исходные данные для мышления у них не такие, как у нас.

— Это вы не рассуждаете здраво, старина. У вас паранойя на этот счет. — Хауксберг снова налил бокалы, наполнив тишину чистым журчащим звуком. — Давайте выпьем, и я объясню вам, в чем ваша ошибка.

Офицерская кают-компания пустовала. Перси заказала в буфете полбутылки портвейна, но не стала включать флюоропанели. Здесь, на веранде, достаточно света проникало и через огромный, от пола до потолка, иллюминатор. Этот рассеянный слабый свет, озарив щеку или локон, вновь терялся в наполненном шорохами мраке.

Звезды были его источником, неисчислимые грозди звезд, белые, голубые, желтые, зеленые, красные, холодные и немигающие на фоне абсолютной ночи. Млечный Путь струился, как сияющий дым, а туманности и соседние галактики светились на краю кругозора. Жуткая это была красота.

Перси сидела в кресле напротив Флэндри, и ему не давали покоя ее глаза и ее фигура в тонкой, слегка фосфоресцирующей пижаме. Он напряженно застыл на своем сиденье.

— Да, вы правы, донна, — та, что поярче, это новая. Саксо тоже… тоже станет такой со временем.

— В самом деле? — Ее внимание льстило ему.

— Да. Он ведь относится к типу F, знаете ли. Развивается быстрее, чем менее массивные солнца вроде нашего Сола, и покидает главную последовательность более зрелищно. У красных гигантов, как Бетельгейзе, этот период длится недолго — а потом бах, и все.

— Но как же бедные туземцы?

Он принужденно усмехнулся:

— Не волнуйтесь, донна. Это случится не раньше, чем через миллиард лет, по всем спектроскопическим данным. Времени для эвакуации планеты больше чем достаточно.

— Миллиард лет. — Она передернулась. — Слишком большое число. Миллиард лет назад мы еще были рыбами в терранских морях, не так ли? Здесь все числа чересчур большие.

— Мне они, наверное, привычнее, чем вам. — Беззаботность плохо удавалась ему. Он с трудом разглядел, что уголки ее губ приподнялись в улыбке.

— Безусловно. Может быть, вы и мне поможете привыкнуть к ним.

Воротник его кителя был расстегнут, но сдавленность в горле не проходила.

— Бетельгейзе — интересный случай, — сказал он. — Эта звезда росла медленно по меркам нас, смертных. Аборигены успели создать индустриальную культуру и заселить Альфзар, а также более далекие планеты. До теории гипердвижения они еще не додумались, но у них существовала сильная межпланетная структура, когда терране до них добрались. Если бы мы не предложили им более эффективные средства, они покинули бы свою систему на субсветовых кораблях. Впрочем, спешить некуда. Бетельгейзе и через миллион лет не распухнет до такой степени, чтобы пришла нужда покидать Альфзар. Но у них свои планы на будущее. Интереснейший вид эти бетельгейзиане.

— Это верно. — Перси отпила глоток вина и подалась вперед. Ее нога, шелковисто поблескивающая в свете звезд, задела его ногу. — Однако я умыкнула вас после обеда не для того, чтобы слушать лекцию.

— Но… чем еще я могу быть полезен, донна? Скажите, и я с радостью… — Флэндри осушил свой бокал единым духом. Пульс его колотился как бешеный.

— Расскажите мне что-нибудь. О себе. Слишком уж вы застенчивы.

— О себе? — промямлил он. — В смысле, кто я такой?

— Вы — первый молодой герой, которого я встречаю. Дома герои все старые, седые и увешаны наградами. Беседовать с ними все равно что с горой Нарпа. Откровенно говоря, мне очень одиноко в этом рейсе. Вы единственный, с кем можно отдохнуть и почувствовать себя по-человечески. А вы и носа не высовываете из своего кабинета.

— Донна, это командор Абрамс загружает меня работой. Я не хочу показаться бирюком, но это в первый раз он предоставил мне свободное время — раньше он отпускал меня только спать. Но ведь лорд Хауксберг…

— Ему не понять, — пожала плечами Перси. — Да, он был добр ко мне, и без него я бы, наверно, до сих пор осталась второразрядной танцовщицей на Луне. Но ему не понять.

Флэндри открыл было рот, но закрыл снова и подлил себе вина.

— Давайте знакомиться, — мягко сказала Перси. — Срок нашего существования так краток даже в лучшем случае. Как вы оказались на Старкаде?

— По приказу свыше, донна.

— Это не ответ. Вы могли бы ограничиваться малым и беречь свою шею. Как большинство, по-моему, и поступает. Вы, должно быть, верите в то, что делаете.

— Право, не знаю, донна. Наверное, просто не могу остаться в стороне от хорошей драчки.

— Я была о вас лучшего мнения, Доминик, — вздохнула она.

— Простите?

— Цинизм сейчас до противного моден. Я думала, хоть вы не побоитесь сказать, что за человечество стоит сражаться.

Флэндри поморщился — она задела больное место.

— Эти слова слишком уж часто произносят, донна. И совсем затаскали их. Нет, кое-какие старинные слова мне нравятся… «Лучшая крепость есть любовь народа». Это Макиавелли сказал.

— Кто? Впрочем, неважно. Меня не интересует, что сказал какой-то давно умерший ирландец. Я хочу знать, что дорого вам. Ведь будущее за вами. Что дала вам Терра, завладев вашей жизнью взамен?

— Ну… кров. Защиту. Образование.

— Весьма скудные дары. Вы из бедной семьи?

— Не совсем так, донна. Я незаконный сын мелкого дворянина. Он посылал меня в хорошие школы, а потом отправил в Академию Флота.

— Значит, дома вы почти не знали?

— У меня его и не было. Мать тогда выступала в опере. Ей надо было думать о своей карьере. Отец мой — ученый, энциклопедист, и все остальное для него мало что значит. Так уж он устроен. Они исполнили свой долг передо мной. Мне не на что жаловаться, донна.

— И вы не жалуетесь. — Она коснулась его руки. — Меня зовут Перси.

Флэндри проглотил слюну.

— Как тяжело и горько началась ваша жизнь, — задумчиво сказала она. — И тем не менее вы готовы сражаться за Империю.

— Да нет, мне жилось не так уж плохо… Перси.

— Хорошо. Уже прогресс. — На сей раз она не спешила убрать руку.

— Мы здорово веселились между занятиями и тренировками. Боюсь, я побил рекорд по взысканиям. А потом, в учебных рейсах, чего только не было.

Она придвинулась поближе:

— Расскажите.

И он начал плести небылицы, стараясь сделать их как можно занимательней. Перси задорно вскинула голову:

— Сейчас вы говорите вполне свободно. Почему же со мной так стесняетесь?

Он забился в кресло.

— Видите ли, мне еще не представлялось случая… э-э… научиться вести себя в подобных обстоятельствах…

Она придвинулась так близко, что сквозь аромат духов он различил ее собственный запах. Она чуть прикрыла глаза и раскрыла губы.

— Сейчас он вам представляется, — прошептала она. Больше вы ничего не боитесь, нет?

Позже, в его каюте, она приподнялась на локте и долго смотрела на него. Ее волосы упали ему на плечо.

— А я-то думала, что первая у тебя, — сказала она.

— Ну уж, Перси! — ухмыльнулся он.

— Все ясно… и весь вечер ты прекрасно знал, что делаешь.

— Пришлось притвориться. Я сразу влюбился в тебя. Как я мог не влюбиться?

— И ты думаешь, я поверю? Ладно, черт возьми, поверю на время рейса. Иди ко мне опять.

Глава 10

Ардайг, древняя столица, вырос по сравнению с прошлым и теперь окружал кольцом залив, где река Ойсс впадала в Вилвидский океан, а удаленные от моря кварталы превратились в мегаполис, простиравшийся на востоке до самого подножия Гунских гор. И все же город сохранил аромат старины. Его жители были больше привержены традициям, церемониям, больше ценили досуг, чем большинство мерсейцев. Здесь был культурный и художественный центр Мерсейи. Но хотя Большой Совет по-прежнему собирался здесь каждый год, а замок Афон по-прежнему считался официальной резиденцией ройдхуна, почти вся правительственная деятельность сосредоточилась теперь в Тридайге, на другой стороне планеты. Новая столица была молода, более развита технически, кипела движением и жизнью, бурлила заговорами и порой взрывалась насилием. Поэтому всех удивило, что Брехдан Железный Рок решил построить новое Адмиралтейство в Ардайге.

Особого противодействия он не встречал. Он не только возглавлял Большой Совет — он дошел на космической службе до адмирала, прежде чем стать Рукой ваха Инвори, и флот остался предметом его особенной любви и заботы. Как было свойственно ему, он не очень-то старался оправдать свой выбор. Такова его воля — и она должна быть выполнена.

С точки зрения строгой логики он не умел объяснить этого даже самому себе. Экономика, региональный баланс — все эти аргументы можно было опровергнуть. Его устраивало местонахождение— на расстоянии краткого перелета от тишины Дхангодхана — но Брехдан надеялся и верил, что не это на него повлияло. Он просто смутно сознавал, что судьбы Мерсейи должны вершиться именно здесь, в вечном городе планеты.

И вот начала расти эта сверкающая башня, этаж за этажом — ее тень на рассвете теперь покрывала Афон. Авиамашины кишели вокруг ее верхних посадочных площадок, точно морские птицы. С наступлением темноты ее окна загорались, как глаза демонов, а маяк на верхушке вспыхивал факелом, отпугивая звезды. Но Адмиралтейство не резало глаз рядом с крепостными стенами, круглыми крышами и крутыми шпилями старого квартала: Брехдан проследил за этим. Оно скорее было их кульминацией, их ответом современным небоскребам. Верхний этаж, где помещались одни только автоматы, управляющие воздушным движением, стал орлиным гнездом самого Брехдана.

В этот час, после заката, он был там, в своем секретном архиве. Кроме него, только трое живых существ имели доступ в это помещение. Каждый из них, пройдя через переднюю, где стоял часовой, должен был приблизить глаза и руку к сканирующим пластинам в бронированной двери. При положительном результате опознания дверь приоткрывалась, пропуская пришедшего. Если их приходило больше одного, опознанию подвергались все поочередно. Систему подкрепляла тревожная сигнализация и роботобластеры.

Внутренняя камера была оборудована рециркуляторами воздуха и термостатами по космическому образцу. Черные стены, пол и потолок делали черную форму Брехдана почти невидимой, и награды, надетые им сегодня, сверкали с удвоенной силой. Обстановка здесь была как в любом кабинете — письменный стол, приборы связи, компьютер, диктоскриб. Но в центре, на деревянном пьедестале, покрытом искусной резьбой, стоял прозрачный куб.

Брехдан подошел к нему и включил вторую опознавательную схему Гул и мелькание цветовых пятен сказали ему о том, что система заработала. Он пробежал пальцами по клавишам. Фотоэлементы подали команду памяти. Электромагнитные поля пришли во взаимодействие с искривленными молекулами. Информация подверглась сравнению, оценке и выборке. Через пару наносекунд запрошенные Брехданом сведения — ультрасекретные, доступные только ему и еще троим самым его близким, самым доверенным коллегам — загорелись на экране.

Брехдан был уже знаком с этим отчетом, но хорошо, если правитель межзвездного масштаба (где каждая планета — отдельный мир, старый и бесконечно сложный) помнит хотя бы, что такой-то факт имел место, не говоря уж о том, в чем этот факт заключается. Значительная часть Большого Совета желала по этому поводу ввести в обращение побольше машин, способных принимать решения. Брехдан воспротивился этому. Зачем им слепо перенимать все у терран? Стоит посмотреть, в каком состоянии находятся терранские доминионы. Живое правительство в самой высокой своей степени менее стабильно, зато более гибко. Неразумно связывать себя каким-то одним решением в этой непознаваемой вселенной.

— Храйх. — Он дернул хвостом. Швильт был совершенно прав, этим делом следует заняться немедленно. Лишенный творческой жилки, провинциальный губернатор упускает редчайшую возможность приобрести для расы еще одну солнечную систему.

И все же… Он перешел к письменному столу. Почувствовав его отсутствие, файл отключился. Брехдан нажал кнопку связи, и его вызов по закрытому, зашифрованному каналу облетел треть планеты.

— Ты меня разбудил, — проворчал Швильт Корабельная Смерть. — Не мог выбрать время поприличнее?

— Время, приличное для тебя, неприлично для меня, — засмеялся Брехдан. — Дело Зерайна не может ждать момента, удобного и мне и тебе. Я проверил — нужно как можно скорее выслать туда флот, а с ним подходящую замену Гадролю.

— Легко сказать. Гадроль воспротивится, и не без оснований, а у него имеются могущественные друзья. Потом терране. Они услышат о нашем захвате и, хотя он произойдет на противоположной от них границе, отреагируют. Нам нужен прогноз их действий и того, как это повлияет на старкадские события. Я уже подключил Лифрита и Приадвира. Чем скорее мы вчетвером соберемся обсудить этот вопрос, тем лучше.

— Не могу. Сегодня прибыла терранская делегация. Мне нужно присутствовать вечером на празднестве в их честь.

— Что? — стиснул челюсти Швильт. — Исполнять их дурацкие обряды? Ты серьезно?

— Вполне. И потом мне тоже следует остаться в их распоряжении. По терранским понятиям будет очень оскорбительно, если, гррум, премьер-министр Мерсейи отнесется пренебрежительно к чрезвычайному посланнику его величества.

— Но ведь все это — сплошной фарс!

— Они об этом не знают. Если мы сейчас лишим их иллюзий, это слишком ускорит события — рискуем выйти из графика. Кроме того, поощряя их надежды на урегулирование старкадского конфликта, мы смягчим эмоциональный удар от оккупации нами Зерайна. А это означает, что мне придется затянуть переговоры на более долгий срок, чем я собирался. Наконец, я хочу лично познакомиться с наиболее значительными членами делегации.

Щвильт потер шипы у себя на голове.

— Странных друзей ты себе выбираешь.

— Взять хоть тебя, — съязвил Брехдан. — Послушай меня. Старкадский план — отнюдь не торная дорога, по которой нужно идти размеренным шагом. За ним следует наблюдать, питать его, изменять согласно развитию событий — чуть ли не каждый день. Нечто непредвиденное — блестящий ход терран, потеря ими боевого духа, какие-то перемены в отношениях между туземцами — может спутать все расчеты и свести на нет всю нашу стратегию. Чем больше информации на подсознательном уровне мы соберем, тем лучше сможем судить. Ведь нам приходится оперировать и с их эмоциями тоже, не только с их военным мышлением. Нам нужно научиться чувствовать их. Играть по слуху, пользуясь их выражением.

Швильт остро взглянул на него с экрана:

— Подозреваю, что они тебе просто нравятся.

— Что ж, это не секрет. Когда-то они были великолепны. И могут опять сделаться такими. Мне было бы приятно увидеть их нашими верными подданными. — Его помеченное шрамом лицо чуть смягчилось. — Но это, конечно, маловероятно. Не тот это вид. Скорей всего их придется истребить.

— Как решим насчет Зерайна? — спросил Швильт.

— Займитесь им втроем. Я буду советовать время от времени, но вся полнота власти принадлежит вам. Когда обстановка после захвата достаточно прояснится, чтобы ее оценить, мы соберемся вчетвером и обсудим, как это может повлиять на Старкад.

Брехдан не стал добавлять, что он поддержит их против возмущенного Совета, рискуя собственным положением, если они допустят какую-нибудь гибельную ошибку. Это разумелось само собой.

— Как скажешь, — кивнул Швильт. — Доброй охоты.

— Доброй охоты.

Брехдан посидел спокойно несколько минут. День выдался длинный. Кости ломило, и хвост болел от веса, который ему пришлось выдерживать. «Да, — подумал он, — все мы стареем; сначала старость только подкрадывается к тебе — притупляются чувства, убывают силы, ничего такого, с чем не справилась бы энзимная терапия; а потом вдруг, в одну ночь, тебя подхватывает течение столь быстрое, что пейзаж вокруг становится неразличим и слышно, как впереди ревет порог».

Как хотел бы он сейчас улететь домой, вдохнуть чистый воздух у башен Дхангодхана, поболтать с Элвихом над чашей горячего напитка и завалиться спать. Но его ждут в терранском посольстве; а потом еще надо вернуться сюда и встретиться с… как зовут того агента, который ждет в разведотделе? Да, Двир Крюк; а остаток ночи с тем же успехом можно скоротать здесь, на своей койке.

Брехдан расправил плечи, проглотил стимтаблетку и покинул свой архив.

Его Адмиралтейство работало круглые сутки. Через закрытую дверь передней слышался гул, щелканье, шаги и разговоры. Брехдан редко ходил этой дорогой, не имея времени отвечать сообразно званию и клану на приветствие каждого офицера, техника и часового. Была другая дверь — она вела прямо в его деловые апартаменты. Напротив третья дверь выходила в закрытый для посторонних коридор, прямой и темный, ведущий к посадочной площадке.

При выходе на нее Брехдана охватил прохладный сырой воздух. Крыша отгораживала его от маяка, и он ясно видел внизу Ардайг.

Город, в отличие от терранских, с наступлением темноты не загорался лихорадочным многоцветием огней. Наземное движение ограничивалось несколькими проспектами — транспорт в основном был подземный; улицы предназначались для пешеходов и верховых на гвидхах. Развлекались, как правило, у себя дома или же в старинных театрах и на спортивных аренах. Лавки — кроме торговых центров с электронной связью и доставочными системами — в этот час уже закрывались; их на протяжении многих поколений содержали те же семьи в тех же домах. Тридайг кричал — Ардайг шептал, овеваемый легким соленым ветром. Улицы со светящимися мостовыми опутывали холмы паутиной, в которой маячили зажженные окна; воздушные машины мелькали вверху, как фонарики; прожектора на Афоне лишь подчеркивали его суровость. Светили две из четырех лун, Нейевин и Сейт. Под ними светился и переливался залив.

Пилот Брехдана поклонился ему, сложив руки на груди. Нелогично по-прежнему держать у себя этого старикана, когда есть робопилот. Но его род всегда служил роду Инвори. Охрана, со стуком отсалютовав ему, тоже села во флайер; машина заурчала и поднялась.

Стимулятор начал действовать. Брехдан почувствовал новый прилив бодрости. Какие только открытия не ждут его этой ночью! «Успокойся, — сказал он себе, — имей терпение, ищи жемчужину в навозной куче формальностей. Если нам придется-таки истребить терран, мы, по крайней мере, избавим Вселенную от потока пустой болтовни».

Его путь лежал на другой конец города, где еще четыре века назад возникла колония кричаще-ярких имперских куполов, жилых и служебных. Мерсейя тогда была развивающейся планетой, достойной иметь дипломатическую миссию, но еще не дозревшей, чтобы диктовать Терре ее архитектурный стиль или местоположение. Кготские высоты находились тогда далеко за чертой Ардайга. Позднее город окружил их, миссия превратилась в посольство, и Мерсейя могла позволить себе отклонять просьбы о расширении его территории.

Брехдан один прошел ко входу между кустами роз. Его искренне восхищал этот растительный вызов. Раб принял у него плащ, и дворецкий, не уступающий Брехдану ростом, доложил о его прибытии. Все те же пестро разодетые штатские, атташе в форме — ага, вот и новоприбывшие. Лорд Оливейра Ганимедский, посол Империи при его совершенстве ройдхуне, поспешил к нему. Посол был тощий суетливый человечек, чьи таланты, однако, при одном памятном случае неприятно удивили Брехдана.

— Добро пожаловать, советник, — сказал он на эрио, но с терранским поклоном. — Мы в восторге, что вы сумели прийти. — Он повел гостя через зал с паркетным полом. — Позвольте представить вам посланника его величества, лорда Маркуса Хауксберга, виконта Най Кальмара.

— Честь для меня, сударь. — (Томные манеры при хорошей физической форме, глаза внимательно глядят из-под век, хорошо владеет языком.)

— Командор Макс Абрамс.

— Рука ваха Инвори — мой щит. — (Сильный акцент, но говорит бегло; каждый жест и каждое слово на своем месте — он произнес приветствие, подобающее тому, кто близок по рангу своему начальнику, который по положению равен Брехдану. Крепкого сложения, с проседью в волосах, военная выправка. Значит, вот он какой — тот, о ком сообщил курьер со Старкада, тот, кто требует особой опеки.)

Церемония представления продолжалась. Брехдан вскоре рассудил, что только Хауксберг и Абрамс стоят того, чтобы обращать на них внимание. Адъютант последнего, Флэндри, тоже выглядит смышленым — но он совсем еще молод и низкого звания.

Труба пропела «вольно». Оливейра с величайшей учтивостью придерживался местных обычаев. Но поскольку эти обычаи предусматривали также отсутствие женщин, большинство присутствующих не знало, куда себя деть. Терране стояли унылыми группками, пытаясь завязать беседу с мерсейскими гостями.

Брехдан, приняв бокал вина из ягод арта, от других напитков отказался. Он побродил по залу, сколько требовалось для приличия, но не больше — пусть терране знают, что и он может соблюдать их ритуалы, когда хочет, — а потом сосредоточился на лорде Хауксберге.

— Надеюсь, ваше путешествие было приятным, — начал он.

— Несколько скучным, сударь, — ответил виконт, — пока к нам не присоединился эскорт вашего флота. Великолепное зрелище, должен сказать; а почетный караул при посадке был еще лучше. Надеюсь, ни у кого не вызвало возражений то, что я заснял церемонию встречи.

— Разумеется, нет, если съемка была прекращена перед входом в Афон.

— Хо! Ваш… э-э, министр иностранных дел держится несколько скованно, правда? Но он весьма приветливо принял от меня верительные грамоты и обещал вскоре представить меня его совершенству.

Брехдан взял Хауксберга под руку и отошел с ним в уголок. Общество поняло намек и отошло от них на некоторое расстояние, а они вдвоем уселись под отвратительным портретом императора.

— Как вам Старкад? — спросил Брехдан.

— Лично мне он показался мрачным и притягательным. Вы бывали там?

— Нет. — Иногда у Брехдана возникало искушение его посетить. Видит Бог, как давно он не бывал на планетах, не оскверненных цивилизацией! Но этого нельзя делать еще несколько лет, чтобы не привлекать к Старкаду больше внимания, чем нужно. Разве что ближе к концу… Брехдан решил, что лучше воздержаться и тогда, если визит не будет крайне необходим. Легче распоряжаться тем миром, который ты знаешь только по отчетам, чем тем, жизнь которого наблюдал сам.

— Вряд ли он входит в сферу ваших интересов, а? Поэтому нас и смущает активность Мерсейи.

— Ройдхунат много раз объяснял, в чем ее причина.

— Разумеется. Разумеется. Я хотел только сказать — если уж вам пришла такая охота заниматься благотворительностью, разве нельзя заняться ею поближе к дому? Первейший долг Большого Совета — это благополучие Мерсейи. И я последний, кто упрекнул бы вас в пренебрежении своим долгом.

— Нам не помешает лишняя торговая база в секторе Бетельгейзе, — пожал плечами Брехдан. — Старкад — место не идеальное и по расположению, и по характеристикам, но приемлемое. Если мы при этом завоевываем благодарность талантливого и достойного помощи вида, это уравновешивает чаши весов. — Его взгляд стал острым. — Нас весьма огорчила реакция вашего правительства.

— Однако она была предсказуема. — Хауксберг устроился поудобнее на старинном хромированном стуле. — Для соблюдения взаимного доверия, пока еще не достигнуто истинное соглашение (хорошо, что он еще не сказал «между нашими великими расами») — межимперское буферное пространство не должно нарушаться. И должен добавить, сударь, что сухопутные жители не менее заслуживают помощи, чем морские. Стоит ли разбираться, кто там из них агрессор. Правительство его величества считает своим моральным долгом помочь жителям суши отстоять свою культуру.

— Кто же в таком случае занимается благотворительностью далеко от дома? — сухо осведомился Брехдан. Хауксберг посерьезнел.

— Сударь, этот конфликт возможно прекратить. Вам должны были сообщить о наших усилиях добиться мира в районе Злетовара. Если бы Мерсейя присоединила свои старания к нашим, можно было бы заключить всепланетное соглашение. А что касается баз, то почему бы нам не устроить там совместную базу? Это было бы большим шагом к истинно дружеским отношениям, вам не кажется?

— Простите мне возможную грубость, — парировал Брехдан, — но мне не совсем понятно, почему вы включили в свою мирную миссию шефа старкадской разведки.

— В качестве советника, сударь, — сказал Хауксберг уже с меньшим энтузиазмом. — Простого советника, который знает туземцев лучше, чем кто-либо, кем мы располагаем. Хотите поговорить с ним? — Он махнул рукой и окликнул на англике, который Брехдан понимал лучше, чем признавал публично. — Макс! Макс, будьте добры, подите сюда на минутку.

Командор Абрамс отошел от младшего секретаря (Брехдан посочувствовал командору: этот парень был самым нудным из всей оливейровской шайки) и приблизился к ним с поклоном.

— Чем могу быть полезен Руке?

— Оставьте церемонии, Макс, — сказал Хауксберг на эрио. — Мы пока не говорим о деле. Просто знакомимся друг с другом без протокола и записи на пленку. Расскажите, пожалуйста, что вы намерены здесь делать.

— Сообщать факты и свое мнение, если оно чего-то стоит, когда меня спросят. Но не думаю, чтобы необходимость во мне возникала очень уж часто.

— Зачем же вы тогда летели сюда, командор? — Брехдан обращался к нему по званию — с Хауксбергом он себя этим не утруждал.

— По правде сказать, Рука, я надеялся поспрашивать сам.

— Садитесь, — пригласил Хауксберг.

— С позволения Руки, — сказал Абрамс.

Брехдан коснулся пальцем лба, уверенный, что тот его поймет. Он приобретал все более высокое мнение об этом человеке, и это означало, что за Абрамсом будут наблюдать куда внимательнее, чем за всеми прочими.

Офицер опустил свое объемистое седалище на стул.

— Покорно благодарю. — Он приветственно поднял свой бокал с виски и содой, отпил глоток и сказал: — Мы на Терре так мало знаем о вас. Не знаю уж, сколько мерсейологических трудов содержится в наших архивах, но это неважно: в них, безусловно, заключается лишь малая доля истины. Очень возможно, что мы неправильно понимаем вас во многих отношениях.

— Но у вас здесь посольство, — заметил Брехдан. — В его штат входят и ксенологи.

— Их недостаточно, Рука. Им до настоящих знаний, как отсюда до Терры. И даже то, что они действительно знают, на моем уровне бесполезно. С вашего разрешения, я хотел бы побеседовать с самыми разными мерсейцами. И пусть эти беседы ведутся под наблюдением, чтобы не думалось плохого. — Абрамс с Брехданом обменялись усмешками. — А еще я попросил бы о доступе в ваши библиотеки, к вашей периодике, ко всякой общедоступной информации, которая касается вашей расы, но может быть неизвестна на Терре.

— Вас интересуют какие-то определенные вопросы? Я готов вам помочь.

— Рука проявляет большую любезность. Упомяну лишь об одном из этих вопросов. Для меня это загадка — я перерыл все файлы и замучил всех наших аналитиков, но ответа так и не нашел. Как Мерсейя вообще набрела на Старкад?

Брехдан застыл.

— Во время исследований сектора, — кратко ответил он. — Ничейное пространство открыто для всех кораблей.

— Однако, Рука, вы внезапно развили такую активность на этой захолустной планете. Чем она так уж вас заинтересовала?

Брехдан помолчал какое-то мгновение, чтобы обдумать ответ.

— Ваш народ в старину обследовал тот регион довольно поверхностно. Мы меньше заинтересованы в коммерческой выгоде, чем была Торгово-техническая Лига, и больше заинтересованы в знаниях, поэтому мы предприняли систематический обзор. Статья о Саксо в вашем пилотском руководстве обратила наше внимание на Старкад. Нас, в конце концов, тоже привлекают планеты со свободным кислородом и текучей водой, даже если в других отношениях они негостеприимны. На планете мы обнаружили ситуацию, нуждающуюся в коррекции, и выслали туда миссию. Корабли в районе Бетельгейзе неизбежно должны были засечь участившееся движение вокруг Саксо. Терранский флот занялся расследованием, и постепенно сложилось нынешнее прискорбное положение.

— Хм, — промычал Абрамс, глядя в свой стакан. — Благодарю вас, Рука. Однако мне бы хотелось узнать больше подробностей. Быть может, где-то среди них и скрыт ключ к загадке, над которой бьется наша сторона, поскольку семантический и культурный барьер ей мешает?

— Сомневаюсь, — ответил Брехдан. — Пожалуйста, ведите свои изыскания сколько угодно, но в этом вопросе вы только понапрасну потратите энергию. Я не думаю даже, что сохранились записи о первых мерсейских экспедициях в область Саксо. Мы не так стремимся записать все на пленку, как вы.

Чувствуя его холодность, Хауксберг поспешно переменил тему. Разговор перешел на разные банальности, и Брехдан, извинившись, ушел еще до полуночи.

«Абрамс — сильный противник, — думал он. — Слишком сильный, чтобы я мог сохранять спокойствие. Определенно на нем нужно сосредоточить все внимание.

Или нет? Разве стал бы опытный разведчик вот так выставлять себя напоказ? Может, он — заслонная лошадь, как у них говорится, и прикрывает кого-то или что-то. А может, он хочет, чтобы я именно так и подумал».

Брехдан хмыкнул. Этак можно рассуждать без конца. И не его это дело — сторожить кого-то. Для этого у них хватает офицеров службы безопасности. За каждым терранином, покидающим посольство, которое они с раздражающей изобретательностью оберегают от шпионских устройств, постоянно ведется наблюдение.

Однако сейчас он, Брехдан, намерен лично повидать агента разведки, достаточно ценного, чтобы его специально заслали на Старкад, а потом специально вернули оттуда, когда лукавый старый Рунеи решил, что тот будет полезнее дома. Возможно, Двир Крюк обладает достаточно важной информацией, чтобы его выслушал сам председатель Совета. А затем Брехдан даст ему новый приказ…

Агент ждал его в ледяном флюоросвете пустого кабинета. Когда-то он был мерсейцем, еще молодым. От его прежнего облика осталась нижняя часть лица, восстановленная хирургическим путем, половина торса, левая рука и культя правой. Остальное заменяла машина.

Двуногая фигура с неожиданной ловкостью отдала честь. На близком расстоянии Брехдан, у которого был острый слух, едва различал слабый гул у нее внутри. Энергия поступала из аккумуляторов, которые работали несколько дней без подзарядки, даже при усиленном расходе, и питала микроузлы, в комплексе составляющие тело.

— Служу моему повелителю. — В голосе звучал легкий металлический тон.

Брехдан ответил на приветствие с должным уважением. Он не знал, хватило ли бы ему самому мужества, чтобы продолжать жить после подобного увечья.

— Рад видеть арлеха Двира. Вольно.

— Рука ваха Инвори пожелал увидеться со мной?

— Да-да, — нетерпеливо махнул рукой Брехдан. — Оставим этикет в стороне. Я уже сыт им по горло. Извините, что заставил вас ждать, но, чтобы осмысленно разговаривать с терранами, надо было познакомиться с ними самому. Итак, вы работали и в штабе разведки фодайха Рунеи, и в поле, не так ли? Значит, вам хорошо знаком и анализ информации, и трудности ее сбора. Отлично. Расскажите мне своими словами, почему вас отозвали обратно.

— Рука, в качестве оперативного агента я могу быть полезен, но незаменимым не являюсь. А единственная миссия, которую мог выполнить я и никто другой, провалилась: я имею в виду проникновение в кабинет шефа терранской разведки.

— Так вы надеялись добиться успеха? — Брехдан не знал, на что способен Двир.

— Да, Рука. Если меня снабдить электромагнитными сенсоррами и преобразователями, я чувствую все скрытые схемы. Я вообще развил в себе хорошее понимание машин. На подсознательном уровне я предугадываю их действия и поступаю соответственно. Так я раньше, будучи нормальным, различал оттенки выражения лиц, голоса, жестов у мерсейцев, которых хорошо знал. Поэтому я сумел бы открыть дверь, не включив тревожную сигнализацию. К несчастью, там поставили живую охрану, что явилось для меня неожиданностью. В физической силе, быстроте и ловкости это мое тело уступает прежнему. Я не смог бы убить часовых так, чтобы об этом не узнали их товарищи.

— Вы думаете, Абрамс прознал о вас? — живо спросил Брех-дан.

— Нет, Рука, не думаю. Факты свидетельствуют, что повышенная бдительность вошла у него в привычку. Терране, повредившие меня позднее в лесу, не разглядели меня. И я успел заметить Абрамса в обществе того другого, Хауксберга. Это навело нас на подозрение, что он собирается присоединиться к делегации на Мерсейю, без сомнения, в шпионских целях. Учитывая мои особые качества и мое знакомство с методами работы Абрамса, фодайх Рунеи решил, что мне следует опередить терран и ждать их прибытия здесь.

— Храйх. Да. Все верно. — Брехдан заставлял себя смотреть на Двира, как на настоящее живое существо. — Вас можно помещать в различные механизмы, правильно?

— Да, Рука, — ответил голос из неживого рта. — В транспорт, в боевую технику, в детекторы, в станки — во все, что способно вместить мой органический компонент и главные протезы. Я быстро осваиваюсь со всем этим. Послушный слуга его совершенства ждет ваших приказаний.

— Вы получите работу. Непременно получите. Не знаю еще, какую именно. Может быть, вам придется даже проникнуть на корабль посланника на орбите. Но для начала, мне думается, нужно принять меры против нашего друга Абрамса. Он не ждет ничего особенного от обычных машин. Тут-то вы и поднесете ему сюрприз. А награда вас не минует.

Двир Крюк ждал дальнейших указаний.

Брехдан не удержался от чисто товарищеского вопроса.

— Где вас ранило? — спросил он.

— При завоевании Янаира, Рука. Ядерный взрыв. В полевом госпитале мне сохранили жизнь и отправили на базу для регенерации. Но хирурги обнаружили, что радиация нанесла слишком сильный ущерб моей клеточной химии. Тогда я попросил, чтобы меня умертвили. Мне объяснили, что методика, недавно полученная от горразан, дает надежду на альтернативный вариант, который сделает меня неоценимым бойцом. Так и вышло.

Брехдан насторожился. Что-то тут не так — а впрочем, он не биомедик.

Дух его омрачился. Зачем притворяться, будто испытываешь жалость? Нельзя завязать дружбу с мертвецом. А Двир мертвец, в нем нет ничего живого — ни костей, ни желез, ни жил, ни яичников, ни внутренностей — ничего, кроме мозга, да и тот уже приобрел прямолинейность машины. Его нужно просто использовать — для того и существуют машины на свете.

Брехдан прошелся по комнате, сцепив руки за спиной; хвост его спокойно дергался, шрам на лбу пульсировал.

— Хорошо. Обсудим детали.

Глава 11

— О нет, — говорил Абрамс. — Покорнейше благодарю правительство его совершенства за его великодушное предложение, но зачем же мне причинять вам такое беспокойство и такой расход. Это верно, что посольство не может выделить мне летательную машину. Однако на нашем корабле, на «Гудящей Маргрете», имеется большое количество катеров, которые сейчас бездействуют. Я могу использовать один из них.

— Мы ценим деликатность командора, — поклонился чиновник на том конце видеофонной линии. — Но закон, к сожалению, воспрещает лицу, не принадлежащему к мерсейской расе, пользоваться в пределах системы Кориха аппаратом, способным двигаться в гиперрежиме. Командор помнит, что на последнем, субсветовом отрезке вашего путешествия судно его светлости вели мерсейский пилот и инженер. И если моя информация верна, то катера столь внушительного корабля также снабжены гипердвигателями кроме гравитронов.

— Это так, уважаемый коллега. Но у двух самых крупных имеются на борту воздушные машины в качестве собственных катеров. Уверен, что лорд Хауксберг не откажется дать мне один из этих флайеров в личное пользование. Нет никакой необходимости беспокоить ваш департамент.

— Нет, есть! — Мерсеец воздел руки чисто человеческим жестом. — Командор точно такой же гость его совершенства, как и его светлость. Мы бросили бы тень на его совершенство, не проявив того гостеприимства, которое в нашей власти. Завтра же командору доставят машину для его личных нужд. Задержка объясняется только переоборудованием обстановки на терранский лад и панели управления по терранскому образцу. Флайер вмещает шесть коек, и мы снабдим камбуз всеми необходимыми продуктами, которые можно здесь достать. Это полноценный воздушный аппарат, приспособленный и для орбитального использования, а при необходимости на нем можно добраться до самой дальней луны. Настоятельно прошу командора принять его.

— Уважаемый коллега, я в свою очередь прошу вас от лица его совершенства принять самую искреннюю мою благодарность, — расплылся в улыбке Абрамс.

Улыбка перешла в раскат хохота, как только экран погас. Ну конечно, разве мерсейцы позволят ему передвигаться без конвоя, не насовав прежде «жучков» в его транспорт. И они, конечно же, сознают, что он, предвидя их замысел, разыщет все «жучки», которые можно разыскать. Поэтому нет никакой нужды заниматься этим нудным поиском.

И все же Абрамс им занялся. Небрежность была бы не в его характере. Тем, кто доставил ему красивый новый флайер, он объяснил, что его техники роются в нем для того, чтобы как следует разобраться в работе машины — разные культуры, разная техника, вы же понимаете. Это шаблонное заявление встретили столь же шаблонной видимостью, будто верят ему. Во флайере не было никаких шпионских устройств, кроме одного, на которое Абрамс и надеялся. Командор обнаружил это устройство самым простым способом — дождался, когда будет один, и спросил. Изобретательность, с какой устройство было спрятано, восхитила его.

Но потом он уткнулся в каменную стену — точнее, в горшок с клеем. Шли дни — длинные тридцатисемичасовые мерсейские сутки, а он терял их зря, прикованный к залу в замке Афон, где Хауксберг и его штат заседали вместе с марионетками Брехдана. Приглашали его, как правило, мерсейцы, желающие прояснить какой-нибудь совершенно незначительный вопрос, касающийся Старкада. Прояснив его, Абрамс все равно не мог уйти — протокол не позволял. Приходилось сидеть там и слушать всю эту тягомотину — запросы, пространные речи, придирки, вся мелочность которых была ясна и ребенку; поистине эти зеленые прекрасно владели искусством затягивания переговоров.

Абрамс так и сказал Хауксбергу, когда они однажды вечером возвращались в посольство.

— Знаю, — отрезал виконт. Он осунулся, и глаза у него запали. — Они относятся к нам очень подозрительно. Но в этом есть часть и нашей вины, верно? Нельзя показывать, что Мы теряем веру в благоприятный исход. Пока мы говорим, мы не воюем.

— На Старкаде воюют по-прежнему, — пробурчал Абрамс сквозь сигару в зубах. — Терра не будет вечно ждать, пока Брехдан управится со своим буквоедством.

— Я пошлю туда курьера с докладом и объяснениями. Мы все-таки продвигаемся, не забывайте. Их определенно заинтересовала мысль о системе постоянных совещаний на среднем уровне между двумя правительствами.

— Да уж. Великая блестящая идея, которая будет играть на руку нашим родимым приспособленцам ровно столько лет, сколько Брехдану будет благоугодно ее обсуждать. Я думал, мы здесь для того, чтобы уладить старкадский вопрос.

— А я думал, что это я возглавляю миссию, — отпарировал Хауксберг. — Довольно об этом, командор. — Он зевнул и потянулся. — Еще по глоточку — ив постель. Государь император, ну и устал же я!

В дни, когда его не таскали на заседание, Абрамс занимался библиотечными изысканиями и собеседованиями. Мерсейцы проявляли величайшую учтивость и готовность помочь. Его завалили книгами и периодикой. Офицеры и чиновники могли беседовать с ним целыми часами. В этом вся беда и заключалась. Если не считать ощущения сложившейся ситуации, которым постепенно проникался Абрамс, он не узнал ровно ничего полезного.

Он признавал, что это само по себе показательно. Отсутствие документации о ранних мерсейских экспедициях в район Саксо объяснялось, возможно, тем пренебрежением к созданию архивов, о котором говорил Брехдан. Но по другим планетам информация, как правило, была полнее. Старкад явно обладал каким-то секретным значением. Но это уж не новость.

Сначала Абрамсу помогал Флэндри. Потом пришло приглашение. В целях лучшего взаимопонимания между расами, а также в традициях гостеприимства, не пожелает ли мичман Флэндри совершить путешествие по планете в обществе молодых мерсейцев, равных ему по званию?

— Не пожелаешь ли? — спросил Абрамс.

— Черт побери, еще бы, — выпрямился Флэндри, согнувшийся над столом. — У меня сейчас такое чувство, что все библиотеки во Вселенной надо разбомбить. Но ведь я, наверно, нужен вам здесь.

— Нужен. Это неприкрытый подвох, чтобы еще больше осложнить мне жизнь. Однако можешь отправляться.

— Правда? — ахнул Флэндри.

— Конечно. Здесь нам ходу не дадут. А ты, глядишь, и узнаешь что-нибудь.

— Благодарю вас, сэр! — взвился со стула Флэндри.

— Потише, сынок. Это тебе не каникулы. Будешь изображать из себя испорченного терранского хлыща. Не станем обманывать их ожиданий. И потом это увеличит твои шансы. Глаза и уши держи открытыми, но рот отнюдь не на замке. Мели языком. Задавай вопросы. Предпочтительнее дурацкие; и смотри не слишком докапывайся до сути, чтобы они не заподозрили в тебе шпиона.

— Знаете, сэр, — нахмурился Флэндри, — покажется странным, если я не буду стремиться получить информацию. Думаю, лучше выпытывать, но неуклюже, чтобы все видели, какой я болван.

— Хорошо. Ты быстро схватываешь. Жаль, что у тебя нет опыта — ну, всем нам надо когда-то начинать, и боюсь, ты не столкнешься ни с чем таким, с чем не мог бы справиться своими щенячьими силами. Так что ступай, приобретай опыт.

Абрамс посмотрел, как его молодой помощник вылетел вон, и тяжело вздохнул. Если не считать кое-каких мелочей, он гордился бы таким сыном, как Доминик Флэндри. Хотя никакого проку от этой поездки ожидать не приходится, она послужит еще одним испытанием для юного мичмана. И если он хорошо себя проявит, то Абрамс, быть может, собственными руками отдаст его на съедение.

Ибо нельзя оставлять ситуацию на мертвой точке, как того желает Брехдан. Сейчас командору предоставляются такие возможности, которыми только изменник не воспользовался бы. Но обстоятельства складываются так, что делегация задерживается на Мерсейе на неопределенный срок, и он, Абрамс, не может действовать так, как планировал первоначально. Вместо задуманной им классически четкой операции придется произвести взрыв.

А запалом будет Флэндри.

Мерсейцы, как почти всякий разумный вид, впитали тысячи разных языков и культур. В конце концов, как и на Терре, одна культура возобладала над прочими и постепенно поглотила их. Но на Мерсейе этот процесс зашел не столь далеко. Законы и обычаи земель, примыкающих к Вилвидскому океану, не слишком глубоко укоренились в некоторых частях планеты. Общепринятым языком являлся эрио, но были еще такие мерсейцы, которые владели им хуже, чем родным, усвоенным у своих матерей.

Возможно, поэтому Ланнавар Белгис так и не поднялся выше икана — старшины, по оценке Флэндри — и теперь служил всей компании чем-то вроде денщика. Он даже не мог правильно произнести свое звание. «К» в нем выговаривалось примерно как «кдх», где «дх» звучало как англикское «th», и Ланнавару было почти так же трудно это выговорить, как и англоязычному. А может быть, он был просто лишен честолюбия. Ведь способностей ему было не занимать, о чем свидетельствовал огромный запас историй, приключившихся с ним в космосе за годы службы. И общаться с ним было приятно.

Они сидели втроем — он, Флэндри и Тахвир Темный, звание которого, «меи», примерно соответствовало младшему лейтенанту. Флэндри начинал привыкать к полуофициальным, полувольным отношениям, существовавшим между мерсейскими офицерами и младшим составом. Вместо взаимной отчужденности, принятой на терранских кораблях, здесь наблюдалось некое приятельство, в котором старшие задавали тон, но не давили своим авторитетом — нечто вроде постоянного танца.

— Да, прозорливцы, — басил Ланнавар, — чудной это был мир, и я с радостью убрался оттуда. Но нашему кораблю и потом не везло почему-то. Ничего не получалось так, как надо, понимаете, о чем я? Не скажу плохого слова ни про капитана, ни про экипаж, однако рад был перейти на «Бедх-Иврих». Там шкипером был Рунеи Странник, и с ним мы где только не побывали.

Тахвир дернул хвостом и открыл рот. Каждый раз кому-то приходилось останавливать поток ланнаваровых речей. Флэндри, сидевший в полудреме, встрепенулся и, опередив Тахвира на долю секунды, воскликнул:

— Рунеи? Тот, что теперь фодайх на Старкаде?

— Наверное, тот самый, прозорливец. — Икан прищурил глаза на татуированном лице. Зеленая рука поскребла живот в том месте, где выглядывала нижняя рубашка. — Хотя точно не скажу. Я ничего не слыхивал о Старкаде, пока нам не сказали, что вы, терране, тоже там окопались.

Мозг Флэндри так усиленно заработал, что мичман ощутил сразу несколько уровней его деятельности. Надо хвататься за любую нить, которую предлагает ему случай после стольких бесплодных дней; надо помешать Тахвиру оборвать эту нить, хотя бы еще пару минут; и в то же время нельзя выходить из своей роли. (Роли повесы, как рекомендовал ему Абрамс, и Флэндри с удовольствием играл ее, когда его спутники водили его по разным увеселительным местам. Повесы, но не дурака: Флэндри быстро понял, что добьется большего, если его будут хоть немного уважать и не будут скучать в его обществе. Он вошел в образ наивного простака с широко раскрытыми глазами, который трогательно надеется сделать что-то для матушки-Терры и в то же время восхищается всем, что видит. В минуты уныния он признавался себе, что этот образ не так уж отличается от оригинала.) На низших уровнях его сознания волнение открыло шлюзы всему, что воспринимается органами чувств.

Он еще раз окинул взглядом окружающий пейзаж. Они сидели — он на скамейке — в мраморной, затейливо украшенной беседке под луковичным куполом. Перед ними стояли кружки с горьким пивом. Мерсейская пища и напитки вполне подходили для терран, и он часто находил их вкусными. Они зашли в этот ресторан на вершине холма (который был еще и храмом, принадлежащим приверженцам очень древней веры) ради красивого вида и чтобы отдохнуть после прогулок по Дальгораду. Это селение лежало внизу, наполовину скрытое ярко блестящими цветами и густо-зелеными пальмовыми ветвями: небольшие современные дома и выдолбленные деревья, дававшие приют неисчислимым поколениям цивилизованных мерсейцев. За аэропортом виднелась полоска рыжего песка. Океан, синий почти до черноты, катил на берег валы, и ветер, пахнущий корицей, слабо доносил до Флэндри отзвук их шума. Вверху с субтропической яростью пылал Корих, но уже показались, как призраки, две луны: Витна и Литир.

У Флэндри подобрались мускулы на ляжках и животе, кровь стучала в ушах, ладони похолодели. Чувство избыточного веса отсутствовало: притяжение Мерсейи всего на несколько процентов превышало терранское. Мерсейский воздух, вода, биохимия, флора и фауна представляли собой близкую параллель с условиями, в которых развивался человек. Оба мира были красивы по меркам другого мира.

Это и заставляло враждовать обе расы. Им нужна была одинаковая собственность.

— Значит, сам Рунеи не участвовал в первых экспедициях на Старкад? — спросил Флэндри.

— Нет, прозорливец. Мы обследовали пространство по ту сторону Ригеля. — Ланнавар взял свою кружку.

— Но, наверное, — рискнул Флэндри, — когда космоплаватели собираются, например, в таверне, они рассказывают о тех местах, где побывали?

— Ясное дело. Если только нет приказа задраить люки, когда речь заходит о том о сем. Ты уж поверь мне, прозорливец: нелегко это, тут бы столько можно порассказать — ан нет, военная тайна.

— Но вы, наверно, все равно немало слышали о секторе Бетельгейзе.

Ланнавар поднял кружку. Она мешала ему разглядеть, как хмурится Тахвир, но нить все же оборвалась, и офицер ловко подхватил ее конец.

— Неужто вы так любите анекдоты, мичман? Боюсь, наш добрый икан больше ничего рассказать вам не сможет.

— Да, меи, меня интересует все, что касается сектора Бетельгейзе. Он, как-никак, граничит с нашей Империей. Я уже служил в нем, на Старкаде, и очень может быть, снова вернусь туда. Поэтому я буду благодарен за все, что вы сочтете нужным мне сказать. — Ланнавар встал, чтобы размяться. — Если вы сами там не бывали, икан, то, может быть, знаете кого-нибудь, кто бывал. Мне, конечно, не тайны нужны — просто истории.

— Кх-р-р. — Ланнавар вытер пену с подбородка. — Таких немного. Немного таких, которые там побывали. Все они или ушли обратно в космос, или умерли. Был старый Ральго Та-муар, мой дружок по казарме в первые годы. Он туда много раз ходил. Вот уж кто умел врать! Но он теперь вышел в отставку и живет в какой-то колонии — в которой бы это, не помню…

— Икан Белгис. — Тахвир сказал это спокойно, без особого нажима, но Ланнавар сразу замер. — Думаю, нам лучше оставить эту тему. На Старкаде сложилась прискорбная ситуация. Мы стараемся подружиться с нашим гостем, и, надеюсь, не без успеха, но ненужное обсуждение этого спорного вопроса может нам только помешать. Вероятно, мичман согласится со мной? — саркастически спросил он у Флэндри.

«Черт, черт, черт! Только-только напал на след». Он мог поклясться, что напал. Флэндри стало прямо-таки дурно от разочарования.

Несколько глотков пива успокоили его. Он никогда не был настолько идиотом, чтобы воображать, будто во время этого пикника сделает какие-то потрясающие открытия. (Может, мечты у него и были, но это не в счет.) Сейчас он получил всего лишь еще один намек, подтверждающий, что ранние мерсейские экспедиции обнаружили на Старкаде нечто значительное и необычное. В результате всю информацию прихлопнули, как гасильником. Офицеров и рядовых, которые знали или могли подозревать, убрали с глаз долой. Убили? Нет, конечно, нет. Мерсейцы — не те муравьинообразные монстры, какими их изображает терранская пропаганда. Они никогда бы не достигли таких высот и не были бы так опасны, будь они ими. Чтобы заткнуть космопроходцу рот, достаточно его перевести или отправить в отставку, услав в изгнание, достаточно комфортабельное и которое он сам, возможно, даже изгнанием не считает.

Даже на пост старкадского коменданта Брехдан подобрал такого офицера, которому ничего не было известно о месте назначения и который никак не мог узнать скрытую правду. Подумать только… кроме тех путешественников, которых вывели из игры, не больше полудюжины существ во Вселенной, возможно, знает эту правду!

Тахвир, конечно же, ее не знает. Ему и его товарищам просто велено обходить некоторые темы.

Терранину верилось, что почти все они искренни, когда проявляют к нему дружеские чувства и выражают желание, чтобы недоразумение между ними разрешилось. Они были хорошие ребята. И ближе ему, чем некоторые люди.

Но, несмотря на это, они служили врагу: Брехдану Железному Року и его правительству, а Брехдан лелеял какой-то чудовищный замысел. Ветер и шум прибоя вдруг показались Флэндри рокотом надвигающейся на него машины.

«Я не обнаружил ничего такого, о чем бы уже не подозревал Абрамс, — подумал он. — Но добыл для него чуть побольше доказательств. Боже! Еще четыре дня, прежде чем я смогу рассказать ему о них».

Во рту по-прежнему было сухо.

— Может, еще по кружечке? — спросил он.

— Пошли покатаемся, — сказал Абрамс.

— Сэр? — заморгал Флэндри.

— Небольшая увеселительная прогулка. Тебе не кажется, что мне тоже полагается такая? Слетаем, например, в Гетвидский лес — туда доступ не ограничен.

Флэндри, минуя взглядом кряжистую фигуру своего босса, посмотрел в окно. Посольский садовый робот возился с розами, пытаясь соблюсти нужную микроэкологию. Один из секретарей стоял рядом с жилым куполом, флиртуя со скуки с женой младшего флотского атташе. Позади современные башни Ардайга грубо вонзались в небо. День был жаркий и тихий.

— Знаете, сэр… — мялся Флэндри.

— Когда ты в последнее время величаешь меня «сэром» наедине, значит, тебе что-то нужно. Выкладывай.

— Э-э… нельзя ли нам пригласить и донну д’Ио? — Под пристальным прищуром Абрамса Флэндри покраснел. Попытка справиться с этим только ухудшила дело. — Ей, наверно, очень одиноко теперь, когда его светлости с помощниками нет в городе.

— Я, значит, для тебя недостаточно красив? — ухмыльнулся Абрамс. — Извини, но это не совсем удобно. Пошли.

Флэндри внимательно посмотрел на него. Он уже хорошо изучил шефа и знал, когда у него на уме что-то серьезное. По спине у него пробежали мурашки. Вернувшись из поездки, он ожидал, что снова займется нудной бумажной работой и только вечерами ему будет порой перепадать что-нибудь для себя. Но похоже, что они наконец-то переходят к действиям. Как ни ворчал Флэндри прежде, как ни издевался над бурной жизнью в романтических инопланетных столицах, он не был сейчас уверен, что эта перемена ему по душе.

— Так точно, сэр, — сказал он.

Они прошли в гараж. Мерсейские техники периодически являлись сюда для ухода за роскошным флайером, пожалованным Абрамсу, но сейчас здесь дежурил лишь один терранин. Не скрывая зависти, он вывел длинный голубой каплевидный аппарат на дневной свет. Абрамс и Флэндри вошли, заперли дверь и расположились на креслах в салоне.

— Гетвидский лес, главная стоянка, — сказал Абрамс. — Пятьсот километров в час. Высота не имеет значения.

Машина связалась с другими автоматами. Ей дали разрешение на взлет и обозначили трассу полета. Она бесшумно оторвалась от грунта. На Терре за ее полетом наблюдали бы телемеханически, но надменные властители Мерсейи не допускали применения таких устройств, чтобы самим не подвергаться подобной слежке. Контроль движения везде, кроме запретных зон, велся автоматически и анонимно. Не пустив за флайером хвост или не снабдив его «жучками», служба безопасности не могла за ним проследить. Абрамс говорил, что его это устраивает — ив принципе, и потому, что так ему удобнее.

Командор полез в карман за сигарой.

— Можем выпить, — предложил он. — Мне виски с водой.

Флэндри налил ему требуемое, а себе — чистый коньяк.

Пока он возился у бара, флайер набрал высоту около шести километров и повернул на север. При их неспешной скорости дорога до заповедника, который вах Датир открыл для общественного пользования, займет у них пару часов. Флэндри уже побывал там на экскурсии, которую Оливейра устроил для Хауксберга с компанией. Ему запомнились величаво уходящие ввысь деревья, золотоперые птицы, запах влажной почвы и буйный дух весны. Больше всего врезались в память солнечные зайчики на легком платье Перси. Сейчас он видел в широкий иллюминатор, как закругляется планета, на западе сверкал океан, и лабиринт мегаполиса сменяли поля с редкими замками.

— Садись, — сказал Абрамс, похлопав по креслу. Дым заволакивал его целиком. Флэндри сел и смочил губы.

— У вас ко мне какое-то дело, верно? — спросил он.

— Угадал с первого раза! А теперь, если хочешь выиграть значок юного шпиона и карманный дешифратор, скажи мне, что такое слон.

— Виноват, сэр?

— Слон — это мышь, сконструированная по правительственному заказу. А мышь — это слон на микросхемах. — Абрамс не острил. Он тянул время. Флэндри нервно отпил из бокала.

— Если это секретно, нужно ли нам говорить здесь?

— Тут безопасней, чем в посольстве. Посольство свободно от «жучков» лишь теоретически, уверенности в этом нет, да и старое доброе подслушивание у дверей еще не вышло из моды.

— Но мерсейский флайер…

— В нем мы в безопасности. Поверь мне. — Абрамс хмуро поглядел на сигару, которую перекатывал в пальцах. — Сынок, ты мне нужен для одной работы, сильно нужен. Дело, возможно, опасное и уж наверняка мерзкое. Как ты, играешь?

Сердце у Флэндри подскочило.

— Мне ведь ничего другого не остается, правильно?

Абрамс склонил голову набок.

— Неплохой ответ для девятнадцатилетнего. Но чувствуешь ли ты это нутром, вот в чем вопрос.

— Да, сэр. Мне так кажется.

— Я верю тебе. Приходится верить. — Абрамс хлебнул виски и глубоко затянулся. Потом резко продолжил: — Давай-ка разберемся, как обстоят у нас дела. Я полагаю, у тебя хватает здравого смысла, чтобы увидеть то, что бросается в глаза — что Брехдан не имеет ни малейшего намерения прекратить склоку на Старкаде. Поначалу я думал — может, он хочет предложить нам мир в обмен на что-то другое, что ему по-настоящему нужно. Но в таком случае он бы не стал создавать тройную перегрузку во время переговоров. Он перешел бы к делу с минимальным количеством лишних движений. Мерсейцы не так упиваются пространными речами, как мы. Если бы Брехдан хотел заключить с нами сделку, Хауксберг уже был бы дома, на Терре, с предварительным докладом. Вместо этого говоруны Брехдана все тянут и тянут, громоздя одну увертку и несообразность на другую. Даже Хауксберг уже сыт по горло. Думаю, потому Брехдан и пригласил их всех к себе в Дхангодхан на пару недель — пострелять и порыбачить. Тут и время выигрывается, и чувства нашего виконта смягчатся от этакого «жеста доброй воли». — В речи Абрамса явственно чувствовались кавычки. — Меня тоже приглашали, но я отговорился желанием продолжить свои изыскания. Если рассудить, Брех-дану следовало бы нарушить обычай и пригласить также и донну Перси как дополнительный стимул погостить в горах подольше. Разве только он уже позаботился о развлечении своих гостей. Ведь у мерсейцев на службе имеется и человеческий контингент, знаешь?

Флэндри кивнул. На секунду он почувствовал разочарование. Отсутствие Хауксберга сулило ему еще более широкие возможности, чем постоянная усталость виконта во время переговоров. Но волнение пересилило. Бог с ней, с Перси. С ней хорошо развлечься, больше ничего.

— Мне, как и его светлости, кажется, что Брехдан в общем-то искренне симпатизирует нам, — сказал он. — Как и очень многие мерсейцы.

— Тебе правильно кажется. Только нам от этого прок невелик.

— Но Старкад действительно значит очень и очень много. Говорили вы про это нашему иди… лорду Хауксбергу?

— Мне уже надоело ему говорить. Какие у меня аргументы, кроме интуиции, основанной на опыте, которым он не обладает?

— Не знаю, зачем Брехдан вообще согласился принять нашу делегацию.

— Ну, наверно, принять было проще, чем отказаться. А может быть, это как раз вписывалось в его планы. Ему пока еще не нужна тотальная война. Мне сдается, поначалу он намеревался побыстрей отправить нас восвояси. То, что его намерения изменились, указывает, пожалуй, на то, что возникло нечто новое — он замышляет какой-то другой ход, не обязательно связанный со Старкадом, и хочет представить его в лучшем свете, обращаясь с нами учтиво. Одному Богу известно, сколько мы здесь еще проторчим. Возможно, и несколько недель. А тем временем, — Абрамс подался вперед, — может случиться все что угодно. Я отправлялся сюда с надеждой выкинуть один чертовски ловкий номер перед самым отлетом обратно. И надежда моя на первых порах обещала оправдаться. Это могло бы открыть нам истину о Старкаде. Однако дело затянулось, обстановка изменилась, и я рискую упустить свой шанс. Надо действовать быстро, или из наших действий вообще ничего не получится.

Вот оно, подумал Флэндри, и какая-то его часть усмехнулась банальности этой мысли, пока он, затаив дыхание, ждал продолжения.

— Не хочу говорить тебе больше, чем необходимо, — сказал Абрамс. — Скажу только: я узнал, где находится ультрасекретный архив Брехдана. Это было нетрудно: о нем все знают. Однако мне кажется, что я могу заслать туда агента. Следующая и куда более трудная задача — это извлечь оттуда информацию так, чтобы никто не узнал, что мы это сделали. Ждать нашей отправки домой я не решаюсь. Слишком многое за это время может пойти не так, как надо. И улететь прежде других я тоже не могу. Слишком уж я заметная фигура. Слишком было бы очевидно, что я завершил нечто задуманное мной и теперь спешу скрыться. Да и Хауксберг мог бы запретить мне отлет как раз из-за подозрения, что я хочу подпортить его мирную миссию. Возможно и другое: из системы мой корабль выводили бы мерсейцы, и брехдановы ребята могли бы из чистой предосторожности устроить несчастный случай. Или доставить меня в камеру для гипнотестирования, и важно не столько то, что случилось бы со мной там, сколько то, что случилось бы потом с нашими вооруженными силами. Я не драматизирую, сынок. Таковы простые, неприкрашенные факты жизни.

Флэндри не шевельнулся.

— Вы хотите, чтобы я увез отсюда информацию, если вам удастся ее получить, — сказал он.

— Ага, выходит, ты знаешь, что такое слон.

— У вас, как видно, недурной информатор в мерсейском генеральном штабе.

— Бывает и хуже, — с явным самодовольством сказал Абрамс.

— Вряд ли он давно работает на вас, — медленно произнес Флэндри, сам холодея от своих слов. — Если бы так, зачем вам было лететь сюда самому? Вы, наверно, за что-то зацепились на Старкаде, и под рукой не оказалось никого, кому бы вы доверяли или кем могли бы рискнуть.

— Перейдем лучше к делу, — быстро сказал Абрамс.

— Нет. Сначала покончим с этим.

— С чем?

Флэндри смотрел на Абрамса, как слепой.

— А если у вас был такой хороший информатор, то вас, думаю, предупредили о нападении подводной лодки на Уянку. И вы промолчали. Ведь никаких мер принято не было. Если бы не счастливый случай, город бы погиб. — Он встал. — Я видел на улицах убитых тигран.

— А ну сядь!

— Один-единственный миномет, поставленный в порту, потопил бы эту лодку. — Флэндри отступил, повысив голос: — Мужчины, женщины и малые дети были разорваны на части, погребены заживо под обломками, а вы бездействовали!

Абрамс вскочил на ноги и подошел к нему.

— А ну стой! — рявкнул он.

— Какого черта? — повернулся Флэндри.

Абрамс ухватил его за руки. Флэндри попытался вырваться. Абрамс держал его крепко. Темное халдейское лицо командора искривилось от ярости.

— Слушай меня. Да, я знал. И знал, что произойдет, если я промолчу. Когда ты спас этот город, я упал на колени и возблагодарил Бога. Я упал бы на колени и перед тобой, если бы ты мог это понять. Теперь предположим, что я бы что-нибудь предпринял. Рунеи не дурак. Он догадался бы, что меня информировали, а сделать это мог только один из его служащих. Вот и заглох бы мой канал, засыпали бы его разом. А я уже задумал пробраться с его помощью в архив самого Брех-дана. К правде о Старкаде. Кто знает, сколько жизней можно этим спасти? И не только человеческих. Тигранских, шираво, да и мерсейских, черт возьми! Пошевели мозгами, Дом. У тебя там пара клеток точно работает. Да, это грязная игра. Но есть в ней одно правило, соблюдать которое обязывают и практический смысл, и честь. Нельзя выдавать своих агентов. Нельзя!

Флэндри ловил ртом воздух. Абрамс отпустил его. Юноша вернулся к своему креслу, рухнул в него и отпил большой глоток спиртного. Абрамс ждал. Флэндри медленно поднял на него глаза.

— Прошу прощения, сэр, — выдавил он. — Наверное, нервы подвели.

— Не надо извиняться, — стиснул его за плечо Абрамс. — Когда-нибудь ты все равно узнал бы. Так почему бы и не сейчас. И знаешь ли, ты дал мне искру надежды. Я уж начал сомневаться, остался ли на нашей стороне кто-нибудь, кто играет в эту игру не только ради своих шкурных интересов. Вот когда тебя повысят… ладно, там видно будет.

Он тоже сел, и оба помолчали.

— Я уже в порядке, сэр, — несмело заметил Флэндри.

— Это хорошо, — проворчал Абрамс. — Для предстоящего тебе понадобится быть в полнейшем порядке. Естественный способ вывезти отсюда информацию — другого я не вижу — тоже включает в себя довольно грязный ход. Может, ты придумаешь что получше — я сам старался, но не сумел.

— Что это за способ, сэр? — растерялся Флэндри.

Абрамс приближался к сути дела осторожно.

— Проблема вот в чем. Я верю-таки в то, что мы сможем обшарить архив так, чтобы никто не узнал. Особенно теперь, когда Брехдана здесь нет, как и трех других, которые, как я выяснил, тоже имеют доступ в то помещение. Но даже в таком случае странно будет выглядеть, если кто-то вдруг улетит с планеты без веской на то причины. Так вот ты мог бы такую причину создать.

— Какую именно? — приготовился к худшему Флэндри.

— Ну… если бы лорд Хауксберг застал тебя на месте преступления со своей аппетитной спутницей…

Это выбило бы из колеи и куда более искушенного человека. Флэндри взвился с места.

— Сэр!

— Сядь, парень. И не говори мне, что без кота мышам не раздолье. Ты проявил такую ловкость, что вряд ли об этом знает еще кто-нибудь, даже в нашем маленьком, пробавляющемся сплетнями анклаве. Это пророчит тебе хорошую карьеру в разведке. Но я-то, сынок, работаю с тобой бок о бок. Когда ты являешься весь вымотанный по утрам после тех ночей, в которые лорд Хауксберг чувствует себя смертельно усталым и принимает снотворное; когда мне не спится и хочется поработать ночью, а тебя в комнате нет; когда вы с ней без конца переглядываетесь… Ну что мне, по слогам тебе объяснять? Не в этом дело. Я тебя не осуждаю. Не будь я стариком, питающим эксцентричные идеи на предмет своего брака, я бы к тебе приревновал. Однако все это дает нам наш шанс. Главное, чтобы Перси не узнала, когда возвращается ее лорд и повелитель. Она не очень-то общается со здешней колонией — и я, надо сказать, ее понимаю — да и ты будешь стараться ее отвлекать. Так что, когда придет извещение о приезде — его пришлют не ей лично, а на посольство, чтобы предупредить прислугу, — я прослежу за тем, чтобы до нее это не дошло. А в остальном предоставим природе делать свое дело.

— Нет! — взъярился Флэндри.

— За нее не бойся. Ее разве что пожурят. Лорд Хауксберг довольно терпимый человек. Ему приходится быть таковым. Ну а если она лишится все-таки места, то у нас есть секретный фонд. Она сможет вполне прилично жить на Терре, пока не подцепит кого-нибудь еще. Не думаю, право, что ее сердце будет разбито при обмене лорда Хауксберга на более новую модель.

— Но… — Черт бы побрал эту привычку краснеть! Флэндри смотрел в пол, постукивая кулаками по коленям. — Она мне доверяет. Я не могу так.

— Я сказал тебе, что дело грязное. Ты льстишь себе мыслью, что она в тебя влюблена?

— Ну-у…

— Значит, так и есть. Я бы на твоем месте так не думал. Но предположим даже, что влюблена, — психолечение такого простого случая обойдется дешево, и у нее хватит характера, чтобы пройти курс. Меня гораздо больше беспокоишь ты.

— Почему я? — спросил расстроенный Флэндри.

— Лорд Хауксберг будет вынужден тебя наказать. Какими бы ни были его истинные чувства, он не может допустить, чтобы такое сошло кому-то с рук; ведь об этом узнает вся колония, да что там — вся Терра, если ты правильно разыграешь сцену. Он собирался послать домой курьера через пару дней после своего возвращения — с предварительным докладом. Тебя с позором отправят на том же корабле с обвинением в неуважении к высокой наследной особе. Где-то в это же время — детали придется разрабатывать на ходу — мой агент похитит информацию и потихоньку передаст ее мне, а я — тебе. Оказавшись на Терре, ты воспользуешься паролем, который я тебе дам, чтобы попасть к некоему человеку. А потом, сынок, считай, что твоя судьба устроена. Тебе бы сейчас не терзаться сомнениями, а сапоги мне лизать за то, что я предоставляю тебе такую возможность быть замеченным нужными людьми. Сапоги как раз пора чистить.

Флэндри повернулся в кресле и посмотрел в окно на облака, плывущие по зелено-бурому лицу Мерсейи. Гул мотора наполнял череп.

— А как же вы? — спросил он наконец. — И все остальные?

— Мы останемся здесь до окончания фарса.

— Нет, подождите, сэр… мало ли что может измениться в худшую сторону. В самую плохую.

— Знаю. Тебе придется пойти на этот риск.

— Вы рискуете больше. — Флэндри снова обернулся к Абрамсу. — Я-то скорее всего улизну без помех. Но если потом возникнет подозрение…

— Перси они не тронут. Она не стоит того, чтобы с ней возиться. И Хауксберга тоже. Он — аккредитованный дипломат, и арестовать его — почти то же самое, что объявить войну.

— А вы, сэр? Вы, может быть, аккредитованы при Хауксберге, но…

— Не волнуйся. Я намерен умереть от старости в последней стадии маразма. На случай осложнений у меня есть бластер. Живым я не дамся и один из космоса не уйду. Ну так как — играешь ты?

Флэндри пришлось собрать все силы, чтобы кивнуть.

Глава 12

Два дня спустя Абрамс снова покинул посольство на своем флайере. Впереди, на краю океана, догорал закат. Улицы Ардайга начинали светиться сильнее с переходом сумерек в ночь. Загорались окна, и внезапно, как красное солнце, вспыхнул адмиралтейский маяк. Движение было плотным, и робопилот флайера постоянно обменивался сигналами с другими машинами и близлежащими диспетчерскими станциями. Компьютеры этих станций были еще теснее связаны между собой прочной информационной сетью. Средоточием ее был Центральный пульт, где прослеживалась общая картина и трехмерная решетка трасс полета менялась ежеминутно для наилучшей регуляции потока.

В эту бесконечную пульсацию не представляло труда ввести на нужной частоте зашифрованное сообщение. О нем не будет знать никто, кроме передавшего и принявшего. Потребуется трудоемкий стохастический анализ, чтобы обнаружить факт этого разговора (и даже тогда нельзя будет понять, о чем разговор шел). Ни на флайере, ни в терранском посольстве нужной для этого аппаратуры не было.

Из темноты, в которой он лежал, Двир Крюк подал нужный волевой импульс. Именно волевой — так приказывают работать нормальным голосовым связкам; ибо нервные окончания Двира соединялись напрямую с электронными схемами флайера, и он чувствовал колебания ардайгского электронного моря, как живое существо чувствует толчки своей крови.

— Разведотдел тринадцать, я третий. — За этим последовала цепочка кодовых знаков. — Приготовьтесь принять рапорт.

За много километров от него за своим столом насторожился мерсеец. Он был одним из немногих, знающих о Двире, и эти немногие круглосуточно сменяли друг друга. Ничего особо интересного им пока что услышать не довелось. Но это и к лучшему. Это доказывало, что терранский агент, об опасности которого их предупредили, ничего не добился.

— Тринадцатый отдел отвечает третьему. Дежурный Дхех. Докладывайте.

— Абрамс сел в машину один и дал автопилоту задание доставить его в следующее место. — Для Двира это был лишь адрес в нагорном пригороде, ни о чем ему не говоривший: он не принадлежал к уроженцам Ардайга.

— А, да, — кивнул Дхех. — Это дом фодайха Квинна. Мы уже знаем, что Абрамс вечером собирался туда.

— Следует ли мне ждать каких-то событий?

— Нет — вы, я уверен, только постоите припаркованный несколько часов, а потом вернете его в посольство. Он уже давно напрашивался к Квинну — им, мол, надо не спеша обсудить с глазу на глаз кое-какие вопросы, представляющие взаимный интерес. Сегодня он так нажал, что Квинн не мог не пригласить его на вечер, не проявив явной неучтивости.

— Это что-то означает?

— Едва ли. По нашему мнению, Абрамс торопится только потому, что завтра возвращается его шеф вместе с Рукой ваха Инвори, нашим великим протектором. И стало быть, Абрамса опять вовлекут в дипломатические маневры. Возможно, это его последний шанс побывать у Квинна.

— Я мог бы оставить флайер и понаблюдать за ним, — предложил Двир.

— Нет необходимости. Квинн осмотрителен и сам подаст нам рапорт. Если Абрамс надеется извлечь из этой беседы что-то полезное, его ждет разочарование. Но его интерес скорее всего чисто академический. Кажется, он оставил все свои планы относительно шпионажа, если они у него были.

— Во всяком случае, при мне он ничем подозрительным не занимался — и это во флайере, который должен был бы считать идеальным местом для тайной деятельности. Я буду рад, когда он улетит с планеты. Скучное было задание.

— Тем больше чести для вас, что вы за него взялись. Никто другой не вытерпел бы так долго. — Внезапный разряд помех заставил Дхеха вздрогнуть. — Что это?

— Что-то случилось с передатчиком, — сказал Двир, сам вызвавший этот разряд. — Хорошо бы поскорее это исправить. Я могу лишиться связи с вами.

— Завтра же постараемся прислать техника под каким-нибудь предлогом. Доброй охоты.

— Доброй охоты. — И Двир отключился.

С помощью схем, в которые входили и сканнеры, он видел все, что происходило снаружи и внутри флайера. Машина снижалась, направляясь к месту своего назначения. Абрамс встал и облачился в форменный плащ. Двир включил динамик.

— Я связался с тринадцатым отделом, — сказал он. — Они ни о чем не подозревают. Я подбросил им идею, что мой передатчик сломался, на случай если им вздумается вызвать меня в мое отсутствие.

— Молодец. — Абрамс говорил спокойно, но нервно затянулся в последний раз своей сигарой и с ожесточением загасил ее. — Запомни, я задержусь там на несколько часов. Тебе должно хватить времени, чтобы сделать дело и залезть обратно в скорлупу. Но если что-то пойдет не так, повторяю еще раз: главное — это информация. Поскольку безопасной явки у нас нет, а у Квинна достаточно челяди, чтобы меня арестовать, в крайнем случае тебе надо будет добраться до мичмана Флэндри и рассказать все ему. Как ты помнишь, он будет или в апартаментах лорда Хауксберга, или у себя в комнате; а план посольства я тебе начертил. Да проверь как следует — здешний видеофон должен быть подключен к автопилоту, чтобы ты или Флэндри могли вызвать машину. Я не говорил ему о тебе, но наказал безоговорочно довериться каждому, кто назовет ему пароль. Ты пароль помнишь?

— Конечно. «Мешугге»[101]. Но что это значит?

— Неважно, — усмехнулся Абрамс.

— А как мне вызволить вас?

— Никак. Ты только попадешь в беду. Кроме того, у меня будет больше шансов вывернуться, если я сошлюсь на дипломатическую неприкосновенность. Надеюсь, однако, что наш номер пройдет без осложнений. — Абрамс оглянулся по сторонам. — Я не вижу тебя, Двир, и не могу пожать тебе руку, хотя очень бы хотел это сделать. И сделаю когда-нибудь. — Флайер совершил посадку. — Удачи тебе.

Двир проследил своими электронными глазами, как крепкая фигура командора спускается по трапу и идет через маленькую посадочную площадку, устроенную в саду. Двое из клана вышли приветствовать терранина и проводить его в дом. Вскоре они скрылись за деревьями. Больше никого поблизости не было. Машину окутывал густой мрак.

Начнем, подумал Двир. Он ни на миг не поколебался в своем решении. В былые времена он испытывал бы страх, ускоренное сердцебиение, вызывал бы в памяти дорогие образы жены, детей и родного дома на далеком Танисе. Потом он ощутил бы прилив мужества, сознание высшего долга, порадовался бы случаю доказать, что он мужчина, проскочив между рогами смерти, — только в такие минуты и чувствуешь полностью, что жив! Теперь его тело не знало подобных ощущений. Двир уже забыл их. Единственной эмоцией, всегда остающейся при нем, словно незаживающая рана, было желание пережить все это опять.

Не все чувства покинули его. Хорошо сделанная работа приносила ему чисто головное удовольствие. Ненависть и ярость еще вспыхивали порой… но холодным, холодным огнем. Может быть, они были только привычкой, въевшейся в клетки его мозга.

Двир зашевелился в похожем на чрево отсеке, где лежал. Его живая рука постепенно отсоединяла от флайера его механические члены. Вскоре он совершенно освободился. Сколько часов должно пройти, чтобы сенсорное голодание начало губительно влиять на рассудок? К Двиру все время поступали впечатления окружающего мира, а когда он спал, то никогда не видел снов. Но что, если он остался бы здесь, в этой лишенной света, звука и тока скорлупе? Когда у него начались бы галлюцинации, увидел бы он себя вновь на Танисе? Пришла бы к нему Сивилла, его жена?

Вздор. Его задача в том, чтобы вернуться к ней целым, как прежде. Он открыл панель и выскользнул наружу. Системы, поддерживающие его существование, помещались на миниатюрных грависанках. Первым его шагом будет сменить их на более подходящее тело.

Он плыл низко над землей, держась за кустами, где темнее. Звезды были заметнее здесь, вдалеке от светящейся городской паутины и огня маяка, который горел внизу, у подножия этих высот. Двир разглядел солнце Таниса, где мерсейцы создали себе жилища среди гор и лесов, где по-прежнему жила Сивилла с детьми. Она считала его мертвым, но ему сказали, что она так и не вышла замуж и что дети благополучно подрастают.

Или это еще одна ложь?

Задача пробраться по городу незамеченным занимала лишь малую часть сознания Двира. Его искусственные органы чувств привыкли справляться с подобными проблемами, и за плечами у него был десятилетний опыт. Двир мог без помех предаваться воспоминаниям.

— Мне не хотелось покидать дом, — признался он Абрамсу на Старкаде. — Я был счастлив. Зачем мне было завоевывать Янаир? Говорили, что это послужит славе нашей расы. А я видел только ту, другую расу, которую мы крушили, жгли и порабощали, продвигаясь вперед. Я на их месте точно так же сражался бы за свою свободу. Но мой воинский долг требовал от меня лишать их того, что им принадлежало по праву рождения. Поймите меня правильно. Я по-прежнему был верен своему ройдхуну и своему народу. Это они предали меня.

— Верно, как преисподняя, — сказал Абрамс.

Этот разговор происходил уже после открытия, взорвавшего вселенную Двира.

— Что? — взревел тогда Абрамс. — Чтобы тебя нельзя было регенерировать? Быть того не может!

— Но степень облучения клеток…

— При такой дозе облучения ты был бы мертв. Основной генетический код управляет организмом всю жизнь. Если все мутирует разом, жизнь прекращается. А в процессе регенерации хромосомы служат химическим шаблоном. Нет — они увидели, что есть шанс сделать из тебя уникальное орудие, и солгали тебе. Думаю, тебе заодно вживили и подсознательный мозговой блок, препятствующий тебе заняться биомедициной самому и избегающий ситуаций, в которых кто-то другой мог бы просветить тебя. Боже! Много я гадостей повидал в своей жизни, но уж эта цветет пышным цветом на пурпурном стебле.

— Так меня можно вылечить? — завопил Двир.

— Наши хемохирурги могут. Но ты не загорайся. Подумай хорошенько. Я мог бы распорядиться, чтобы тобой занялись, и сделал бы это из чисто этических побуждений. Но ведь ты так и остался бы отрезанным от семьи. Их надо переправить к тебе. Мы могли бы поселить вас на имперской планете. Но вот это уже не в моей власти. Тебе придется это заслужить. И ты можешь сделать это, работая на нас как двойной агент.

— Значит, и для вас я всего лишь орудие.

— Спокойно. Я так не говорил. Я сказал только, что вывоз твоей семьи обойдется недешево. Команда, которая будет этим заниматься, идет на риск. Ты должен заработать право посылать других на риск. Согласен?

«Еще бы не согласен!»

Мчась между башнями, Двир был не более приметен, чем ночная птица. Ему с легкостью удалось достичь своей цели — верхнего этажа контрольной станции, где обитали только компьютеры, никому не попавшись на глаза. Это помещение распорядился устроить сам Брехдан Железный Рок. Тайна существования Двира стоила того, чтобы ее сохранить. Опознающий замок открылся, и Двир прошмыгнул в комнату, набитую его телами и разными приспособлениями. Больше ничего там не было; лишенному тела ни к чему маленькие сокровища обыкновенного смертного.

Двир уже выбрал, что ему взять. Отсоединившись от санок, он поместил себя в двуногий корпус, распростертый, словно Металлический труп. Из внешних чувств при нем сейчас остались только зрение, слух, слабое осязание и ощущение работы мускулов, боль в оставшихся тканях. Он был рад, когда закончил новое подключение.

Встав, он тяжело зашагал по комнате, подбирая и монтируя остальное, что могло ему понадобиться: специальные инструменты и датчики, гравитационный импеллер, бластер. Как он сейчас слаб и неуклюж. Ему гораздо больше нравилось быть средством транспорта или боевой машиной. Металл и пластик не очень-то хорошо заменяют клетки, нервы, мускулы, чудесную костную конструкцию. Однако сегодня ему требовалось универсальное тело.

Теперь ему осталось лишь слегка замаскироваться. Он больше не мог сойти за мерсейца после того, что с ним сделали, но мог выглядеть, как человек в скафандре или искелед. Эта последняя раса давно уже подчинилась его расе и поставляла множество преданных работников. Немалому их числу было даровано мерсейское гражданство. Эта почесть не имела такого значения, как имела она на Терре, но давала кое-какие весомые привилегии.

Готово. Двир вышел из комнаты и снова поднялся в воздух, на этот раз открыто. Перед ним вставало Адмиралтейство, суровая гора, в которой светились пещеры и маяк пылал, как извержение вулкана. Рокот машин наполнял воздух, через который перемещался Двир. Он чувствовал их излучение как зарево, как звук, как вздымающуюся волну. Замедлив ход, он приблизился к запретной зоне и передал по тугому лучу пароль, данный ему Брехданом.

— Абсолютно секретно, — добавил он. — Никто не должен знать, что я здесь был.

Когда он опустился на посадочную террасу, вышел дежурный офицер.

— Что вам нужно на этом этаже? — осведомился он. — Руки, нашего протектора, нет в Ардайге.

— Знаю, — ответил Двир. — Я здесь по его прямому указанию, мне нужно проделать кое-что внутри. Это все, что мне позволено вам сказать. Вы и ваши часовые пропустите меня, затем выпустите и забудете о том, что я был здесь. Об этом нельзя говорить никому и ни при каких обстоятельствах. Дело тайное.

— Его код?

— «Тройная звезда».

— Проходите, — отдал честь офицер.

Двир прошел в коридор. Его шаги вызывали негромкое эхо. В передней комнате слышны были отзвуки работы на нижних этажах, но у двери архива Двир стоял один. Он никогда еще здесь не бывал. Однако расположение этого места секрета не представляло и о нем легко было узнать.

Но вот сама дверь… Двир приблизился к ней с бесконечной осторожностью, поставив все датчики на полную мощность. Сканнеры увидят, что у него нет сюда доступа, и могут включить тревогу. Нет. Ничего. Сюда ведь иногда заходят и посторонние с поручениями. Двир снял маскировочную перчатку со своей роборуки и поднес пальцы к опознающим пластинам.

Они отреагировали. Искусственные нейроны Двира чувствовали, как отвергаются сигналы, поступающие в блок сравнения. Теперь нужно подать импульсы, соответствующие требуемым образцам руки и глаза. Медленно, медленно… с точностью до микрометра, срастаясь в одно с механизмом замка, чувствуя его, добиваясь от него нужного ответа… соблазн, ожививший инстинкты Двира и заставивший заработать быстрее его машинное сердце и легкие, отъединив его от внешнего мира… Готово!

Тяжелая дверь бесшумно открылась. Двир ступил внутрь. Дверь опять закрылась за ним. В черноте камеры что-то светилось, как опал.

За исключением собственного опознающего блока, этот молекулярный файл ничем не отличался от тех, с которыми Двир уже имел дело. По-прежнему чувствуя слитность с потоком электронов и переплетенными полями, Двир включил его. Операционного кода он не знал, но обнаружил, что здесь хранится не так уж много информации. Это и понятно, мелькнуло на задах его сознания. Никто не может в одиночку управлять империей. Тайны, которые Брехдан приберегает для себя и трех своих товарищей, должны быть малочисленны, но громадны. Ему, Двиру Крюку, не придется долго заниматься поиском, прежде чем обнаружит нечто о Старкаде.

Эйдхафор: Компромат на Руку одного из вахов, который часто выступает против Брехдана в Совете. При необходимости информация послужит для расправы с противником.

Максвелл Кроуфорд: Смотри-ка — терранский губернатор системы Арахны состоит на службе у Мерсейц. Законсервированный агент, ожидающий своего часа.

Зерайн: Вот, значит, чем занимаются соратники Брехдана. Абрамс, очевидно, был прав: Хауксберга задерживают здесь, чтобы соответствующим образом повлиять на него, когда событие произойдет.

Старкад!

На экране вспыхнула цепочка цифр. 0, 17847,3° 14’22» 0,591, 1818 ч. 3264… Двир автоматически внес их в память, несмотря на испытанный им шок. С файлом что-то произошло. Он подал какой-то импульс. Мимолетное излучение на долю секунды привело нервы Двира в легкую дрожь. Возможно, ничего страшного. Но лучше заканчивать поскорей и убираться отсюда!

Экран погас. Пальцы Двира замелькали так, что их невозможно стало различить. Цифры вернулись. Выходит, в них и заключается весь секрет. Вся тайна Старкада. А он, Двир, не знает, что они означают.

Но пусть эту загадку разгадывает Абрамс. Свое задание Двир выполнил. Почти выполнил.

Дверь открылась перед ним, и он вышел в переднюю. Дверь из нее в коридор стояла открытой. Двира ожидал часовой с бластером наготове. Еще двое охранников спешили на подмогу, заставляя клерков шарахаться в стороны.

— В чем дело? — гаркнул Двир. Он не мог больше чувствовать ни ужаса, ни испуга — вместо них в нем вспыхнуло голубое пламя гнева.

Пот собирался на лбу у часового, капая с бровей.

— Ты был в секретном архиве, — прошептал он.

Тайна, заключенная в этих цифрах, настолько страшна, что на них наложено дополнительное заклятье. Когда их вызывают на свет, они зовут на помощь.

— У меня есть доступ, — сказал Двир. — Как иначе, по-твоему, я смог бы войти?

Он не верил по-настоящему в то, что его взлом пройдет незамеченным. Слишком многие его видели. Но он мог бы выиграть несколько часов. Он загремел:

— Вы не должны никому говорить об этом — даже между собой. Операция значится под кодом, который известен дежурному офицеру. Он объяснит тебе, как это серьезно. Дай мне пройти.

— Нет. — Бластер дрожал в руке.

— Хочешь, чтобы тебя обвинили в неповиновении?

— При… придется рискнуть, прозорливец. Всем нам придется. Побудешь под арестом, пока Рука не освободит тебя лично.

Моторы Двира взвыли. Бросившись вперед, он выхватил собственный пистолет. Грянул гром, сверкнуло пламя. Обгоревший мерсеец рухнул на пол. Но он успел выстрелить первым — и оторвал Двиру живую руку.

Тот не испытал шока. Он не был вполне живым организмом. Сначала боль захлестнула его, и какой-то миг он двигался вслепую. Потом сработали гомеостаты в его протезах. Химические стимуляторы хлынули по трубкам в вены. Электронные импульсы микрокомпьютера поступили в нервные окончания, погасили боль, остановили кровотечение. Двир развернулся и бросился бежать.

Погоня бросилась следом. Снова затрещали пистолеты. Двир качнулся. Глянув вниз, он увидел сквозную дыру у себя в груди. Луч повредил какую-то часть механизма, питавшего мозг. Двир не знал, какую именно. Не систему кровообращения, потому что он продолжал двигаться. Систему фильтров, очистной блок, осмотический балансир? Скоро это выяснится. Хруп! Левая нога отказала. Двир упал. Грохот прокатился по коридору. Как же он забыл про импеллер? Двир приказал полю негагравитации включиться, но остался лежать, словно камень. Мерсейцы с криками подбегали все ближе. Двир нажал ручной выключатель и поднялся в воздух.

Дверь на террасу была заперта. Двир на предельной скорости прорвался сквозь нее. Луч, посланный часовым, сверкнул радугой на его броне. Скорее за край… и во мрак!

И мрак укрыл Двира. В его механизме, как видно, действительно поражен жизненно важный центр. Хорошо бы умереть. Но нет, еще не время. Надо продержаться еще немного. Тайно проникнуть в терранское посольство; Абрамс слишком далеко и скорее всего станет пленником. Добраться до посольства — не теряй сознания! — найти этого Флэндри — как шумит в голове — вызвать флайер — то, что его преследователи не узнают, кто он, пока не свяжутся с Брехданом, поможет ему — попытайся уйти — если уж начнешь терять сознание, спрячься сначала, и не умирай, не умирай — может быть, Флэндри тебя спасет. Как бы там ни было, ты все же немного отомстишь за себя, если разыщешь его. Мрак и глубокие бурные воды…

Двир Крюк летел один над ночным городом.

Глава 13

В тот день Абрамс вошел в кабинет, где работал Флэндри. Он закрыл дверь и сказал:

— Ну, сынок, бросай бумажки.

— С удовольствием. — Подготовка целой серии запросов для компьютера не совмещалась с идеей Флэндри о приятном времяпрепровождении, особенно когда вероятность того, что в них содержится нечто ценное, стремится к нулю. Он отодвинул от себя бумаги, откинулся назад и расправил затекшие мускулы. — Чем обязан?

— Камердинер лорда Хауксберга только что звонил здешнему мажордому. Они возвращаются завтра утром. Где-то в четвертом периоде, то есть в четырнадцать-пятнадцать часов в четверг по терранскому первому меридиану.

Флэндри втянул в себя воздух, крутнулся на стуле и посмотрел снизу вверх на своего шефа:

— Этой ночью?

— Угу. Меня тут не будет. По причинам, которых тебе знать не надо — среди них та, что я хочу привлечь к себе побольше внимания — я собираюсь напроситься в гости к местному богдыхану.

— Это, кроме того, послужит вам частичным алиби, если дело не выгорит. — В том, что Флэндри говорил, участвовала лишь верхняя половина сознания. Другая половина боролась» с пульсом, легкими, испариной, напряжением во всем теле. Одно дело было броситься, не рассуждая, на мерсейскую подлодку. Другое дело — идти на непредсказуемый риск, играть по правилам, которые могут измениться в любую минуту, и все это хладнокровно, в течение икс-часов.

Он взглянул на свой хроно. Перси сейчас, конечно, спит. В отличие от флотских, которых несение вахт приучило к неземным суточным ритмам, штатский персонал посольства делил период вращения Мерсейи на двое коротких «суток». Перси следовала этому режиму.

— А мне, пожалуй, надо заступать на пост, — сказал Флэндри. — Нам так и так придется расстаться.

— Умница. Надо погладить тебя по головке и дать собачий бисквитик. Надеюсь, твоя прекрасная леди все это обеспечит.

— Мне все-таки очень не хочется… так ее использовать.

— На твоем месте я бы наслаждался каждой секундой. Кроме того, не забывай про своих друзей на Старкаде. В них стреляют.

— Д-да. — Флэндри встал. — А что нужно делать… в запасном варианте?

— Будь на месте — или у нее, или у себя. Наш агент скажет тебе пароль, который я еще придумаю. Его вид может показаться тебе странным, однако доверься ему. Точных указаний я тебе дать не могу. По многим причинам, в том числе и потому, что мне даже это неохота говорить здесь, несмотря на все уверения об отсутствии тут «жучков». Делай то, что сочтешь нужным. Горячки не пори. Даже если все сорвется, ты еще можешь успеть улизнуть в суматохе. Однако и не тяни слишком долго. Если придется действовать, помни: никакого геройства, никого не спасать, не считаться ни с единой живой душой. Главное — вывезти информацию!

— Есть, сэр.

— Не очень-то браво у тебя это получилось, — засмеялся Абрамс. Он не проявлял никакого волнения. — Будем надеяться, что операция пройдет гладко и скучно. Хорошие операции обычно так и проходят. Обсудим кое-какие детали.

Позже, когда сумерки опустились на город, Флэндри направился в гостевые апартаменты. В коридоре было пусто. В идеале то, что лорд Хауксберг увидит, должно стать для него полнейшей неожиданностью. Так виконт скорее впадет в бешенство. Однако если замысел сорвется — если Перси уже знает о приезде лорда и выставит Флэндри за дверь — тогда скандальное известие должно разойтись по всей колонии. Флэндри уже придумал, как это сделать.

Он позвонил у двери. Вскоре сонный голос спросил:

— Кто там? — Он помахал в глазок сканнера. — A-а, мичман, в чем дело?

— Можно войти, донна?

Перси накинула на себя халат. Волосы у нее растрепались, и вся она прелестно выглядела. Флэндри вошел и закрыл за собой дверь.

— Можно без конспирации. Вокруг никого. Моего босса не будет всю ночь и добрую часть завтрашнего дня. — Он взял ее за талию. — Я не мог упустить такой случай.

— Я тоже не могу. — Она приникла к нему в долгом поцелуе.

— Может, нам тут остаться?

— Это было бы чудесно. Но лорд Оливейра…

— Позвони дворецкому. Скажи, что нездорова и не хочешь, чтобы тебя беспокоили до завтра. А?

— Это не очень-то вежливо. А, к черту. У нас так мало времени, дорогой.

Флэндри стоял за видеофоном, пока она говорила. Если дворецкий скажет ей, что Хауксберг ожидается завтра, придется задействовать план Б. Но нет, этого не случилось — слишком кратко изъяснялась Перси. Она распорядилась об автоматической доставке еды и напитков и тут же прервала разговор. Флэндри отключил аппарат.

— Не хочу, чтобы нас отвлекали, — объяснил он.

— У тебя прямо блестящие идеи, — улыбнулась она.

— У меня есть и получше.

— У меня тоже. — Она потянулась к нему.

Ее идеи включали в себя и закуску. В кладовой посольства царило изобилие, а в апартаментах имелся маленький кухонный блок, готовивший блюда, которые Перси умела программировать. Начали они с яиц по-бенедектински, икры, аквавита и шампанского. Несколько часов спустя за сим последовала перигорская утка с гарниром и бордо. Флэндри блаженствовал.

— Бог мой, — с чувством произнес он, — где же это было всю мою жизнь?

— Кажется, я открыла перед тобой новую карьеру, — хихикнула Перси. — У тебя все задатки первоклассного гурмана.

— Это уже вторая из причин, почему я никогда тебя не забуду.

— Только вторая?

— Да нет, я говорю чепуху. Причин целый миллион. Красота, ум, очарование… а не слишком ли я увлекся разговорами?

— Надо же тебе и отдохнуть. И я люблю тебя слушать.

— Да ну? После тех людей и мест, которые ты повидала…

— Каких таких мест? — с неожиданной горечью возразила она. — До этого путешествия я нигде дальше Луны не бывала. А люди — эти многоречивые, дорогостоящие, утонченные люди, их интриги и сплетни, смутные представления, заменяющие им приключения, слова, которыми они живут, — ничего, кроме слов, опять и опять… Нет, дорогой мой Доминик, это ты открыл мне, чего мне недостает. Ты разрушил стену, которая скрывала от меня Вселенную.

А нужно ли было это делать? Флэндри, не давая совести поднять голову, утопил ее в полноте мгновения.

Они лежали бок о бок, наслаждаясь старинной музыкой, когда дверь, опознав лорда Хауксберга, впустила его.

— Перси? Послушай, где… Государь император!

Он так и застыл на пороге спальни. Перси, подавив крик, шарила в поисках халата. Флэндри вскочил на ноги. Но ведь еще темно! Что случилось?

Виконт выглядел совсем иначе в зеленом охотничьем костюме и с бластером на ремне. Его лицо потемнело от солнца и ветра. На миг это лицо обмякло от удивления, но тут же затвердело. Глаза вспыхнули, как голубые звезды. Рука стиснула рукоятку пистолета.

— Так-так, — сказал он.

— Марк, — протянула руки Перси. Он не смотрел на нее.

— Значит, это вы — причина ее недомогания, — обратился он к Флэндри.

Ну, началось. С опережением графика, но лифт так или иначе пошел. Флэндри чувствовал, как тяжело бьется кровь и пот стекает по ребрам; но хуже страха была мысль о том, каким смешным он, должно быть, кажется. Он заставил себя ухмыльнуться.

— Нет, милорд. Вы.

— То есть как?

— Вы не слишком-то проявили себя как мужчина. — Живот у Флэндри напрягся от близости пистолета. Странным сопровождением служила льющаяся мелодия Моцарта.

Бластер остался в кобуре. Хауксберг только перевел дух.

— И давно вы так?

— Это моя вина, Марк, — крикнула Перси. — Только моя. — Слезы текли у нее по щекам.

— Ну уж нет, милая, — сказал Флэндри. — Это полностью моя идея. Должен сказать, милорд, что некрасиво являться вот так, без предупреждения. Итак, что же дальше?

— Дальше я арестую тебя по праву дворянина, щенок. Одевайся, ступай к себе и сиди там.

Флэндри взялся за одежду. Все, казалось бы, прошло гладко — лучше, чем он ожидал. Слишком уж гладко. В голосе Хауксберга не было ярости — лорд говорил почти рассеянно. Перси ухватилась за него.

— Говорю тебе, Марк, виновата одна я, — рыдала она. — Оставь его. Со мной делай что хочешь, только его не трогай!

Хауксберг оттолкнул ее, рявкнув:

— Прекрати верещать. Думаешь, меня сильно занимают твои шалости, когда такое творится?

— А что случилось? — насторожился Флэндри.

Хауксберг молча смерил его взглядом и ответил только через минуту:

— Хотел бы я знать, так ли уж вам ни о чем не известно. Очень хотел бы.

— Милорд, мне ничего не известно! — У Флэндри помутилось в голове. Значит, что-то действительно пошло не так, как надо.

— Когда сообщение о случившемся пришло в Дхангодхан, мы все, естественно, тут же вернулись в город, — сказал Хауксберг. — Сейчас, по моему указанию, должны арестовать Абрамса. Ну а вы — какое участие во всем этом принимали вы?

«Надо уходить. Надо, чтобы агент Абрамса сумел со мной встретиться».

— Я ничего не знаю, милорд. Разрешите уйти к себе.

— Стойте!

Перси сидела на постели, укрыв лицо в ладонях, и рыдала — негромко.

— Стойте, где стоите. Ни шагу, ясно? — Хауксберг достал пистолет и, не сводя с Флэндри глаз, сделал круг по комнате к видеофону. — Ага. Отключен? — Он привел аппарат в действие. — Лорда Оливейру.

Стояла густая тишина, пока включались многочисленные сканнеры системы. Наконец экран замигал, и появился посол.

— Хауксберг! Какого черта?

— Только что вернулся, — сказал виконт. — Нас известили о попытке проникнуть в архив премьера Брехдана. Попытка, возможно, удалась — и агент ушел. Премьер обвинил меня в соучастии. Естественно, с его стороны. Кто-то хочет сорвать мою миссию.

— Не обязательно, — опомнившись, сказал Оливейра. — Терра — не единственная соперница Мерсейи.

— Я так ему и ответил. Приготовьтесь поступить так же, когда получите официальную ноту. Однако нам следует проявить и добрую волю. Я отрядил мерсейцев арестовать командора Абрамса. Его доставят сюда. Поместите его под стражу.

— Лорд Хауксберг! Он имперский офицер и аккредитован при дипломатическом корпусе.

— Его задерживаем мы, терране. На основе полномочий, данных мне его величеством, я принимаю руководство на себя. И не советую обсуждать моих действий, если не хотите лишиться своего поста.

Оливейра побелел, однако поклонился.

— Очень хорошо, милорд. Попрошу, чтобы приказ был вручен мне в записи.

— Вы его получите, когда у меня будет время. Теперь насчет молодого Флэндри, помощника Абрамса. Случайно я захватил его здесь и, пожалуй, сначала сам его допрошу. Но приготовьте пару человек взять его под стражу, когда я скажу. А тем временем поднимайте свой штат, составляйте планы, готовьте объяснения и опровержения — скоро последует визит из здешнего министерства иностранных дел. Довольно с ним, — сказал Хауксберг, выключая связь. — Ну-ка вы, подите сюда и начинайте говорить.

Флэндри ступил вперед, словно в кошмарном сне. В голове у него роились мысли: Абрамс был прав. Осложнения в таких делах совсем ни к чему.

«Что теперь будет с ним?

Со мной? С Перси? С Террой?»

— Сядьте. — Хауксберг указал пистолетом на кресло и тут же отвел ствол в сторону. Он извлек из кармана плоскую коробочку, уже несколько успокоившись — как видно, начал входить во вкус дела.

Флэндри сел. Человек психологически проигрывает, когда смотрит снизу вверх. Да, здорово мы недооценили его светлость. Перси с красными глазами стояла в дверях спальни, обхватив себя руками и глотая воздух.

Хауксберг откинул крышку портсигара — Флэндри мимолетно отметил, как блеснуло чеканное серебро при флюоросвете — и сунул в зубы сигару.

— Какова ваша роль в этом спектакле? — спросил он.

— Никакой роли у меня нет, милорд, — пробормотал Флэндри. — Я не знаю… если бы я был замешан, разве мог я оказаться здесь в эту ночь?

— Отчего же. — Хауксберг спрятал портсигар и достал зажигалку. Его взгляд переместился на Перси: — А ты что скажешь, любовь моя?

— Я ничего не знаю, — прошептала она. — И он тоже. Клянусь.

— Склонен поверить, что ты ничего не знаешь. — Зажигалка щелкнула и высекла огонь. — В таком случае тебя, однако, довольно цинично использовали.

— Он не способен на это!

— Хм. — Хауксберг бросил зажигалку и выдохнул дым из ноздрей. — Возможно, вас обоих надули. Это выяснится, когда мы протестируем Абрамса.

— Вы не посмеете! — крикнул Флэндри. — Он офицер!

— На Терре определенно посмеют, мой мальчик. И я бы тоже тотчас же сделал бы это, невзирая на последствия, будь у нас нужное оборудование. У мерсейцев оно, конечно, есть. При необходимости я не побоюсь даже более громкого шума и передам Абрамса им. Моя миссия слишком важна, чтобы я стал считаться с буквой закона. Вы можете уберечь нас всех от множества неприятностей, если расскажете все, мичман. Если из ваших показаний станет ясно, что терранская делегация ни в чем не замешана — понимаете?

«Расскажи ему что-нибудь — все что угодно, лишь бы выбраться отсюда». Мозг у Флэндри точно окаменел.

— Как мы могли бы осуществить такое? — промямлил он. — Вы же знаете, какое за нами было наблюдение.

— А вы когда-нибудь слышали о провокаторах? Я никогда не верил, что Абрамс отправился сюда просто так, скуки ради. — Хауксберг переключил видеофон на запись. — Так что начните сначала, продолжите до конца, а там остановитесь. Зачем Абрамс вообще привлек вас к этому делу?

— Ну… ему был нужен адъютант. — «В самом деле, как это случилось? Все происходило так постепенно. Шаг за шагом.

Я ведь так и не решил окончательно, что перейду в разведку. И вот я уже в ней».

Перси расправила плечи:

— Доминик хорошо проявил себя на Старкаде, — несчастным голосом сказала она. — Он сражался за Империю.

— Прекрасная, звучная фраза. — Хауксберг стряхнул пепел с сигары. — Неужели ты по-настоящему увлеклась этим пентюхом? Ну неважно. Возможно, ты понимаешь все же, что и я работаю на благо Империи. «Работать» звучит не столь романтично, как «сражаться», но в конечном счете приносит больше пользы, а? Продолжайте, Флэндри. Чего Абрамс намеревался добиться, по его словам?

— Он… он надеялся узнать здесь кое-что. Он никогда этого не скрывал. Но шпионаж — нет. Не дурак же он, милорд. — Просто кто-то оказался умнее. — Я опять-таки спрашиваю вас — как он мог бы подготовить такую операцию?

— Вопросы предоставьте мне. Как вы впервые сошлись с Перси и почему?

— Мы… я… — Видя, как она страдает, Флэндри осознал в полной мере, что это такое — сделать орудие из живого существа. — Это я виноват. Не слушайте ее. По пути сюда…

Дверь открылась. Никакими тревожными сигналами это не сопровождалось, как и при входе Хауксберга. Но на того, кто проник сейчас внутрь, замок определенно настроен не был!

Перси завизжала. Хауксберг с проклятием отскочил назад. Пришелец, весь из обожженного, покореженного металла, с кровоточащим обрубком руки, с серой кожей, туго обтянувшей то, что осталось от лица, грохнулся на пол.

— Мичман Флэндри, — позвал он. Голос еще не совсем угас, но уже вышел из-под контроля — он то ослабевал, то усиливался, и был совершенно однотонным. Сканнеры на месте глаз то вспыхивали, то гасли.

Флэндри сомкнул челюсти. Агент Абрамса? Надежда Абрамса, израненная и умирающая у его, Флэндри, ног?

— Он здесь, — выдохнул Хауксберг, стиснув в кулаке бластер. — Говорите.

Флэндри затряс головой, мотая промокшими от пота волосами.

— Говорите, сказано вам, — приказал Хауксберг. — Иначе я убью вас и уж непременно сдам Абрамса мерсейцам.

Существо, истекающее кровью на полу перед снова закрывшейся входной дверью, казалось, не замечало его.

— Мичман Флэндри. Который из вас он? Скорее. Мешугге. Он велел мне сказать «мешугге».

Флэндри, не раздумывая, встал с кресла и опустился на колени в лужу крови.

— Я здесь, — прошептал он.

— Слушай. — Голова раненого перекатывалась из стороны в сторону, глаза светились все более тускло, в разбитом корпусе сухо трещал сервомотор. — Запоминай. В старкадском файле были эти цифры.

Когда он стал выкашливать их одну за другой в двоичных знаках на эрио, сработала выучка Флэндри. Понимать было не обязательно, он и не старался — и не просил повторить; каждый знак точно огнем выжигался в его мозгу.

— Это все? — выговорил он сдавленным голосом.

— Да. Все. — Металлические пальцы шарили в воздухе, и Флэндри сжал их. — Ты запомнишь мое имя? Я был Двир с Таниса, когда-то меня звали Веселый. Потом меня превратили вот в это. Я был вмонтирован в ваш флайер. Командор Абрамс послал меня. Он потому и улетел отсюда, чтобы я мог уйти незамеченным. Но на информации о Старкаде был тревожный код. Меня расстреляли, когда я уходил. Я бы пришел к тебе раньше, но все время терял сознание. Ты должен вызвать флайер… и бежать, так я думаю. Помни Двира.

— Мы всегда будем помнить тебя.

— Хорошо. Теперь помоги мне умереть. Если откроешь главную панель, Можно выключить сердце. — Голос дребезжал, как безумный, но слова можно было разобрать. — Я не могу больше удерживать в голове Сивиллу. Мозг отравлен, и ему не хватает кислорода. Клетки отмирают, одна за другой. Выключи сердце.

Флэндри высвободил руку из металлических пальцев и стал искать, где открывается дверца на петлях. Он плохо видел, и его душил запах горелого масла и спаленной изоляции.

— Руки прочь, — сказал Хауксберг. Флэндри не слышал его. Виконт подошел и ударил юношу ногой. — Прочь, я сказал. Он нам нужен живым.

— Вы этого не сделаете, — выпрямился Флэндри.

— Еще как сделаю. — Рот Хауксберга кривила гримаса, грудь вздымалась и опадала, сигара выпала на пол, в растекающуюся кровь. — Великий император! Теперь-то мне все ясно. Это двойной агент Абрамса. Он должен был добыть информацию, передать ее тебе, а я — с позором отправить тебя домой, застав с Перси. — Он не удержался, чтобы не взглянуть с торжеством на свою подругу. — Улавливаешь, дорогая? Ты была всего лишь средством.

Она попятилась от них, прижимая одну руку ко рту, другой отталкивая от себя жестокую правду.

— Сивилла, Сивилла, — послышалось с пола. — О, скорей!

Хауксберг двинулся к видеофону.

— Вызовем врача. Думаю, мы спасем этого парня, если поторопимся.

— Но разве вы не понимаете? — взмолился Флэндри. — Эти цифры — Старкад и правда скрывает какую-то тайну — а ваша миссия все равно была обречена на неудачу. Нужно сообщить эту информацию нашим!

— Это уж моя забота. Вам будет предъявлено обвинение в государственной измене.

— За то, что я пытался удержать Империю на плаву?

— За попытку срыва официальных переговоров. За то, что вместе с Абрамсом пытались вести собственную политику. Видно, возомнили себя его величеством? Скоро вы уразумеете, что это далеко не так. — Флэндри сделал шаг вперед. Пистолет дернулся. — Назад! Мне ничего не стоит выстрелить, имейте в виду. — Хауксберг протянул свободную руку к видеофону. Флэндри стоял над Двиром, переживая свой личный Судный день. Перси бросилась к лорду.

— Марк, не надо!

— Уйди. — Пистолет целил во Флэндри. Перси обхватила виконта руками — и вдруг, вцепившись в его правое запястье, повалилась на пол, увлекая руку с пистолетом за собой.

— Ники! — вскричала она.

Флэндри кинулся вперед. Хауксберг ударил Перси кулаком. Удар пришелся по голове, но она не уступила. Подоспевший Флэндри отвел удар, предназначенный ему, и напрягшиеся пальцы другой его руки поразили лорда в солнечное сплетение. Хауксберг скрючился. Флэндри стукнул его пониже уха, и он свалился.

Флэндри подобрал бластер и набрал номер на видеофоне.

— Флайер к посольству, — приказал он на эрио.

Потом вернулся к Двиру, встал на колени и открыл нагрудную панель. Должно быть, этот выключатель? Флэндри снял его с предохранителя.

— До свидания, друг, — сказал он.

— Минуту, — продребезжал тот. — Я потерял ее. Такой мрак. Шум… Теперь можно.

Флэндри повернул выключатель. Глаза погасли, и Двир затих.

Перси вытянулась рядом с Хауксбергом, сотрясаясь от плача. Флэндри поднял ее.

— Мне надо бежать, — сказал он. — И это, возможно, плохо кончится. Хочешь со мной?

— Да, да, да, — прижалась она к нему. — Иначе они убьют тебя.

Он обнял ее одной рукой, другой целя в Хауксберга, который шевелился, глотая воздух. Одна вещь вдруг поразила мичмана.

— Почему ты мне помогла? — тихо спросил он.

— Сама не знаю. Забери меня отсюда!

— Что ж… возможно, ты совершила нечто, имеющее громадное значение для человечества — если эта информация действительно так важна, а она должна быть такой. Надень на себя платье и туфли. Причешись. Найди мне чистую пару брюк. Эти все в крови. Только быстро. — Плачущая Перси вцепилась в него еще крепче. Он шлепнул ее. — Быстро, я сказал! Не то мне придется оставить тебя тут.

Она бегом бросилась выполнять его указания. Флэндри ткнул ногой Хауксберга.

— Вставайте, милорд.

Хауксберг с трудом принял вертикальное положение.

— Вы с ума сошли, — выдохнул он. — Неужели вы всерьез надеетесь уйти?

— Я всерьез надеюсь попытаться. Дайте-ка мне вашу портупею. — Флэндри застегнул ее на себе. — Сейчас мы пойдем к флайеру. Если кто-нибудь спросит, вы скажете, что вас удовлетворил мой рассказ, что я сообщил вам нечто, что не может ждать, и мы с вами направляемся доложить об этом мерсейским властям. При первом же намеке на осложнения я начну стрелять — и первый, кто получит разряд, будете вы. Ясно?

Хауксберг потирал шишку за ухом, сердито глядя на него.

Начав действовать, Флэндри отбросил всякие сомнения. Адреналин пел в его венах. Никогда еще он так остро не воспринимал окружающее — эту роскошную комнату, налитые кровью глаза Хауксберга, прелестное явление Перси в огненно-красном платье, запахи пота и гнева, вздохи вентилятора, жар кожи, сцепление мускулов, сгиб локтя, направляющего, пистолет — он жив, вечность свидетель!

Переменив брюки, он сказал:

— Выходим. Вы первый, милорд. Я на шаг позади, как подобает мне по званию. Перси с вами. Следи за его лицом, дорогая. Он может попытаться передать что-то мимикой. Если он подмигнет или сморщит нос, скажи мне, и я его убью.

У нее задрожали губы:

— Нет. Не надо убивать Марка.

— Он бы меня запросто убил. Игра началась, и тут уж не до деликатности. Если он будет вести себя хорошо, то, возможно, и выживет. Пошли.

Выходя, Флэндри отдал честь тому, что лежало на полу.

Но не забыл загородить это собой, пока дверь в коридор не закрылась за ним. За углом они встретили пару молодых сотрудников посольства, направляющихся в их сторону.

— Все в порядке, милорд? — спросил один. Флэндри схватился за пистолет в кобуре и громко прокашлялся. Хауксберг кивнул.

— Я направляюсь в Афон. Сию минуту. С этими людьми.

— В апартаментах находится секретный материал, — добавил Флэндри. — Не входите и никого не пускайте туда.

Он чувствовал их взгляды — они буравили спину, как пули. Неужели и впрямь удастся всех надуть и уйти? Возможно. Здесь не полиция и не армия, здесь не занимаются насилием — только вызывают его, а там пусть другие отдуваются. Самое опасное ожидает его за пределами посольства. Теперь, уж конечно, всю территорию взяли в кольцо. Двир чудом проскользнул незамеченным.

В вестибюле их остановили еще раз, и они опять отделались парой слов. Снаружи покрытый росой сад поблескивал под Литиром и тусклым Нейевином. Было прохладно, и слышался отдаленный рокот машин. Флайер Абрамса уже прибыл. «О Господи, ведь я бросаю шефа!» Машина ждала на площадке с открытой дверцей. Флэндри велел сесть Хауксбергу и Перси. Закрыл за собой дверцу и включил свет.

— Садитесь за пульт, — приказал он пленнику. — Перси, принеси полотенце из гальюна. Милорд, сейчас нам предстоит миновать оцепление. Поверят нам, если мы скажем, что мирно следуем в Дхангодхан?

— В то время, когда Брехдана там нет? — скривился Хауксберг. — Не будьте смешным. Прекратите эту комедию, сдайтесь и облегчите тем свою участь.

— Что ж, придется выбрать трудный путь. Когда нас остановят, скажете, что мы летим на ваш корабль за чем-то, что нужно показать Брехдану в связи с этим эпизодом.

— И надеетесь, что они это проглотят?

— А почему бы и нет? Мерсейцы не так блюдут правила, как терране. На их взгляд, благородному господину как раз и надлежит действовать самому, не заполняя при этом двадцати разных анкет. Если они не поверят, я отключу предохранители и протараню их — так что постарайтесь. — Перси подала полотенце. — Сейчас я свяжу вам руки. Помогайте, или я пристрелю вас.

Флэндри осознал теперь, что такое власть и как она работает. Ты перехватываешь инициативу, и другой инстинктивно подчиняется тебе, если не был обучен владеть собой. Но давления нельзя ослаблять ни на секунду. Хауксберг обмяк на сиденье и хлопот не доставлял.

— Ты не тронешь его, Ники? — с мольбой спросила Перси.

— Нет, если он меня не вынудит. Разве у нас и без того мало забот? — Флэндри сел за ручной штурвал, и флайер поднялся в воздух.

Зажужжал сигнал вызова. Флэндри замкнул цепь, и на видеоэкране появился мерсеец в форме. Ему была видна только верхняя часть их тел.

— Стойте! Служба безопасности, — распорядился он.

Флэндри толкнул в бок Хауксберга.

— Знаете… нам нужно на мой корабль… — заговорил виконт. Ни один человек не клюнул бы на выдумку, столь явно шитую белыми нитками — и ни один мерсеец, знакомый с тонкостями человеческого поведения. Но этот был простым офицером планетарной полиции, поставленной сюда лишь потому, что оказался в этот острый момент на дежурстве. Флэндри на то и рассчитывал.

— Сейчас проверю, — сказал зеленый страж.

— Вы что, не поняли? — рявкнул Хауксберг. — Я дипломат. Сопровождайте нас, если угодно, но задерживать нас вы не имеете права. Следуйте дальше, пилот.

Флэндри врубил гравиторы. Флайер стал набирать высоту. Ардайг исчезал внизу, превращаясь из блестящей паутины в светлое пятнышко. Включив кормовой экран, Флэндри увидел два темных силуэта, которые развернулись и последовали за ними. Эти машины были меньше их флайера, но вооружены и покрыты броней.

— Здорово у вас получилось под конец, милорд, — сказал он.

Хауксберг быстро восстанавливал душевное равновесие.

— Вы тоже неплохо действовали. Начинаю понимать, что нашел в вас Абрамс.

— Благодарю. — Внимание Флэндри поглощал набор скорости. Противоперегрузочное поле было настроено недостаточно хорошо; он чувствовал тяжесть — если бы. она не компенсировалась, даже дышать было бы трудно.

— Только все равно ничего не выйдет, — продолжал Хауксберг. — Связь-то работает. Конвой получит приказ повернуть нас обратно.

— Хочется верить, что нет. На их месте я вспомнил бы, что «Королеву Мэгги» их же пилот аттестовал как не представляющую опасности. Я бы просто держал охрану наготове и следил бы, что вы будете делать. Должно быть, Брехдан все же убежден, что вы искренне хотите ему помочь.

Ардайг исчез. В лунном свете сверкали горы, высокие плато и облака, белым одеялом окутывающие планету. Вой рассекаемого воздуха стал затихать и пропал совсем. Вышли вперед по-зимнему чистые звезды.

— Чем больше я думаю, — сказал Хауксберг, — тем больше сожалею, что вы стали не на ту сторону. Мир нуждается в способных людях еще больше, чем война.

— Сначала надо добиться его, этого мира. — Флэндри нажимал на клавиши компьютера. По привычке он запомнил шесть элементов орбиты корабля вокруг Мерсейи. Пертурбация еще не должна сильно исказить их.

— Это самое я и пытаюсь сделать. И говорю вам — его можно получить. Вы слушали этого фанатика Абрамса. Послушайте и меня.

— Охотно, — не слишком внимательно ответил Флэндри, занятый расчетами. — Объясните для начала, почему Брехдан держит в тайне нечто, касающееся Старкада.

— Думаете, у нас нет тайн? Брехдан вынужден как-то защищаться. Если мы позволим взаимному страху и ненависти расти и дальше, дело определенно кончится большой войной.

— Если мы позволим загнать Терру в угол, то согласен с вами, милорд — все крематории и мусорные печи планеты и то взлетят в космос.

— А вы не пробовали взглянуть на это с мерсейской точки зрения?

— Я тоже не считаю разумным не оставлять им иного выхода, кроме как попытаться уничтожить нас, — пожал плечами Флэндри. — Однако пусть над этим думают государственные мужи. Я только исполнитель. Помолчите, пожалуйста, и дайте мне рассчитать траекторию подхода.

На краю мира вспыхнул Корих, восходя в золоте и аметисте среди миллионов звезд. Коммуникатор снова загудел.

— Прозорливец, — сказал мерсейский офицер, — вы можете подняться ненадолго на борт своего корабля при условии, что мы будем вас сопровождать.

— Сожалею, — ответил Хауксберг, — но это совершенно исключено. Мне нужно взять материалы, предназначенные для глаз одного лишь протектора Брехдана. Я могу предложить вам подняться на борт этого флайера, когда я в него вернусь, и препроводить меня непосредственно в замок Афон.

— Я передам слова прозорливца своим начальникам и сообщу вам об их решении.

— Ты просто чудо, — сказала Перси. Хауксберг отрывисто засмеялся.

— Мне не хотелось бы, чтобы твой стремительный юный герой включал меня в свою операцию «Божественный Ветер»[102]. — И серьезно продолжил: — Полагаю, вы задумали бежать на одном из катеров. Об этом не может быть и речи. Космический патруль перехватит вас задолго до того, как вы сможете войти в гиперрежим.

— Не перехватит, если я войду в гипер сразу же.

— Да в уме ли ты, парень? Ты же знаешь, как велика концентрация материи так близко от солнца. Если в микропрыжке ты врежешься в самый мелкий камушек…

— Рискнем. Шансы в нашу пользу, особенно если стартовать по нормали к плоскости эклиптики.

— Корабль поддается обнаружению в пределах одного светового года. Судно, у которого больше ног, способно будет догнать вас. И догонит.

— Вас-то там не будет. Так что задрайте свой люк. Я занят.

Минуты шли за минутами. Флэндри краем уха отметил, что им с Хауксбергом разрешено подняться на борт одним. И понял, почему им это разрешили. «Гудящая Маргрета» безоружна, и на ней никого нет. Трое человек не смогут подготовить ее к старту меньше чем за несколько часов. А за это время подойдет военный корабль и возьмет ее под прицел. У Хауксберга скорей всего честные намерения. Любопытно посмотреть, что он вынесет с корабля.

В поле их зрения показался большой заостренный цилиндр. Флэндри связался с автоматами корабля и подошел к нему но приборам и по собственному чутью. Перед ними раскрылся лодочный шлюз. Флэндри проскочил в него. Шлюз закрылся, в него пошел воздух, мичман заглушил двигатель и остановился.

— Придется обезопасить вас, милорд. Они обнаружат вас, когда войдут.

— Не передумали? — спросил Хауксберг. — Терре жаль будет лишиться такого, как вы.

— Сожалею, но нет.

— Предупреждаю — вы будете объявлены вне закона. Я не намерен сидеть сложа руки, позволив вам продолжать в том же духе. После всего случившегося лучший способ, которым я могу доказать мерсейцам свою непричастность, — это помочь им остановить вас.

Флэндри положил руку на бластер. Хауксберг кивнул:

— Да, вы сможете несколько замедлить этот процесс, убив меня.

— Этого не бойтесь. Перси, еще три-четыре полотенца. Ложитесь на пол, милорд.

Хауксберг подчинился и сказал, глядя на девушку:

— Не путайся в это дело. Останься со мной. Я скажу, что ты тоже была заложницей. Терпеть не могу терять своих женщин.

— Тем более что здесь в них недостаток, — согласился Флэн-дри. — Оставайся, Перси.

Какой-то миг она молчала.

— Значит, ты прощаешь меня, Марк?

— Ну да.

Она наклонилась и легонько поцеловала его.

— Кажется, я тебе верю. Но нет, спасибо. Я уже сделала выбор.

— После того, как твой дружок так обошелся с тобой?

— Он был вынужден. Приходится в это поверить. — И Перси помогла быстро связать Хауксберга.

Они с Флэндри вышли из флайера. В коридорах загорался свет, и эхо вторило их шагам. До следующего ангара было недалеко. В нем поблескивал стройный корпус главного катера. Флэндри знал эту модель: славная штучка, крепкая и послушная, заправленная топливом и продовольствием на несколько сот парсеков пути. И быстрая; военный корабль она, конечно, не обгонит, но охота по следу — долгая охота, и есть кое-какие идеи на случай, если враг подойдет близко.

Флэндри быстро проверил системы. Вернувшись в рубку, он нашел Перси на месте второго пилота.

— Я тебе не помешаю? — застенчиво спросила она.

— Наоборот. Только молчи, пока не войдем в гиперрежим.

— Конечно. Не такая уж я дурочка, Ники. Второсортные танцовщицы умеют выживать. Правда, не в космосе. Но это в первый раз я делаю что-то для кого-то, кроме себя. Это приятно. Боязно, но приятно.

Флэндри провел рукой по спутанным темным волосам, по гладкой щеке и тонкому носу, приподнял подбородок и коснулся губами губ.

— Не могу даже сказать, как я тебе благодарен, — прошептал он. — Я проделал все это в основном ради Макса Абрамса. Холодно было бы мне путешествовать с его призраком. Теперь мне есть для кого жить.

Он сел, и двигатель заработал, послушный его прикосновению.

— Тронулись.

Глава 14

Над Ардайгом занялся день, и большие барабаны с башни на холме Эйдх вознесли свое древнее молебствие. Тень от Адмиралтейства легла на Ойсс, голубую и повитую туманами, скрывающими начало дневного движения по реке. На суше эта черная тень покрыла замок Афон.

Однако Брехдан Железный Рок решил принять терран здесь, а не в своем новом гнезде. Он получил удар, рассудил Абрамс. И быстро оправляется, но нуждается в помощи предков.

Попадая в приемный зал, человек бывал поначалу ошеломлен, чувствуя себя как во сне. Ему нужно было какое-то время, чтобы осознать то, что он видит. Пропорции этого длинного мощенного плитами помещения, высоких стен, узких окон, закругленных и вверху и внизу, зубчатого свода были неправильны по всем терранским канонам и все же обладали своей собственной правотой. Маски-шлемы, венчающие ряды доспехов, скалились, словно демоны. Изображения на поблекших гобеленах и шуршащих боевых знаменах не поддавались человеческой символике. Таким был Старый Вилвидх до того, как машинная эра причесала его под общую гребенку. Здесь был исток Мерсейи. Нужно побывать в таком месте, как это, чтобы до самой глубины души осознать, насколько мерсейцы тебе не сродни.

«Хотел бы я, чтобы и мои предки были рядом. — Подходя к возвышению бок о бок с молчащим Хауксбергом, гулко стуча сапогами по полу, вдыхая горький аромат курений, Абрамс вызывал в воображении Дейан. — И у меня есть свое место в космосе. Не надо забывать об этом».

В черных одеждах, под драконом, вырезанным из черного дерева, Рука ваха Инвори ждал. Люди поклонились ему. Он поднял короткое копье и стукнул древком об пол в знак приветствия. Потом отрывисто сказал:

— Случилось скверное.

— Какие новости, сударь? — спросил Хауксберг. Глаза его запали, и уголок рта подергивался в тике.

— Согласно последнему докладу, истребитель напал на след гипердвижения Флэндри. Корабль догонит его, но на это потребуется время, а пока что оба вышли из зоны обнаружения.

— Примите еще раз, протектор, мои глубочайшие сожаления. Я готовлю обвинительный акт против этого злодея. Если его возьмут живым, с ним следует поступить, как со всяким пиратом.

«Ну да, — подумал Абрамс. — Его сунут под гипнотестер и выжмут досуха. Что ж, никаких военных тайн он не знает, а мне от его показаний хуже уже не будет, Но пожалуйста, пусть его убьют сразу».

— Милорд, — сказал он, — выражаю вам и Руке официальный протест. Доминик Флэндри носит имперский военный чин. Он имеет право, как минимум, на трибунал. Да и дипломатический иммунитет нельзя отменить произвольно.

— Он аккредитован не правительством его величества, а мною самим, — оборвал его Хауксберг. — То же относится и к вам, Абрамс.

— Помолчите, — приказал Брехдан. Хауксберг, не веря ушам, уставился в его массивное зеленое лицо. Брехдан смотрел на Абрамса. — Командор, когда вас схватили ночью, вы утверждали, будто обладаете информацией, которую я должен услышать лично. Когда мне доложили об этом, я согласился. Желаете поговорить со мной наедине?

«Ну, держись — начинается. Недавно я хвастал перед Домом, что меня ни под каким видом не заставят говорить и дорого заплатят за мою шкуру. Ну и вот он я — целый и безоружный. Чтобы мое хвастовство не оказалось напрасным, придется этим бедным мозгам поднапрячься и уберечь меня от камеры допроса».

— Благодарю вас, Рука, — сказал он, — но дело касается и лорда Хауксберга.

— Говорите открыто. Сейчас не время для околичностей.

Сердце Абрамса колотилось, но говорил он твердо.

— Обратимся к закону, Рука. Подписав Альфзарский договор, Мерсейя тем самым обязалась соблюдать дипломатические и военные правила, создавшиеся на Терре. Правила эти создались, и вы приняли их, потому, что они превосходно себя оправдали. Итак, если вы объявите нас персонами нон грата и вышлете с планеты, у правительства его величества не будет никаких оснований для жалоб. Но иные действия против любого из нас, невзирая на вид нашей аккредитации, послужит основанием для разрыва отношений, если не для войны.

— Дипломатический персонал не имеет права заниматься шпионажем, — сказал Брехдан.

— Верно, не имеет. Но и правительство той державы, куда дипломат направляется, не должно шпионить за нами. А Двир Крюк фактически был подослан ко мне в качестве шпиона. Это вряд ли является дружественным актом, Рука, тем более во время срочных переговоров. Случилось так, что симпатии Двира оказались на стороне Терры…

— Я не верю, что это случайность, командор, — холодно улыбнулся Брехдан. — У меня создалось отчетливое впечатление, что это ваши же маневры помогли поместить его туда, где он был с вами в контакте. Примите комплименты вашему мастерству.

— Рука, правительство его величества опровергнет любое утверждение подобного рода.

— Как вы смеете высказываться от имени Империи? — взорвался Хауксберг.

— А вы как смеете, милорд? Я лишь предсказываю, что произойдет. Может быть, Рука согласится, что мое предсказание довольно верно?

Брехдан потер подбородок.

— Обвинение и контробвинение, отрицание и контротрицание… да, несомненно. Кого, вы полагаете, поддержит Империя?

— Это зависит от Политического комитета, Рука, а его решение зависит от многих факторов, включая и настроение. Если Мерсейя примет разумный, с точки зрения Терры, курс, Терра способна ответить ей тем же.

— И этот разумный курс, я полагаю, предусматривает снятие обвинений против вас, — сухо заметил Брехдан.

Абрамс вздернул плечи и развел руками:

— А как же иначе? Можно сказать, например, что Двир и Флэндри действовали под влиянием импульса, без моего ведома. Стоит ли затрагивать честь обоих наших планет?

— Храйх. Да. Вы верно ставите вопрос. Но, честно говоря, я в вас разочаровался. Я бы защищал своего подчиненного.

— Рука, то, что случится с ним, не в моей и не в вашей власти. Он и его преследователь вышли из зоны связи. Быть может, это прозвучит напыщенно, но я хотел бы спасти себя самого для дальнейшей службы Империи.

— Это мы еще посмотрим, — мстительно вставил Хауксберг.

— Я приказал вам молчать, — сказал Брехдан. — Нет, командор, на Мерсейе ваши слова не сочтут напыщенными. — Он склонил голову. — Отдаю вам должное. Лорд Хауксберг сделает мне одолжение, если отныне будет считать вас невиновным.

— Однако, — возразил виконт, — он определенно не должен покидать территории посольства в течение нашего пребывания здесь. По возвращении же его судьбу решит его командование и его правительство.

— Да, я требую, чтобы командор оставался в посольстве. — Брехдан подался вперед. — А теперь, посланник, ваша очередь. Если вы согласны продолжить наши переговоры, мы тоже согласны. Но на определенных условиях. Флэндри может еще ускользнуть, и он действительно имеет при себе военные тайны. Поэтому нам следует незамедлительно выслать курьера в ближайшее расположение терранских сил с посланием от нас обоих. Если Терра отречется от Флэндри и окажет Мерсейе содействие в его поимке или ликвидации, она докажет, что желает мирных отношений с нами, и Большой Совет его совершенства будет рад перейти на соответствующий политический курс. Согласны вы приложить свои усилия, чтобы этого достичь?

— Ну разумеется! Разумеется!

— Однако Терранская Империя далеко, — продолжал Брехдан. — Не думаю, что Флэндри направится туда. Наши патрули для страховки перекроют, конечно, все наиболее вероятные маршруты. Но ближайшее человеческое поселение находится на Старкаде, и Флэндри, если ему как-то удастся уйти от нашего истребителя, скорей всего повернет или туда, или на Бетельгейзе. Этот сектор огромен и мало изучен. У наших разведчиков будет весьма мало шансов перехватить его, пока он не приблизится к цели. Поэтому я, в случае его ухода, хочу перекрыть все подступы к планете. Но поскольку мое правительство не больше вашего заинтересовано в эскалации конфликта, вашему коменданту на Старкаде следует сообщить, что заградительные корабли не представляют для него угрозы и нет нужды посылать за подкреплением. Напротив, он должен оказать нам содействие. Вы подготовите такой приказ?

— Сию же минуту, — сказал Хауксберг, окрыленный надеждой, не обращая внимания на пристальный взгляд Абрамса.

— Скорее всего в этом не возникнет необходимости, — сказал Брехдан. — По оценке истребителя, он нагонит Флэндри через три дня. И немногим позже сможет доложить о результатах. Тогда мы вздохнем свободно, как и правительство его величества. Но ради пущей безопасности лучше приступить к делу теперь же. Пожалуйста, пройдите со мной в смежный кабинет. — Брехдан встал и на секунду встретился глазами с Абрамсом. — Командор, ваш молодой человек заставляет меня гордиться тем, что я мыслящее существо. Чего только не достигли бы наши расы, объединившись? Доброй охоты.

Абрамс не смог ответить. В горле у него стояли непролившиеся слезы. Он поклонился и вышел. У двери к нему с обеих сторон присоединились мерсейские часовые.

Звезды грудились в смотровых экранах, немилосердно яркие на фоне бесконечной ночи. Космический катер гудел от скорого бега.

Флэндри и Перси оторвались от своей работы. Она все это время подавала ему инструменты, еду и прочее, следуя его указанию: «Ты только корми меня и болей за меня». В бесформенном комбинезоне, с повязанной шарфом головой, с пятном от смазки на носу, она почему-то казалась ему желанной, как никогда. Не потому ли, что смерть шла по пятам?

Мерсейский истребитель приказал им остановиться уже давно, целую вечность назад, подойдя к ним на расстояние гипервибрационной связи. Флэндри отказался. «Тогда готовьте свои мысли для встречи с Богом», — сказал мерсейский капитан и прекратил разговор. Миг за мигом, час за часом истребитель подкрадывался к ним, и теперь все приборы кричали о его приближении.

Перси схватила Флэндри за руку холодной рукой.

— Не понимаю, — тонким голосом сказала она. — Ты говоришь, он идет по нашему гиперследу. Но ведь космос так велик. Почему бы нам не перейти на субсветовой режим — пусть тогда ищет?

— Он слишком близко. И был слишком близко еще тогда, когда мы впервые узнали, что он нас преследует. Если мы включим вспомогательные двигатели, он будет довольно точно представлять, где мы находимся, и ему придется обшарить не такое уж большое пространство, чтобы обнаружить наше нейтринное излучение.

— А нельзя ли отключить все источники энергии?

— Мы не прожили бы и дня. От энергоузла зависит все. Вопрос только в том, замерзли бы мы или задохнулись. Будь у нас оборудование для анабиоза — но его нет. Это не военное и даже не исследовательское судно. Это просто самая большая шлюпка, какая нашлась на «Королеве Мэгги».

Они перешли в рубку.

— Что же теперь будет? — спросила Перси.

— Теоретически то есть? — Флэндри был благодарен ей за возможность поговорить. Альтернативой была бы тишина, давившая на катер со всех сторон. — Вот смотри. Мы путешествуем быстрее света, совершая множество квантовых скачков в секунду, не пересекая при этом промежуточных пространств. Можно сказать, что большую часть времени мы находимся не в реальной вселенной — однако она перемежается с реальной так часто, что мы просто не замечаем разницы. Наш приятель должен войти в нашу фазу. То есть он должен совершать свои скачки с той же частотой и под тем же фазовым углом, что и мы. Тогда каждый корабль станет для другого столь же материальным, как если бы мы двигались медленнее света, в обычном гравирежиме с истинной скоростью.

— Ты еще говорил про какое-то поле.

— А, да. Квантовые скачки мы совершаем с помощью пульсирующего силового поля, генерируемого вспомогательным двигателем. Это поле окружает нас и охватывает определенный сектор пространства. Радиус охвата и величина массы, на которую поле действует, зависят от мощности генератора. Большой корабль может поравняться с меньшим, окружить его своим полем и буквально уволочь за собой на результирующей псевдоскорости. Именно так корабли захватывают в плен или берут на абордаж. Но истребитель недостаточно велик по сравнению с нами. Тем не менее ему все равно придется подойти к нам настолько близко, чтобы наши поля пересеклись. Иначе его лучи и снаряды не достанут нас.

— А почему бы нам не сменить фазу?

— Да, это стандартная процедура в такой ситуации. Уверен, что наши друзья этого от нас и ждут. Но охотник может менять фазу так же быстро, как и добыча, а компьютер постоянно предсказывает ему следующий маневр противника. Рано или поздно оба задержатся в одной фазе достаточно надолго, чтобы охотник успел выстрелить. А мы устроены так, что долго скрываться от него не сможем. Нет, наш единственный шанс — это та штука, над которой мы трудились.

Перси прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит.

— Ники, я боюсь.

— Думаешь, я не боюсь? — Две пары сухих губ соприкоснулись. — Ну, давай — пора по местам. Через несколько минут все станет ясно. Если нас отправят к праотцам, то я, Перси, не мог бы и мечтать о лучшей спутнице. — И Флэндри добавил, заняв свое место, потому что у него не хватало сил оставаться серьезным: — Впрочем, мы недолго пробудем вместе. У тебя билет на небо, а мне уж точно в другую сторону.

— Мне тоже туда. — Она снова стиснула его руку. — Т-так легко ты от меня не уйдешь.

Завыли сирены. На звезды легла тень. Она становилась все гуще по мере совмещения фаз. Проявились очертания торпедообразного тела, пока еще прозрачного; проглянули лазерные и орудийные надстройки; и вот уже тень затмила все звезды, кроме самых ярких. Флэндри приложил глаз к перекрестью своего импровизированного дальномера. Палец он держал на кнопке, от которой шли провода на корму.

Мерсейский истребитель предстал перед ним в полной реальности. Звездный свет мерцал на металлических боках. Флэндри знал, как тонок этот металл. Силовые экраны защищают корабль от твердой материи, а от ядерного взрыва ничего защитить не может: ничего, кроме скорости, уводящей из-под удара, но для этого масса должна быть невелика. Несмотря па все это, Флэндри чувствовал себя так, будто к нему подкрадывается динозавр.

Истребитель рос, заполняя собой смотровые экраны. Он не спешил, зная, что его добыча безоружна и способна только спасаться бегством. Правая рука Флэндри легла на пульт управления. Вот так… он чуть переместился по направлению к тому отсеку противника, где, как он знал, помещаются двигатели.

Замигал глазок датчика. Гиперполя вступили в первый осторожный контакт. Через секунду контакт станет достаточно стойким, чтобы послать снаряд или луч. Перси, следившая за приборами, как научил ее Флэндри, завопила:

— Давай!

Флэндри включил тормозной вектор. Не имея приборов и компьютеров военного судна, он сам загодя рассчитал величину тяги. И нажал на кнопку.

Истребитель на экране точно прыгнул ему навстречу. Из открытого люка катера выскочила имеющаяся при нем шлюпка, предназначенная для атмосферы, но способная двигаться, где угодно, на гравилучах. Поля совместились почти в тот же миг, как шлюпка пересекла их. На высокой относительной скорости, и псевдо, и кинетической, она врезалась во вражеский корабль.

Флэндри не видел, что было дальше. Он тут же сменил фазу и постарался убраться оттуда к чертовой матери. Если все получилось, как он надеялся, его лодочка при своих километрах в секунду разнесла броню мерсейца. Из дыры хлещет воздух, летят куски живых тел и обломки машин. Нет, истребитель не уничтожен. После такого слабого удара возможен ремонт. Но пока враг вновь обретет возможность двигаться, Флэндри выйдет из зоны обнаружения. И если идти зигзагом, вряд ли кто сумеет найти его катер.

Он несся меж звезд. Часы отсчитали минуту, две, три, пять. Флэндри начал дышать свободнее. Перси дала волю слезам. Через десять минут Флэндри счел возможным перейти на автоматическое управление и обнял ее.

— Мы сделали это, — прошептал он. — Какая-то несчастная шлюпка раздолбала военный корабль.

Тут он вскочил с места и начал скакать и вопить, пока весь катер не загудел:

— Мы победили! Та-ра-ра-ра! Мы победили! Открывай шампанское! Тут точно должно быть шампанское! Бог слишком добр — не может быть, чтобы не было! — Он схватил Перси в охапку и начал плясать с ней. — Ходи веселей! Мы победили! Кружите дам! Ура, ура, ура!

Постепенно он успокоился. И Перси достаточно овладела собой, чтобы освободиться и заметить:

— До Старкада еще далеко, милый, и там нас тоже караулит опасность.

— Да, — сказал мичман Доминик Флэндри, — но не забудь, что сейчас мы как раз в начале путешествия.

Ее губы тронула улыбка:

— Что вы, собственно, имеете в виду, сэр?

— До Старкада и правда далеко, — осклабился он в ответ.

Глава 15

Саксо сверкал белым огнем среди мириадов других звезд. Но он был еще так далек, что многие превосходили его яркостью. Ярче всех пылала Бетельгейзе. Флэндри то и дело останавливал взгляд на этой багровой искре. Он подолгу просиживал у пилотского пульта, оперев подбородок на руку, в тишине, нарушаемой лишь пульсацией двигателей и бормотанием вентилятора.

В рубку вошла Перси. В пути она старалась иногда менять наряды, пользуясь теми, что были под рукой, но все эти вещи были уж очень утилитарны. Так что она большей частью, как и теперь, щеголяла в одних шортах, да и те надевала в основном ради карманов. Волосы, темные и блестящие, как космос, были распущены, и один локон пощекотал Флэндри, когда она склонилась над его плечом; он ощутил слабый солнечный запах этих волос и запах самой Перси. Но на этот раз он ничем не ответил ей.

— Какие-то трудности, милый? — спросила она.

— «Работка была бы ничего, если б не принимать эти проклятые решения», — рассеянно процитировал он.

— То есть — в какую сторону направиться?

— Да. Именно так мы ставим вопрос. Саксо или Бетельгейзе?

Она уже затвердила наизусть все его аргументы, но он все-таки начал сызнова:

— Или то, или другое. Мы не оборудованы для того, чтобы затаиться на какой-нибудь неоткрытой планете. Империя слишком далеко, и каждый лишний день усиливает шансы мерсейцев напасть на наш след. Они разослали курьеров во всех направлениях — на кораблях, которые запросто обгонят наш тихоход, — как только узнали, что мы ушли от их истребителя. А то и раньше. И теперь в этих местах рыщут целые отряды.

Саксо к нам ближе. Против него — то соображение, что они, должно быть, бдительно следят за ним, не вводя открыто военный флот в систему. Любой большой, скоростной торговец способен изловить нас, а экипаж со стрелковым оружием — взять нас на абордаж. Зато, если бы мы вошли в зону связи, я мог бы вызвать терранский штаб на Старкаде и передать туда информацию, которую мы везем. Тогда появилась бы надежда, что мерсейцам больше незачем будет преследовать нас. Но все это очень гадательно.

Теперь Бетельгейзе: это неприсоединившаяся держава, которая очень дорожит своим нейтралитетом. Мерсейские патрули не станут приближаться к нам в их владениях, и их будет так мало, что мы авось сумеем проскочить. Сев на Альфзаре, мы сможем явиться в терранское посольство. Но: бетельгейзиане сами не позволят нам скрытно войти в их систему. У них имеются свои патрули. Нам придется подчиняться правилам движения, начиная от радиуса орбиты самой дальней планеты. А мерсейцы могут взять на прослушивание диспетчерские каналы. И какой-нибудь рейдер прорвется и подстрелит нас.

— Они не посмеют.

— Милая, они пойдут на что угодно, а извиняться будут потом. Ты не знаешь, что поставлено на карту.

Она села рядом с ним.

— Не знаю, потому что ты не говоришь.

— Верно.

Он наконец докопался до правды. Час за часом, пока они неслись через мерсейские доминионы, он корпел над этой задачей, вооружившись стилографом и калькулятором. Их полет не включал в себя никаких драматических событий. Катер просто шел ломаным путем через пространство, в котором враг заведомо едва ли мог встретиться. Зачем существам с такими же биологическими запросами, как у человека, путешествовать между тусклым красным карликом, беспланетным голубым гигантом и умирающей переменной цефеидой? У Флэндри было вдоволь времени для работы.

Перси как раз жаловалась на его постоянную занятость, когда его осенило.

— Мог бы и поговорить со мной.

— Я говорю, — буркнул он, не поднимая глаз от бумаги. — И любовью с тобой занимаюсь. И то и другое доставляет мне удовольствие. Только, пожалуйста, не сейчас!

Она плюхнулась на сиденье.

— Ты ведь помнишь, какие у нас тут развлечения? Четыре анимашки: справочник марсианского туриста, дурацкая комедия, речь императора и цинтианская опера на двадцатитоновом звукоряде. Два романа: «С бластером вне закона» и «Планета греха». Я все это уже полностью заложила в память. Я вижу это во сне. Есть еще флейта, на которой я не умею играть, и несколько подручных справочников.

— Угу. — Флэндри вертел брехдановы цифры и так и сяк, располагая их в разной последовательности. Легко было перевести их из мерсейских в терранские арифметические знаки. Но к чему, черт возьми, относятся эти символы? Градусы, часы, несколько величин, не обозначенных никакими единицами… вращение? Чье? Брехдана бы так вертело, пропади он совсем.

Любого инопланетянина могло бы также озадачить что-нибудь терранское, например периодическая таблица изотопов. Он не знал бы, ни какие именно свойства в нее внесены, ни системы присвоения квантовых чисел, ни что логарифмы все десятичные, за исключением явно выраженных натуральных — словом, ничего, что нужно знать, чтобы разгадать значение этой таблицы.

— Тебе не обязательно решать эту задачу, — надулась Перси. — Ты сам говорил, что специалист поймет, что значат цифры, с первого взгляда. Ты это делаешь для собственного удовольствия.

Флэндри раздраженно вскинул голову:

— Может, нам чертовски важно это знать. Может, мы тогда поймем, чего нам ожидать. Какого дьявола Старкаду придается такое значение? Именно этой несчастной планете!

И тут его озарило.

Он так напружинился и вперил такой дикий взгляд во Вселенную, что Перси испугалась.

— Ники, что с тобой?

Он ее не слышал. Он конвульсивно схватил чистый листок бумаги и начал строчить. Потом уставился на то, что у него получилось. Пот выступил у него на лбу. Он встал, ушел в рубку и вернулся с кассетой, которую заправил в микроридер. И начал списывать цифры оттуда. Потом его пальцы заплясали по клавишам настольного компьютера. Перси не смела шелохнуться. Наконец он кивнул и сказал негромко и хладнокровно:

— Да, так и есть. Должно быть так.

— Как? — осмелилась спросить она.

Он повернулся на стуле, и его взгляд не сразу сфокусировался на ней. В его лице что-то изменилось. Оно стало почти чужим.

— Я не могу тебе этого сказать.

— Почему?

— Нас могут взять живыми. Они протестируют тебя и увидят, что ты знаешь. Если тебя и не убьют, то сотрут тебе мозг — а это, на мой взгляд, еще хуже.

Он достал из кармана зажигалку, поджег все бумаги, что были на столе, и смел пепел в урну. Потом встряхнулся, как пес, который чуть было не утонул, и подошел к Перси.

— Извини, — улыбнулся он. — Я испытал что-то вроде шока. Но теперь уже пришел в себя. И впредь буду уделять тебе все свое внимание.

И путешествие стало приносить Перси радость, даже когда она поняла, что именно изменилось во Флэндри, что ушло от него и никогда больше полностью не вернется: юность.

Детектор подал сигнал тревоги. Перси ахнула и схватила Флэндри за руку. Он вырвался и потянулся к рубильнику гиперрежима.

Но так и не опустил его, чтобы вернуть катеру нормальную кинетическую скорость. Он стиснул рукоятку так, что побелели костяшки. Пульс бился на его горле.

— Я забыл, на каком решении остановился, — сказал он. — У нас не особенно сильный детектор. Если это военный корабль, то он нас уже засек.

— Но на этот раз он не идет за нами по пятам, — почти спокойно заметила Перси. Она уже начала привыкать, что за ними охотятся. — Вокруг достаточно места, чтобы укрыться.

— Угу. Попробуем, если будет нужда. Но сначала поглядим, каким курсом следуют эти ребята. — Флэндри сменил направление. Звезды в экранах завертелись колесом, но больше никаких ощущений не возникло. — Если сила сигнала будет оставаться постоянной — значит, мы идем параллельно ему, и он не пытается нас перехватить. — Саксо горел прямо впереди. — Предполагаю, что он направляется туда.

Ползли минуты. Флэндри позволил себе расслабиться. Его комбинезон взмок от пота.

— Фью! На это я и надеялся. Его назначение — Саксо. И если он следует по более или менее прямой линии, что возможно, то он идет из Империи.

И Флэндри принялся за расчеты, ругая дрянную гражданскую технику.

— Да, мы сможем с ним сойтись. Двинули.

— А вдруг это мерсеец? — возразила Перси. — Откуда нам знать, что он идет с терранской планеты?

— Рискнем. Шансы у нас неплохие. Его скорость ниже нашей — торговец, наверно. — Флэндри повернул на новый курс, откинулся назад и потянулся, расплывшись в ухмылке. — Вот я и решил свою дилемму. Идем на Старкад.

— Почему это?

— Я раньше не говорил об этом, чтобы не возбуждать в тебе напрасные надежды. Предпочитаю возбуждать тебя на иной лад. Но я повернул сюда, а не прямо на Саксо или Бетельгейзе, как раз потому, что здесь проходят корабли, везущие людей и припасы на Старкад или возвращающиеся домой. Если мы сядем на попутку… понимаешь?

Перси встрепенулась было и опять сникла.

— Почему бы тогда не подождать тот, что идет домой?

— Радуйся, что нам хоть такой встретился. Кроме того, так мы гораздо быстрее доставим свои новости. — Флэндри еще раз проверил свои расчеты. — Через час подойдем на расстояние радиосигнала. Если он окажется мерсейцем, есть шанс оторваться — мы быстрее его. — Он встал. — Объявляю хорошую крепкую выпивку.

Перси приподняла руки — они дрожали.

— Да, нам не помешает что-нибудь от нервов, но ведь на борту есть психотропики.

— Виски приятнее. Кстати о приятном — у нас впереди еще целый час.

Она взъерошила ему волосы.

— Ты невозможный парень.

— Нет. Просто невероятный.

Корабль оказался грузовым судном «Рискессель», приписанным к Новой Германии, но совершающий рейсы с пограничной планеты Ирумкло. Это было здоровенное, пузатое, безобразное и неухоженное корыто, ведомое здоровенным, пузатым, безобразным и неухоженным капитаном. Он проревел не совсем трезвое приветствие, когда Флэндри и Перси взошли к нему на борт.

— О-хо-хо-хо! Люди! Не ожидал так скоро увидеть людей. Да еще таких симпатичных. — Он стиснул руку Флэндри одной волосатой ручищей, а другой ущипнул Перси за подбородок. — Отто Бруммельман.

Флэндри заглянул мимо лысого, поросшего буйной бородой шкипера в коридор, ведущий от шлюза. Ржавая обшивка сотрясалась в такт работе плохо отлаженного двигателя. Несколько многоруких существ, покрытых блестящей голубой кожей, пялили на пришельцев глаза, оторвавшись от работы — они вручную драили швабрами пол. Повсюду горел красновато-оранжевый свет, воздух отдавал металлом и был таким холодным, что изо рта шел пар.

— Вы здесь единственный терранин, сэр? — спросил он.

— Не терранин я. Новогерманец. Но много лет уже живу на Ирумкло. Мои хозяева нанимают ирумклойцев в матросы — так оно дешевле. От начала до конца рейса слова человеческого не услышишь. Они не могут выговаривать по-нашему. — Бруммельман, не сводя маленьких глазок с Перси, облачившейся в свое единственное платье, одернул собственный засаленный китель, силясь убрать с него складки. — Такое одиночество. Хорошо, что вы подвернулись. Поставим ваш катер, а потом пойдем ко мне и выпьем, ладно?

— Лучше будет, если мы немедленно поговорим с глазу на глаз, сэр, — сказал Флэндри. — А катер — нет, подождем, когда мы будем одни.

— Вот и подожди. А я побуду наедине с дамочкой. Хо-хо-хо! — Бруммельман мазнул своей лапой по Перси. Она с отвращением отпрянула.

По дороге в капитанскую каюту их остановил матрос, чтобы спросить о чем-то шкипера. Флэндри воспользовался случаем и прошипел на ухо Перси:

— Не обижай его. Нам фантастически повезло.

— Неужели? — сморщила нос она.

— Да. Подумай сама: Что бы ни случилось, эти ксено нас не выдадут. Не смогут. Нам надо только ублажать шкипера, а это, похоже, нетрудно.

В исторических фильмах Флэндри доводилось видеть свинарники, которые содержались чище, чем эта каюта.'Бруммельман наполнил три кружки, не обращая внимания на остатки в них кофе, жидкостью, впивавшейся когтями в желудок. Свою он опорожнил наполовину первым же глотком.

— Ну! — рявкнул он. — Говори, что хотел сказать. Кто это выслал вас в глубокий космос на шлюпке?

Перси забилась в самый дальний угол. Флэндри остался стоять рядом с Бруммельманом, изучая его. Явный неудачник, лодырь, законченный алкоголик. Место за собой он, конечно, сохраняет только потому, что владельцы настаивают на капитане-человеке и не могут найти другого на жалованье, которое согласны платить. Не так уж важно, какой капитан, если помощник хоть немного смыслит в своем деле. В основном корабль, как ни устарели все его системы, движется сам по себе.

— Вы направляетесь на Старкад, не так ли, сэр? — спросил Флэндри.

— Да-да. У моей компании контракт с Флотом. Ирумкло — перегрузочный пункт. Сейчас везем продовольствие и строительные машины. Скорей бы перевели на другой маршрут В Хайпорте не больно-то весело. Но мы ведь о вас собирались поговорить.

— Могу сказать только, что выполняю специальное задание. Для меня жизненно важно тайно попасть в Хайпорт. Если вы разрешите нам с донной д’Ио лететь с вами и не сообщите на планету, что мы здесь, вы окажете Империи огромную услугу.

— Специальное задание… это с дамой-то? — Бруммельман ткнул пальцем с черным ногтем Флэндри в бок. — Могу представить себе это задание. Хо-хо-хо!

— Я ее спас, — терпеливо ответил Флэндри. — Вот почему мы и оказались в шлюпке. Нас атаковали мерсейцы. Война обостряется, у меня срочная информация для адмирала Энрикеса.

Бруммельман оборвал смех и разинул рот, еле видный под спутанными бакенбардами, доходящими до пупка.

— Атаковали, говоришь? Так ведь мерсейцы никогда не трогали гражданские корабли.

— Значит, и ваш не тронут, капитан. Если не будут знать, что я на борту.

Бруммельман вытер лысину. Возможно, ему вспомнились высокие, славные традиции первых лет космоплавания. Но его мечты быстро вышли на орбиту реальности.

— Мои хозяева, — слабо сказал он. — У меня перед ними обязательства. Я отвечаю за их корабль.

— В первую очередь вы несете обязательства перед Империей. — Флэндри подумывал, не взяться ли за бластер. Нет, не стоит — разве что в крайнем случае; слишком рискованно. — Все, что от вас требуется, — это подойти к Старкаду обычным порядком, совершить обычную посадку в Хайпорте и высадить нас. Мерсейцы никогда об этом не узнают, клянусь вам.

— Но… но я…

У Флэндри сверкнула еще одна идея.

— Что до ваших хозяев — вы можете и им оказать хорошую услугу. Катер лучше на борт не брать. У врага есть его описание. Но если мы хорошо заметим место и оставим его энергоузел работать, чтобы найти его по нейтринному излучению, вы подберете катер на обратном пути, а дома продадите. Готов спорить, он стоит не меньше, чем весь ваш корабль. — Он подмигнул. — И вы, разумеется, сообщите об этом владельцам.

Глаза у Бруммельмана заблестели.

— Хорошо. Да. Конечно. — Он допил, что осталось в кружке. — Ей-Богу, так! Руку!

Он настоял на том, чтобы пожать руку и Перси.

— Уф, — сказала она Флэндри, когда они остались одни в освобожденной для них кладовой, где на пол положили матрас. От предложения капитана разделить с ним каюту она отказалась. — Сколько еще до Старкада?

— Пара дней. — Флэндри осматривал скафандры, которые взял с катера, прежде чем тот отпустили в дрейф.

— Не знаю, выдержу ли я.

— Прости, но мы сожгли наши корабли. И я все-таки склонен считать, что нам повезло.

— Странные у тебя понятия о везении, — вздохнула она. — Ну ладно — хуже уже не бывает.

Оказалось, бывает.

Пятнадцать часов спустя Флэндри с Перси сидели в салоне. Одетые в теплые комбинезоны, они все-таки дрожали от холода. Слизистые рта, носоглотки болели от сухости. Путешественники пытались скоротать время за игрой в рамми. Им это не слишком хорошо удавалось.

В динамике хрипло заревел Бруммельман:

— Эй, мичман Флэндри! На мостик!

— Что там такое? — вскочил тот. Перси последовала за ним по коридору и сходням. В иллюминаторах сияли звезды. Из-за неисправности оптического компенсатора они имели странный свет и сместились к носу и корме, словно корабль шел сквозь иную реальность.

Бруммельман стоял, вооружившись разводным ключом, а старший помощник — лазерной горелкой; она плохо заменяет пистолет, но смертельна на близком расстоянии.

— Руки вверх! — заорал капитан.

Флэндри подчинился. К горлу подступила дурнота.

— В чем дело?

— Читай. — Бруммельман сунул ему распечатку. — Лжец, предатель, ты думал, что сможешь надуть меня? Смотри, что мы получили.

Это была стандартная запись гиперпередачи, поступившей, должно быть, с одной из автоматических станций вокруг Саксо.

«Штаб вице-адмирала Хуана Энрикеса, регионального командующего Флотом Терранской Империи». Флэндри перешел к чтению текста.

Данная директива издана согласно законам военного времени. По заявлению его превосходительства лорда Маркуса Хауксберга, виконта Най Кальмара на Терре, чрезвычайного имперского посланника в Мерсейский Ройдхунат… Мичман Доминик Флэндри, офицер флота его величества, прикомандированный к делегации… взбунтовался и похитил космический катер, принадлежащий виконтству Най Кальмар; словесный портрет следует ниже… обвиняется в государственной измене… Согласно межзвездному праву и политике Империи, мичмана Флэндри следует задержать и возвратить его вышестоящим офицерам на Мерсейе… Все корабли, включая терранские, идущие курсом на Старкад, подчиняются мерсейской инспекции… Терране, задержавшие преступника, должны лично и незамедлительно передать его ближайшим мерсейским властям… государственные тайны.

Перси закрыла глаза и сплела пальцы. Кровь отхлынула от ее лица.

— Ну? — громыхнул Бруммельман. — Что ты на это скажешь?

Флэндри прислонился к переборке, не надеясь, что ноги удержат его.

— Что ж тут скажешь… этот ублюдок Брехдан все предусмотрел.

— Ты думал, что сможешь меня одурачить? Думал, я буду пособничать изменнику? Ну нет!

Флэндри посмотрел на него, на помощника, на Перси. Накативший гнев уничтожил слабость, мозг работал четко, как машина. Он опустил руку, в которой держал листок, и просипел:

— Ладно, скажу вам всю правду.

— Не хочу я тебя слушать, не хочу знать никаких тайн.

Флэндри ослабил колени и, падая, выхватил бластер. Голубое пламя горелки ударило туда, где он только что стоял. Выстрел Флэндри выбил горелку из руки помощника. Тот взвыл, выпустив свое раскаленное докрасна оружие. Флэндри поднялся на ноги и скомандовал:

— Бросай ключ.

Ключ звякнул о палубу. Бруммельман попятился, прячась за помощника, который, скорчившись, скулил от боли.

— Тебе все равно не уйти, — прокаркал он. — Нас уже обнаружили. Наверняка обнаружили. Если ты заставишь нас повернуть назад, следом пойдет военный корабль.

— Знаю, — сказал Флэндри. Мысль его прыгала, точно по льдинам. — Слушайте. Это недоразумение. Лорда Хауксберга обманули. У меня действительно есть информация, и адмирал Энрикес должен ее получить. Мне ничего от вас не надо, только доставьте меня в Хайпорт. Там я сдамся терранам. Не мерсейцам. Терранам. Что в этом плохого? Они поступят так, как действительно захочет император. Если надо, пусть передадут меня врагу. Но не прежде, чем услышат то, что я должен сказать. Вы же человек, капитан, — так ведите себя, как подобает человеку!

— Но мерсейцы поднимутся к нам на борт, — ныл Бруммельман.

— А вы спрячьте меня. На корабле для этого есть тысяча мест. Если у мерсейцев нет причины вас подозревать, они не станут шарить повсюду. Это бы заняло несколько дней. Ваш экипаж не проболтается. Мерсейцы им такие же чужие, как и мы. Ничего общего между ними нет: ни языка, ни знаков, ни интересов. Пусть зеленые взойдут на борт. Я буду в трюме или еще где-нибудь. А вы держите себя естественно. Ничего, если вы проявите некоторое напряжение — все, кого они проверяют, наверняка его чувствуют. Передайте меня терранам. Через год вас возведут в рыцарское достоинство.

Глаза у Бруммельмана так и бегали, и кислое дыхание с хрипом вырывалось изо рта.

— В противном случае, — сказал Флэндри, — я посажу вас под замок и приму командование на себя.

— Нет… — Из глаз капитана потекли слезы, исчезая в грязной бороде. — Прошу вас. Это слишком рискованно… Ладно, — вдруг бросил он. — Я найду тебе местечко, где спрятаться.

«И выдашь меня мерсейцам, когда они придут, — подумал Флэндри. — Сейчас верх мой, но что толку. Как же быть?»

Перси зашевелилась, подошла к Бруммельману и взяла его руки в свои.

— О, благодарю вас, — прощебетала она.

— А? — вылупил он глаза.

— Я так и знала, что вы настоящий мужчина. Передо мной словно ожили герои старой Лиги.

— Но, леди…

— Обо мне в сообщении ничего не сказано, — промурлыкала она. — И мне совсем не хочется сидеть в какой-то темной дыре.

— Вы… вы не числитесь в экипаже. Они прочтут список, так ведь?

— Ну и что? Разве нельзя внести меня в этот список?

Надежда вспыхнула во Флэндри — даже голова закружилась.

— Кое-какую награду вы можете получить прямо сейчас, — кинул он.

— Я… — Бруммельман приосанился и прижал к себе Перси. — И точно, могу. О-хо-хо! Могу!

Перси метнула Флэндри взгляд, который он предпочел бы забыть.

…Он вылез из ящика. В трюме стояла тьма хоть глаз выколи. Единственный лучик света падал из фонарика в шлеме его скафандра. Неуклюжий в этой скорлупе, Флэндри двинулся между грудами ящиков к люку.

На корабле было тихо. Гудел только двигатель, работающий на малой мощности, да вентиляторы. Там, куда падал его луч, скакали причудливые тени. Должно быть, корабль кружит по старкадской орбите, ожидая разрешения на посадку. Опасность миновала. Мерсейцы прошли в нескольких метрах от Флэндри, он слышал их разговор и держал палец на спуске; но они ушли, и «Рискессель» снова развил ускорение. Стало быть, Перси держала Бруммельмана под контролем — Флэндри не хотелось думать, каким образом.

Казалось бы, нужно продолжать то, что задумано — дождаться посадки и сдаться. Тогда он уж точно передаст свое сообщение — то, что знает он один. (Флэндри подумывал, не передать ли цифры Перси, но решил этого не делать. Это увеличило бы для нее угрозу ареста, и потом, ее нетренированная память может и не удержать информацию, даже если задействовать ее подсознание путем наркосинтеза.) Но еще неизвестно, как поступит Энрикес. Адмирал, конечно, не робот и передаст информацию на Терру так или иначе. Но он способен выдать Флэндри. И вряд ли пошлет на разведку корабль, чтобы проверить и убедиться, без распоряжения свыше. Тем более что он получил директиву Хауксберга и приказ не предпринимать никаких мер по эскалации, кроме как в ответ на мерсейские действия.

Так что этот план в лучшем случае обрекает на проволочку, которую враг использует на благо себе. И очень вероятно, что Брехдан Железный Рок узнает, как обстоят дела. Макс Абрамс (жив ли ты еще, отец мой?) говорил: «Что нужно противнику — так это знать, что знаешь ты». И, наконец, Доминик Флэндри не желает больше быть чьей-то пешкой, черт подери!

Он открыл люк. Коридор был пуст. Из кубрика неслась нечеловеческая музыка. Капитан Бруммельман не спешил начинать снижение, и экипаж пользовался случаем передохнуть.

Флэндри нашел ближайшую шлюпку. Если его обнаружат — делать нечего, придется сесть в Хайпорте. И похищение шлюпки мало что добавит к его досье. Он запер внутренний люк ангара, закрыл шлем и привел в действие шлюз. Помпы завыли, выкачивая воздух. Флэндри залез в шлюпку и герметически закрыл ее. Внешний люк ангара открылся автоматически.

Космос мерцал перед ним. Он вывел шлюпку наружу на минимальной мощности. Старкад был словно огромное колесо мрака с красным ободом, и лишь с одного края голубел занимающийся день. Среди звезд сверкал лунный полумесяц. Невесомость вызывала ощущение бесконечного падения.

Оно исчезло, когда Флэндри включил внутреннее поле тяжести и выбрал вектор. Шлюпка пошла по спирали вниз. Флэндри четко представлял себе карту планеты. Он без хлопот доберется до Уянки — до города, который он спас.

Глава 16

Драгойка опустилась на кушетку, опершись на локоть, и сказала Флэндри:

— Не мечись, словно зверь в клетке, Домманик. Приляг со мной. Нам, двум друзьям, не часто удается побыть вместе.

Ее гортанный голос не мог заглушить звуков за окном: там шаркали ноги, бряцало оружие, стоял гул, подобный шуму прибоя. Флэндри смотрел туда. Переулок Шив был битком набит вооруженными курсовикянами. Сборищу не видно было конца: оно тянулось между серыми стенами, крутыми красными крышами, резными шпилями до Улицы, Где Сражались, кольцом окружая дом. В резком свете Саксо сверкали наконечники копий и топоры, шлемы и бердыши; хлопали на ветру знамена, блистали яркими красками щиты с чудищами и стрелами молний. Это была не толпа. Это было войско Уянки, собравшееся по призыву Сестер. На стенах Торгового Замка тоже стояли воины, и корабли в Золотом заливе изготовились к бою.

«Люцифер! — с некоторым испугом подумал Флэндри. — Неужто это я заварил такую кашу?»

Он оглянулся на Драгойку. В полутемной комнате, загроможденной варварскими реликвиями, казалось, что ее рубиновые глаза и полосатый, оранжевый с белым мех светятся, волнующе подчеркивая пышность ее форм. Она откинула назад свою белокурую гриву, и получеловеческое лицо озарилось улыбкой, тепла которой ничуть не умаляли клыки.

— Мы были слишком заняты со времени твоего приезда, — сказала она. — А теперь у нас есть немного времени, и можно поговорить. Поди сюда.

Флэндри прошел по полу, устланному ароматическими листьями в его честь, и занял ложе, стоявшее рядом с ее. Между ними был столик в форме цветка, на котором стояли модель корабля и графин.

— Ты разделишь со мной чашу, Домманик? — спросила Драгойка, отпив.

— Благодарю. — Отказаться он не мог, хотя старкадское вино было ему совсем не по вкусу. И потом, надо привыкать к туземным продуктам: кто знает, сколько он еще здесь будет жить. Флэндри пристроил трубку к своему ротовому клапану и отпил немного.

Хорошо было вновь переодеться в обычный костюм для уровня моря — воздушный шлем, комбинезон и ботинки — после заточения в космическом скафандре. Гонец, которого Драгойка от его имени отправила на терранскую станцию в Высоком квартале, настоял, чтобы ему дали с собой нужное снаряжение.

— Ну, как тебе жилось? — неуклюже начал Флэндри.

— Как всегда. Мы скучали по тебе — я, Ферок и другие старые товарищи. Я рада, что наш «Стрелец» оказался в порту.

— К счастью для меня!

— Нет-нет — тебе помог бы любой. Те, что собрались там внизу — простые матросы, ремесленники, торговцы, крестьяне, — пришли в такой же гнев, как и я. — Драгойка раздула ноздри, хвост ее шевельнулся, развесистые уши встали торчком. — Как смеют эти жирадеки кусать тебя!

— Ты не совсем правильно все понимаешь, — сказал Флэндри. — Я не отрекался от Терры. Мои собратья стали жертвой обмана, и наша задача — представить им все в правильном свете.

— Но они поставили тебя вне закона, так или нет?

— Я не знаю, так ли это. Вести переговоры по радио я не смею. Мерсейцы могут подслушать. Поэтому я послал с твоим гонцом письмо и попросил наших людей передать это письмо адмиралу Энрикесу. А к нему я обращаюсь с просьбой прислать сюда доверенного человека.

— Ты это уже говорил. А я сказала, что ясно дам понять терранам — моего Домманика им не взять. Если они не хотят войны.

— Но…

— Они не хотят ее. Мы нужны им больше, чем они нам, особенно теперь, когда им не удалось достичь согласия с ши-раво, живущими в Злетоваре.

— Не удалось, значит? — Флэндри упал духом.

— Нет — я всегда говорила, что не удастся. Мерсейские подводные лодки не приходили больше. Терране сделали то, что не могли мы, курсовикяне, — разбомбили базу шираво. Мерсейцы сражались с ними в воздухе. Небеса в ту ночь пылали огнем. С тех пор наши корабли постоянно обстреливаются пловцами, но почти всем судам удается пройти. Говорят, что битвы между терранами и мерсейцами участились и ведутся теперь по всему миру.

Еще один шаг вверх по лестнице, подумал Флэндри. Гибнет все больше людей, тигран, морян. Теперь уж, наверно, ежедневно. И все это запланировано заранее.

— Но ты почти ничего не говорил о своих подвигах, — продолжала Драгойка. — Сказал только, что владеешь великой тайной. Какой?

— Прости. — Флэндри, повинуясь внезапному импульсу, протянул руку и погладил ее гриву. Драгойка потерлась головой о его ладонь. — Я даже тебе не могу сказать этого.

— Как хочешь, — вздохнула она, взяв в руки модель галеры и лаская пальцами мачты и снасти. — Но поделись со мной своими странствиями. Расскажи о своем путешествии.

Он стал рассказывать. Она вслушивалась, стараясь понять.

— Как там все странно. Маленькие звезды делаются солнцами, наш мир превращается в пылинку; неведомые народы, огромные страшные машины… — Она крепко сжала кораблик. — Не знала, что чей-то рассказ может меня напугать.

— Ты еще научишься принимать Вселенную всем сердцем. Придется научиться.

— Говори дальше, Домманик.

И он продолжил, подвергнув свой рассказ легкой цензуре. Не то что Драгойка была бы против его путешествия с Перси; но она могла бы подумать, что терранская женщина более близкий его друг, чем она, и это обидело бы ее.

— …Деревья на Мерсейе растут выше, чем здесь, и листья на них другие…

Зажужжал передатчик у него на запястье. Он нажал кнопку.

— Мичман Флэндри, — произнес он каким-то тонким голосом. — Прием.

— Говорит адмирал Энрикес, — послышалось из рации. — Следую к вам на «Будро Х-7» с двумя людьми. Укажите место для посадки.

«Энрикес лично? Бог мой, ну и влип же я!»

— Е-есть, сэр.

— Я спрашиваю, где нам сесть, мичман?

Флэндри, заикаясь, дал указания. Флиттер мог сесть, как и предлагалось в письме, на башне дома Драгойки.

— Видите ли, сэр, здесь все… ну, вооружились. Лучше бы избегать возможных осложнений, сэр.

— Ваша работа?

— Нет, сэр. То есть не совсем. Но вы увидите — все собрались и готовы к бою. Они не хотят отдавать меня никому… кто, как они думают, питает ко мне враждебные намерения. Они грозятся напасть на нашу станцию, если… Честное слово, сэр, я не настраивал союзников против нас. Я все объясню.

— Придется. Очень хорошо — считайте, что вы под арестом, но мы пока не будем брать вас под стражу. Будем здесь минуты через три. Конец связи.

— Что он сказал? — прошипела Драгойка, взъерошив мех.

Флэндри перевел. Она соскользнула с ложа и сняла меч со стены.

— Я вызову нескольких воинов, чтобы он не нарушил своего слова.

— Не нарушит. Я уверен, что не нарушит. Но… вид его машины может вызвать волнения. Нельзя ли объяснить горожанам, чтобы они не вступали в бой?

— Можно. — Драгойка соединилась по новоприобретенной рации с обителью Сестер за рекой. Зазвонили колокола, возвещая перемирие. Тигране зароптали, но остались на месте. Флэндри направился к двери.

— Встречу их на башне.

— Нет, — сказала Драгойка. — Их приведут к тебе с твоего милостивого разрешения. Там Лириоз, он проводит их вниз.

Флэндри сел, ошеломленно тряся головой. И вскочил, вытянувшись, когда вошел Энрикес. Адмирал был один — сопровождающих он, должно быть, оставил во флиттере. Лириоз по знаку Драгойки вернулся присмотреть за ними. Она медленно положила свой меч на стол.

— Вольно, — бросил Энрикес, седой, с носом как лезвие, тощий как пугало. Мундир висел на нем. — Извольте представить меня хозяйке дома.

— Э-э… Драгойка, верховный капитан Янъевара ва-Радо-вик… Вице-адмирал Хуан Энрикес, Космофлот Терранской Империи.

Адмирал щелкнул каблуками и отвесил поклон, словно перед самой императрицей. Драгойка, присмотревшись к нему, коснулась лба и грудей в почетном приветствии.

— Надежда окрепла но мне, — сказала она Флэндри.

— Переведите, — распорядился Энрикес. Его узкий череп вмещал слишком много всего — на языки уже не оставалось места.

— Она… э-э… вы ей понравились, сэр.

Тень улыбки прошла по губам Энрикеса под шлемом.

— Я подозреваю, что она всего лишь готова доверять мне з строго определенных пределах.

— Не соблаговолит ли адмирал присесть?

Энрикес взглянул на Драгойку. Она опустилась на свое ложе, и адмирал сел на другое, держась прямо. Флэндри остался стоять. Его бросило в пот.

— Сэр, — выдавил он, — скажите, пожалуйста, у донны д’Ио все хорошо?

— Да, только нервы в плохом состоянии. Она совершила посадку вскоре после вашего сообщения. Капитан «Рискесселя» под разными предлогами затягивал свое пребывание на орбите. Узнав от вас, что донна д’Ио у него на борту, мы передали, что пришлем за ней шлюпку. Тогда он сразу сел. Что там произошло?

— Я… не могу сказать, сэр. Я не присутствовал. Она рассказала вам, как мы бежали с Мерсейи?

— Мы побеседовали наедине по ее просьбе, и она изложила мне всю историю. В общих чертах, однако ее слова подтверждают ваши показания.

— Сэр, мне известно, что замышляют мерсейцы, и это просто чудовищно. Я могу доказать…

— Доказательства должны быть вескими, мичман, — холодно произнес Энрикес. — В послании лорда Хауксберга против вас выдвигаются тяжкие обвинения.

Флэндри тут же перестал нервничать. Он сжал кулаки и воскликнул со слезами ярости на глазах:

— Сэр, меня должен судить трибунал, состоящий из представителей нашей расы. А вы отдали меня в руки мерсейцам!

Худощавое лицо адмирала почти не дрогнуло, и голос остался спокойным.

— Уставом предусмотрено, что нарушившие закон военнослужащие поступают в распоряжение своих непосредственных начальников, по требованию последних. Империя слишком велика, чтобы поступать иначе. Лорд Хауксберг, будучи дворянином, имеет военное звание, соответствующее чину капитана, и это звание автоматически вступило в силу, когда к лорду был прикомандирован командор Абрамс. Лорд Хауксберг вплоть до вашего отзыва считается вашим старшим командиром. Он заявил, придерживаясь установленной формы, что вы нарушили государственную тайну и поставили под удар миссию, доверенную ему Империей. Мерсейцы передали бы вас ему для ведения следствия. Верно то, что заседание трибунала должно иметь место на имперском корабле или планете, но лорд Хауксберг был бы вправе отложить суд на срок до одного года.

— Этот суд никогда не состоится! Они вышибут мне мозги и убьют меня!

— Держите себя в руках, мичман.

Флэндри глотнул воздуха. Драгойка оскалила зубы, но осталась на месте.

— Могу я услышать, в чем меня, собственно, обвиняют, сэр?

— В государственной измене. В мятеже. В дезертирстве. В похищении. В действиях под угрозой оружия. В нанесении телесных повреждений. В краже. В неповиновении. Перечислять дальше? Думаю, не стоит. Впоследствии вы добавили к этому еще несколько пунктов. Вы не сдались, зная, что на вас объявлен розыск. Вы создали трения между Империей и союзным народом. Что, помимо всего прочего, угрожает безопасности сил его величества на Старкаде. В данный момент вы оказываете сопротивление при аресте. Вам есть за что отвечать, мичман.

— Я согласен отвечать перед вами, сэр, но не перед этими… проклятыми аллигаторами. И не перед терранином, который до того уж их почитает, что до своих собратьев-людей ему и дела нет. Бог мой, сэр, вы допустили, чтобы мерсейцы обыскивали имперские корабли!

— Я выполнял приказ.

— Но вы старше Хауксберга по званию!

— Формально и в некоторых процедурных вопросах это так. Однако он имеет при себе мандат от имперского правительства. И уполномочен заключать временные соглашения с Мерсейей, которым предстоит потом определять политику Империи.

Флэндри уловил некоторое колебание в словах адмирала и ухватился за него:

— Вы протестовали против этого приказа, сэр. Верно?

— Я сообщил о своем мнении в приграничный штаб. Ответа пока не получил. В конце концов, здесь только шесть мерсейских военных кораблей, ни один из которых не выше класса «планета», да еще невооруженные грузовые суда, призванные им на помощь. — Энрикес стукнул себя по колену. — Однако к чему весь этот спор? Самое меньшее, что вы должны были сделать, если желали видеть меня, — это остаться на борту «Рискесселя».

— Чтобы меня потом сдали мерсейцам, сэр?

— Возможно. Это соображение не должно было влиять на вас. Вспомните присягу, которую вы приносили.

Флэндри прошелся по комнате, сцепив руки за спиной. Драгойка положила руку на рукоять меча.

— Нет, — сказал ей Флэндри по-курсовикски. — Что бы ни случилось — нет. — Потом повернулся на каблуках и взглянул на Энрикеса: — Сэр, у меня была и другая причина. Я привез с Мерсейи некие цифры. Вы бы, конечно, передали их куда следует. Но они нуждаются в немедленной проверке — нужно убедиться, прав ли я относительно их значения. А если я прав, то любой, кто займется этой проверкой, рискует ввязаться в бой. В космический бой. И это будет эскалацией, которую вам запрещено осуществлять. Вы не могли бы дать такое задание, поскольку вас слишком многое связывает. Вам пришлось бы запросить свое командование. И на каком же основании? На основании того, что так сказал я — сопляк, вчерашний кадет, мятежник, изменник. Можете сами представить, как бы они там начали перекладывать решение друг на друга. В лучшем случае вы получили бы положительный ответ только через несколько недель, а вероятнее — месяцев. Война тем временем шла бы своим чередом. И люди бы гибли. Такие, как мой приятель Ян ван Зюйль, жизнь которого едва началась и который мог бы служить Империи еще лет сорок — пятьдесят.

Энрикес ответил так тихо, что слышен был ветер с моря, несущийся по улицам старинного города:

— Мичман ван Зюйль убит в бою четыре дня назад.

— О нет. — Флэндри закрыл глаза.

— Конфликт дошел до такой стадии, что, хотя ни мы, ни мерсейцы не трогаем районы чужого базирования, авиация вступает в бой с противником, где бы он ни встретился.

— И вы все-таки позволили им нас обыскивать. — Флэндри помолчал. — Извините, сэр. Я знаю, что у вас не было выбора. Разрешите мне закончить. Возможно и такое, что моей информации не поверили бы и ничего бы не предприняли. Трудно себе это представить, но… у нас столько бюрократов, столько высокопоставленных лиц вроде лорда Хауксберга, которые твердят, что враг в самом-то деле не желает нам зла… да, Брехдан Железный Рок — умная голова. Я не мог рисковать.

Я должен был устроить все так, чтобы вы, сэр, сделали свой выбор.

— Устроить? Вы? — поднял брови Энрикес. — Мичман Флэндри собственной персоной?

— Да, сэр. Вы ведь уполномочены поступать по собственному усмотрению, не так ли? То есть, когда возникает чрезвычайная ситуация, вы вправе принимать те меры, которые считаете нужными, не запрашивая штаб. Это так?

— Разумеется. Сражения в атмосфере свидетельствуют об этом. — Энрикес подался вперед, забыв о сарказме.

— Так вот, сэр, сейчас у нас чрезвычайная ситуация. Вам нужно сохранить дружеские отношения с курсовикянами. Но, как видите, из всех терран они считаются только со мной. Так уж они устроены. У них варварские понятия, они привыкли знать своих вождей; правительство, которое где-то далеко, для них не правительство; они верят, что связаны со мной узами крови и все такое. Так что, если вы хотите сохранить с ними союз, вам придется заключить договор со мной. Хоть я и ренегат.

— Дальше что?

— Дальше то, что, если вы не вышлите в космос разведку, я скажу, чтобы Сестры расторгли союз.

— Что? — опешил Энрикес. Драгойка ощетинилась.

— Я сведу на нет все усилия терран, — сказал Флэндри. — Терре нечего делать на Старкаде. Нас сюда заманили, провели и одурачили. Когда вы представите вещественные доказательства, фотографии и замеры, мы все отправимся восвояси. Черт, да ставлю восемь против одного, что и мерсейцы отправятся домой, как только старый Рунеи узнает о том, что вы сделали. Сначала, конечно, надо будет отправить курьера, чтобы Рунеи с помощью своих кораблей не заставил нас умолкнуть навеки. Но потом свяжитесь с ним и скажите ему все.

— В этой системе нет терранских боевых соединений.

Флэндри усмехнулся — кровь так и пела в нем.

— Быть не может, чтобы Империя проявила такую глупость, сэр. Нужно же как-то застраховать себя от возможного стягивания сюда мерсейских сил. Уж несколько-то кораблей должны курсировать поблизости. За ними можно послать. Кружным путем, чтобы мерсейцы подумали, будто это очередной обратный рейс. Верно?

— Что ж… — Энрикес встал. Драгойка осталась на месте, но крепче стиснула рукоять меча. — Однако вы еще не открыли своей грандиозной тайны.

Флэндри назвал ему цифры. Энрикес стоял, прямой как тотемный столб.

— Это все?

— Да, сэр. Больше ничего и не требуется.

— И как же вы их толкуете?

Флэндри объяснил.

Энрикес молчал долго. В переулке Шив гудели тигране. Адмирал подошел к окну и взглянул вниз, а потом на небо.

— Вы верите в это? — с полным спокойствием спросил он.

— Да, сэр. Больше ничего не подходит, а у меня было много времени, чтобы испробовать. Готов поручиться головой.

— Готовы, значит? — обернулся к нему Энрикес.

— Я это уже делаю, сэр.

— Возможно. Допустим, я вышлю разведку. Как вы сами сказали, она рискует нарваться на мерсейские пикеты. Пойдете вы с этим отрядом?

У Флэндри загремело в голове.

— Да, сэр! — крикнул он.

— Хм. Вы мне настолько доверяете? Это было бы желательно. Вы испытаете на себе истинность ваших утверждений, и у вас есть особый опыт, который может пригодиться. Но если вы не вернетесь, нам несдобровать.

— Курсовики вам больше не понадобятся, — сказал Флэндри. Его охватила дрожь.

— Это в том случае, если ваши предположения правильны. — Энрикес не двигался с места. Тишина сгущалась. Наконец адмирал сказал: — Очень хорошо, мичман Флэндри. Обвинения против вас временно снимаются, и вы поступаете в мое распоряжение. Вернетесь со мной в Хайпорт и будете ожидать там дальнейших приказаний.

Флэндри козырнул, преисполненный радости:

— Есть, сэр!

— О чем вы говорили, Домманик? — обеспокоенно привстала Драгойка.

— Извините, сэр, надо ей сказать. — Флэндри перешел на курсовикский: — Недоразумение разрешилось, по крайней мере, на ближайший срок, Я ухожу со своим капитаном.

— Г-р-р, — потупилась она. — А что потом?

— Ну, потом… мы сядем на летучий корабль и пойдем на битву, которая может положить конец всей этой войне.

— У тебя нет ничего, кроме его слова, — возразила она.

— Разве ты не считаешь его достойным доверия?

— Да. Но я могу ошибаться. И многие Сестры заподозрят здесь хитрость, не говоря уже о простом народе. Мыс тобой связаны кровью. Думаю, будет лучше, если и я пойду с тобой. Это послужит залогом.

— Но… но…

— Кроме того, это и наша война. Как можно, чтобы никто из нас не участвовал в этом? От имени Сестер и своего я заявляю: без меня ты не уйдешь.

— Есть проблемы? — рявкнул Энрикес.

Флэндри вынужден был объясниться.

Глава 17

Имперская эскадра развернулась и развила ускорение. Совсем небольшой казалась она в этом черном пространстве. Правда, вел ее «Сабик», корабль класса «Звезда» — такие называют карманными линкорами; но он был стар и изношен, устарел во многих отношениях, и Саксо представлял для него последний этап перед отправкой на орбиту для утиля. Никто и не думал, что «Сабику» придется вступить в бой еще раз. На флангах шли легкий крейсер «Умбриэль», такой же потрепанный, и истребители «Антарктика», «Новая Бразилия» и «Земля Мэрдоха». Два разведчика, «Энке» и «Икейя-Секи», в счет не шли: у них на борту было всего по одному лазеру, годному разве что против авиации, и единственная их ценность заключалась в скорости и маневренности. Однако задание выполнить предстояло именно им, остальные только им помогали. На каждом из них имелся пакет, врученный адмиралом Энрикесом.

Поначалу эскадра шла на гравитррнах. Это не должно было продолжаться долго. Ей нужно было пройти расстояние в несколько световых дней — в гиперрежиме это ничто, на истинной скорости целая вечность. Однако внезапный скачок с большой орбиты непременно обнаружили бы мерсейцы и заподозрили бы неладное. А их силы в системе Саксо, не говоря уж о тех, что могли ждать впереди, нисколько не уступали силам капитана Эйнарсена. И он желал спокойно вступить в эти глубокие воды.

Но через двадцать четыре часа, истекших без происшествий, капитан приказал «Новой Бразилии» следовать к месту назначения на сверхсветовом режиме. При первом же признаке нахождения там врага она должна была вернуться.

Флэндри и Драгойка сидели в кают-компании «Сабика» с младшим лейтенантом Сергеем Карамзиным, свободным от вахты. Он также горел желанием увидеть новые лица и услыхать что-нибудь новое о Вселенной, как и все на борту.

— Почти год на приколе, — сказал он. — Целый год жизни потерян — был, и нету. Но это он на словах прошел так быстро, а на деле тянулся, как все десять.

Флэндри обвел глазами каюту. Ее постарались украсить картинками и домашними занавесками, но попытка не слишком удалась. Сейчас обстановку оживлял гул двигателей, тихий, но проникающий до костей. Чистый привкус смазки ощущался в потоке ускоренно зациркулировавшего воздуха. Но Флэндри даже думать не хотелось, какой должна представляться эта каюта после целого года на орбите без всяких событий. Драгойка, конечно, видела все в ином свете: корабль ослеплял, озадачивал, пугал, восторгал, завораживал ее — никогда еще не наблюдала она таких чудес! Она сидела смирно, встопорщив мех, а глаза так и шмыгали по сторонам.

— Но ведь у вас были какие-то суррогаты? — спрашивал Флэндри. — Псевдосенсорные ощущения и все такое.

— Конечно. Да и камбуз у нас что надо. Но все это только средства, чтобы не спятить окончательно. — Юное лицо Карамзина посуровело. — Надеюсь, мы все же встретимся с неприятелем. От души надеюсь.

— Ну а я с ним столько встречался, что с меня пока хватит.

Флэндри достал зажигалку и закурил сигарету. Странно было снова чувствовать на себе синий мундир с реактивными двигателями на плечах и без бластера на поясе, снова очутиться на корабле, подчиняться дисциплине и традициям. Флэндри не был уверен, что ему это нравится.

Впрочем, его положение на корабле отличалось освежающей аномальностью. Капитан Эйнарсен так и остолбенел, увидев на борту Драгойку: ксено из железного века на его корабле. Но приказ Энрикеса был недвусмысленным. Она — важная персона, настоявшая на том, чтобы сопровождать экспедицию, и может причинить неприятности, если ее не будут ублажать. Поэтому мичмана Флэндри назначили «офицером по связи», добавив наедине, чтобы он держал свою туземку от глаз подальше, если не хочет быть разжалованным в гардемарины. (О том, что Флэндри практически находится под стражей, ни с одной стороны упомянуто не было. Эйнарсен получил ту радиосводку, но счел опасным оповещать свой экипаж о мерсейцах, останавливающих терранские корабли. А послание Энрикеса прояснило то, что капитан и так подозревал.) И как мог Флэндри в свои девятнадцать лет не дать понять, что важная персона кое-что смыслит в астронавтике и желает быть в курсе событий? Так он обеспечил себе прямую связь с мостиком.

Под наружной веселостью и оживлением все в нем сжалось в тугой узел. Он с минуты на минуту ожидал известия от «Новой Бразилии».

— Прошу прощения, — прервала разговор Драгойка. — Мне надо — как это называется — в гальюн. — Это помещение занимало ее больше всех на корабле.

Карамзин посмотрел ей вслед. Воздушный шлем, который она была вынуждена носить в терранской атмосфере, нисколько не повлиял на ее мягкую походку. Главной проблемой было запихнуть в шлем ее гриву. Больше на ней ничего не имелось, кроме меча и ножа.

— Ну и ну, — пробормотал Карамзин, — вот это фигура. Как она вообще?

— Будьте любезны не говорить о ней подобным образом, — отчеканил Флэндри.

— Каким? Я не хотел сказать ничего дурного. Она ведь только ксено.

— Она мой друг. И стоит сотни имперских баранов. А то, с чем ей вскоре придется столкнуться и жить всю оставшуюся жизнь…

— С чем это? — облокотился о стол Карамзин. — С какой, собственно, целью мы вышли в космос? Будто бы проверить что-то, что имеется здесь у крокохвостов — а больше нам ничего не сказали.

— Я тоже не могу сказать.

— Но приказа не думать я не получал. И знаете — мне кажется, что все это старкадское дело затеяно для отвода глаз. Они раздувают там войну, привлекают наше внимание к этой дыре, а потом раз — и ударят совсем в другом месте.

— Возможно. — Флэндри выпустил кольцо дыма. Жаль, что я не могу ничего тебе сказать. По своему рангу ты не имеешь права этого знать, но ведь есть еще человеческое право.

— Какой он, этот Старкад? Из нашей сводки много не почерпнешь.

— Ну… — Флэндри не находил слов. Все они были какими-то бескровными. Можно описать, но нельзя сделать реальными белый рассвет над волнующимся морем, медленные тяжелые ветры^ ревущие в лесах на горных склонах, старый и гордый город, чарующий мир на темном дне океана, два храбрых народа, биллионы лет, прошедшие с возникновения планеты, весь этот огромный шар… Он все еще бился над этим, когда вернулась Драгойка. Она тихо села рядом, глядя на него.

— …а еще есть очень интересная палеолитическая культура на острове под названием Райадан…

Завыли сирены.

Карамзин первым выскочил за дверь. Повсюду слышался топот, гул металла, голоса, и все перекрывало пронзительное «вуп-вуп-вуп», отдающееся эхом по всему длинному корпусу. Драгойка сорвала с плеча меч.

— Что происходит? — вскричала она.

— Сигнал стоять по местам. — Флэндри спохватился, что говорит на англике. — Враг… замечен.

— Где же он?

— Там, снаружи — убери свою сталь. Сила и мужество здесь не помогут. Пойдем. — Флэндри вывел ее в коридор.

Они очутились в толпе членов экипажа, бегущих на свои посты. Рядом с навигационным мостиком находилось картохранилище-планетарий, оборудованное для полной аудиовизуальной связи. Командир решил, что здесь будет как раз удобно важной персоне и ее поводырю. Два скафандра висели наготове. Один был приспособлен для старкадийки. Драгойка уже немного обучилась им пользоваться на пути к «Сабику», йо Флэндри решил помочь сначала ей, прежде чем самому облачиться.

— Нет, это вот так застегивается. Теперь задержи дыхание, пока я переменю тебе шлем… И зачем только ты пошла в этот рейс?

— Так я бы и отпустила тебя одного, — сказала она, когда он закрыл ее лицевой щиток.

Свой шлем Флэндри оставил открытым, но слышал ее через наушники. Сирена продолжала сверлить уши; потом раздался голос:

— Внимание. Внимание. Капитан обращается ко всем офицерам и рядовым. «Новая Бразилия» докладывает, что обнаружила два гиперследа при подходе к цели. Она возвращается к нам, и неприятель преследует ее. Идем прежним курсом. Приготовиться к переходу на гиперрежим. Приготовиться к бою. Да здравствует император!

Флэндри включил связь и, настроившись на обзорный экран мостика, увидел на своем экране космос, черный и усеянный звездами. При создании квантового поля пространство искривилось. Потом включились компенсаторы, и картина восстановилась; но «Сабик» уже обогнал свет, и километры разматывались у него за кормой быстрее, чем способно охватить воображение. Гул двигателей перешел в львиный рык, пронизывающий каждую клетку тела.

— Что это означает? — Драгойка прижалась к другу, ища поддержки.

Флэндри включил операционный макет. Семь зеленых точек разного размера шли строем на звездном фоне.

— Смотри, вот наши корабли. Вот это самый большой. — Появились две красные точки. — А это враги, на том расстояний, на котором мы их видим. Ого, посмотри, как они велики. Значит, мы засекли очень мощные двигатели. Я бы сказал, что один примерно равен нашему, причем, возможно, новее и лучше вооружен. А другой, похоже, тяжелый истребитель.

Драгойка хлопнула руками в перчатках и с восторгом вскричала:

— Да это прямо волшебство!

— Только пользы от него немного. Это так, общая картина. Капитан руководствуется цифрами и вычислениями, которые делают машины.

— Опять машины, — с тревогой сказала Драгойка, потеряв свой энтузиазм. — Я рада, что мне не надо жить в вашем мире, Домманик.

«Боюсь, что тебе придется, — подумал Флэндри. — Хотя бы некоторое время. Если мы останемся в живых».

Он переключился на отсек связи. Операторы сидели у пультов как загипнотизированные. Изредка кто-нибудь нажимал на кнопку или перебрасывался парой слов с соседом. Электромагнитное радио работало только в пределах корабля. Но квантовые колебания гипердвижения при легкой модуляции могли быть использованы и для связи. «Сабик» мог передавать и принимать мгновенно.

Флэндри заметил, как один оператор замер, дрогнувшей рукой оторвал перчатку и вручил ее офицеру, который ходил по проходу. Тот подошел к интеркому и вызвал мостик. Флэндри выслушал его и кивнул.

— Скажи, в чем дело, — взмолилась Драгойка. — Мне так одиноко тут.

— Ш-ш-ш!

— Внимание. Внимание, — послышалось в наушниках. — Капитан всем офицерам и рядовым. Поступило сообщение о шести мерсейских кораблях на орбите Саксо. Они перешли на гипер и движутся на соединение с теми двумя, что преследуют «Новую Бразилию». Перехвачены обрывки переговоров между двумя этими группировками. С их стороны ожидается атака. Первый контакт должен состояться через десять минут. Приготовиться открыть огонь по команде. Состав неприятельской эскадры…

Флэндри показал Драгойке макет. Полдюжины огоньков шли со стороны светящегося шарика, обозначающего ее солнце.

— Один легкий крейсер вроде нашего «Умбриэля» и пять истребителей. А впереди у нас, не забывай, линкор и тяжелый истребитель.

— Восемь против нас пятерых. — Драгойка раздула ноздри под шлемом, ее мех затрещал, и она, ничем больше не напоминая потерянное дитя, сказала тихо и решительно: — Но двое первых выйдут на наш корабль..

— Верно. Ну-ка проверим… — Флэндри попробовал еще один канал. Его должны были заблокировать, но забыли, и мичман стал смотреть через плечо капитана Эйнарсена.

Так и есть — мерсейский офицер на экране внешней связи! Причем высокого ранга.

— Запретная зона, — говорил он на англике с сильным акцентом. — Немедленно поворачивайте назад.

— Правительство его величества не признает никаких запретов в ничейном пространстве, — ответил Эйнарсен. — Противодействуя нам, вы подвергаете себя опасности.

— Куда вы направляетесь? Цель вашего следования?

— Это вас не касается, фодайх. Мы следуем в заданном направлении и на законном основании. Продолжать нам движение мирно или прорываться с боем?

Флэндри слушал и переводил Драгойке. Мерсеец ответил не сразу, и она шепнула:

— Он, конечно, нас пропустит. Чтобы соединиться со своими.

Флэндри вытер лоб. В отсеке было жарко, и внутри скафандра разило потом.

— Жаль, что ты родилась не в нашей цивилизации. Ты мыслишь, как флотоводец.

— Хорошо, проходите, — медленно сказал мерсеец. — Я подчиняюсь насилию.

Флэндри подался вперед, ухватившись за край стола, и чуть было не крикнул Эйнарсену, что надо делать. Командир эскадры ответил:

— Очень хорошо. Однако, учитывая тот факт, что на соединение с вами идет другое звено, я вынужден потребовать гарантий. Вы немедленно, на полной скорости, повернете на север Галактики и будете продолжать движение, пока я не вернусь к Саксо.

— Это неслыханно! Вы не имеете права…

— Право мне дает ответственность, которую я несу за эскадру. Если ваше правительство захочет выразить моему протест, пусть выражает. Если вы откажетесь следовать в указанном направлении, я буду считать ваши намерения враждебными и приму соответствующие меры. Примите мои уверения. Всего хорошего. — И экран погас.

Флэндри, весь дрожа, выключил свой экран с бесстрастным лицом Эйнарсена. Сквозь сумятицу его мыслей пробилось: как видно, старый линейный офицер все-таки соображает не хуже свежеиспеченного мичмана. Когда он ввел Драгойку в курс событий, она хладнокровно сказала:

— Давай опять посмотрим на макет.

Мерсейцы не послушались приказа, но разошлись в разные стороны, надеясь, как видно, оттянуть время до прихода помощи. Эйнарсен не стал содействовать им в этом. «Новая Бразилия», как загнанная волчица, обернулась к своему более мелкому преследователю, «Земля Мэрдоха» поспешила ей на помощь. «Умбриэль» и «Сабик» устремились к мерсейскому линкору. «Антарктика» продолжала идти прежним курсом, конвоируя разведчиков.

— Началось, — сказал Флэндри сквозь стиснутые зубы. Его первый космический бой, такой же устрашающий, ошеломляющий и волнующий, как первая женщина. Его снедало желание очутиться сейчас в орудийной башне. Закрыв шлем, он стал смотреть на экран наружного обзора.

С минуту там не было видно ничего, кроме звезд. Потом «Сабик» громыхнул и содрогнулся. Он выпустил залп ракет — чудовищных ракет, носителем которых может быть только линкор, снабженных собственными гипердвигателями и фазировочными компьютерами. Как они долетят, видно не будет. Расстояние все еще слишком велико. Но в космосе вокруг них начались взрывы — один огненный шар за другим; они вздувались, вспыхивали и исчезали. Если бы экран передавал их истинную мощь, у Флэндри вытекли бы глаза. И даже сквозь вакуум до него доходили толчки газовых волн: палуба качалась, и корпус гудел.

— Что это? — крикнула Драгойка.

— Враг обстрелял нас. Нам удалось перехватить его ракеты и уничтожить их с помощью более мелких. Смотри сюда. — По экрану пробирался металлический цилиндрик. — Она сама ищет цель. Мы выпустили целую кучу таких.

Энергия продолжала бушевать в пространстве. Один разрыв чуть не сбил Флэндри с ног, и в ушах у него загудело. Он включил контроль повреждений. Удар произошел так близко, что «Сабик» получил пробоину. Их отсек защитили переборки. Разбита лазерная пушка, ее расчет разорван в клочья. Но другая, рядом, докладывает, что сохранила боеспособность. Расчет этого орудия, благодаря тяжелому ограждению и электромагнитной защите, не получил смертельной дозы радиации; люди могут еще выжить, если им окажут медицинскую помощь в течение суток. Они остались на своем посту.

Флэндри снова обратился к макету. «Умбриэль», опередив оба линкора, втянул в свое поле гигантский вражеский корабль. Как только гиперполя соприкоснулись, «Умбриэль» вышел из фазы как раз настолько, чтобы стать неуязвимым, но недостаточно, чтобы его масса не тормозила врага. Мерсеец, должно быть, старается войти в фазу и уничтожить его, пока… Нет, уже подоспел «Сабик»!

Радиус поля, создаваемого столь мощными генераторами, очень велик. При первом контакте противник казался игрушкой, затерянной среди множества звезд. Но он все рос, превращаясь в акулу, в кита, в стального Левиафана, ощетинившегося орудиями, озаренного мертвенными вспышками.

Исход битвы решали не живые существа. Разве только частично. Они обслуживали орудия, управляли машинами и умирали. При столкновении подобных скоростей, масс и мощностей главную роль играли роботы. Ракета сходилась с ракетой, компьютер состязался с компьютером в фантастическом танце смены фаз. Люди и мерсейцы оперировали, правда, бластерными орудиями, ощупывая, прожигая, режа металл, как нож режет плоть. Но их шанс нанести серьезный ущерб за такое короткое время был невелик.

Космос полыхнул огнем. Громовой раскат сотряс корабль. Палуба перекосилась, балки прогнулись, броня оплавилась. Взрыв швырнул Флэндри с Драгойкой друг на друга. Они лежали обнявшись, побитые, кровоточащие, оглушенные, а над ними бушевала буря.

И вдруг все утихло.

Медленно, неуверенно поднялись они на ноги. Крики, звучащие повсюду, сказали им о том, что барабанные перепонки у них уцелели. Дверь просела, и в нее сочился дым. Рокотали химические пожаротушители. Кто-то звал врача голосом, рвущимся от боли.

Экран все еще работал. Флэндри успел разглядеть «Умбриэль», прежде чем тот исчез из виду из-за разницы скоростей. В носу крейсера зияла брешь, орудие скрутило под прямым углом, расплавленная и вновь застывшая броня напоминала морскую пену. И все же «Умбриэль» остался на ходу. Как и «Сабик».

Флэндри посмотрел и послушал, а потом представил Драгойке картину событий.

— Мы их одолели. Два наших истребителя разделались с вражеским, не потерпев особого ущерба. Наш корабль пробит в нескольких местах, мы потеряли три башни и ракетную катапульту, перерезана проводка от главного компьютерного банка, мы пользуемся запасными генераторами, пока инженеры чинят основной, и наши потери довольно тяжелы. Однако мы еще кое-как функционируем.

— А где тот линкор, с которым мы сражались?

— Наша боеголовка попала ему в самую диафрагму. Мегатонная, кажется… хотя ты все равно не понимаешь. Он превратился в пыль и газ.

Эскадра воссоединилась и двинулась вперед. Два крошечных зеленых пятнышка на макете оторвались от остальных, далеко опередив их.

— Видишь? Это разведчики. Мы должны прикрывать их, пока они не выполнят задание. Значит, придется драться с мерсейцами, которые идут от Саксо.

— Их шесть, а нас пять, — сосчитала Драгойка. — Наши шансы улучшаются. И потом, у нас еще остался большой корабль — наш — а у них нет.

Флэндри следил, как зеленые точки разворачиваются строем. Это для того, чтобы ни один красный огонек не проскочил и не атаковал разведчиков. Так всю эскадру могут перебить поодиночке, но… Очевидно, мерсейский командир отрядил по одному своему истребителю на каждый истребитель Эйнарсена. Так он выйдет со своим крейсером и двумя истребителями против «Сабика» и «Умбриэля», что было бы прекрасно, не будь два последних так покалечены.

— Да, я сказал бы, что наши шансы равные. Уже хорошо. Если мы задержим врага… ну, скажем, на пару часов, то выполним свою задачу.

— Но какая это задача, Домманик? Ты говорил только, что где-то там таится угроза. — Драгойка взяла его за плечи и посмотрела ему в глаза. — Можешь ты мне сказать или нет?

Да, он мог — никакие тайны не имели больше смысла. Но не хотел. Он тянул время и надеялся, что бой вступит в следующую стадию, прежде чем Драгойка раскусит его хитрость.

— Ну… нам стало известно об одном… небесном теле. Разведчики должны подойти к нему, выяснить, что оно собой представляет, и вычислить его путь. Интересен способ, которым они это сделают. Они отойдут от него быстрее света и так получат картину не того, где оно есть в настоящий момент, а того, где оно было в разные моменты прошлого. Поскольку они знают, где искать, их приборы заснимут тело на протяжении целого светового года. А это больше, чем год во времени.

На основе этого легко будет вычислить, как будет двигаться тело ближайшие несколько лет.

В ее глазах снова отразился страх.

— Неужто и во время можно проникнуть? — прошептала она. — В прошлое с его призраками? Вы, терране, слишком дерзаете. И однажды скрытые силы обрушат на вас свой гнев.

Флэндри прикусил губу и поморщился, потому что она опухла там, где он ударился ртом о микрофон радио.

— Я и сам думаю, что такое может случиться, Драгойка. Но что мы можем поделать? Наш курс намечен много веков назад, до того еще, как мы оставили свой родной мир, и обратного пути нет.

— Тем доблестнее путь, по которому вы идете. — Она выпрямилась в своем скафандре. — Не на меньшее способна и я. Скажи мне, что это за тело, которое вы выслеживаете сквозь время?

— Это… — Корабль содрогнулся от мощной отдачи, и раздался грохот. — Мы выпустили ракетный залп! Вступаем в бой!

Еще один залп и еще. Эйнарсен, должно быть, расстрелял все гиперснаряды, которые были. Если одна или две ракеты попадут в цель, это может решить исход боя. Если нет, то противник все равно не способен ответить терранам тем же.

На макете Флэндри видел, как рассредоточились мерсейские истребители. Терранам остается только уворачиваться от этих убийц или без конца менять фазу, когда поля пересекутся. Эскадра тоже рассыпалась, и «Антарктика» с «Землей Мэрдоха» вышли против одного врага своего класса. Там будет море огня — мелкие ракеты, лучи и снаряды; это медленнее и, возможно, более жестоко, чем почти абстрактный поединок между двумя крупными кораблями, зато как-то свойственнее человеку.

Залпы прекратились. Драгойка издала вопль:

— Гляди, Домманик! Красный огонек погас! Первая кровь за нами!

— Да… да, мы точно сбили один истребитель. Ура-а! — Командир объявил об этом по связи, и ему отозвались ликующие крики тех, чьи шлемы еще были открыты. Другие ракеты, должно быть, прошли мимо цели или были отражены, и теперь они самоуничтожаются, чтобы не создавать угрозы для космоплавания. Макс Абрамс сказал бы, что такое правило внушает надежду.

Еще один мерсейский истребитель спешил на помощь тому, который взяли в клещи два терранских, а «Новая Бразилия» и третий подкрадывались друг к другу. «Умбриэль» ковылял на перехват тяжелого крейсера и его конвойного судна. А эти последние шли прямо на «Сабик», который поджидал их, зализывая раны.

Электричество ярко вспыхнуло и погасло, потом снова загорелось, но слабо. Значит, и с запасным энергоузлом тоже проблемы. И черт, черт, черт — Флэндри ничего не может делать, кроме как смотреть на макет!

Конвой отошел от крейсера и бросился к «Умбриэлю», чтобы измотать его и задержать. Флэндри до боли стиснул зубы.

— Зеленые видят, что у нас не все ладно. И воображают, что крейсер нас одолеет. А люжет, они и правы.

Красная точка приближалась к зеленой.

— Приготовиться к прямофазному столкновению, — раздалось в наушниках.

— Что это значит? — спросила Драгойка.

— Мы не сможем увернуться, пока не починим одну машину. — Флэндри не мог точнее объяснить по-курсовикски, что им нельзя сменить фазу. — Придется сидеть на месте и отстреливаться.

«Сабик» — не совсем подбитая утка. Он может перейти на субсветовой режим, хотя это была бы отчаянная мера. А в сверхсветовом враг должен войти в фазу «Сабика», чтобы причинить ему ущерб, но тем самым и себя сделает уязвимым. Однако вражескому крейсеру легче уйти от ответного огня. У «Сабика» же нет защиты, кроме противоракетной техники — зато ею он оснащен лучше, чем противник.

Встреча лицом к лицу становилась все ближе.

— Произошло пересечение гиперполей, — прозвучало по интеркому. — Всем вести огонь на свое усмотрение.

Флэндри включил внешний обзор. Мерсеец шел, лавируя, среди звезд. Он то исчезал, то появлялся опять. Это был настоящий космопроходец, вздутый в середине, как груша о двух концах. Звездный свет и тень чередовались на его броне. Драгойка втянула в себя воздух. Сверкнуло пламя.

Ударил титанический кулак. Шум — такой, что перешел пределы всякого шума, — прокатился по кораблю. Переборки лопнули. Палуба встала на дыбы, и Флэндри втянуло во мрак.

Через несколько мгновений он пришел в себя. Он все падал и падал куда-то, ослепший… нет, сообразил он сквозь звон в голове, это свет погас и гравитроны отказали, и теперь он плавает в невесомости посреди воя уходящего воздуха. Кровь из носа образовала пузыри, грозившие удушением. Флэндри всосал их ртом.

— Драгойка! — прохрипел он. — Драгойка!

Блеснул луч ее нашлемного фонарика. Драгойка казалась тенью позади, но ее голос звучал ясно и звонко:

— Домманик, ты цел? Что случилось? Держись, вот моя рука.

— Прямое попадание. — Флэндри встряхнулся, сустав за суставом — в теле вскипела боль, но серьезных повреждений, о чудо, не обнаружилось. Что ж, скафандр рассчитан на сильные потрясения. — Ничего больше не работает, поэтому я не знаю, в каком состоянии корабль. Давай попробуем выяснить. Да, держись за меня. И отталкивайся от стенок и всего прочего, только не сильно. Будто плаваешь. Тебя не тошнит?

— Нет. Я будто во сне, вот и все. — Она быстро осваивала главные правила движения в невесомости.

Они выбрались в коридор. Свет их фонарей, не рассеиваясь, выхватывал мрачные картины из окружающей тьмы. Перекрученные шпангоуты, рваная броня. Половина человека в скафандре, окруженная кровавым облаком, — Флэндри пришлось стереть кровь со шлема. Радио молчит. Тишина, как в гробнице.

Ядерная боеголовка, пробившая корабль насквозь, не могла быть уж очень большой. Но в месте удара царило полное разрушение. В других отсеках силовые поля, переборки, щиты, отражательные устройства обеспечили посильную защиту. Поэтому Флэндри с Драгойкой уцелели. Уцелел ли кто-нибудь еще? Флэндри звал и звал, но не получал ответа.

Перед ним разверзлась брешь, полная звезд. Он, велел Драгойке оставаться на месте и вылетел наружу на импеллерах. Саксо, самая яркая из алмазных точек вокруг, стоял в призрачной дуге Млечного Пути, давая достаточно света, чтобы осмотреться. Обломок корабля, из которого Флэндри вышел, медленно вращался — это к лучшему, иначе силы Кориолиса вызвали бы тошноту у Флэндри, а может, и у Драгойки. Энергопушка, похоже, не пострадала. Рядом кувыркались обломки побольше, безобразные в холодном безмятежном просторе.

Флэндри снова попробовал радио, выйдя наружу из-за экранирующего металла. Вторичные двигатели остановились, и остатки «Сабика» вернулись в нормальное субсветовое состояние.

— Говорит мичман Флэндри из четвертого отсека. Отзовитесь кто-нибудь. Отзовитесь!

Сквозь свист космических помех к нему пробился голос:

— Командор Ранжит Сингх, второй отсек. Принимаю на себя командование, пока не отзовется кто-либо из старших офицеров. Доложите, в каком состоянии находитесь.

Флэндри доложил и спросил:

— Прикажете присоединиться к вам, сэр?

— Нет. Проверьте свой лазер. Доложите, в рабочем он состоянии или нет. Если да, останьтесь при нем.

— Но мы же разбиты, сэр. Крейсер ушел и ведет бой в другом месте. Никто не станет с нами возиться.

— Это еще неизвестно, мичман. Если один из истребителей освободится, он может заняться и нами, чтобы уж наверняка доконать. Ступайте к орудию.

— Есть, сэр.

В башне плавали мертвые тела. Их не покалечило, но два или три рентгена, должно быть, пробили всю защиту, какая была. Флэндри с Драгойкой вытащили мертвых и пустили их в дрейф. Драгойка, глядя, как они тают в звездной дали, запела Траурную Песнь. «Я бы не отказался от таких проводов», — подумал Флэндри.

Лазер действовал. Флэндри показал Драгойке, как управлять им вручную. Теперь можно сменяться — один у гидравлической наводки, другой крутит штурвал, подзаряжающий батареи, от которых орудие работает. Силой Драгойка не уступает Флэндри.

Они ждали.

— Никогда не думала, что умру в таком месте, — сказала она. — Но умру я в бою, и с наилучшим из товарищей. Вот уж наговоримся мы там, в Стране Деревьев!

— Может, мы еще и выживем, — сказал он. Его зубы поблескивали в звездном свете на побитом, окровавленном лице.

— Не обманывайся. Это недостойно тебя.

— Какого там черта недостойно! Ясное дело, я не собираюсь сдаваться, пока жив.

— Понимаю. Быть может, это и сделало вас, терран, столь великими.

И тут появился мерсеец.

Это был истребитель. «Умбриэль», ведущий бой с тяжко раненным вражеским крейсером, повредил и его. «Земля Мэр-доха» была задета, «Антарктика» выбыла из строя — ей потребуется серьезный ремонт, однако оба эти корабля расправились со своими противниками. «Новая Бразилия» все еще сражалась с третьим истребителем. У этого, четвертого, сильно пострадал генератор гиперполя. Пока обливающиеся потом инженеры не починят его, на что уйдет около часа, сверхсветовая скорость истребителя равняется черепашьей; любой корабль в лучшем состоянии может стереть его с лица Вселенной. Его капитан решил вернуться туда, где кружили обломки «Сабика» и посвятить вынужденную паузу уничтожению их. Ибо приказ свыше гласил, что никто, кроме мерсейцев, не может проникнуть в этот сектор и остаться в живых.

Корабль обрел реальность. Он уже расстрелял свои ракеты, но его орудия кусались языками огня и снарядами. Самая крупная часть расчлененного терранского линкора приняла их удар, вспыхнула, раскололась и ответила огнем.

— Йоу-у-у! — В вопле Драгойки слышался лишь азарт и больше ничего. Она крутила штурвал с демонической скоростью. Флэндри занял свое место в седле. Ствол орудия повернулся. Обломок корпуса вращался в обратном направлении. Флэндри поправил пушку, поймал корму истребителя в перекрестье прицела и нажал на спуск.

Конденсаторы исторгли разряд. Запас энергии в них был ограничен — орудие потому и подзаряжалось вручную, чтобы сберечь каждый оставшийся эрг для отмщения. Огненный плевок достиг цели через многие километры. Сталь испарилась. Открылась рана. Воздух ринулся оттуда наружу, белый от конденсирующейся воды.

Истребитель включил задний ход. Флэндри не отставал, держа свой луч на том же месте, вгоняя его все глубже и глубже. Четыре прочих осколка «Сабика» тоже изрыгали смерть.

— Ага, — пропел Флэндри, — поймали тигра за хвост!

Неумолимое вращение скрыло от него врага. Флэндри ждал, и внутри у него все кипело. Когда он снова смог стрелять, истребитель уже отступил подальше, превратив перед этим один из обломков линкора в газ. Но прочие продолжали сражаться. Флэндри присоединил свой луч к остальным. Враг уходил на гравитронах. Почему он не включит гиперрежим и не уберется отсюда? Как видно, не может. Флэндри сам старательно целил в генератор квантового поля. Возможно, и попал.

— Курсовики! — вскричала Драгойка у штурвала. — Стрелки, вперед! Да славится Янъевар ва-Радовик!

К ним повернулся вражеский лазер. Флэндри видел его — крошечный на расстоянии, тонкий и смертоносный. Мичман переместил прицел, и его луч расплавил чужой ствол.

Истребитель уходил прочь. И вдруг, откуда ни возьмись, явилась «Новая Бразилия». Флэндри вскочил с сиденья, схватил Драгойку, прижал ее шлем к своей груди и сам закрыл глаза. Когда он открыл их опять, мерсеец превратился в рой раскаленных добела метеоритов. Двое друзей крепко обнялись в своих скафандрах.

«Умбриэль», «Антарктика» и «Новая Бразилия», пробитые, потрепанные, охромевшие, переполненные тяжелоранеными, преследуемые призраками погибших, но победоносные, приближались к заветной планете. Разведчики давно уже закончили свою работу и ушли в сторону Империи. Однако Ранжит Сингх решил, что его люди должны увидеть завоеванный ими трофей.

Флэндри и Драгойка стояли рядом с командиром на мостике крейсера. Планета заполнила весь передний экран. Она была едва ли больше терранской Луны — и, как и Луна, лишена воздуха, воды и жизни; все это утекло в пространство биллионы лет назад. Горы над покрытыми мертвым пеплом равнинами щерили клыки на звезды. Голая, пустая, слепая, словно череп скелета, бродячая планета неслась навстречу своей судьбе.

— Одна планета, — выдохнул новый командир. — Одна несчастная бессолнечная планета.

— И этого достаточно, сэр, — сказал Флэндри. Изнеможение накатывало на него огромными мягкими волнами. Спать… спать… и видеть сны, если посчастливится. — Она идет на столкновение с Саксо. Врежется в него в ближайшие пять лет. Такая масса, падающая из бесконечности, несет с собой энергию трехлетнего звездного излучения. И эта энергия должна как-то разрядиться, причем за несколько секунд. А Саксо — недолговечная звезда типа F5, которая должна начать расширение через какой-то бегагод. Он уже и сейчас становится неустойчивым. Происходит столкновение — и Саксо превращается в новую. Взрывается.

— А наш флот…

— Да, сэр. Как же иначе? Все это совершенно невероятно. Расстояния между звездами так велики. Но Вселенная еще более велика. И то, что может случиться, как ни невероятно, иногда все же случается. Перед нами как раз такой случай. Мерсейские исследователи нечаянно обнаружили этот факт. И Брехдан понял его значение. Он развивал бы старкадский конфликт шаг за шагом, направлял бы его, лелеял, строго придерживаясь графика… пока бы мы не собрали здесь свои космические силы, как раз перед взрывом. Вряд ли мы заметили бы эту планету. Она движется за пределами эклиптики, у нее очень низкое альбедо, а под конец она затеряется в сиянии Саксо, и ее скорость возрастет до 700 километров в секунду. Да мы бы и не смотрели в том направлении. Наше внимание было бы приковано к флоту Брехдана. А мерсейцы были бы готовы, когда их капитаны вскрыли бы запечатанные пакеты с инструкциями. Они бы знали точно, когда убраться прочь на гиперрежиме. Мы же — что ж, первичная радиация движется со скоростью света. Экипажи погибли бы, не успев осознать, что умирают. А около часу спустя первая волна газов превратила бы в пар корабли. Империя осталась бы искалеченной, и мерсейцы получили бы свободу действий. Вот для чего на Старкаде ведется война.

Ранжит Сингх потянул себя за бороду, и боль словно придала ему сил.

— Нельзя ли что-нибудь с этим сделать? Ну, скажем, заложить бомбы, чтобы взорвать это тело?

— Не знаю, сэр. Но сомневаюсь. Слишком много осколков осталось бы на той же орбите, по-моему. Но Старкад, конечно, можно эвакуировать. Мало ли других планет.

— Да. Это мы можем.

— Ну, теперь ты мне скажешь, в чем дело? — спросила Драгойка.

Флэндри сказал. Он не знал, что она умеет плакать.

Глава 18

В Хайпорте было тихо. Люди сидели в своих безобразных казармах, слонялись по пыльным улицам, ждали, когда придет приказ, и рвались домой. Не слышно стало грохота строительных машин, урчания двигателей, воя воздушных машин, идущих в бой. После первых шумных празднований веселье затихло. Уж слишком ошеломил всех такой конец войны. Сначала поступило краткое сообщение, что адмирал Энрикес и фодайх Рунеи договорились о прекращении огня, желая снестись каждый со своим правительством. Потом дни тянулись за днями, и никто ничего не знал. Потом прибыли корабли и было объявлено, что, поскольку Старкад обречен, Империя и Ройдхунат питают общую надежду на прекращение межрасового конфликта. Мерсейцы быстро отбыли, за исключением нескольких наблюдателей; вскоре предстоит отбыть и почти всему составу Имперского Флота; военных сменят штатские эксперты, которые займутся предварительными исследованиями для осуществления уже другого терранского проекта. И постоянные слухи, сплетни, такой-то знает такого-то, который точно знает, что… Как можно после такого продолжать обыкновенную жизнь? Теперь уж ничего не будет казаться обыкновенным. Смотришь ночью на звезды и содрогаешься.

Доминик Флэндри шел по тихой улице. Его ботинки издавали мягкий мерный стук. Было прохладно. Саксо сиял вовсю на необъятном голубом небе. Пики за горой Нарпа тянули снежные вершины к призраку луны. Никогда еще планета не казалась такой прекрасной.

Дверь в ксенологический отдел стояла открытой. Флэндри зашел. Столы пустовали — весь штат Джона Райднура занимался полевыми изысканиями. Только сам шеф сидел в конторе, заменяя сон стимуляторами, и пытался координировать усилия своих сотрудников, работающих по всему миру. Сейчас он беседовал с посетителем. У Флэндри сердце подскочило к горлу. Лорд Хауксберг!

Все знали, что «Гудящая Маргрета» пришла вчера, чтобы посланник его величества мог совершить заключительный инспекционный осмотр. И Флэндри намеревался держаться от него подальше. Делать нечего — мичман вытянулся, отдавая честь.

— Ну-ну. — Виконт не встал со стула, лишь повернул свой острый профиль. Тело, облаченное в элегантный костюм, осталось неподвижным, голос звучал весело. — Это кто же к нам пришел?

— Мичман Флэндри, сэр. Прошу меня извинить. Я не хотел помешать вам. Я ухожу.

— Нет уж, сядьте. Я все равно собирался повидать вас. Ваше имя я, как ни странно, помню. — Хауксберг кивнул Райднуру. — Продолжайте, пожалуйста. О каких трудностях вы говорите?

Удрученный ксенолог едва обратил внимание на вновь вошедшего. Усталость делала его речь жесткой.

— Пожалуй, лучше показать вам это на типичном примере, милорд — это снято на прошлой неделе. Место действия — дом Сестер в Уянке.

На экране появилось помещение с фресками, изображающими былые славные события. Перед видеофоном сидели терранин и несколько тигранок в перьях и полосатых плащах, что указывало на их высокий ранг. Некоторых Флэндри узнал. И проклял случай, приведший его сюда в эту минуту. Прощание с городом и так было достаточно тяжелым.

Острова, глава Сестер, глядя на изображение подводного жителя на экране, отрезала:

— Никогда. Наши права и наши нужды остаются за нами. Лучше умереть, чем отдать то, что наши матери завоевали ценою жизни.

Действие переместилось под воду, где также работала терранская команда. Флэндри вновь увидел Храм Неба — изнутри. Свет, пронизывая воду, превращал ее в изумруд, в котором плавали вожди морян. В качестве экспертов вызвали Слюду и Полноводного. «С этими мне так и не удалось попрощаться, — подумал Флэндри, — и теперь уж я их никогда не увижу». Внизу за колоннадой виднелся волшебный город Мерцающая Раковина.

— И опять вы будете обкрадывать нас круглый год, как всегда делали, — сказал морянин, выступавший от имени всех. — Так не бывать же этому. Наше достояние должно принадлежать только нам, когда грядет великое испытание. Не забывайте, что наши ружья остались при нас.

Люди Райднура служили переводчиками на том и другом конце, и Флэндри мог следить за ходом ожесточенного спора по-курсовикски. Хауксберг, не знавший языка, начал нервничать и через несколько минут сказал:

— Все это крайне интересно, но, может быть, вы скажете, о чем идет речь?

— Наша станция, расположенная в Цепи, подготовила резюме. — Райднур переключил аппарат, и на экране появилась лагуна, где солнечный свет играл на легкой зыби и шелестели деревья за широким белым пляжем — такая красивая, что сердцу стало больно… Съемка велась из каюты водного катера, в которой сидел человек с темными кругами у глаз. Он назвал дату, тему резюме и заявил:

— Обе стороны по-прежнему настаивают, что имеют исключительное право на рыболовные угодья архипелага. Наши команды, смягчая выражения при переводе, сумели предотвратить непоправимую вспышку гнева, но о компромиссе пока нет и речи. Мы будем по-прежнему стараться выработать взаимовыгодное соглашение. Успех вероятен, но лишь спустя значительное время.

Райднур выключил аппарат и сказал:

— Видите, милорд? Их нельзя просто так взять и погрузить на космические корабли. Нужно решить, какая из нескольких возможных планет им больше подходит, и подготовить их и в организационном, и в образовательном плане. И в самом идеальном случае психический и культурный шок все же будет ужасен. На подготовку уйдут годы. А тем временем обеим расам нужно как-то обеспечивать себя.

— И они так и будут драться за то, чтобы через каких-то пять лет превратиться в облачко газа? Да стоит ли спасать таких идиотов?

— Они не идиоты, милорд. Просто их потрясло известие о том, что их мир обречен на гибель. Большинству потребуется много времени, чтобы привыкнуть к этому, залечить эту рану, прежде чем они смогут мыслить рационально. Многие так и не смирятся. И, милорд… какими бы логически мыслящими, какими бы развитыми мы себя ни считали, мы все же остаемся животными. Наш разум — не более чем прислужник инстинкта. Не будем же смотреть свысока на старкадийцев. Если бы мы и мерсейцы, большие и крутые космические расы, были бы поумнее, то не воевали бы.

— Мы и не воюем.

— Это еще неизвестно, милорд.

Хауксберг покраснел и сказал холодно:.

— Благодарю за фильм. Я упомяну о нем в своем докладе.

— Может быть, ваша светлость соизволит подчеркнуть, как нам необходимы квалифицированные кадры, — взмолился Райднур. — Вы видели лишь немногое из того, что предстоит сделать на одном крошечном участке планеты. А ведь перед нами целый мир, миллионы живых существ, тысячи общин. Многие нам неизвестны даже по названию — они лишь белые пятна на карте. Но в этих белых пятнах тоже живут думающие и чувствующие существа. Мы должны добраться до них, спасти их. Всех мы охватить просто не сможем, но каждый спасенный — это лишнее оправдание существования человечества. И видит Бог, милорд, человечество нуждается во всяком оправдании, которое может приобрести.

— Красноречивые слова, — сказал Хауксберг. — Пусть правительство его величества само решает, насколько большой бюрократический аппарат оно готово создать ради кучки дикарей. Это не моя епархия. — Он встал, Райднур тоже. — Всего вам доброго.

— Всего доброго, милорд. Спасибо, что зашли. А, мичман Флэндри. Вам что угодно?

— Я пришел попрощаться, сэр. — Флэндри вытянулся по стойке «смирно». — Мой транспорт уходит через несколько часов.

— Что ж, до свидания. Желаю удачи. — Райднур даже пожал ему руку. Но как только Хауксберг, а следом Флэндри, вышли за дверь, он вернулся к своему столу.

— Пройдемся по городу, — сказал Хауксберг. — Хочу размять ноги. Нет, идите рядом. Нам нужно кое-что обсудить, юноша.

— Да, сэр.

Они молча дошли до луга, поросшего высокой серебристой квазитравой. С ледников дремлющих гор долетал ветерок. Какое-то крылатое создание кружило над головой. «Даже если спасти всех разумных старкадийцев, — подумал Флэндри, — все равно они будут лишь каплей в море жизни, которая радуется солнцу на этой планете».

Плащ Хауксберга хлопал на ветру. Виконт запахнулся поплотнее.

— Итак, — сказал он, глядя прямо на своего спутника, — вот мы и встретились, а?

Флэндри заставил себя не отводить глаз.

— Да, сэр. Надеюсь, последующее пребывание милорда на Мерсейе было приятным.

— Экий наглец! — рассмеялся Хауксберг. — Далеко пойдете, если раньше никто не пристрелит. Да, можно сказать, что у нас с советником Брехданом состоялись весьма интересные беседы, когда пришло известие отсюда.

— Вы… вы, кажется, условились считать, что космический бой произошел лишь потому, что оба командира неверно поняли свои приказы.

— Так и есть. Мерсейю не меньше нас поразило известие о бродячей планете, случайно обнаруженной нашими космическими силами. — Все добродушие Хауксберга пропало. Он с неожиданной силой схватил Флэндри за локоть и сказал сурово: — Всякая информация, противоречащая этому, является государственной тайной. Выдача этой тайны кому-либо, даже намеком, расценивается как измена. Ясно?

— Да, милорд. Меня уже предупредили.

— Это для вашего же блага, — сказал Хауксберг уже мягче. — Соблюдение тайны требует снятия всех обвинений против вас. Сам факт, что они вообще выдвигались, как и тот, что во время нашего визита на Мерсейю случилось нечто из ряда вон, переходят в разряд особо секретных. Вам ничто не грозит, юноша.

Флэндри заложил руки за спину, чтобы не показать, как они сжались в кулаки. Он отдал бы десять последующих лет своей жизни, чтобы разбить в кровь это улыбающееся лицо. Вместо этого он вынужден был сказать:

— Будет ли милорд столь добр, что дарует мне и свое личное прощение?

— Ну конечно же! — просиял Хауксберг, стиснув его плечо. — Вы поступили абсолютно правильно. Из абсолютно ложных побуждений, правда, но счастливая судьба устроила так, что вы добились того, к чему я стремился: мира с Мерсейей. Так зачем же мне на вас злиться? Ну а что касается некой леди, — подмигнул он, — то чего не бывает между друзьями. Все забыто.

Флэндри не мог больше притворяться.

— Но никакого мира между нами и Мерсейей нет! — взорвался он.

— Как так? Полно — я знаю, вы многое пережили и все такое, но…

— Милорд, они намеревались уничтожить нас. Как же можно позволить, чтобы такое сошло им с рук?

— Успокойтесь. Я уверен, что такого намерения у них не было. Они держали это оружие про запас, на случай, если мы вынудим их использовать его. Вот и все. Если бы мы выказали искреннее желание сотрудничать с ними, они предупредили бы нас загодя.

— Как вы можете так говорить? — поперхнулся Флэндри. — Разве вы не знаете истории? Не слышали мерсейских речей, не читали их книг, не видели наших мертвых и раненых после встреч с мерсейцами в космосе? Они хотят убрать нас из Вселенной!

— Довольно, мичман, — раздул ноздри Хауксберг. — Не забывайтесь. И увольте меня от вашей пропагандистской отрыжки. Истинная природа прошедшего инцидента потому и засекречена, чтобы такие, как вы, не толковали события вкривь и вкось и не портили будущих отношений между обоими правительствами. Брехдан наглядно доказал, что желает мира, полностью убрав свои войска со Старкада.

— И переложив на нас все дорогостоящие хлопоты по спасению планеты. Еще бы.

— Я уже сказал вам, мичман, — держите себя в руках. Вы слишком молоды, чтобы судить об имперской политике.

Флэндри проглотил горькую пилюлю.

— Виноват, милорд.

Хауксберц с минуту смотрел на него и вдруг улыбнулся:

— Нет. На сей раз я перегнул. Извините меня. На самом деле я не такой уж вредный. Да и вы ничего дурного не хотели сказать. Когда-нибудь вы будете судить более здраво. Давайте на этом пожмем друг другу руки.

Флэндри согласился — что ему оставалось? Хауксберг снова подмигнул:

— Дальше я, пожалуй, пойду один. Если хотите попрощаться с донной д’Ио, она в гостевых апартаментах.

Флэндри устремился прочь большими шагами.

Когда он дошел до штаба и преодолел волокиту с получением пропуска, гнев его остыл, оставив после себя пустоту.

Он вошел в гостиную и остановился. Зачем идти дальше? Зачем вообще все?

Перси бросилась к нему — в золотом платье и с бриллиантами в волосах.

— О, Ники, Ники! — Она прижалась головой к его груди и разрыдалась.

Он стал машинально утешать ее. Они не часто бывали вместе с тех пор, как он вернулся с бродячей планеты. Он был слишком занят, выполняя поручения Райднура в Уянке. Так занят, что почти возмущался, когда приходилось наведываться в Хайпорт. Перси храбрая и умная, с ней хорошо, и дважды она спасала его от катастрофы, но ей не довелось переживать конец своего мира. И потом, у него с ней разные миры — жить в одном им не дано.

Они сели рядом на диване. Он обнимал ее за талию, держа в другой руке сигарету. Перси опустила глаза.

— Я увижу тебя на Терре? — печально спросила она.

— Не знаю! Боюсь, что некоторое время нет. На меня пришел официальный приказ, я направляюсь на учебу в разведакадемию, и командор Абрамс предупредил, что там новичкам спуску не дают.

— А ты не мог бы перевестись обратно? Я наверняка нашла бы тебе место…

— Славное, уютное местечко в конторе с нормированным днем? Нет уж, спасибо, — на содержание идти не собираюсь.

Она застыла, точно он ее ударил.

— Извини, — промямлил он. — Я не хотел. Просто… ну., для той работы я подхожу, и в ней есть какой-то смысл. Если я от нее откажусь, зачем тогда жить?

— Я могла бы тебе ответить, — тихо сказала она, — но ты, думаю, не поймешь.

«Ну и какого дьявола на это скажешь», — подумал он. Она тронула губами его щеку.

— Что ж, счастливо. Лети.

— А ты… тебе не грозят неприятности, Перси?

— Нет-нет. Марк исключительно цивилизованный человек. Может, мы с ним даже и на Терре не расстанемся еще какое-то время. А нет — так нет. Несмотря на всю цензуру, слухи о моих похождениях все равно просочатся. Я стану прямо-таки сенсацией, и спрос на меня возрастет. Не беспокойся обо мне. Танцовщицы умеют падать на ноги.

В нем шевельнулось смутное удовлетворение— в основном потому, что Перси освободила его от всяких обязательств по отношению к ней. И в свой прощальный поцелуй он вложил хорошо разыгранное тепло.

Так хорошо, что он вдвойне ощутил свое одиночество, оказавшись на улице. И побежал к Максу Абрамсу.

Командор сидел у себя в кабинете, приводя в порядок дела перед отлетом на том же транспорте, что и Флэндри. Только Абрамс с Терры отправится в отпуск на Дейан. Он оторвался от бумаг, когда Флэндри влетел в дверь.

— А, привет, герой. Что это с тобой?

Мичман повалился на стул.

— К чему все наши старания? — выкрикнул он. — Какой от них прок?

— Хей-хей. Тебе надо выпить. — Абрамс достал из ящика бутылку и налил два стакана. — Я тоже не откажусь. Еле успел ступить на Старкад, как уже велят лететь дальше. — Он поднял свой стакан. — Шалом.

Флэндри трясущейся рукой принял свой и вытянул виски единым духом. Оно обжигало, опускаясь вниз. Абрамс проделал ритуал раскуривания сигары и сказал:

— Ну, сынок, теперь говори.

— Я видел Хауксберга, — выпалил Флэндри.

— Ну? И что, на него так противно смотреть?

— Он… он… этот ублюдок летит домой чистеньким. Без единого пятнышка на своей поганой репутации. Еще, глядишь, и медаль получит, и смеет квакать что-то о мире!

— Тихо, тихо. Он не такой уж мерзавец, просто страдает избыточным желанием верить в то, что говорит. Еще бы — ведь его политическая карьера связана с позицией, которую он занял. Он не может себе позволить признать, что заблуждался. Даже перед самим собой_, я полагаю. Нечестно было бы губить его, если б мы даже и могли. И нерационально. Он нам еще пригодится.

— Сэр?

— Подумай. Что станет известно общественности — это неважно. Прикинь, что станет известно Комитету. И как там отнесутся к Хауксбергу. Как славно можно будет нажать на него, если он займет там место — а я надеюсь, что займет. Нет, не шантаж, зачем же так грубо, тем более что всей правды сказать нельзя. Просто поднять бровь в стратегический момент. Пусть помнит каждый раз как открывает рот, во что мы чуть не вляпались по его милости. В массах он определенно будет популярен. И приобретет влияние. Вот и прекрасно. Лучше он, чем другой с теми же взглядами, который еще не успел напортачить. Имей ты в себе хоть крупицу милосердия, молодой человек, — что в твоем возрасте несбыточно, — ты пожалел бы лорда Хауксберга.

— Я… ну да…

Абрамс нахмурился в облаке дыма.

— И потом, в будущем пацифисты понадобятся нам как противовес кабинетным воякам. Мир мы не можем заключить, но и воевать по-настоящему тоже не можем. Все, что мы можем, — это держать линию. А человек по природе своей — не особенно терпеливое животное.

— Значит, все сводится к нулю? — чуть ли не в голос завопил Флэндри. — Лишь бы удержать то малое, что у нас есть?

Абрамс склонил седеющую голову:

— Если Господь Бог дозволит. А Он скорее милосерден, чем справедлив.

— Тот же Старкад… Смерть, боль, крушение, и в итоге — проклятое статус-кво! Что же мы, получается, тут делали?

Абрамс перехватил взгляд Флэндри и уже не отпустил его.

— Я тебе скажу. Мы должны были прийти сюда. То, что мы это сделали, каким бы никчемным это ни выглядело, какими бы далекими, чужими и не имеющими к нам отношения ни казались бедные жители планеты, внушает мне кое-какую надежду относительно будущего моих внуков. Мы дали отпор врагу, не оставили агрессию безнаказанной, воспользовались шансом, который враг нам дал, чтобы взять над ним верх. И еще раз доказали ему, себе, всей Вселенной, что не уступим ему даже самого малого. Нет, мы пришли сюда не напрасно.

Флэндри глотнул и не нашел слов для ответа.

— В данном конкретном случае, — продолжал Абрамс, — наше присутствие позволило нам спасти две мыслящие расы и то, что они могут сделать в будущем. Мы не могли знать этого заранее — но в нужную минуту оказались на месте. А если бы нас тут не было? Если бы мы махнули рукой на действия врага в этих краях? Стали бы мерсейцы спасать туземцев? Сомневаюсь. Разве что это представляло бы для них какую-то политическую выгоду. Такой уж они народ. — Абрамс выпустил клуб дыма. — Ты знаешь — еще во времена правления Эхнатона в Египте, а то и раньше, возникла школа мысли, утверждающая, что мы должны сложить оружие и положиться на любовь. И если любовь не сработает, то хотя бы умереть безгрешными. Как правило, даже противники этой идеи признавали, что она благородна. А по мне, она смердит. По мне, она не просто нереальна, не просто инфантильна, а еще и вредна. Она отрицает, что мы должны хоть как-то действовать в этой жизни. Ибо как можно действовать, отказываясь от своих потенциальных возможностей? Нет, сынок, пусть мы смертны — то есть невежественны, глупы и греховны — это второстепенно. Наша гордость в том, что мы, несмотря на это, порой делаем лучшее, на что способны. И изредка добиваемся успеха. Смеем ли мы просить большего?

Флэндри молчал. Абрамс хмыкнул и снова налил стаканы.

— Лекция окончена. Теперь дополнительный вопрос: что ждет тебя? Не надо бы говорить такое парню в твоем склонном к бахвальству возрасте, но поскольку ты нуждаешься в ободрении, то я скажу: когда ты примешься за дело, помоги Боже противнику!

Он говорил еще час. И Флэндри вышел от него, насвистывая.

ВСЕ КРУГИ АДА

(роман)

Нанявшись на службу к главарю преступного мира, летенант Доменик Фландри и помыслить не мог, что ему придется преодолевать опасности большие, чем взбесившиеся роботы Велунда. Но Мерсея не дремлет…

Глава 1

Перед вами история о таинственном сокровище, которое охраняют странные чудовища, о муках плена на окраине Вселенной и об отчаянной гонке среди рифов и отмелей с риском разбить корабль. В ней будут прекрасная девушка, волшебник, один или два шпиона и, конечно, борьба империй. Поэтому, как позднее любил говаривать Флэндри, она не может не начаться с совпадения.

Впрочем, некоторая доля вероятности того, что он встретит Тахвира Темного, все же была. В силу своей профессии они могли бывать в одних и тех же местах, и, кроме того, им, как и всем молодым людям, был присущ дух авантюризма. С тех пор как империализм вышел на межзвездный уровень, военный флот разросся настолько, что случайно столкнуться друг с другом двум случайно взятым звездоплавателям было почти невозможно. И все же такое бывало. Было так и в тот день, когда мерсейский боевой корабль нанес визит планете терран. Воистину жизнь, которая исключает невероятные события, статистически невозможна.

Планета звалась Ирумкло и находилась на расстоянии примерно двухсот световых лет от Солнца в приграничном районе той части Терранской Империи, которая обращена к Бетельгейзе. Лейтенант Доминик Флэндри был прислан сюда недавно. Вначале он горько сетовал на судьбу, но вскоре понял, что даже у жалкого комка глины могут быть свои достоинства. Мерсейское судно называлось «Бритиох». Этому крейсеру пришлось пересечь буферный регион безымянных, по большей части неисследованных звезд, расположенный между двумя пространствами, одно из которых управлялось от имени императора, а другое — от имени ройдхуна. Центральное правительство никогда бы не позволило вражескому кораблю, да еще с ядерными зарядами на борту, приблизиться к своей территории. А вот местные власти могли иной раз решиться на «визит доброй воли». Таким образом они нарушали однообразное течение жизни и получали слабую надежду подсмотреть некоторые мелочи, которые, собранные вместе, иной раз высвечивали то, что противная сторона предпочла бы держать в секрете.

На сей раз в выгоде оказалась Мерсейя. По крайней мере, вначале.

Церемония началась с официального обмена приветствиями. Пока исполнялись принятые в таких случаях формальности, терране, может быть сами того не сознавая, испытывали приятное напряжение от факта встречи с теми, кого считали своими врагами. Дипломатическая вежливость никого не могла обмануть, в том числе и Флэндри. Дожив до двадцати одного года, этот юноша был опытнее большинства сверстников. Он прекрасно знал, что в известных случаях на вольных вечеринках в Старом Городе можно и выпить, и поразвлечься.

А собственно, почему бы и нет? Эти парни и так слишком долго пробыли в глубоком космосе. Им еще предстоит преодолеть сто сорок световых лет, прежде чем впереди замаячит дальняя граница миров, которые они называют собственными. При максимальной гиперскорости весь путь займет не более десяти стандартных дней, но каких дней! Полет через враждебную, безграничную бездну способен измотать и самого опытного пилота. Мерсейскому кораблю придется сделать остановку, даже если хозяева окажутся сущими зверями.

«Впрочем, какие мы звери, — думал Флэндри. — Большинство из нас давно потеряло последние капли враждебности, в том числе и я», — усмехнулся он.

Он бы с удовольствием присоединился к предстоящему веселью, если бы имел такую возможность. Младшие офицеры с базы Ирумкло собирались устроить неофициальный прием в честь равных им по рангу гостей. (Старшие в это время развлекались в отдельном здании. Подобное преувеличенное почитание субординации удивило мерсейцев, некоторые были даже шокированы. Однако привычка уважать обычаи и традиции, в том числе и чужие, сделала свое дело, и они безропотно согласились разделиться.) Несколько офицеров с корабля могли говорить на англике, но вот эрио на всей планете знал один Флэндри. Кают-компания не имела выхода к лингвокомпьютеру, а подключить временное устройство не успели, не хватило времени. Потому-то начальству и понадобилось его присутствие, вернее, его способности переводчика.

«Что ж, не беда», — рассеянно размышлял юноша. Он был высок и строен, носил форменный мундир, украшенный плюмажем шлем, и все девушки в округе сходили по нему с ума.

Несмотря на это, ему удалось остаться в добрых отношениях если не с командным составом, то, по крайней мере, со своими сверстниками.

В назначенный час лейтенант Флэндри переступил порог кают-компании и отсалютовал портрету императора. Под пристальным взглядом капитана Абдуллы его рука проявила непривычную резвость, так что чуть не вылетела из плечевого сустава. «И каблуками щелкнуть не забудь», — скомандовал он сам себе. Поскольку впереди стояло несколько человек, у него появилась минутка, чтобы осмотреться.

Все столы, за исключением одного, на котором стояли закуски, вынесли вон. Из уважения к гостям вынесли также и стулья. Пустая комната стала выглядеть мрачновато. Висящие на стенах фотографии старших офицеров, трофеи и приказы о награждениях, казалось, только усугубляли тягостное впечатление. Одну из стен занимал телеэкран, на котором жил своей жизнью терранский парк, клонились под ветром деревья, вдали темнела башня богатого особняка, а висевшие в воздухе летательные аппараты сверкали, как алмазная пыль. Картина не достигала своей цели. При взгляде на нее человек слишком хорошо понимал, как далек от него весь этот домашний уютный мирок. Флэндри предпочитал реальную темень за реальным окном. Широко распахнутое, оно позволило теплому ветерку наполнить помещение чужеземными ароматами.

Мерсейцы являли собой как бы доказательство того, что за пределами Ирумкло жизнь не кончается. Сорок из них стояло сейчас в строю, выдерживая церемонию представления со стоицизмом, достойным расы воинов.

Внешне они напоминали необычайно крупных мужчин. Ценители резких, угловатых форм нашли бы их лица вполне привлекательными. На каждой руке у них было по пять пальцев, а пропорции основных частей тела сильно походили на человеческие. Однако туловище мерсейца было наклонено вперед, и от падения его удерживал тяжелый хвост. Сандалии на ногах не могли скрыть сплюснутых, перепончатых ступней с длинными когтями. Кожа, лишенная волосяного покрова, казалось, была покрыта едва заметными чешуйками. Цвет кожи разнился от светло-зеленого, самого распространенного среди этих существ, до золотисто-коричневого и от золотисто-коричневого до ярко-черного. На голове, там, где у людей мы привыкли видеть уши, располагались два гладких конических отверстия. Общую картину завершал зубчатый хребет, который сбегал с затылка по всей спине и до кончика хвоста.

Большая часть этого странного тела скрывалась за униформой, которая состояла из мешковатого мундира и ладно пригнанных брюк, отделанных серебряной ниткой. Знаки отличия располагались на брюках. Глядя на них, можно было определить семейную принадлежность мерсейца, его звание и род войск. Гости любезно позаботились о том, чтобы не иметь при себе оружия. Привычные для них пистолеты на широком ремне на сей раз отсутствовали. Терране, в свою очередь, воздержались от требования убрать большие боевые ножи с ручкой-кастетом.

Флэндри понимал, что терране и мерсейцы не в состоянии жить в мире совсем не потому, что слишком непохожи друг на друга. Общие черты — вот что вело к распрям. Их объединял одинаковый тип родных планет, были сходны и планеты, которые они желали получить, едиными были агрессивная энергия теплокровных животных, охотничьи инстинкты предков, гордость и воинственный дух…

— Афал Имен, позвольте представить лейтенанта Флэндри, — произнес Абдулла.

Молодой человек поклонился огромной фигуре, обладатель которой носил звание, примерно равное званию капитана терранского флота, и в ответ получил кивок радостной физиономии, украшенной гребнем. Процедура знакомства продолжилась. Двигаясь вдоль строя, Доминик называл свое имя, отвешивал поклон и неизменно задавался вопросом, когда же закончится этот фарс и можно будет выпить. То же самое, вероятно, интересовало и мерсейцев.

— Лейтенант Флэндри.

— Меи Тахвир.

Они остановились и замерли с открытыми ртами. Флэндри первым пришел в себя, поскольку заметил, что слишком долго стоит по стойке «смирно».

— Какая приятная неожиданность, — пробормотал он на англике и затем, слегка придя в себя, произнес на эрио: — Приветствую тебя, Тахвир из ваха Руэт.

— Желаю тебе силы и здоровья, Доминик Флэндри с Терры, — ответил мерсеец.

На короткое мгновение их взгляды задержались друг на друге, после чего юноша перешел к следующему офицеру.

Спустя мгновение ему уже удалось справиться с изумлением. Конечно, новая встреча с Тахвиром явилась полной неожиданностью, однако, на первый взгляд, в ней не было ничего важного. Тем не менее он никак не мог справиться со своей ролью светского человека и переводчика: внимание то и дело рассеивалось, взгляд выискивал среди собравшихся старого знакомого.

Да и сам Тахвир был слишком молод, чтобы скрыть беспокойство по поводу происшедшего.

Лишь через два часа им удалось сойтись вместе. Оба в одно время избавились от своих собеседников и подошли к столу с закусками. Флэндри первым сделал шаг к сближению:

— Что вам налить? Боюсь, что все напитки с вашей планеты закончились. Остался один теллох.

— Ну нет, это отвратительное пойло. Мне вот нравится ваш… как его?.. скотч, кажется?

— Хороший выбор, — Флэндри наполнил стакан.

В продолжение вечера он успел уже принять изрядное количество виски, поэтому новую порцию предпочел бы выпить со льдом. Однако рядом стоял мерсеец, перед которым нельзя показаться слабаком.

— Ваше здоровье, — не стал медлить Тахвир.

В его устах привычные слова зазвучали с акцентом, своеобразие которого нельзя передать на англике.

Терранин усвоил мерсейскую речь гораздо лучше, почти в совершенстве.

— Тор ихвелл.

Обеими руками он протянул стакан так, чтобы позволить своему визави сделать первый глоток.

Вслед за первым глотком Тахвир сделал второй, уже из своего стакана, и вдвое уменьшил его содержимое. Он слегка расслабился, поднял голову и улыбнулся. Однако глаза, смотревшие исподлобья, оставались внимательными и строгими.

— Как вас занесло в эти края? — спросил мерсеец.

— Приказ. Меня направили сюда на год. Терранский год. Что поделаешь, не повезло. Ну а вы?

— Та же история. Получил назначение на корабль. Я смотрю, вы теперь в разведке?

— Да и вы тоже.

Тахвир Темный — зеленый цвет его кожи имел более темный оттенок, чем это обычно бывает у жителей побережья океана Вилвид, — не смог сдержать ухмылки.

— Решил попробовать себя в этой области. А вы на Мерсейе, помнится, были пилотом, — он сделал паузу. — Разве нет?

— Точно так, — ответил Флэндри. — Я перевелся позднее.

— По совету капитана Абрамса?

— В общем-то, да. Он, кстати, получил повышение.

— Знаю. У нас имеется к нему некоторый интерес.

«Неудивительно, — подумал Флэндри, — после той истории на Старкаде. Сказать по правде, мы с Максом Абрамсом нарушили тогда схему, которую создал не кто иной, как Брехдан Железный Рок, глава Великого Совета Ройдхуната.

Что тебе известно об этом, Тахвир? Когда Абраме и я прибыли в твой мир в составе миссии Хауксберга, тебя приставили ко мне в качестве гида и одновременно негласного шпиона. Общественность так и не узнала правду о Старкаде. Никто из причастных к этому делу никогда бы не решился передать информацию постороннему лицу.

Конечно, ты нас помнишь, Тахвир. В одном у тебя не должно быть сомнений: с нашей помощью Мерсейя получила массу неприятностей. Представляю, сколько беспокойства доставила тебе наша встреча.

Лучше бы переменить тему разговора».

— Завтра вы еще будете здесь? Конечно, Ирумкло не так интересна, как Мерсейя, но мне бы хотелось, в память о нашей первой встрече, показать вам местные достопримечательности.

Ответ последовал далеко не сразу.

— Спасибо, но это невозможно. Я уже договорился проехаться по планете вместе с товарищами по кораблю. — На эрио фраза подразумевала тип договоренности, которую нельзя нарушить без ущерба для своей чести.

Флэндри удивило, что мерсеец связал себя таким серьезным обещанием по столь незначительному поводу.

В чем дело? Неужели и они заразились знаменитым терранским декадансом? В этом случае понятно, что ему не хочется показывать, как ослабла их хваленая мерсейская добродетель.

— Не отделяйтесь от группы, — предупредил он. — Некоторые из здешних баров так же опасны, как и напитки, которые в них подают.

Тахвир издал характерный горловой смешок, расставил ноги, уперся сзади хвостом и принялся рассказывать о своих приключениях. Флэндри не собирался уступать. Так они развлекались до тех пор, пока терранина не позвали переводить скучнейший разговор двух военных инженеров.

Глава 2

Такова была предыстория. Впрочем, ее никто и не вспомнил, когда однажды ночью, восемь месяцев спустя, началось самое главное.

Едва зашло красно-оранжевое солнце, Флэндри вышел за территорию базы и направился вниз по склону холма. Никто не обратил на него никакого внимания. Прежний командующий попытался было отбить у своих подчиненных охоту искать приключения — иной раз смертельно опасные приключения — в Старом Городе. Он объявил запрет на большую часть этого подозрительного места и решил даже построить на базе центр отдыха, вложив в него значительную сумму из собственных средств. Предполагалось, что в распоряжение офицеров будут предоставлены все возможности для занятий спортом, искусством и ремеслами, разрешенные азартные игры, а также прошедшие медицинский осмотр девицы. Однако городские боссы знали, как использовать влияние и деньги. Строптивец был переведен в более отдаленное и не столь значительное место. Новый командующий быстро демонтировал то, что было уже построено, и благодушно заявил, что его совершенно не интересует, чем занимаются пилоты в свободное от службы время. Поговаривали, что он получает не только должностной оклад.

Флэндри выглядел элегантно. Судя по новым, сиявшим на плечах кометам, его можно было принять за новичка. Однако берет, игриво надетый набекрень и нарушавший особенно строгие на этот счет правила, говорил об обратном. Фигуру юноши обтягивал мундир, который горел золотом и оттого казался каким-то нереальным. Белоснежные брюки ниспадали на полуботинки из великолепно выделанной кожи. Сзади развевался плащ, украшенный ярким рисунком, который фосфоресцировал в морозных сумерках. На ходу молодой искатель приключений напевал народную балладу о шотландце-лудильщике.

Неплохая маскировка для того, кто отнюдь не собирался развлекаться.

По дороге то и дело встречались заброшенные особняки, стоявшие посреди обширных парков. Флэндри подумал, что на этом клочке земли в каком-то смысле повторяется история человечества. Новые поселения растут и развиваются, получают некоторый вес в империи и затем начинают притягивать не только коммерсантов, но и аристократов. В Старом Городе кипела деловая и культурная жизнь. Провинциальная, конечно, жизнь, если принять во внимание отдаленность от центра. И все же в ней была настоящая энергия, вызывавшая чувство зависти у автохтонов.

Той ночью Ирумкло напоминала обломок кораблекрушения, выброшенный на берег волной империи. Часть оставленных зданий резко выделялась среди своих несчастных собратьев. Это означало, что они заняты дикарями. (Дикарей нельзя было сбрасывать со счета. Некоторые из них управляли большими организациями, которые занимались охотой на людей, не разбирая, кто прилетел сюда лишь на время, а кто находился здесь постоянно, обслуживая летное оборудование.) За границами торгового порта варварство цвело пышным цветом, поскольку местные жители относились к цивилизации с нескрываемым и, возможно, вполне оправданным презрением.

Центральный район, с потушенными витринами мастерских и магазинов, остался позади. Флэндри стал двигаться осторожнее, держа руку на рукоятке пистолета. Здесь часто случались ограбления и убийства. Полиция была бессильна. Командующий, чувствуя себя обязанным что-либо делать, ограничился тем, что посоветовал офицерам не ходить по опасным местам в одиночку.

Флэндри был поражен, услышав о циничной рекомендации начальства некоторое время спустя после своего приезда.

— Мы бы могли все сделать сами. Нужно только организовать постоянные патрули. Почему он не отдаст приказ? Ему что, все равно? Ну и командир нам попался.

Свое недоумение он выразил в частной беседе другому новобранцу, капитану-лейтенанту Айзеншмидту. Но тот, пробыв на планете чуть дольше и успев осмотреться, лишь пожал плечами:

— Командир как командир. Наша дыра другого и не заслуживает. Мы не представляем никакого интереса для Космофлота, потому сюда и присылают всяких проходимцев, мошенников и дураков. Хороший старший офицер всюду нарасхват. Даже если нам повезет и на планете случайно появится приличный человек, долго он здесь не протянет.

— Проклятье, мы же на границе, — Флэндри указал на окно, за которым уже стемнело. На фоне темного неба, в окружении мириад других звезд, красноватым светом сияла Бетельгейзе. — Вон там Мерсейя.

— Точно. Эти крокохвосты пролезут во все щели, если только их не остановить. Однако жить на краю света все равно что нигде не жить. По крайней мере, так считает имперское правительство, которое дальше своего носа не видит. Да что я говорю, Дом. Ты же сам еще недавно был на Терре и знаешь, как выглядит оттуда мир. Думаю, уже в следующем поколении нам придется убираться с Ирумкло.

— Ну нет. Совершенно исключено. В этом случае оголяется весь фланг на расстоянии шести парсеков. Под удар будет поставлена торговля и… в общем, мы потеряем всякое влияние…

— Потеряем, — кивнул Айзеншмидт. — Но с другой стороны, местная коммерция перестала приносить существенный доход. С каждым годом прибыль становится все меньше и меньше. Кроме того, подумай, какую выгоду получит имперское казначейство, если прекратится финансирование наших операций. У императора появится возможность получить дюжину новых дворцов с гаремами в придачу.

В то время Флэндри был еще не готов согласиться с ним. Слишком свежими оставались воспоминания о службе в боевом отряде. Да и школа, в которой ему пришлось учиться позднее, приучила уважать старших по званию. Однако прошли месяцы, он присмотрелся к жизни и смог сделать собственные, неутешительные, выводы.

Поначалу, во время походов в город, его привлекала мысль о встрече с бандитами, но случай так и не представился. Вот и в эту ночь все обошлось без происшествий.

Наконец Флэндри очутился у цели своего путешествия. Старый Город — это беспорядочное нагромождение зданий, возведенных в дни первых поселенцев. Большинство из них почти в точности повторяло ульеобразные жилища местных жителей, разве что несколько видоизмененные, приспособленные к удобствам иной формы существования. Двигаясь пешком в лабиринте узких, кривых улочек, освещенных огнями реклам, человек совершенно терялся от грохота, лязга, звона, шарканья ног, стука копыт, сиплых звуков музыки, в которые иной раз вплетался сдавленный крик о помощи или дикий вопль ярости. Под стать шуму были и запахи, где смешались запах пота и табачный дым, аромат духов и вонь, ладан и опиум. Запрудившая улицы толпа по большей части состояла из людей, хотя среди них то и дело мелькали автохтоны, разбавленные космическими пришельцами всевозможных видов.

Снаружи одного из увеселительных заведений, иначе никак не выделявшегося среди остальных, предприимчивый ирумклоец привесил транслятор, из которого лилась призывная речь на англике:

— Смелее! Заходите все! Никакой наценки! Никаких билетов! Все виды удовольствий! Хотите — развлекайтесь, хотите — расслабляйтесь, хотите — возбуждайтесь! Любые, даже самые экзотические, игры! Какие угодно ставки! Непрерывная череда немыслимых наслаждений. Великолепные еда и выпивка, стимуляторы, наркотики, галлюциногены, в любое время, на любой вкус, каждому по средствам! Сексуальная техника семнадцати, да-да, семнадцати разумных рас. Добавьте сюда всевозможные видовые различия и биологические мутации, и вы поймете, что ни одно из ваших желаний не останется неудовлетворенным. Смелее! Заходите все!

Флэндри с трудом протиснулся сквозь толпу у входа и открыл дверь. Ее голубая обивка показалась очень холодной в морозном воздухе.

В прихожей было жарко и душно. Швейцар-терранин в крикливой униформе спросил:

— Добро пожаловать, сэр. Что желаете?

Внимательные глаза швейцара напоминали кусочки обсидиана.

— Вы Лем? — в свою очередь, спросил Флэндри.

— Да. А вы?

— Меня ждут.

— В таком случае поднимайтесь на лифте до конца, это будет шестой этаж, затем пройдите по холлу налево до двери с номером 666. Встаньте напротив сканера и ждите. Когда вам откроют, идите вверх по лестнице.

— Шесть-шесть-шесть? — пробормотал Флэндри, чья начитанность превышала средний уровень его коллег. — Похоже, гражданин Аммон любит пошутить.

— Никаких имен, — Лем положил руку на висевшую у бедра электрическую дубинку. — Двигай вперед, парень.

Флэндри покорно выполнил все формальности, позволил себя обыскать и оставил пистолет на пропускном пункте. Он испытал большое облегчение, когда дверь 666 наконец открылась, поскольку шестой уровень был предназначен для любителей садомазохизма и кое-какие детали поневоле бросились в глаза.

Офис, куда ему пришлось войти, своим размером и роскошью напоминал терранские апартаменты. Это ощущение усиливалось объемным изображением розового сада, украшавшим одну из стен. Впрочем, первое впечатление значительно ослабло, когда, при более внимательном рассмотрении, выяснилось, что антикварная мебель сильно потрепана, а новая — кричаще безвкусна. Кроме неодушевленных предметов в помещении находились терранин Леон Аммон и горзунианский наемник, который стоял в углу словно статуя, обросшая волосами. Даже когда Флэндри повернулся к горзуни спиной, характерный мускусный запах продолжал напоминать, что при первом неверном шаге бдительное чудовище разорвет гостя на куски.

— Добрый вечер, — процедил сквозь зубы человек за столом. Это был жирный, потный мужчина с совершенно лысой головой, одетый в шикарный, хоть и не совсем свежий комбинезон. Говорил он высоким, резким голосом. — Ты знаешь, кто я такой, да? Садись. Сигару? Бренди?

Флэндри не стал отказываться, тем более что и то и другое было высшего качества.

— Неплохой напиток.

— Держись меня — и получишь кое-что получше, — ответил Аммон, улыбаясь одними губами. — Ты никому не сказал о приглашении, которое принес мой человек прошлой ночью?

— Конечно нет, сэр.

— А если б и сказал, мне какое дело? Нет ничего противозаконного в том, чтобы пригласить своего молодого приятеля выпить и немного поболтать. Верно ведь? Но у тебя могли бы быть большие неприятности. Очень большие. И ты ошибаешься, если думаешь, что дело тут в капитане.

У Флэндри имелись кое-какие соображения насчет происхождения некоторых субъектов с шестого этажа. Промывание мозгов… Пластические операции… Внимательно рассматривая кончик своей сигары, он сказал:

— Думаю, вы пригласили меня не затем, чтобы попугать.

— Конечно нет. Мне нравится твое поведение, Доминик, — ответил Аммон. — Особенно с тех пор, как ты стал появляться в Старом Городе. На первый взгляд, ничего особенного, веселые, озорные проделки, а присмотришься — все организовано, как на военных маневрах. В тебе чувствуются твердость, хладнокровие, даже скрытность. Мне захотелось узнать, откуда мог появиться такой парень.

Флэндри стало не по себе. Многочисленные случаи, когда на него пытались тем или иным образом надавить, стали выглядеть как точно запланированные действия для проверки его реакции.

— Не много же вам удалось выяснить. Какие сведения можно раздобыть о лейтенанте, который и звание-то получил совсем недавно? В прошлом пилот, переведен в разведку, послан на Терру для переподготовки. Затем прибыл сюда для выполнения наблюдательных работ.

— Это-то как раз и непонятно. Если тебя хотели сделать шпионом, почему ты вот уже год прозябаешь в такой дыре, как наша планета, практически выключенный из системы?

— Мне необходима практика разведывательной работы, особенно на плохо известных планетах. Нельзя оставлять без внимания не занятую людьми территорию. Того и гляди, наши мерсейские приятели расположат там военную базу или устроят какой-нибудь подвох. Корабли разведки должны постоянно патрулировать неосвоенное пространство. Впрочем, вряд ли это поможет.

— Разумный ответ. Думаю, ты зря растрачиваешь свой талант. Тем не менее факт остается фактом: тебе пришлось оказаться на этой планете, я тебя заметил и решил познакомиться. Мне известно гораздо больше, чем стоит в официальных документах, малыш. Ловко вы тогда провернули ту операцию на Старкаде.

Флэндри испытал настоящее потрясение. Как далеко, должно быть, зашло разложение, если агент второстепенного воротилы криминального бизнеса, да еще на этой забытой Богом планете, смог добыть такого рода информацию.

— Несомненно, твое положение скоро поправится, — сказал Аммон. — Тебе даже не придется ничего для этого делать. Ну а как насчет того, чтобы заработать до отъезда? Неплохо заработать, можешь положиться на мое слово, — он потер руки. — Очень неплохо.

— Трудно сказать, — ответил Флэндри. Если его биографию действительно изучили так тщательно, как это кажется со стороны, бессмысленно делать вид, что он обладает каким-либо капиталом или не нуждается в средствах. Для серьезного продвижения по службе необходимо иметь немалые деньги. — Не забывайте, что я приносил присягу.

— Конечно-конечно. Я бы не стал просить тебя ни о чем, что могло бы повредить его величеству. Мы ведь лояльные граждане, верно? Я бы мог рассказать, что от тебя потребуется, но ты должен мне пообещать держать язык за зубами.

— Вы вполне доходчиво объяснили, почему мне вредно много болтать.

Аммон захихикал:

— Верно-верно. Ты умный парень, Доминик. И к тому же довольно красивый, — добавил он, внимательно рассматривая своего собеседника.

— Что умный, не спорю. А красоту оставим, — возразил Флэндри.

Сам он считал свое лицо слишком худым и длинным и планировал, когда появятся деньги, избавиться от этого недостатка.

Аммон вздохнул и вернулся к делу:

— Все, что я хочу, — это чтобы ты обследовал для меня одну планету, когда в следующий раз полетишь в разведывательный рейс. Возвращайся с рапортом, который мы, конечно, будем держать в секрете, и получай свой миллион, в мелких купюрах или в любой другой форме — как пожелаешь. — Он залез в стол и вынул оттуда пакет. — Если согласен, вот задаток: сто тысяч долларов.

«Миллион! Мать честная!» Флэндри пытался не поддаться эмоциям. «В принципе, это не такая уж большая сумма. Однако ее вполне достаточно, чтобы встать на ноги: специальное снаряжение, нужные знакомства. Можно будет избавиться от необходимости экономить деньги на отпуск». Отстраненная часть его «я» с одобрением отметила холодный тон, с которым он произнес:

— Я должен буду выполнить задание.

— Знаю-знаю. Тебе не придется никого обманывать. Повторяю, мы лояльные граждане. Однако ты бы мог сделать небольшой крюк. Какие-нибудь две лишние недели…

— С меня скальп снимут, если кто-нибудь узнает.

Аммон кивнул:

— Вот потому-то я так уверен, что могу надеяться на твое молчание. А ты, в свою очередь, можешь надеяться на мое, потому что дача взятки имперскому офицеру — тяжкое преступление. Вообще в делах такого рода не принято ставить в известность власти или налоговую службу.

— А почему вы не пошлете собственный корабль?

Толстяк не стал лукавить:

— У меня нет корабля. А нанять гражданского пилота я не могу, потому что его трудно контролировать. Особенно типов из Старого Города. Если там прослышат о моем деле, мне скорее всего перережут горло. Смешно сказать, но у старого Леона не хватает влияния даже на такой жалкий шарик, как эта планета.

Он перегнулся через стол.

— Но у меня будет влияние. — При этих словах его глаза затуманились, а в голосе послышалась дрожь. — Как только ты мне скажешь, что овчинка стоит выделки, я заложу все свое имущество, соберу надежных людей, куплю оборудование. Первые несколько лет мы будем работать втайне. Продавать по секретным каналам, а прибыль помещать в надежные тайники. А потом настанет время, когда я выйду на поверхность, подчищу свою биографию, начну платить налоги, перееду на Терру. Может быть, куплю себе дворянство, может быть, займусь политикой. Но главное, у меня появится влияние! Понимаешь? Влияние!

«Еще бы не понять», — подумал Флэндри.

Аммон вытер пот со лба.

— Ты бы, наверно, хотел заиметь влиятельного друга, — улыбнулся он. — Верно?

«Компаньона, — поправил его мысленно Флэндри. — И только в самом крайнем случае. О друге и речи быть не может».

Вслух же он сказал:

— Положим, я смогу подкорректировать судовой журнал, внести несколько записей о неисправностях, которые стали причиной задержки. У меня довольно быстрая машина, но ей уже много лет, так что ремонты мало помогают. Но вы не сказали, сэр, что же это за таинственное задание, которое мне предстоит выполнить.

— Скажу-скажу. — Аммон справился наконец со своими эмоциями. — Речь идет о затерянном сокровище. Слушай. Пятьсот лет назад здесь была база Торгово-технической Лиги. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Флэндри, который также овладел своими чувствами, серьезно кивнул. Он бы, не раздумывая, предпочел нынешнему «золотому» веку те светлые, просторные дни, когда ни одно дело не казалось слишком сложным для человека и ни одно расстояние — слишком большим.

— Она, кажется, была уничтожена во время налетов? — сказал он.

— Точно. Однако несколько подземных сооружений уцелело. Все там в очень плохом состоянии — страшно войти. Туннели то и дело обваливаются, зверье всякое бегает — да ты знаешь. Я подумал, что эти катакомбы могут быть полезны. Приказал, чтобы их исследовали, — и что ты думаешь? Получил микропленку. На пленке записаны координаты и галактическая орбита некой планетарной системы за пределами принадлежащего Терре пространства. Компания «Марсианские минералы» разрабатывала месторождения в одном из миров этой системы. Они никогда не сообщали о своей работе. Ты же помнишь, какая разгорелась конкуренция в конце эры Лиги. Вот почему информация о системе оказалась полностью утраченной. Однако в былое время там неплохо развернулись.

— Тяжелые металлы, — обронил Флэндри.

Аммон недоуменно посмотрел на него:

— Как ты догадался?

— А что еще может добывать рудная компания на таком расстоянии от центров цивилизации? Да! — Флэндри понесло. — Молодая, богатая металлами звезда, не менее богатые планеты, на одной из них полностью роботизированная база… Она ведь была роботизирована, верно? Центральный компьютер первого уровня — могу поспорить, он моделировал человеческое сознание, — аппараты, которые ищут месторождения, добывают, обогащают, складируют, загружают прибывающие корабли; может быть, изготавливают для них запасные части и производят текущий ремонт. И вдобавок постоянно расширяют свои собственные возможности. Люди, конечно, полностью отсутствуют. Не думаю, чтобы на планету с такой концентрацией радиоактивных металлов можно было заполучить хоть одного человека. Легче, да и дешевле, иметь полностью автоматизированное производство.

— Совершенно верно, — закивал Аммон, отчего его второй подбородок задрожал мелкой дрожью. — В действительности речь идет не о планете, а о луне. Сама планета больше Юпитера. Вернее, массивнее — примерно в тысячу масс Терры, при сравнительно небольшом размере. Луна — Велунд ее название — имеет массу в тридцать раз меньше — массы Терры, а силу тяжести всего в два раза меньше. Такая вот штучка.

«Что дает удельную плотность 11,0, — немедленно вычислил Флэндри. — Уран, торий, может быть, немного нептуния и плутония, осмий, платина. Редкие металлы ждут не дождутся, когда их выкопают. Боже мой, ну и богатство…»

Не забывая о том, чтобы внешне оставаться хладнокровным, лениво растягивая слова, он произнес:

— Миллион теперь уже не кажется слишком большой суммой. Учитывая, какие вы получаете возможности.

— Этого вполне достаточно за работу наблюдателя. Ведь от тебя требуется только отчет о Велунде. Весь риск лежит на мне. Во-первых, есть риск, что ты пойдешь и передашь кому следует наш сегодняшний разговор, в надежде на скорое вознаграждение и быстрый перевод в другое место. Положим, это не так страшно. Ты слишком амбициозен и слишком хорошо узнал изменчивость здешних правил, чтобы приспосабливаться. Да к тому же, кажется, и не глуп. Во всяком случае, способен понять, каким образом я могу отвести от себя любые обвинения. Затем, даже если ты станешь играть честно, есть опасность, что планета не имеет никакой ценности. Целый миллион вылетит в трубу. Да где там миллион — гораздо больше. Нужно нанять партнера, причем надежного партнера, а такие стоят недешево. Плюс снаряжение для него, плюс транспортировка в то место, где бы он мог сесть на твой корабль. Нет, парень, ты зря жалуешься, скупым меня не назовешь.

— Минутку, — изумился Флэндри. — Что еще за партнер?

Аммон ухмыльнулся:

— А ты думал, я тебе позволю лететь одному? Держи карман шире. Где гарантия, что в случае успеха ты не сообщишь мне ложные сведения, а сам наведаешься туда как гражданское лицо?

— Я полагал, что при отрицательном результате вы… потребуете… меня подвергнут допросу под наркозом. А если никакого отчета вовсе не будет, значит, дело выгорело.

— А вдруг ты все же решишь получить вознаграждение и заявишь начальству, что случайно сбился с курса и набрел на интересную систему? Поверь, тебя ждет большое разочарование. Бюрократам новая планета не даст ничего, кроме лишних хлопот. Ставлю сто против одного: они объявят твое «открытие» государственной тайной и запретят под страхом судебного разбирательства даже упоминать об этом деле. Пойми, Доминик, в моем плане нет ничего оскорбительного. Просто я хочу подстраховаться, вот и все. Договорились? Мой агент полетит вместе с тобой. Навигационные координаты ты получишь от него, но не раньше, чем вы окажетесь далеко в космосе. Тебе придется терпеть его присутствие до тех пор, пока я не получу полный отчет. А в дальнейшем как свидетель твоего поведения во время несения службы, свидетель, который подтвердит свои показания даже под гипнозом, он будет отличной страховкой от любых неожиданностей.

Флэндри выпустил изо рта большое кольцо дыма.

— Что ж, согласен, — процедил он. — «Комета» достаточно просторна для двоих. Придется только устроить лишнюю койку и… Впрочем, это мы обсудим позднее. Думаю, я смогу согласиться на ваше предложение, если будут выполнены некоторые условия.

Если бы Аммон не был лыс, волосы у него сейчас встали бы дыбом. Горзуни, почувствовав раздражение хозяина, угрожающе зарычал.

— Условия? Ты! Ставишь! Мне! Условия?!

Молодой нахал успокаивающе замахал сигарой.

— Ничего невыполнимого, сэр, — беззаботно произнес он. — По большей части это предосторожности, которые вы, я уверен, признаете вполне разумными и о которых наверняка сами уже подумывали. Что касается агента, пожалуйста, не нанимайте мужчину. Боюсь, что жизнь плечом к плечу с каким-нибудь неумным головорезом может стать совершенно невыносимой. Найдите мне симпатичную девушку, такую, чтобы у нее и в голове что-то было. Как, не слишком большая просьба?

Доминик прикладывал громадные усилия, чтобы выглядеть в глазах Аммона спокойным и хладнокровным, но сердце его готово было выскочить из груди. И дело здесь не только в деньгах, риске и предвкушении авантюры. Он согласился сюда прийти, повинуясь неосознанному инстинкту, движимый одновременно любопытством и скукой. У него и впрямь мелькала мысль, что, если проект окажется слишком сумасбродным, стоит наколоть этого старого мошенника и улизнуть на какое-нибудь длительное задание, чтобы оказаться вне досягаемости рук убийц.

Но вдруг перед ним возникло смутное, бесформенное и вместе с тем грандиозное видение.

Глава 3

Джана была не из тех людей, кого можно легко смутить. Однако когда дверь позади захлопнулась и она увидела, что ее ожидает, резкое «нет» вырвалось из груди девушки и прозвучало как крик о помощи.

— Не нужно пугаться, — произнесло нечто, похожее на чудаковатого коротышку. Транслятор преобразовывал шипение и свист, исходящие из нижнего клюва странного существа, в привычные звуки англика. — Никто не причинит вам вреда. Скорее наоборот, вам желают помочь.

— Вы… со мной говорил человек.

— Подставное лицо. Не хочется, чтобы Аммон прознал о нашей встрече, а уж он, конечно, постарался установить за вами наблюдение.

Джана незаметно ощупала дверь за спиной. Как и следовало ожидать, замок закрылся автоматически. Девушка схватилась за свою яркую объемистую сумку. На свет появился пистолет. Очаровательной пленнице и прежде приходилось видывать всякие виды.

Собравшись с духом, облизнув высохшие губы, она произнесла:

— Ну нет, только не с чужаком. — И тут же, боясь, что ее собеседник может обидеться, поправилась: — Я просто не могу с нелюдьми.

— Думаю, изрядная сумма денег легко могла бы изменить ваши правила, — ответил тот, кого только что назвали чужаком. — О вашей жадности ходят слухи. Впрочем, у меня совсем другое предложение.

Грузное серое туловище на четырех тонких ногах придвинулось ближе к девушке. Голова существа сидела посередине того, что у терранских животных называлось бы спиной, и едва доставала до груди терранки. Имелось также двое щупальцев, одно из которых каким-то сложным движением расправило попону — единственное одеяние, покрывавшее тело, а другое держало в бескостных пальцах транслятор. Оно управлялось с инструментом с поразительным мастерством и сумело придать чужеземным звукам чарующие ноты:

— Вы, должно быть, слышали обо мне. Меня зовут Ракс, старый добрый Ракс, единственный представитель своей расы в данном мире. Могу вас уверить, что мои органы оплодотворения существенно отличаются от терранских, так что ваше предположение довольно комично.

Джане стало несколько легче. За три года, что она пробыла на Ирумкло, ей и вправду приходилось слышать об этом странном создании. Девушка порылась в памяти и вспомнила, что Ракс торговал наркотиками, как разрешенными, так и запрещенными, и прибыл сюда из… Откуда же он прибыл? Никто не знал и не интересовался этим. Была наверняка какая-нибудь планета с непроизносимым названием в отдаленной части Вселенной. Должно быть, Раксу пришлось бежать оттуда, чтобы спасти свою шкуру. А дальше, по всей видимости, произошла самая обыкновенная история: долго странствовал по разным местам Империи и наконец осел в этой обители, которая готова принять любого постояльца.

Да кто может перечислить все расы в пределах Терранской Империи? Нет таких. И откуда им быть, если диаметр Империи, по самым скромным подсчетам, составляет четыреста световых лет? К тому же границы этого немыслимого пространства четко не определены. Здесь содержится около четырех миллионов звезд, по большей части со спутниками. Положим, половину из них хотя бы раз посетил терранский корабль и увез с собой несколько местных рекрутов. Добавим сюда сотню тысяч миров, которые могут похвастаться постоянной связью с центром Империи (чаще всего спорадической связью) и гордо называющих себя союзниками (чаще всего чисто номинальными союзниками). В результате мы получим такое количество разновидностей разумных существ, которое не способен вместить ни один мозг.

Джана успокоилась настолько, что смогла осмотреться. Квартира, в которой она находилась, была обставлена руками человека, причем человека с очень дурным вкусом. Должно быть, здесь жил тот самый мерзавец, который и зазвал ее сюда. Теперь он, конечно, ушел. Хотя внутренняя дверь была заперта, девушка не сомневалась, что, кроме нее и Ракса, в квартире никого нет. Тишина угнетала. Приглушенный гул автомобильного движения, доносившийся с улицы, был так же бессилен разрядить обстановку, как слабый свет уличных фонарей был бессилен осветить помещение. Неожиданно Джана почувствовала запах собственных духов. «Черт дернул так надушиться», — подумала она.

— Присядьте, — Ракс придвинулся еще ближе.

Судя по неловкости, с какой он это сделал, сила тяжести на его родной планете была значительно ниже 0,96 g. (Гравитация на Ирумкло соответствовала именно такому значению.) Интересно, держит ли чужак у себя дома генератор гравитационного поля? Если, конечно, у него вообще есть дом.

Девушка глубоко вздохнула, мотнула головой, так что волосы рассыпались по плечам, и капризно сморщилась:

— Мне, вообще-то, деньги надо зарабатывать.

— Конечно, конечно. — Левое щупальце Ракса скользнуло в карман и вынуло купюру. — Здесь вдвое больше того, что вы берете за час. Я специально справлялся о вашей таксе. Все, что вам нужно, — это слушать. Слушать и мотать на ус, потому что дело идет о приличных деньгах.

— Ну ла-а-адно.

Джана опустила купюру в сумку, нашла себе стул, села, вынула сигарету и закурила. Свои внутренние ощущения она оценила как смесь страха и возбуждения: страха, потому что речь, по всей видимости, шла о заговоре против Аммона, который умел отплатить за предательство; и возбуждения, потому что у нее появился реальный шанс составить некоторый капитал и, может быть, даже покончить с бесконечной суетой.

Ракс расположился напротив. Понять выражение лица существа, не имеющего ничего общего с человеком, не было никакой возможности.

— Послушайте сначала, какой информацией располагают те, кого мне поручено здесь представлять, — раздалось из транслятора. Голос, который вылетал из импульсного повторителя и в точности копировал грамматику, словарный запас и произношение англика, звучал довольно мрачно. — Младший лейтенант Флэндри был замечен в том, что несколько раз тайно встречался с Леоном Аммоном.

«А им-то какое дело», — подумала было Джана, но немедленно оставила все размышления и сосредоточила внимание на словах Ракса.

— Расследование показало, что люди Аммона в результате раскопок в окрестностях города наткнулись на некоторые интересные вещи. Какова природа этих вещей, известно лишь самому Аммону и нескольким его особенно близким помощникам. Мы подозреваем, что те, кто видел находку, получили крупное вознаграждение за согласие подвергнуться операции по уничтожению участка памяти, в котором хранилась интересующая нас информация! Кроме, быть может, одного человека, чей труп недавно обнаружили на улице Матушки Чикенфут. Вы, в свою очередь, находились в близких отношениях сначала с Аммоном, а затем с Флэндри.

— Ну, он… — произнесла было Джана.

— Совпадение исключено, — оборвал ее Ракс. — Тем более что на свою зарплату младший лейтенант не в состоянии позволить себе такого рода удовольствия. Известно также, что Аммон тайно приобрел космическое снаряжение и нанял межпланетный грузовой корабль, пользующийся дурной репутацией, с тем чтобы перевезти купленное на самую дальнюю планету нашей системы. Там оборудована специальная пещера, снабженная небольшим радиомаяком, который автоматически начинает действовать, как только поблизости появляется космический корабль.

Неожиданно Джана поняла, по какой причине шкипер Орсини был так необычайно щедр вскоре после своего возвращения. Ракс подкупил его.

— Никак не могу понять, о чем вы говорите, — произнесла она, глубоко затянувшись.

— Лукавите, — возразил Ракс. — Доминик Флэндри — пилот-наблюдатель. Вскоре он должен отправиться в регулярный рейс. Похоже, Аммон попросил парня сделать что-то помимо задания. Поскольку груз, отправляемый на планету Восемь, состоит из топлива и исследовательского оборудования, работа, очевидно, будет заключаться в изучении некой планеты где-то на неосвоенной территории. Отсюда вывод: Аммон нашел старинную запись о существовании мира, представляющего, по-видимому, большую ценность. Вам поручили следить за Флэндри. Зная его склонности, можно не удивляться, что он настоял на такого рода попутчице. Естественно, вас решили познакомить, чтобы посмотреть, сможете ли вы ужиться друг с другом во время многодневного полета. С помощью Орсини вы попадете на планету Восемь. Флэндри тайно там приземлится, заберет вас вместе с оборудованием и продолжит полет. Затем этот процесс повторится, но в обратном направлении, и Аммон получит два независимых отчета.

Джана молчала.

— Мне не требуется от вас ни подтверждения, ни опровержения моих слов, — продолжал Ракс. — Моя организация знает об этом все. Но где находится пропавшая планета? Почему она имеет такую большую ценность?

— На кого вы работаете? — едва слышно спросила девушка.

— Это вас не касается.

Ракс произнес свои слова довольно мягко, так что Джана не обиделась. Главари мафии на Ирумкло в случае надобности легко шли на убийство.

— Вы ничем не обязаны Аммону, — настаивал чужак. — Скорее наоборот, должны не любить его. Ведь любой, кто предпочитает работать независимо и составляет конкуренцию увеселительным заведениям, обязан платить за так называемое «покровительство».

Девушка вздохнула:

— Не он, так другой — какая разница?

Ракс вынул пачку банкнот и потряс ими в воздухе. Раздался характерный хрустящий звук. Джана на глаз оценила сумму: с ума сойти, не менее десяти тысяч!

— Получите, если ответите на некоторые мои вопросы, — пояснил космический урод. — Может статься, это только начало.

Терранка нервно затянулась, чтобы выиграть время и подумать. «Если дело окажется слишком рискованным, я всегда смогу пойти к Аммону и сказать, что меня обманули. Конечно, четырехногий мерзавец тут же узнает, что его выдали, и тогда придется бежать». Приступ бессильной ярости: «Ну нет, больше меня никто не заставит бежать!»

Тщательно подбирая слова, она произнесла:

— Они объяснили лишь самое необходимое. Вы же понимаете, что им выгодно держать главную информацию в тайне вплоть до момента вылета. Ваши догадки в принципе справедливы, но я мало что могу к ним добавить.

— А Флэндри ничего не говорил?

Джана наконец решилась:

— Ну хорошо, давайте сюда деньги.

Забрав пачку, она пересказала то, что открыл ей пилот. (Они провели две на удивление приятных ночи. Однако сейчас лучше об этом не вспоминать.)

— Он пока не знает ни координат, ни типа звезды. Известен только состав металлов. Планета должна быть где-то недалеко от заданного маршрута. Однако, по его словам, возможны тысячи вариантов.

— Значительно больше. — Ракс потерял контроль над интонацией. Звуки, которые вылетали из транслятора и служили эквивалентом испуганного шепота пришельца, можно было сравнить разве что со скрежетом пилы: — Великое множество звезд… сотни миллиардов в одной только нашей Галактике… и мы на краю гигантской спирали, там, где звезд уже почти нет, — одна пустота… Что мы можем знать?.. На что повлиять?

Голос пришельца снова стал монотонным и деловым:

— Однако наша цель стоит любых усилий. За свой отчет вы получите довольно крупную сумму. При некоторых обстоятельствах — миллион.

«Столько же, сколько обещают заплатить Ники. Плюс сто тысяч от Леона».

Джана покачала головой:

— За мной будут следить, Ракс. Если окажется, что Велунд действительно набит редкими металлами, с меня глаз не спустят. Зачем человеку деньги после того, как его пристрелят? — Она поежилась. — А ведь есть еще промывка мозгов. Представляете, что случится, если эту банду по-настоящему разозлить? — Девушка сунула в пепельницу окурок, который жег ей пальцы, и вынула новую сигарету.

«Миллион! Миллион пачек сигарет! Ну нет, только без глупостей. Первое, что нужно сделать, — это положить деньги в банк, а тратить проценты. Не слишком шикарная получится жизнь, но зато вполне обеспеченная и совершенно безопасная. И главное: я буду свободна. Свободна!»

— Потом вам придется скрыться, — сказал Ракс. — Что же, исчезновение также входит в план операции.

— Значит, мы… наш корабль… не вернется назад?

— Именно так. Военные организуют поиски. Естественно, безрезультатные. Пройдет довольно большой срок, прежде чем Аммон найдет нового разведчика. А за длительное время планы любого человека могут измениться… или сам человек исчезнет. Вам же мы предоставляем полную свободу выбора. Хотите — летите на Терру, хотите — в любое другое место.

Джана закурила. У сигареты появился неприятный привкус.

— А что будет с ним?

— С младшим лейтенантом Флэндри? При грамотной организации дела нам не понадобится причинять ему большого вреда. Учитывая, какие суммы вовлечены в операцию, можно легко позволить себе нанять опытных специалистов с хорошим оборудованием, чтобы удалить из его памяти последние по времени воспоминания, не нарушив целостности сознания. Парня оставят в каком-нибудь легкодоступном месте, где он вскоре будет найден. Все, конечно, подумают, что корабль захватили мерсейцы, которые и обработали беднягу с помощью гипноза.

Ракс подался вперед.

— Позвольте мне дать вам один личный совет, — продолжил он. — Если окажется, что Велунд ничего не стоит, делайте все так, как требует Аммон. Когда же о нашей истории немного позабудут, найдите меня и расскажите подробности. Больше всего нас интересует Флэндри. Постарайтесь как можно больше выудить из вашего приятеля. Любопытно было бы узнать, каковы его планы относительно полученного задания. Как-то не верится, что он собирается честно отрабатывать обещанные деньги. Видите ли, моя организация нуждается в покладистых офицерах. Поскольку подобная просьба не влечет за собой ни дополнительного усилия, ни большого риска, ваш гонорар в этом случае составит сто тысяч.

«Плюс то, что уже лежит в сумке, — восторженно сосчитала девушка, — плюс деньги от Леона!»

— А что, если Велунд все же имеет ценность? — еле слышно спросила она.

— Тогда вам придется захватить корабль. Это не составит большого труда. Флэндри вряд ли что-нибудь заподозрит. К тому же наши агенты позаботятся о том, чтобы контейнеры, содержащие микродвигатели, оказались пусты. Не думаю, что вам встретятся серьезные препятствия. Предназначенная для склада пещера никем не охраняется.

Джана нахмурилась:

— Это еще зачем? Как он сможет выполнить задание, если у него не будет возможности выйти в открытый космос?

— Не волнуйтесь. Ваш гонорар никоим образом не пострадает, если конечные результаты в силу той или иной причины окажутся ошибочными. Впрочем, он должен справиться. Речь ведь идет всего-навсего об исследовании месторождения. Лишая Флэндри возможности передвижения, мы преследуем лишь одну цель: оградить вас, лицо, представляющее для нас определенную ценность, от возможной опасности, которую в любой момент способен создать молодой и беспокойный пилот.

— Благодарю, я польщена, — усмехнулась Джана.

— После того как корабль окажется в ваших руках, вы направитесь в заранее условленное место. Вас возьмут на борт. И выплатят вознаграждение — миллион кредиток, — закончил Ракс.

— Да-а…

«Проверь каждое слово, девочка. Если не будешь осмотрительной, обязательно попадешь в ловушку». Джана вздрогнула, вспомнив некие чудовищные челюсти, которые кусали ее за неповиновение одной влиятельной персоне. Собравшись с духом, она спросила:

— Почему бы вам просто не проследить за кораблем?

— Колебания пространства, вызванные работой гипердвигателя, обнаруживаются на расстоянии одного светового года, — спокойно объяснил Ракс, проявляя снисхождение к технической неграмотности девушки. — Именно такое расстояние является предельной границей для сообщения физических объектов. Если наше судно способно обнаружить местонахождение Флэндри, то он, в свою очередь, имеет точно такую же возможность. Не сомневаюсь, что ему удастся найти эффективные средства защиты.

— Понятно. — Джана посидела некоторое время молча, обдумывая свое положение, затем подняла голову: — Все, вы меня соблазнили. Но если говорить честно, я страшно напугана. С тех пор как я согласилась на эту работу, за мной следят днем и ночью. Вдруг Леону придет в голову устроить допрос под наркозом — что тогда?

— Мы позаботились и об этом, — ответил Ракс. — Вон там, за дверью, стоит гипнозонд, подготовленный для амнезии. Мне приходилось производить такие операции. Если вы согласны на предложенные условия, вам введут в память координаты встречи, после чего все воспоминания о нашем разговоре будут удалены.

— Что? — Сердце девушки сжалось от страха. Она осела в кресле. Сигарета выпала из ослабевших пальцев.

— Не нужно путаться, — успокаивающе заговорил космический урод. — Мы не собираемся делать из вас зомби. Процедура ни к чему вас не принудит. Вы будете испытывать вполне естественное желание проникнуть в потаенные мысли Флэндри и научиться управлять кораблем… Вряд ли это можно назвать гипнотическим внушением. Все произойдет очень просто. Завтра вы проснетесь в крайне разбитом состоянии, которое, однако, скоро пройдет, и только воспоминания о прошедшей ночи по-прежнему останутся смутными. Внушение убедит вашу память, что вам пришлось принимать наркотики, а деньги в сумке укажут на небесполезность потраченного времени. Беспокойство по поводу происшедшего быстро улетучится, тем более что скоро вы отправитесь в космический рейс.

— Ну, не знаю… Я не принимаю сильнодействующих наркотиков, Ракс.

— Возможно, клиент подмешал что-нибудь в выпивку. Однако продолжим. Ваши истинные воспоминания будут скрыты на глубине, не доступной допросу под наркозом. Стимулировать их выход на поверхность способны две возможные ситуации: во-первых, если Флэндри доложит Аммону, что Велунд не представляет никакой ценности, и во-вторых, если он скажет вам на месте проведения исследований, что результат положительный. В каждом из перечисленных случаев ваша память полностью восстановится и вы сможете принять необходимое решение.

Джана покачала головой:

— Мне приходилось видеть людей… с очищенным мозгом… с сожженным мозгом. Нет. — Больше она не могла говорить. Каждая деталь обстановки: столик с шахматной доской вместо крышки, подвижная морщинка на лице Ракса, пульт управления на внутренней двери — выступила из темноты с отчетливостью ночного кошмара. — Нет, так не годится.

— Речь не идет о порабощении мозга, — продолжал уговаривать настойчивый чужак. — Такие операции лишают человека гибкости. Кроме того, в нашем распоряжении всего около часа — слишком мало для длительной процедуры. Мне нужно от вас добровольное согласие на совершенно безвредную амнезию с последующим восстановлением памяти.

Джана поднялась. Колени ее дрожали.

— Вы… Вы можете сделать ошибку. Нет. Пустите, я ухожу. — Она полезла в сумку.

Слишком поздно. Пистолет уставил на нее свою отвратительную морду.

— Попробуйте отказаться, — проговорил Ракс, — и вы мертвы. Не лишайте себя шанса заработать миллион. С такими деньгами можно начать новую жизнь.

Глава 4

Следующий этап нашей истории начался месяц спустя. Именно тогда участие в ней стало смертельно опасным.

Звезда, которую люди назвали Мимир, горит в четыре раза интенсивнее, чем Сол. Однако на расстоянии в пять астрономических единиц это светило представляет собой безобидный бледно-голубой шар, разве что слишком яркий для незащищенного глаза. Прикрыв светящийся диск пальцем, можно увидеть, что со всех сторон он окутан дымкой: газ, пыль, скопления метеоритов — одним словом, туманность, миниатюрная по размеру, но вместе с тем такая же плотная, как и везде во Вселенной. Туманную оболочку то и дело пронзают вспышки света — результат отражений внутри газообразного вещества. В остальной части неба царит тьма, разбавленная мерцанием отдаленных звезд и пенистой линией Млечного Пути.

Примерно за четыре миллиона километров от разведывательного корабля виден массивный шар планеты Регин, по диаметру в два с половиной раза превышающий размеры Луны, если смотреть на нее с Терры. Дневная сторона гигантской планеты светится отраженным светом, который едва пробивается сквозь облачный покров плотной атмосферы. Ночная сторона испускает слабое багрово-красное сияние: то ли там занимается заря, то ли несколько лун отражают лучи Мимира.

В число этих лун входит и Велунд [103]. Несмотря на свой малый размер, спутник занимает собой главный смотровой экран. Из этого следует, что корабль сошел с орбиты и прямиком направляется к Велунду. Тонкая воздушная оболочка не в состоянии смягчить пугающей картины голых пиков, ледяных полей, пустынных равнин и кратеров — старых, изъеденных эрозией, и новых, с более ровными краями.

Пальцы Флэндри танцевали по панели управления. Судно, хотя и принадлежало к классу «комета», давно устарело. За отсутствием хорошего бортового компьютера пилоту приходилось вручную управлять посадкой. Впрочем, задача особых трудностей не представляла. Во время свободного падения вокруг Регина Флэндри получил все необходимые данные, и теперь ему оставалось только внимательно следить за приборами и направлять соответствующим образом гравитационный ускоритель. Корабль был его партнером, вместе они исполняли космический танец, а Вселенная аккомпанировала им. За работой Доминик и вправду насвистывал мелодию вальса.

Но бдительности не терял. Слабая вибрация энергетического поля, шум и острый, химический запах вентиляции, величина искусственной силы тяжести постоянно находились в центре его внимания. От напряжения начало шуметь в ушах.

Пристегнутая на соседнем сиденье, Джана громко произнесла:

— Смотри, где центр! Ты отклонился в сторону.

Флэндри посмотрел на девушку. Даже в этот напряженный момент ей удавалось выглядеть привлекательной.

— Конечно, отклонился.

— Почему?

— Разве не понятно? Внизу происходит что-то очень странное. Мне бы не хотелось влипнуть. Лучше мы слегка посторонимся. — Он усмехнулся: — Впрочем, я не прочь продолжить наши игры…

Лицо Джаны посерьезнело:

— Если ты собираешься выкинуть какую-нибудь шутку…

— О-о, только, пожалуйста, без бабьего визга. — Флэндри снова вернулся к пульту управления и приборам. Его голос, однако, продолжал объяснения: — Я тебе удивляюсь. Серьезно. Ты же не только красивая женщина, но еще и опытная проститутка. Должна понимать, что в любом деле самое главное — разведка. Думаю, нам лучше сесть вон в тот кратер — видишь? Там наверняка твердая почва, хотя, прежде чем выключить двигатель, нужно будет сделать лучевую проверку. Если повезет, те странные штуки, что летают над головой, примут нас за метеорит. Кто знает, может, это мини-планеты, а может, что-нибудь поопаснее. В любом случае лучше с ними не связываться. Я собираюсь оставить тебя на борту и хорошенько осмотреться. Если никакой опасности нет, мы подлетим поближе. Интересно, какому высоколобому типу, чтоб ему пусто было, понадобилось заменить микродвигатели на бутылки с кислородом?

Флэндри обнаружил подмену только на подлете к Регину, когда обследовал собранное Аммоном оборудование. В обычном разведывательном полете у пилота нет необходимости в личных летательных средствах. Вынужденная посадка не принимается в расчет даже как последнее средство спасения. Поэтому микродвигателей нет в аварийном снаряжении: если уж ты нарвался на неприятность, вряд ли они помогут тебе выпутаться.

«Нужно было все тщательно проверить еще при погрузке на планете Восемь, — подумал он. — Никогда нельзя полагаться на слово. Макс Абрамc бы за такое с меня три шкуры спустил… Что ж, похоже, сотрудники разведки, подобно остальным смертным, должны учиться на собственных ошибках».

Вогнав Джану в краску своими насмешливыми замечаниями, Флэндри начал серьезно подумывать о том, чтобы прервать экспедицию на Велунд. Но предпринять вторую попытку слишком сложно. Как объяснить начальству, что корабль задержали две поломки подряд? И разве можно ждать большой опасности от куска голого камня?

Как ни странно, таинственные процессы, которые ему пришлось наблюдать с орбиты, только увеличили, его решимость подлететь к планете. Впрочем, возможно, в этом не было ничего странного. Ему страстно хотелось действовать. Нельзя забывать, что он был в том возрасте, когда больше всего на свете боишься показаться испуганным сидящей рядом девушке.

Обостренные чувства подсказали Флэндри, что в первый раз с начала путешествия его спутница дрожит от страха. Неудивительно для создания, которое всю жизнь провело в комфортабельных городах и не имело возможности познакомиться с глубоким космосом.

Теперь же им предстояло столкнуться с настоящей тайной: целая страна роботов, которые в течение многих веков находились в пассивном ожидании; линии электропередач, протянувшиеся во всех направлениях на сотни квадратных километров; старинные здания; странные, никем не виданные машины, напоминающие монстров из дурных снов. Пугающая картина, ничего не скажешь. Будь экспедиция законной, Флэндри бы следовало вернуться за подкреплением. Но в данных обстоятельствах приходилось действовать на свой страх и риск. Попросту говоря, он испытывал жалость к Джане. Хотя по способности к любви, нежности и состраданию его спутница находилась на уровне отбойного молотка, она была красива (тоненькая, миниатюрная, с правильными чертами лица; голубые глаза размером походили на блюдца, а золотистые волосы по цвету напоминали мед), а красота в глазах любого мужчины может сойти за нравственное достоинство. За исключением спора о том, кто должен готовить пищу, — тут, вне всякого сомнения, Доминик проявлял куда больше умения, — Джана выносила лишения корабельной жизни с неизменным добродушием. В течение трех недель полета начинающая космическая путешественница щедро одаривала компаньона своим искусством, которое принесло ей на Ирумкло заслуженное признание. Несмотря на скудное образование, у нее хватало живости ума занять Флэндри веселой болтовней. Тот, в свою очередь, позволил себе роскошь слегка влюбиться в очаровательную девушку, совсем позабыв о том, что она вполне может оказаться врагом. Он чувствовал себя в долгу перед этой женщиной: никогда еще разведывательный рейс не доставлял ему столько удовольствия.

Но сейчас Джана очутилась лицом к лицу с истиной, которая рано или поздно открывается каждому, кто попадает в открытый космос: единственный достоверный факт, известный нам о Вселенной, состоит в том, что она безжалостна. Доминику захотелось утешить свою подружку.

Однако судно уже входило в атмосферу. Сильный гул начал проникать сквозь вибрирующую оболочку.

— Давай, «Джеки»! — умолял Флэндри. — Будь хорошей девочкой.

— Почему ты всегда называешь корабль «Джеки»? — спросила Джана, явно стараясь отвлечь себя от вида надвигавшихся горных кряжей.

— «Якобини-Циммер» звучит слишком длинно, а из начальных букв мне не удалось составить ничего непристойного, — ответил он, а про себя подумал: «Я бы предпочел не спрашивать о том, как тебя звали в детстве. Боюсь услышать рассказ о каком-нибудь, скажем, Эрминтруде Баглвейте, который вложил деньги в такую-то компанию, а также финансировал разработку пластических операций…» — Помолчи, пожалуйста. Мне предстоит ювелирная работа: разреженный воздух означает ветры высоких скоростей.

Двигатель выбивался из сил. Внутренняя центрифуга не успевала компенсировать наклон — кабину начало покачивать. Флэндри молниеносно двигал руками, нажимал на педали, время от времени произносил приказания центральному компьютеру, полному, надо сказать, идиоту. Такого рода работу ему приходилось делать и раньше, часто в более сложных условиях. Он бы спокойно посадил корабль…

И тогда прилетели птицы.

Стая неожиданно выскочила из-за серой, быстро движущейся тучи. Джана завизжала. Металлические существа ярко сверкали в лучах Мимира и серпа Регина, видневшегося на горизонте. На широких рифленых крыльях неслись продолговатые туловища, гротескные хвосты, клювы и лапы. Каждая птица была значительно меньше корабля, однако вместе их было более двух десятков.

Стая пошла в атаку. Птицы не могли причинить судну прямых повреждений. Их тельца били и царапали обшивку, отчего та нещадно гудела. Но хоть и хрупкая по стандартам космических кораблей, «комета» была построена с расчетом на гораздо более сильные удары.

И все же судну пришлось очень плохо. Кружась вокруг корабля, птицы закрыли обзор. Они, что еще хуже, испортили радар, лучеиспускатель, датчики приборов. Флэндри был вынужден пилотировать вслепую. Летательный аппарат сильно кренило от ветра.

Доминик пытался отстреливаться из единственной расположенной на носу пушки. Одна металлическая тварь разлетелась на куски, другая, с разорванным крылом, вошла в штопор и разбилась. Птиц, однако, от этого не стало меньше, и они действовали стремительно.

— Нужно сматываться отсюда — и побыстрее! — услышал Флэндри свой собственный крик и увеличил тягу.

«Комету» сильно качнуло. Раздался металлический скрежет. Мир на экранах пошел колесом. На мгновение пилоту удалось увидеть, что произошло. Лишившись показаний датчиков, в сутолоке воздушного боя он спустился значительно ниже, чем предполагал. Направление ускорения отклонилось от вертикали. И судно ударилось одним бортом о вершину горы.

Ругаться не было времени. Флэндри слился с кораблем в единое существо. Неповрежденными остались лишь два сопла: маловато для того, чтобы улететь из этого проклятого места, но, может быть, достаточно, чтобы сесть, не разбившись вдребезги. Перестав обращать внимание на птиц, Доминик попытался управлять крайне разбалансированным гравитационным ускорителем. Если резко подать назад, сила тяги отразит нападение. В его распоряжении появится исправный кормовой сканер, сигнал которого можно будет передать на один из экранов пульта управления для поиска небольшой посадочной площадки. Конечно, все это будет возможно только в том случае, если ему удастся выровнять «комету».

Если нет, пора прощаться с жизнью.

Гул стих настолько, что в нем стали различимы вой ветра, сбивчивая речь двигателя и громовые удары металлических клювов. Сквозь путаницу звуков таинственным образом пробился голосок Джаны. Флэндри мельком взглянул на девушку. Ее глаза были закрыты, руки молитвенно сложены ладонь к ладони, с губ снова и снова слетали древние слова: «Пресвятая Дева, Благодатная Мария…»

Неужели это она? А он-то думал, что хорошо знает свою спутницу.

Глава 5

При посадке так тряхнуло, что головы чуть не оторвались. Плохо закрепленные предметы внутри корабля послетали со своих мест. Но корабль все же сел.

Первым делом Флэндри склонился к прицелу пушки. В небе, в том месте, где кружилась атакующая стая, стали появляться голубые вспышки. Одна крылатая тварь резко пошла на снижение и упала на краю кратера, в который села «комета»; две другие получили серьезные повреждения и полетели прочь. Остальные птицы последовали за ними. Через несколько минут последняя черная точка исчезла из виду.

Нет… погоди-ка… что это блестит среди серых туч, высоко, вне поля досягаемости корабельного орудия? Флэндри навел смотровой экран на резкость и включил увеличение.

— Так и есть, — кивнул он. — Один из наших приятелей решил остаться и присмотреть за нами.

— О-о-о, — застонала Джана.

— Давай-ка, соберись, — оборвал ее Доминик. — Сама знаешь как. Вставь деталь А в паз Б, присоедини к секции В и так далее. В том случае, если тебя этому не научили, положение безнадежно.

Освободившись от креплений, Флэндри первым делом занялся тем, что проверил внутренние датчики. В результате падения судно потеряло часть воздуха. Пришлось компенсировать нехватку из аварийных запасов. К счастью, дальнейшей утечки не наблюдалось. По всей видимости, образовавшаяся в момент удара трещина оказалась не очень большой и произошло самозакупоривание оболочки. И все же оставались сомнения, сможет ли корабль выйти в космос без серьезного ремонта. На борту дело обстояло гораздо хуже: искусственная сила тяжести напрочь отсутствовала. Флэндри двигался в поле гравитации Велунда, которая равнялась половине терранской, легкой подпрыгивающей походкой, не вызывавшей в нем ни малейшего энтузиазма. Как и ожидалось, случилось самое худшее: атомный реактор был мертв. Свет, отопление, очистка воды и воздуха — все это работало на аккумуляторах.

— Держи ухо востро, — предупредил Доминик. — Если заметишь что-нибудь необычное, не стесняйся, ори погромче.

Мимо хаоса носовой части судна и камбуза, мимо относительно уцелевших приборного отсека и отсека жизнеобеспечения он прошел в машинное отделение. Осмотр, продолжавшийся в течение часа, не подтвердил ни самых розовых надежд, ни самых худших ожиданий. Возможность отремонтировать «Джеки» оставалась, и в довольно короткий срок, но для этого понадобилось бы притащить на Велунд целую верфь.

— Чем-то нас еще порадуют? — спросил он самого себя и вернулся к пульту управления.

Джана хлопотала. Она собрала все оружие, какое только находилось на борту, и сложила его на сиденье за спиной. Исключение составила электрическая дубинка, которую девушка решила оставить при себе и которая сейчас висела у нее на бедре. Рука новоявленной амазонки покоилась на иридиевой рукоятке этого на вид вполне безобидного предмета.

— Какая муха тебя укусила? — воскликнул Флэндри. — Я бы даже сказал, не муха, а слон.

Он двинулся было к девушке, но та подняла дубинку.

— Стой! — звонкий в другое время голосок Джаны на сей раз звучал глухо.

Флэндри повиновался. Здесь, в тесной кабине управления, где совершенно не оставалось места для маневра, сумасшедшей девчонке ничего не стоило одним разрядом повалить его на пол и связать, прежде чем к нему вернется сознание. Конечно, он легко сможет развязать любой узел, завязанный ее неумелой рукой, но… Флэндри подавил в себе испуг и внимательно взглянул на девушку: отчаяния двухчасовой давности как не бывало. Только бледность лица и искривленная линия губ говорили о пережитом ужасе.

— Что случилось? — мягко спросил Доминик. — Мои намерения мало чем отличаются от прежних.

— Может быть, ничего не случилось, Ники, — попыталась улыбнуться Джана. — Элементарные меры предосторожности. Сам посуди: ты — имперский офицер, а я — агент Леона Аммона. Впрочем, не исключено, что мы сможем работать вместе. Что происходит на судне?

Флэндри попытался собраться с мыслями.

— Интересный вопрос, — сказал он. — Если ты думаешь, что это ловушка, то… Подумай хорошенько, милая. Разве нужно устраивать тебе западню таким сложным образом? Я не меньше тебя сбит с толку и расстроен, если мои чувства могут кого-нибудь утешить. В данный момент мне ничего не нужно, лишь бы вернуться целым и невредимым к доброму вину, изысканной пище, теплой беседе, хорошей музыке, книгам, табаку, к обществу очаровательных женщин — одним словом, ко всему, что только способна предложить цивилизация.

Молодой сибарит на девяносто девять процентов говорил правду. Оставшийся процент содержал в себе желание положить в карман обещанный миллион. Впрочем, не только…

Девушка не проявляла признаков дружелюбия.

— Ну и каковы наши шансы?

Флэндри описал состояние корабля.

Джана кивнула, отчего заколыхались длинные локоны янтарного цвета, обрамлявшие ее нежное, с высокими скулами лицо.

— Я примерно так и представляла себе ситуацию. Что ты собираешься делать?

Флэндри переступил с ноги на ногу и почесал затылок.

— Еще один интересный вопрос. Как ты понимаешь, очень долго мы здесь не протянем. Принимая во внимание температуру за бортом и другие факторы, можно сказать, что, если свести работу всех систем к минимуму и не стрелять больше из пушки, энергии аккумуляторов хватит месяца на три. Пищи значительно больше. Впрочем, когда температура на корабле упадет до минус ста, сандвичи можно будет использовать только в качестве холодной грелки. Не знаю, правда, зачем нам в таком случае понадобится грелка.

Его грозная спутница топнула ногой:

— Брось свои дурацкие шутки!

— А я-то думал, у меня получается, — небрежно ответил Флэндри. — Кстати, это твое движение в плотно облегающем свитере производит потрясающее впечатление. Ну-ка повтори!

Джана с трудом сдержала раздражение.

— Мы нуждаемся в помощи, — сказала она.

— Нет смысла пытаться послать сигнал по радио. В здешнем разреженном воздухе слишком тонкий слой ионосферы, чтобы радиоволна могла перемещаться на большие расстояния. Тем более что солнце, хоть и яркое, находится так далеко. Есть еще вариант отразить сигнал от Регина или какой-нибудь другой луны, но для подобной операции необходимо радиолокационное оборудование, о котором моя «Джеки» может только мечтать.

Девушка посмотрела на него с изумлением:

— Радио?

— Пора связаться с главным компьютером горнодобывающего центра. Обычно в таких заведениях держат машину высшего уровня. Будем надеяться, с ней ничего не случилось. В подчинении компьютера находятся ремонтные и грузовые механизмы. Если нам удастся получить положительный ответ, уже через несколько часов здесь будут роботы, а через несколько дней я продолжу свое задание. — Флэндри криво усмехнулся. — Мне бы надо было радировать в центр с орбиты. А теперь, после тех летающих железяк, остается только двигать туда пешком и на месте смотреть, что можно сделать.

Джана снова встала в стойку.

— Так я и думала, что ты это предложишь, — сказала она. Повеяло лютым холодом: — Ничего не выйдет, дружок. Слишком много риска.

— А что еще…

— Не считай меня дурой. Прежде чем согласиться лететь с тобой, я изучила, насколько смогла, ситуацию. В том числе выяснила, какое оборудование стоит на корабле. У тебя есть несколько автономных курьеров. Любой из них уже через пару недель доставит на Ирумкло послание о том, где мы находимся и что с нами случилось.

— Но послушай, — запротестовал Доминик, — вполне возможно, что нападение повторится. Нет никакой гарантии, что нам снова удастся выстоять. Лучше остаться здесь, зарывшись среди холмов.

— Лучше или нет — обсудим, когда дойдет до дела. Я не собираюсь упускать главный шанс на спасение. Нужно во что бы то ни стало вызвать сюда военный корабль.

Джана рассмеялась жалобным смехом, который больше походил на истерический визг.

— Я знаю, — продолжала она, — ты думаешь: корабль прилетит и обнаружит здесь меня. Сколько законов будет нарушено? А ведь власти не станут останавливаться на полдороге. Они непременно узнают о полученной от Аммона взятке. Частное поручение во время официального задания — какой будет приговор? Пожизненная каторга, не меньше.

— А как насчет тебя? — возразил Флэндри.

Она опустила ресницы, сжала губки и пошевелила бедрами.

— Я жертва обстоятельств. Мне было страшно отказаться, когда несколько здоровенных мужиков начали ставить свои условия… Зато, как только представился удобный случай, я постаралась исправить положение. Думаю, что смогу убедить командующего взглянуть на случившееся именно таким образом и даровать мне свое высочайшее прощение. А может быть, и награду. Мы ведь с ним большие друзья, с адмиралом Юлиусом.

— Ты не сможешь дожить до прилета корабля без моей помощи. Особенно если птицы снова начнут атаку, — сказал Доминик.

— Может, да, а может, нет, — ответила Джана. Выражение ее лица потеплело: — Ники, милый, зачем нам ссориться? У нас будет время составить план действий. Выдумать какую-нибудь историю или найти место, где бы ты мог спрятаться вместе с припасами, а я бы потом прилетела за тобой. Клянусь, мне очень хочется… — Она чуть было не бросилась к нему в объятия. — Клянусь, мне очень хочется тебя спасти. Ты такой чудесный! Я ни за что не позволю тебе пропасть.

— Тем не менее ты настаиваешь на том, чтобы послать курьера.

— Да.

— А что, если я откажусь тебе помогать? Сможешь справиться без меня?

— Тогда я разряжу в тебя дубинку, свяжу и стану пытать, пока ты не согласишься, — ответила девушка, немедленно подавив все эмоции. — Мне хорошо известно, как это делается. — Внезапно ее прорвало: — Ты представить себе не можешь, как хорошо я умею пытать. Ты умрешь раньше, чем я закончу. Помнишь, ты хвастался трудностями, стоявшими на твоем пути: бедный мальчик, который пытается продвинуться по службе, не имея ничего, кроме способностей. Я целовала тебя, а внутренне давилась от смеха. Потому что сама я прошла через рабство. В черной дыре Джиганната мне приходилось видеть вещи, после которых самые страшные фантазии жителей Старого Города покажутся детскими играми. Никому не заставить меня вернуться в этот ад! Бог свидетель, никому не заставить!

Джана перевела дыхание. Ее лицо снова превратилось в каменную маску. Из кармана она достала листок бумаги:

— Вот послание.

У Флэндри появился хороший шанс. Если он будет достаточно расторопным и удача проявит свою благосклонность, ему почти наверняка удастся схватить девушку.

Но внезапно пришло понимание, что рисковать не стоит. Юноша облегченно вздохнул.

— В чем дело? — Судя по голосу, состояние Джаны было близко к истерике.

Он покачал головой:

— Все в порядке. Твоя взяла — пошли отправлять послание.

Автономно пилотируемые курьеры располагались возле главной шлюзовой камеры. Доминик шагал впереди. Девушка, хотя и знала расположение отсеков на корабле, решила, что безопаснее остаться сзади. Самое удивительное состояло в том, что она легко смогла бы запустить курьера и без посторонней помощи.

После того как Флэндри согласился из соображений предосторожности дать некоторые инструкции, космическая амазонка довольно быстро разобралась, каким образом задать кораблю курс по направлению к дому: загрузить координаты пункта назначения в автопилот, отключить ручное управление и так далее. Работа с курьерами-автоматами, которых на судне было четыре, представляла еще меньше трудностей.

Курьер имел форму торпеды длиной сто двадцать сантиметров и весил сравнительно немного: любой здоровый мужчина в условиях терранской гравитации мог бы поднять подобную тяжесть без особых усилий. Внутри каждой торпеды находилось небольшое количество реактивных и гравитационных механизмов, навигационный компьютер с датчиками для отслеживания заданного курса, радио для подачи сигнала при приближении к цели, аккумуляторы энергии и крохотный отсек для груза. Грузом обычно служило письмо, или пленка, или какой-нибудь другой предмет подходящих размеров.

Нарочито покорный, Флэндри открыл один из аппаратов и отступил в сторону, ожидая, пока Джана положит послание и закроет крышку. Для удобства пользователя координаты Ирумкло были нанесены краской на корпусе машины, поэтому девушка получила возможность проверить, верно ли ее пленник поворачивает ручку наведения. Доминик выкатил аппарат на стартовую позицию. Помедлив, он сказал:

— Если не возражаешь, я поставлю в программу шестидесятисекундную задержку.

— Зачем?

— Тогда у нас останется время вернуться к пульту управления и понаблюдать за стартом. Нужно удостовериться, что курьер улетел.

— Разумно. — Джана подняла дубинку. — Но пока дело не закончено, я буду держать тебя под прицелом.

— Логично. Однако после мы можем отпраздновать наше воссоединение?

— Успокойся.

Флэндри запустил двигатель, они вернулись в кабину и принялись смотреть.

Представший с экрана вид производил тягостное впечатление. «Джеки» лежала на дне кратера рядом со стеной, которая уходила вверх и заканчивалась лишь на высоте трех километров. Диаметр кратера был так велик, что край противоположной стены терялся за линией горизонта. Темный камень во многих местах имел белый налет: диоксид углерода и аммиачный снег. Занималось утро. Теперь солнце будет в течение шестнадцати терранских дней поднимать к небу клубы пара. Повсюду были видны сгустки тумана и белые полосы дымки на фоне голубоватого свечения вечного льда.

Над головой висело темно-фиолетовое, почти черное небо. Неясно светили звезды. В столь ранний час Мимир только начинал свое безжалостное дело там, где стена кратера уходила за горизонт. Одна часть Регина представляла собой бледный полумесяц, испещренный замысловатыми узорами облаков, а другая горела, как раскаленная сталь.

Сквозь оболочку корабля проникал слабый вой ветра. Позади Флэндри раздался неожиданно просительный голосок Джаны:

— Когда курьер улетит, ты обнимешь меня, Ники? Ты будешь добр ко мне?

Тот не ответил. Его напряжение дошло до крайней точки.

Торпеда покинула наконец корабль. Некоторое время она висела в ожидании, пока бортовой идиот-компьютер распознает, что судно стоит на твердой почве, и сообразит, в какой стороне находится верх, а затем начала подниматься. Выйдя за пределы атмосферы, аппарат сумеет сориентироваться по неподвижным светилам, таким, как Бетельгейзе, и лечь на курс по направлению к Ирумкло.

Помешать ему может только… Да! Джана застонала с досады. Флэндри ликовал.

Яркая точка высоко в небе пошла в атаку. Выстроившись в одну светящуюся линию, к ней на помощь спешили другие птицы.

Доминик подошел к экрану и включил увеличение. Торпеде было нечем защищаться. Острые птичьи клювы быстро разодрали ее тонкую алюминиевую оболочку, в то время как когти крепко держали свою жертву.

Курьер обладал достаточной силой, чтобы стряхнуть с себя нападавших, но для этого ему не хватало сообразительности. К тому же полученная встряска непоправимо испортила его устройство. Долго такой подъем продолжаться не мог. Крылатым тварям удалось наконец повредить какой-то существенный элемент механизма, несчастный курьер замер и камнем полетел вниз.

— Я знал, что так случится, — прошептал Флэндри. Птица-наблюдатель заняла исходную позицию. На этот раз к ней присоединились три новые подружки.

— Они, должно быть, учуяли торпеду или получили вызов, — предположил Доминик. — Больше нет смысла пытаться, правда? Энергетические заряды курьеров могут нам еще пригодиться.

Джана, которая до сих пор не произнесла ни слова, отбросила дубинку и со слезами на глазах бросилась в объятия своему пленнику. Тот гладил ее по волосам и шептал на ухо успокаивающие слова.

Наконец девушка немного пришла в себя, взглянула на Доминика и, по-прежнему всхлипывая, произнесла:

— Ты рад, да?

— Не могу отрицать, — согласился он.

— Т-ты бы предпочел умереть, лишь бы…

— Лишь бы не быть рабом? Да, боюсь, что так.

Она долго смотрела ему в лицо, а затем, совсем уже ровным голосом, прошептала:

— В этом мы с тобой похожи.

Глава 6

Жуки обнаружили Флэндри, едва он выбрался на край стены.

Джана задержалась на корабле, чтобы собрать припасы для длительного перехода. Доминик решил тем временем осмотреть птицу, упавшую на внешний склон горы. Конечно, парящие в воздухе твари могли обнаружить его и броситься в атаку, но это было не самым страшным из того, что ожидало впереди. Скорее всего, ему удастся найти на шероховатой кромке кратера какую-нибудь яму, расселину, — одним словом, укрытие, недоступное для крылатых монстров. Если подпустить птиц поближе, можно пустить в ход бластер. По поражающей силе это оружие мало чем уступит корабельной пушке. Конечно, если мерзкие животные вызовут подмогу, на всех не хватит зарядов.

Ничего не случилось. Покрутив ручку переносной радиостанции, Флэндри отыскал частоту, на которой велась передача: щелчок и пауза, щелчок и пауза. Шифр барабанил с такой скоростью, что звучал в ушах, как непрерывное завывание. Флэндри хотелось вставить несколько реплик в этот неестественно высокий писк, но он решил не привлекать к своей персоне излишнего внимания. Он надеялся, что на такой высоте птицы не заметят притаившуюся человеческую фигуру.

В остальной части спектра, если не считать бессмысленного треска помех, радио молчало. Молчал и Велунд. Только ветер стонал над головой, под ногами скрипел снег и громыхали камни, из груди Доминика вырывалось шумное дыхание, а сердце громко стучало. Каменное дно кратера было покрыто льдом, пятнами снега, полосами тумана и издавало слабое свечение, которое тем не менее сожгло бы терранину лицо, не надень он защитного экрана. На фоне неизвестных созвездий и беспокойного диска Регина высоко в небе бежали растерзанные клочья облаков. Флэндри предстояло взобраться по почти отвесной скале.

Подъем оказался на удивление легким делом. Эрозия предоставила ему широкий выбор впадин — можно было ухватиться рукой или поставить ногу. Кроме того, при здешней силе тяжести человек в скафандре весил меньше, чем на Ирумкло без скафандра. Доминик сам не заметил, как приспособился к изменившемуся соотношению веса и инерции. Он не обратил бы на этот факт никакого внимания, но его беспокоило, что Джана не сумеет справиться со своим полегчавшим телом и таким образом замедлит их движение. К необходимости постоянно поглядывать на небо прибавилась новая неприятность: начали барахлить системы терморегуляции и обновления воздуха. Прошло совсем немного времени, и телу в скафандре стало невыносимо жарко. Флэндри покрылся потом и почувствовал неприятный запах.

«Обязательно надо будет исправить скафандры, прежде чем мы отправимся в путь, — думал он. — Когда я вернусь — если вернусь, — техническая служба получит хорошую взбучку. — Однако уже в следующее мгновение его настроение резко упало. — Что толку сердиться? Люди давно работают спустя рукава: ближние боссы ничего не понимают, дальние — далеко, а самой Империи просто наплевать, удержим мы эту часть границы или не удержим. Во времена наших дедов Терра была еще в состоянии отстаивать свои владения. Во времена отцов появился термин «мирное урегулирование», который на деле означал не что иное, как отступление. В наши дни, то есть, иными словами, в отведенное мне и моим сверстникам короткое мгновение света между двумя темными вечностями, это самое мгновение так и норовит превратиться в беспросветную ночь.

Ну нет, — горячился он, скрипя зубами и крепче цепляясь за камни, — если от меня хоть что-нибудь зависит, этому не бывать».

Вот тут-то и появились жуки.

Они выпрыгивали из-за камней и льдин — двадцать или двадцать пять крупных насекомых длиной сантиметров по тридцать — и летели по направлению к своей жертве. Каждая тварь имела десять когтистых ножек, раздваивающийся хвост и полдюжины шевелящихся антенн. В лучах Мимира их заключенные в панцири тельца горели пурпурным светом.

На несколько секунд Флэндри показалось, что он сошел с ума. Старые записи утверждали, что Велунд необитаем — и всегда был необитаем. Странно было бы ожидать чего-то другого. На планете, где царит вечный холод, где воздух разрежен, а почва перегружена металлами, где уровень радиации превышает все мыслимые нормы, ни о какой жизни не может быть и речи. Но даже если не принимать в расчет местных условий существования, остается последнее: Мимир был слишком молод. Его планетарная система образовалась всего несколько сотен мегалет назад из туманности, обогащенной тяжелыми металлами более ранних поколений звезд. Процесс конденсации еще не закончен, о чем свидетельствуют туманная дымка, обволакивающая солнце, и высокая скорость движения гигантских метеоритов. Должно пройти немало времени, прежде чем здесь могла бы начаться жизнь.

Удивлять Флэндри пришлось недолго. Смертоносные твари достигли наконец цели.

Две из них сели на шлем. Доминик услышал звон и почувствовал на удивление сильный толчок. Другие насекомые цеплялись за грудь, лезли на плечи, ползали по ногам. Челюсти грызли, когти царапали. Жуки отыскали места соединений в скафандре и принялись за дело.

Считалось, что ни одно живое существо, если оно меньше, чем словновый волк с Ллинатавра, не в состоянии оставить даже царапину на стали и пластике, которые служили защитой Флэндри. На глазах у ничего не понимающего пилота от поверхности скафандра начала отделяться и опадать блестящим дождем металлическая стружка. Белый клуб водяного пара вырвался из первого отверстия возле левой щиколотки. Трудолюбивое создание, проделавшее эту микроскопическую дырку, прилежно продолжало свою работу.

Флэндри грязно выругался. Ему удалось стряхнуть с себя одно из насекомых и наподдать паршивцу ногой. В результате этой удачно проведенной операции пострадали пальцы человека. Жук отлетел на незначительное расстояние, оправился и снова полез в драку. Доминик попытался было стряхнуть еще одного забияку, но тот лишь крепче уцепился за скафандр.

Пришлось вынимать бластер. Установив наименьший диаметр и наименьшую интенсивность луча, Флэндри установил дуло напротив первого попавшегося панциря и нажал на курок.

Мерзкая тварь и не подумала задымиться, или взорваться, или сделать какое-либо другое подобающее нормальному организму действие. Однако прошло две или три секунды, насекомое ослабило хватку, скатилось на землю и осталось лежать неподвижно.

Остальные продолжали свою яростную атаку. Флэндри обработал всех по очереди, а затем серией энергетических разрядов обезвредил тех жуков, которые не успели добраться до лакомой добычи. Несмотря на довольно крупный размер, немалую мощь и крепкий панцирь, его противники оказались на редкость уязвимы для коротких, экономных выстрелов бластера.

Двух последних, продолжавших трудиться на спине, никак нельзя было достать. Доминик увеличил диаметр луча и пустил разряд поверх системы обновления воздуха. Настырные создания упали на землю. Жар выстрела резко повысил температуру в скафандре, отчего газ начал быстрее вытекать из полученных в схватке пробоин. У Флэндри заложило уши, шумело в голове. Мысли путались.

На помощь пришла тренировка. Едва сознавая, что делает, он заклеил заплатами отверстия, восполнил недостаток воздуха из резервного баллона и лишь затем сел, глубоко вздохнул, содрогнулся от отвращения и наконец смочил пересохшие губы водой из трубки.

Придя в себя, Доминик положил пару экземпляров жуков в сумку и продолжил подъем. Добравшись до кромки кратера, он заметил останки упавшей птицы и заспешил вниз, оскальзываясь на осыпях и оледенениях. От удара о камни тело металлического хищника разлетелось на куски. Не теряя времени, терранин подобрал разбросанные части и снова полез в гору.

Обратный путь Флэндри проделал в мрачном расположении духа. Привычный вид корабля не смог улучшить его настроения. Подавленная неопределенностью и одиночеством, Джана поспешила навстречу своему спутнику, но тот, едва поцеловав ее и пригубив горячего кофе, прямо прошел в мастерскую.

Глава 7

Им предстояло пройти двести километров. Такое расстояние, согласно картам, сделанным еще на орбите, отделяло корабль от вершины, служившей пунктом назначения. Флэндри решил, что на вершине их передатчик окажется в зоне прямого действия радиоантенн центрального компьютера.

— Совсем не обязательно подходить слишком близко, — объяснил он девушке. — Если выяснится, что центр захвачен какой-нибудь гадостью, которая поедает людей, понадобится фора, чтобы унести ноги.

Джана помертвела.

— Куда бежать?

— Хороший вопрос. Но лежать и ждать смерти я не собираюсь. Я слишком труслив для этого.

Она не ответила на его шутку. Флэндри надеялся, что бедняжка не станет принимать его слова буквально. Впрочем, в них содержалась значительная доля правды.

Кратчайшая дорога шла по открытой равнине, но идти по ней Флэндри наотрез отказался.

— Лучше бы нам не высовываться, — сказал он, прокладывая кружной маршрут через горную гряду: в таких местах всегда есть где укрыться.

Сильно пересеченная местность, неопытность и нетренированность Джаны, скафандры и оборудование, которое пришлось тащить на себе, — все это обещало сильно затруднить движение. Тем не менее Флэндри надеялся проходить тридцать, а если повезет, то и сорок километров в сутки. Положение пусть и немного, но все же облегчалось некоторыми положительными качествами планеты. Во-первых, сила тяжести на Велунде была существенно меньше, чем на Ирумкло. Во-вторых, отсутствовали реки, которые пришлось бы переходить вброд, и леса, через которые всегда так трудно пробираться. И наконец, здешняя погода, по всей вероятности, мало менялась. Поскольку Велунд был обращен к Регину всегда одной и той же стороной, появлялась возможность совершать переходы при постоянном дневном свете, за исключением короткого промежутка около полудня, когда планета закрывала Мимир от своего спутника. В распоряжении путников находилось большое количество стимуляторов. «Но лучший наш стимул, — размышлял Доминик, — это страх».

Прежде чем отправиться в путь, Флэндри объявил вечер отдыха, который включал в себя хороший ужин, музыку и любовные игры, а также крепкий, здоровый сон. Тем временем судовые датчики внимательно следили за обстановкой. Вечеринка не удалась. Джана никак не могла избавиться от мысли, что все это, может быть, в последний раз. Флэндри ничем не упрекнул ее. Он уже не надеялся, что им удастся долго пробыть вместе.

Они взвалили на себя снаряжение и зашагали прочь от корабля. Точнее сказать, принялись карабкаться, сначала на стену кратера, а затем по склонам островерхих холмов и скользких, отполированных ветром ледников. Флэндри положил за правило отдыхать десять минут после каждого часа пути. Большую часть драгоценной передышки он тратил на работу с картой, гирокомпасом и секстантом, чтобы удостовериться в верности выбранного направления. Когда Джана заявила, что больше не может идти, Доминик задумчиво произнес:

— Понимаю. Ты можешь работать только лежа на спине.

Вне себя от ярости девушка тут же вскочила на ноги.

«Как бы мне не загнать ее, — думал Флэндри. — Постепенная тренировка принесет больше пользы, чем чрезмерное усилие. Не дело, если она сломается на полдороге».

«Это для тебя так важно?»

«Очень важно. Я не могу бросить девушку».

«Почему нет? С тобой она поступила бы именно так».

«Почему?.. Сам толком не знаю почему… Скажем, потому что, несмотря на сложные обстоятельства, она остается женщиной. Глядишь, на что-нибудь сгодится».

Когда бедняжку начало пошатывать, ее неумолимый спутник смилостивился и разрешил устроить привал. Он даже взял на себя почти всю работу по устройству лагеря.

Первым делом было найдено укромное место под отвесной скалой.

— Чтобы спрятаться от наших крылатых приятелей, — посмеиваясь, объяснил Флэндри. — А то, гляди, капнут на нас тем, чем капают обыкновенные пернатые, — не обрадуешься. Кстати, ты заметила, что, если к нам нагрянут наземные гости, мы легко можем забраться на эту скалу. Оттуда очень удобно стрелять, бросать камни, ругаться. Как ты думаешь, этого будет достаточно, чтобы объяснить нахалам, что их не очень-то здесь ждали?

Девушка неподвижно сидела, привалившись к большому камню. Она не нашла в себе сил улыбнуться в ответ.

Юноша наполнил воздухом пол герметичной палатки и поставил каркас. Затем, еле справляясь с напором сильного ветра, натянул материю. Поскольку температура атмосферы поднялась почти до минус пятидесяти градусов, Доминик решил ограничиться одним слоем — только наполнил его ячейки воздухом.

Заряд аккумуляторов нужно было беречь, поэтому Флэндри работал ручной помпой. Также вручную он выкачал воздух из палатки. Полной декомпрессии не понадобилось, поскольку атмосфера на Велунде состояла в основном из азота и других инертных газов. Доминик поставил внутри своего хрупкого жилища переносную систему обновления воздуха и обогреватель, проверил остаточное содержание ядовитых испарений и концентрацию углекислого газа и наконец наполнил палатку кислородом. (Оборудование для подобной процедуры весило немало, но оно было необходимо, по крайней мере до тех пор, пока Джана не придет в форму и перестанет нуждаться в частом и основательном отдыхе. Надо бы ей поспешить: тех припасов, что они смогли унести, хватит ровно на пятнадцать остановок.) Пока палатка готовилась, Флэндри наколол водяного льда. Теперь у них было что пить и на чем готовить.

Внутрь жилища измотанные путники вошли через шлюзовую камеру, сделанную из пластика. Доминик показал Джане, каким образом выпустить часть воздуха, чтобы уравнять давление внутри и снаружи скафандра. Едва освободившись от защитной оболочки, девушка упала на пол и взглянула на своего путника глазами, покрытыми пеленой усталости. Флэндри собрал дистиллятор, наполнил его льдом и поставил поверх нагревателя.

— Это еще зачем? — еле слышно пробормотала Джана.

— Чтобы избавиться от неприятных добавок. Газы типа аммиака испаряются в первую очередь и захватываются активными коллоидами в этой бутылке. Нельзя позволить ядовитым веществам отравить воздух: наша единственная система обновления едва справляется с тем, что мы выдыхаем; кроме того, когда придет время сниматься с места, мне нужно будет загнать, насколько возможно, воздух обратно в баллон. Едва начнется кипение, я прикрою выход в сосуд с ядовитыми отходами и солью воду. Иначе в нее попадут соли тяжелых металлов — на планете их великое множество. Достаточно микроскопического количества, скажем плутония, чтобы человек умер в страшных мучениях. Вдали от медицинской помощи такие отравления не лечатся. Кстати, надеюсь, ты не собираешься здесь курить. Было бы жаль нашей чистой кислородной атмосферы.

Девушка поежилась и постаралась отвлечься от мрачного пейзажа за окнами.

Ужин несколько привел ее в чувство. Поев, она подобрала под себя ноги, положила подбородок на колени и стала смотреть, как Доминик моет посуду. В ограниченном пространстве ему приходилось двигаться очень экономно.

— Ты был прав, — серьезно сказала девушка. — Без твоей помощи мне бы не выжить.

— Горячая пища, хоть и несколько пережаренная, с трудом пробилась сквозь перегородку твоего шлюзового отсека и объявила себя ужином!

— Ты знаешь, что я имею в виду, Ники. Чем мне тебе помочь?

— Последи за монстрами, — последовал немедленный ответ.

Джана вздрогнула:

— Ты действительно думаешь…

— Нет, не думаю. У нас слишком мало оснований для подобных предположений. К несчастью, кое-что мы можем знать наверняка: на планете существует по крайней мере два вида тварей, чье поведение так же опасно, как и необъяснимо.

— Это же машины.

— Ты полагаешь?

Девушка вопросительно взглянула на Флэндри из-под очаровательной рыжеватой челки. Не отрываясь от работы, он продолжал:

— Где кончается понятие «робот» и начинается понятие «организм»? Уже несколько сотен лет прошло с тех пор, как появились первые сенсорные компьютерные системы, которые по своим возможностям и сложности устройства превосходят многие виды органической жизни. Они функционируют, собирают и обрабатывают информацию, исправляют повреждения и обладают способностью к репродуцированию. Они гомеостазируют, если это жуткое слово означает именно то, что я имею в виду; некоторые даже мыслят. Несмотря на то что ни один механизм не может повторить работу живого организма или разумного существа, роботы действуют и стремятся к целям, не чуждым и человеку. Те жуки, что меня атаковали, имели под своей пурпурной эмалью металлическую оболочку, а за ней электронную начинку. Вот почему они не выдерживали разрядов бластера: высокая температура чрезмерно расплавила компоненты, рассчитанные на естественную среду Велунда. Однако мне никогда еще не приходилось иметь дело с такими замысловатыми устройствами, как эти проклятые насекомые. Я не смог как следует покопаться в их внутренностях, но самый поверхностный осмотр показал, что работают эти твари от аккумуляторов. Органами чувств им служат изумительно точные датчики: магнитные, электрические, волновые, термические… Имеются также оптическая и аудиосистемы. Воистину эти металлические жуки — правда, за одним исключением, — настолько совершенный плод инженерной мысли, что ум замирает в нерешительности: называть их роботами или искусственными животными? Это касается и птиц, которых, кстати, лучше бы назвать летающими драконами. В воздух их поднимают крылья и реактивный турбодвигатель. Когти и клювы они используют для того, чтобы рвать металл; датчики и компьютеры птиц вполне схожи с теми, что имеют жуки. Вдобавок они обладают широкой свободой действий, которая заставляет подозревать в них высокий интеллект.

Флэндри вымыл последнюю тарелку, лег на спину, и ему страстно захотелось курить.

— Что ты имел в виду, когда говорил об одном исключении? — спросила Джана.

— Легко представить роботизированную среду, основанную на самовоспроизводящихся солнечных элементах, в точности повторяющих процесс фотосинтеза, — ответил Доминик. — Подобные эксперименты уже проводились. Но у встретившихся нам существ нет ничего, что было бы похоже на устройства питания, ремонта или воспроизводства. Несомненно, где-то должно существовать место, которое время от времени посещают все механизмы, чтобы заменить неисправные детали или пополнить запас энергии. Там же, по всей вероятности, создаются новые аппараты. Естественно предположить, что такой центр расположен где-то рядом с главным компьютером. Но что делать тем роботам, которые полностью вышли из строя? Кажется, никто не принимает участия ни в них самих, ни в их удивительных деталях. Даже металл, из которого они сделаны, никому не нужен. Выходит, эта среда открыта, у нее нет никакой цели, кроме разрушения.

Юноша перевел дыхание.

— Я не верю, — продолжал он, — что наши новые знакомцы предназначены для охраны этого мира или какой-либо другой подобной работы. Кто станет строить боевые, но безоружные машины? Скорее всего, Велунд заражен какой-то техногенной проказой. До тех пор пока обстановка не прояснится, мы должны придерживаться предположения, что всякий встретившийся нам на пути аппарат хочет нас уничтожить.

В течение следующих переходов терранам пришлось несколько раз прятаться, когда какая-либо механическая тварь проходила или пролетала мимо. Иногда это были птицы, кружащие высоко в небе. Однажды крылатый хищник спикировал на неизвестную жертву, скрытую за гребнем холма. Встретилась им также пара охотников размером с собаку, с огромными челюстями и длинной щетиной датчиков. Электронные псы ловко перебирали своими шестью ногами в поисках добычи. Затем появилось более крупное существо на гусеничном ходу, которое двигалось по дну лощины. Кроме гусениц у экзотического трактора имелся рог и длинный раздвоенный хвост. Дважды Флэндри посчастливилось быть свидетелем схватки: сначала жуки облепили шагающий шар красного цвета с ракообразными клешнями, а затем нечто напоминающее удава сцепилось с самодвижущимся стенобитным орудием. Исход обоих побоищ подтвердил умозаключения Доминика. Проигравшие остались лежать там, где их застигла смерть, а победители продолжили поиски новых врагов. Останки прежних сражений указывали, что таким же образом заканчивались и другие встречи.

В остальном путешествие представляло собой тяжелую, нудную работу. Трудности переходов не оставляли ни возможности, ни сил подумать о смысле всего увиденного за последние дни. Флэндри давно перестала волновать мысль о встрече с машиной-убийцей. Пусть случится то, что должно случиться. В нем жила уверенность, что беспокоиться, в сущности, не о чем. Пока не о чем. В этом просторном, холмистом краю всегда найдется место, где спрятаться. При известной доле осторожности ему с Джаной удастся достичь намеченной цели. Дальше начнется совсем другая история.

От него не укрылся факт, что радиопередача на нестандартной частоте, которую использовали роботы, постепенно становилась все более интенсивной. Не удивительно. Путники приближались к той точке, которая в былые дни являлась центром всех операций. Она и сейчас оставалась центром — центром происходившего на планете кошмара.

«Воистину кошмар, — мысль Флэндри едва пробивалась сквозь пелену крайней усталости. — Что же случилось на Велунде? Чья злая воля построила фабрику по производству хищных машин? Быть может, произошел несчастный случай? Невдалеке отсюда велись военные действия. Сильный взрыв вполне мог повредить центральный компьютер».

Оба объяснения имели свои недостатки. Электронные звери не могли составить серьезной конкуренции современному оружию. Их стальные челюсти и клювы способны угрожать лишь жизни двух беззащитных людей — один-единственный хорошо вооруженный корабль, снабженный системой обнаружения, с командой в состоянии боевой готовности, расправился бы с хищниками в мгновение ока. Гипотеза о намеренном вредительстве на поверку выходила полным абсурдом. Что же касается второго предположения, о повреждениях в управляющем центре, то, во-первых, главный компьютер должен быть защищен массивным экраном и обладать достаточными средствами для саморемонта, тем более что на этой планете так велика вероятность попадания метеоритов. А во-вторых, даже если предположить, что в центре произошла непоправимая поломка, неисправный компьютер с несколькими вышедшими из строя компонентами не мог бы создать высокотехнологичные аппараты, подобные тем, что обитают на Велунде.

Флэндри оставил попытки объяснить происшедшее.

Наконец наступил момент, когда он и Джана оказались всего в часе ходьбы от вершины служившей им целью горы. Они отыскали пещеру, скрытую за высокими остроконечными скалами, и разбили палатку.

— Палатка останется здесь, — сказал Доминик. — Слишком много времени уходит на то, чтобы разбирать ее, а затем снова ставить. Кроме того, нельзя позволить, чтобы каждый раз, как мы разбиваем лагерь, терялось такое количество драгоценного кислорода. Если нам не удастся получить помощь или, чего доброго, за нашими шкурами начнется охота, придется бросить свой груз. Думаю, палатке будет уютно в этом милом, укромном месте.

— Когда подадим сигнал? — спросила девушка.

— Не раньше, чем проспим по меньшей мере двенадцать часов. Я хочу как следует отдохнуть.

Джана и сама так устала, что немедленно провалилась в глубокий сон.

«Утром» Флэндри несколько воспрял духом. Он насвистывал, когда лез вверх по склону, а на вершине объявил:

— Я назову тебя горой Девы.

Тем не менее во время подъема его внимание было сосредоточено на лежащей перед ним местности.

Сзади и по обеим сторонам от путников царило ставшее уже привычным нагромождение валунов, ледяных глыб и иссиня-черных теней. Сверху мрачно нависало небо, бежали редкие облака, мерцали звезды. Мимир теперь изливал свое сияние совсем рядом от тусклого в центре и яркого по краям диска Регина. Выл ветер. Доминику приятно было находиться внутри теплого, пусть даже дурно пахнущего скафандра.

Впереди, как показывали топографические карты, начинался крутой обрыв. Подобная крутизна была бы непреодолима на планете с большей силой тяжести. На горизонте ландшафт разглаживался. Вероятно, там и лежала равнина, на которой располагался центр. Флэндри заметил, что часть открытого пространства разбита на квадраты. С помощью бинокля ему удалось разглядеть несколько объектов неизвестного назначения и крестообразные верхушки четырех радиоантенн. Одни из них возвели люди до того, как покинули Велунд. Другие были поставлены позднее на неосвоенных землях. Еще на орбите датчики корабля обнаружили, что установка радиопередающих мачт продолжается. Строительство вели рабочие роботы. Доминик решил было двигаться к одной из строительных площадок, но затем передумал. Тамошние машины выполняли слишком специализированную работу. Их мозг не был способен понять его проблему. Кроме того, ближайшая площадка находилась слишком далеко от «Джеки».

Флэндри установил передатчик на легкий треножник. Подключил вспомогательный аппарат со штепселем для радиоприемника, встроенного в шлем скафандра. Присев на корточки, привел в действие поворотный механизм и направил луч передающего устройства на одну из мачт. Джана молча ждала. Ее лицо было еще более мрачно и напряженно, чем лицо Доминика. Глаза светились нездоровым блеском.

— Начали, — произнес Флэндри.

— Боже милосердный, помоги нам, — услышал он шепот в наушниках. На секунду пришла в голову мысль, что, возможно, именно в религии заключена причина беспокойства, которое гонит девушку по свету в течение всей жизни, начиная с кошмарного детства. Но сейчас не время для молитв: нужно было сохранять тишину.

Передатчик работал на стандартной частоте: «Два терранина. Потерпели аварию. Необходима помощь. Отвечайте». И снова. И снова. Никакого ответа, кроме потрескивания космических помех.

Доминик попытался переключиться на частоту роботов. Цифровой код продолжал тарабанить без всяких видимых изменений.

На других частотах повторилось то же самое.

После бесплодных попыток, продолжавшихся более часа, Флэндри выключил передатчик и поднялся. Мускулы болели, во рту пересохло, из глотки вместо голоса вылетал какой-то хрип.

— Боюсь, ничего не вышло.

Джана сидела на переносном унитазе, который помимо своего прямого назначения использовался как стул, предохраняющий от лютого холода почвы… Она была в отчаянии.

— Значит, все кончено.

Ее спутник вздохнул:

— Обстоятельства могли бы сложиться более благоприятно. Исправный компьютер отозвался бы немедленно на сигнал о помощи. — Он замолчал. Ветер хохотал над ними. Звезды насмешливо подмигивали. Флэндри расправил плечи: — Придется самому все проверить.

— Ты собираешься идти по открытой равнине? — Джана быстро встала. Перчатки ее скафандра впились в руку юноши. — Тебе не выжить. На тебя набросится целая стая этих монстров.

— Может, набросится, а может, и нет. Как мы видели с корабля, в тех местах, где села «Джеки», роботы существенно отличаются от своих собратьев. Например, если бы война происходила и здесь, повсюду бы валялись обломки испорченных машин, тогда как на деле их нет. В любом случае это наша последняя надежда.

Он погладил девушку по голове. Жест вышел покровительственным, отеческим, что, впрочем, в сложившихся обстоятельствах не так уж далеко отстояло от правды.

— Ты останешься в палатке и будешь ждать.

Джана облизнула губы и произнесла:

— Нет, я пойду с тобой.

— Ого! Смотри, не сломай себе шею.

— Лучше сломать себе шею, чем медленно подыхать от голода. А это непременно произойдет, если я останусь одна. Я не буду тебе обузой, Ники. Я теперь стала сильнее. Если нам не придется тащить прежний груз, я от тебя не отстану. Всегда лучше иметь лишнюю пару глаз и рук.

Флэндри задумался.

— Ну хорошо, раз ты настаиваешь.

«Эта женщина умеет цепляться за жизнь. Думаю, от нее будет прок, — размышлял он. — Тем более что у нее столько причин держаться рядом со мной. Например, страх, что я, не дай Бог, найду что-нибудь ценное, а она останется в стороне».

Глава 8

Едва они приблизились к равнине, наступило затмение.

Тонкий сияющий серп — все, что осталось от Мимира после того, как его закрыл Регин, — сузился, а затем и вовсе исчез. Появился черный матовый диск, покрытый блеклыми, мерцающими, красноватыми огоньками и окаймленный зловещей багровой полосой.

Флэндри предполагал, что так и случится. Звезды, сразу же усыпавшие все небо, и два маленьких серпа соседних лун хорошо освещали дорогу осторожным путникам. Они могли воспользоваться своими фонарями, но предпочитали пока не рисковать и не привлекать к себе внимания.

Они забыли предусмотреть резкое падение температуры. Сгустился туман, и через несколько минут мир погрузился в густой, текучий мрак. Некоторое время спустя хлесткий, пронзительный ветер принес снег. «По большей части углекислый газ, — догадался Флэндри. — Может быть, немного аммиака». Он согнулся от резкого порыва ветра, мельком взглянул на гирокомпас и прибавил ходу.

Джана схватила его за руку.

— Разве мы не переждем бурю? — Ее голос был едва различим в окружающем вое.

Он покачал головой, а затем, поняв, что представляет сейчас для девушки едва различимую тень, произнес:

— Нет. У нас появился хороший шанс проделать часть пути без страха быть замеченными.

— Первая удача за последнее время.

Флэндри не стал говорить, что, когда шторм утихнет, они окажутся в неведомой, враждебной местности и обратной дороги уже не будет. Но что им теперь терять? Путешествие продолжалось. Затем Доминику почудилось, что в его наушниках появился шум, напоминающий грохот движущейся машины. Ему показалось даже, что ноги ощутили дрожание почвы. Он изменил направление, но девушке не сказал ничего.

Затмение должно было длиться около двух часов. Станция на другом краю равнины, по-видимому, оставалась вне зоны полной темноты, лишившись при этом удовольствия лицезреть Регин в ночном небе. Полный диск планеты изливал на свой спутник мягкий свет невероятной красоты.

«Сомневаюсь, чтобы роботы могли ценить такого рода пейзажи, — думал Флэндри, аккуратно ставя ноги мимо булыжников и сугробов. — Разве что центральный компьютер… Возможно. Имперская промышленность теперь мало выпускает машин, полностью моделирующих сознание. Какая от них польза, если освоение новых областей Вселенной практически прекратилось. Приходится признать, что я знаю о подобных аппаратах гораздо меньше, чем мои предки. Однако легко догадаться, что «мозг», обладающий такой мощью, обязательно будет развиваться в направлениях, не связанных с повседневной работой. Его основная функция — помогать людям-специалистам. С этим связано и его основное желание: стать похожим на человека. Но в промежутках между поисками месторождений, строительством, погрузкой кораблей — привычными однообразными обязанностями, которые занимают незначительную часть возможностей компьютера, — не случается ли так, что в этих промежутках он направляет свои сенсорные датчики в ночное небо и созерцает?»

Сквозь падающий снег начали пробиваться лучи дневного света. От прежнего пронзительного ветра осталось только легкое дуновение. Холмистая местность под ногами путников быстро разглаживалась. Спуск в равнину еще не закончился, а туман уже отступил: сгустившийся от холода газ снова растворился, согретый теплом Мимира.

Стараясь приглушить голос, Флэндри сказал:

— Соблюдаем радиомолчание. Двигайся как можно тише.

Вряд ли была необходимость в подобном приказе: в наушниках терран пищал цифровой код, а впереди раздавался металлический грохот.

Но Велунд вновь преподнес сюрприз опытному пилоту. Доминик рассчитывал, что туман будет подниматься постепенно, по мере того как сами они будут спускаться вниз, так что и он, и Джана успеют оценить обстановку, прежде чем выйдут на открытое пространство. Наблюдения, сделанные на орбите, подтверждали это предположение. В течение нескольких минут мгла скрывала терран. На расстоянии двух метров мокрые камни и льдины, быстрые ручьи, дымящиеся лужи скрывались за белой пеленой.

Развиднелось в одно мгновение. Сначала появились просветы, сквозь которые стала видна равнина, кишащая машинами. Просветы расширялись с удручающей быстротой. Туман сгущался в небольшие облачка, которые некоторое время парили в воздухе и затем исчезали.

Джана закричала.

Флэндри осенило внезапное прозрение: «Как же я сразу не догадался? Велунд долго прогревается после ночи, длящейся полмесяца. После двухчасового затмения все происходит гораздо быстрее. Кроме того, при низком давлении испарение гораздо интенсивнее. То, что я видел из космоса и принял за наземные туманы, было на самом деле облаками вроде тех, которые бегут сейчас высоко в небе».

Он отбросил запоздалые догадки. Все внимание сосредоточилось на том, что происходило вокруг. В руке Доминика появился бластер.

Хотя рядом за спиной нависала гора, путники уже вышли на равнину. Равнины на Велунде не были идеально плоскими. Они бугрились, топорщились остроконечными скалами, устраивали ловушки в виде узких расщелин. Морщинистая поверхность была усыпана крупными булыжниками. Кое-где попадались ледяные поля. Терране вошли в район, разбитый на квадраты. Линии располагались на расстоянии километра друг от друга и бежали с севера на юг и с запада на восток, строго сохраняя перпендикулярность. Где кончалась размеченная область, нельзя было определить: последние клетки исчезали за горизонтом. Им случилось пройти мимо одной из таких линий. Она представляла собой широкую полосу, засыпанную черными гранулами неизвестного происхождения, которые постепенно спекались в единую массу. Но по-настоящему их занимало только одно: роботы. Метрах в ста справа от них бежали три шестиногих пса. Чуть подальше слева катился однорогий гусеничный гигант. Впереди на довольно приличном расстоянии, хотя и не таком большом, чтобы путники надеялись остаться незамеченными, перемещалось с полдюжины различных монструозных тварей. Под ногами в несчетном количестве прыгали и ползали жуки. В небе парили птицы. Флэндри обернулся и увидел, что путь к отступлению отрезан многоножкой, которая несла на себе циркулярную пилу.

Джана опустилась на колени. Доминик скрючился рядом, ожидая первой атаки. Ничего не случилось. Убийцы пренебрегали своей жертвой. Они и друг на друга не обращали никакого внимания. Нельзя сказать, что такой исход дела явился для Флэндри полной неожиданностью. И все же он испытал громадное облегчение, даже голова закружилась. Потом ясно увидел: все машины движутся к одной точке. Цель скрывалась за линией горизонта, но нетрудно было догадаться, что это за цель: металлические монстры направлялись к главному компьютеру.

Джана начала смеяться, громче и громче. Испугавшись истерики, Доминик толкнул девушку так, что та села на землю.

— Прекрати! Не то я вытрясу из тебя эти глупости.

Слова не произвели на нее никакого впечатления. Он взял бедняжку за лодыжки, перевернул вниз головой и хорошенько потряс.

Пока она всхлипывала и шмыгала носом, пытаясь совладать с собой, Флэндри нежно обнял девушку. Но поверх ее плеч он продолжал наблюдать за роботами. Большинство из них имели крайне потрепанный вид, с дырами на шкурах и оторванными конечностями. Немудрено, что в тумане раздавались такой лязг и грохот. Некоторые, однако, выглядели вполне целыми. — только вмятины да царапины. Вероятно, у этих заканчивался заряд аккумуляторов.

Наконец Джана пришла в себя, и Доминик смог объяснить:

— Я всегда предполагал, что те аппараты, которым посчастливилось уцелеть в битвах, должны заправляться и проходить ремонт где-то в этом районе. Гм… один Центр не в состоянии обслуживать весь Велунд… Скорее всего, монстры не отваживаются удаляться слишком далеко от точки заправки… Вдобавок мы обнаружили, что на планете ведутся строительные работы, сеть передающих антенн расширяется, возможно, планируются новые центры… Одно ясно: на этих квадратах царит перемирие. В любом другом месте металлические твари запрограммированы атаковать все, что движется, за исключением особей их собственного вида. А здесь они сущие агнцы. По крайней мере, мне так кажется.

— Значит, мы в безопасности?

— Не знаю, не уверен. В чем причина их сумасшествия? И все же попытаемся дойти.

— Дойти куда?

— До центра, конечно. Только надо держаться подальше от этих приятелей. Ими кто-то или что-то управляет. Вероятно, заправочная и ремонтная станция находится недалеко от старого места расположения главного компьютера.

— Старого?

— Неизвестно, существует ли он теперь, — напомнил Флэндри.

Несмотря на все передряги, он испытывал радость: он был жив. Какое это чудо, что руки сгибаются, каблуки вдавливаются в почву, легкие вдыхают, немытая голова чешется.

Регин начал прибывать. Тоненький серп стал удаляться от ослепительного пятна Мимира и увеличиваться в размере. В небе горели звезды. Джана, утомленная недавней нервной вспышкой, шла молча. Она вполне пришла в себя, и, если Флэндри положит ее на спину внутри палатки…

Путники пересекли очередную линию. Доминик насвистывал. Через мгновение он тронул девушку за руку и показал:

— Смотри.

Из глубины квадрата, в который они только что вступили, на них надвигалось новое, прежде невиданное чудовище. Размером оно было со взрослого мужчину. Шкура монстра горела золотом. Громадные крылья, какие бывают у летучей мыши, отливали всеми лучами радуги. Крылья помогали роботу прыгать на длинных ногах с копытами и шпорами. Туловище напоминало горизонтально положенный бочонок. Сзади тащился хвост, впереди торчали шея и голова. Нелепое существо пучило оптические сенсоры, топорщило звуковые датчики (в голове, по всей видимости, располагался компьютер). Вместе с гривой дыбом стоящих антенн эта голова напоминала мрачную карикатуру на лошадь. Из передней, закрепленной на шарнирах части торчало копье.

— Не правда ли, это милое создание напоминает детскую лошадку с крыльями? — произнес Флэндри. — К нему бы добавить маленькую девочку с бантом…

Его острота оборвалась на полуслове.

Джана пронзительно завизжала. Крылатое чудовище повернулось и огромными прыжками начало приближаться. Его копье было нацелено на терран.

Глава 9

Точнее говоря, на Джану. От испуга та не могла сдвинуться с места.

— Беги! — заорал Флэндри и бросился наперерез Машине-убийце, стреляя из бластера. Луч, ударяясь о Металлическую оболочку, разбрызгивал искры.

Джана пустилась наутек. Робот последовал за своей жертвой, не обращая на Флэндри ни малейшего внимания. Разряды бластера были дракону нипочем.

«Должно быть, эта тварь защищена от энергетических лучей. Раньше такого не было». Доминик до предела увеличил мощность разряда. Огненные брызги отскакивали от металла. Монстр как ни в чем не бывало продолжал преследовать девушку.

— Давай ко мне! — крикнул Флэндри.

Она услышала. Но в этот же миг копье попало ей в спину. По счастью, удар пришелся в кислородный баллон, который был прочнее оболочки скафандра. Джана упала лицом вниз, перевернулась и снова вскочила на ноги. Машина захлопала крыльями, затанцевала вокруг своей жертвы, пытаясь напасть на нее спереди.

Флэндри прыгнул и ухватился руками за лошадиную шею, а ногами сжал тело чудовища. Металлические крылья ударялись друг о друга чуть выше того места, где сидел бесстрашный наездник.

Несмотря на нахальство терранина, дракон продолжал охотиться только за Джаной. Однако Флэндри своей массой придавил его к земле. Монстр начал спотыкаться. Ловко извернувшись, Доминик выстрелил в правое крыло. На этот раз луч пробил листовой металл и покорежил основу оболочки. Раненое чудовище, трясясь и брыкаясь, рухнуло на бок. Немыслимым образом Флэндри удалось не свалиться на землю. Он приставил дуло бластера к голове убийцы и нажал на курок. Защитный экран скафандра потемнел — таким ярким оказалось отражение. Жар невыносимо жег лицо.

Неожиданно все успокоилось: Флэндри все-таки нашел уязвимое место.

Хватая открытым ртом горячий после выстрела бластера воздух, ощущая, что нижнее белье пропиталось потом, а мускулы болят от полученных ушибов, полумертвый победитель неуклюже перелез через неподвижную тушу и попытался подняться на ноги. Попытка удалась лишь после того, как к нему подошла Джана.

Глоток воды и таблетка стимулятора вернули Доминику часть утраченных сил. Он взглянул на поверженную машину и подивился ее своеобразной красоте. Она отдаленно напоминала какого-то сказочного рыцаря. Рука Флэндри словно сама по себе поднялась в салюте, и его голос прошептал:

— Слава тебе, храбрый воин.

— Что? — тоже шепотом спросила Джана.

— Так, ничего. — Флэндри усилием воли заставил мозг позабыть о боли, а тело — перестать дрожать. — Что ж, пошли.

— Пошли.

Пережитый страх сильно подействовал на девушку, совершенно ее опустошил. Бедняжка повернулась и на негнущихся ногах зашагала в сторону горы.

— Минутку, — Флэндри схватил беглянку за плечо, — куда это ты направилась?

— Обратно, — равнодушным голосом ответила та. — Пока нас кто-нибудь не сожрал.

— Сидеть в палатке или в лучшем случае на корабле и ждать смерти? Нет уж, спасибо. — Доминик развернул свою спутницу на сто восемьдесят градусов. Джана слишком устала, чтобы сопротивляться. — На-ка, проглоти таблетку.

Как он ни храбрился, но у него самого едва ли осталась хоть капля надежды. Центр находился на противоположной стороне разлинованного поля. Им оставалось идти еще километров десять. Что, если здесь, вблизи от главного компьютера, роботы были запрограммированы атаковать антропоморфных существ? «Что же, вскоре мы выясним это. Почему бы и нет?»

Появилась новая машина. Сперва терране увидели яркую точку на горизонте: металл отражал лучи Мимира. Уже через несколько минут точка обрела форму. Двигалась она точно по направлению к затравленным путникам. Размеры движущегося объекта пугающе увеличивались. Флэндри выругался.

Схватив Джану за руку, он побежал к огромному, размером с дом, камню. Может быть, с вершины валуна удастся отбиться от монстра.

Но тот прошел мимо.

Джана со слезами на глазах шептала благодарственные молитвы. Прошло несколько секунд, прежде чем Флэндри смог прийти в себя после неожиданного избавления. Он крепко сжимал в объятиях девушку и наблюдал за происходящим.

Машина не собиралась драться. Это была всего-навсего самодвижущаяся платформа с парой хватательных приспособлений.

Безобидное создание погрузило останки копьеносца и отправилось восвояси.

— Ремонтник, — выдохнул Флэндри. — Неудивительно, что мы не нашли в этой местности никаких обломков.

Джана пожала плечами.

Тщательно подбирая слова, Флэндри произнес:

— Перед нами два вида роботов-убийц. Один из них свободно перемещается по планете, сражается с каждым, кто встанет на его пути, а сюда приходит — если, конечно, в состоянии прийти — только для ремонта. В маркированной области строго соблюдает перемирие. Другой вид машин постоянно находится здесь, не вступая, однако, в схватку с первым видом. В случае поражения его останки аккуратно убираются. — Доминик озадаченно покачал головой: — Не могу понять, хорошо это для нас или плохо. — Взглянув на Джану, он произнес: — Как ты себя чувствуешь?

Наркотик, который приняла девушка, начал оказывать свое действие, но он не мог сотворить чуда. Невозможно стимулировать ресурсы, если они давно исчерпаны. Тем не менее на некоторое время и Флэндри, и Джане достанет сил, чтобы быть бдительными, трезвыми, хладнокровными, сильными и быстрыми. «Нам просто необходимо дойти до цели раньше, чем кончится действие метаболика», — подстегивал себя Доминик.

Губы девушки искривились в подобии улыбки.

— Кажется, мне лучше, — сказала она. — Ты уверен, что нужно идти дальше?

— Не уверен. Но мы все равно пойдем.

Следующие два квадрата оказались пусты. Машина стояла в соседней клетке слева. Минуя опасное место, терране не спускали с нее глаз. Цилиндр на гусеничном ходу, повыше и пошире человека, имел две руки с огромными кувалдами на концах. Его голову, если верхнюю часть этого странного создания, в которой находились датчики, можно назвать головой, увенчивал ряд зубцов, напоминавший крепостную стену старинного замка. Нелепая фигура гусеничного молотобойца что-то смутно напоминала Флэндри, но воспоминание тут же исчезло, едва успев появиться. В напряженной, чреватой любыми неожиданностями обстановке не хватало времени на размышления. Джана отвлекла его внимание:

— Ники, может быть, каждый из них перемещается внутри одного квадрата?

— И охраняет только собственную территорию? — Флэндри осенило. Он впечатал кулак в ладонь другой руки. — Точно. Перед нами схема охраны Центра… от роботов, которые не выполняют правил поведения на размеченной равнине… система защиты… но в таком случае весь Велунд — единая система защиты. Именно так. Встречавшихся нам диких роботов, ремонтную машину и прочие механизмы стражи считают безвредными и оставляют в покое. Мы же не укладываемся в их программу, потому-то за нами и охотятся.

— Но охраняются далеко не все квадраты, — возразила девушка.

Доминик пожал плечами:

— Может быть, некоторые патрульные роботы находятся сейчас в ремонте. — Радость сделанного открытия несколько поугасла. — Главное, мы выяснили, что есть возможность пройти равнину. Или напрямую, пересекая линии, или вдоль границы размеченной территории. Достаточно избегать клеток с машинами. Конечно, придется внимательно смотреть, чтобы какая-нибудь тварь не спряталась за камнем или в яме. — Он толкнул свою спутницу плечом. — Не тушуйся, милая, как-нибудь прорвемся.

Его слова воодушевили Джану. Ободренные вновь появившейся надеждой, они быстро пошли вперед.

Через два километра пути, когда они обогнули небольшой холм, в поле их зрения появилась новая фигура. Джана пронзительно закричала:

— Ники, человек!

Флэндри резко остановился и трясущимися руками приставил к глазам бинокль. Объект и вправду имел довольно неприятное сходство с мужчиной, облаченным в широкий скафандр. Однако некоторые детали выдавали подмену, да и стоял он неестественно неподвижно: не человек, а сторожевая башня. Кроме того, антропоморфная фигура была вооружена щитом и мечом. Вернее сказать, руки воина оканчивались этим доисторическим оружием. Доминик опустил бинокль.

— Нет, нам повезло значительно меньше, — сказал он. — В сущности, нам вовсе не повезло. Не сомневаюсь, что любой, кто несет здесь караульную службу, готов нас уничтожить. К сожалению, мы видим еще одну разновидность робота-охранника. — Флэндри сделал жалкую попытку пошутить: — Выходит, опять идти в обход. Сдается мне, что я слишком много занимаюсь спортом.

— Ты бы мог уничтожить его.

— Трудно сказать. Если этот робот похож на нашего прежнего приятеля-рыцаря, в чем я мало сомневаюсь, значит, он хорошо защищен от энергетических лучей. Кроме того, мне бы не хотелось расходовать заряд бластера. Я и так сильно потратился в предыдущей схватке. Еще одна стычка, и мы останемся без оружия. — Флэндри изменил направление движения. — Мы пройдем по диагонали мимо владений вон того безобидного, на первый взгляд, парня.

Джана посмотрела туда, куда указывал палец Доминика, и увидела три новые сверкающие фигуры: нелепая копия лошади и пара антропоморфных механизмов. Еще несколько их собратьев, по всей видимости, были скрыты за неровностями ландшафта. Машина, которую имел в виду Флэндри, находилась ближе всех, слева от выбранного маршрута. Снова на пути терран оказался цилиндр, на этот, раз более высокий и узкий, чем его предшественник-молотобоец. На гладкой поверхности робота не было заметно никаких конечностей. Коническая голова охранника раздваивалась посередине, и над ней торчал частокол антенн.

— Должно быть, наблюдатель, — выдвинул предположение Доминик.

Они уже прошли неподвижную долговязую фигуру, когда Джана неожиданно закричала.

Флэндри повернулся. Робот покинул свой квадрат и двинулся к ним. Основание цилиндра на метр возвышалось над почвой. В промежутке клубились пыль и яркие кристаллики льда. «Воздушная подушка», — немедленно сообразил пилот. Он лихорадочно осматривал местность в поисках убежища. Ничего подходящего. В этом квадрате были лишь базальтовое плато да ледяные поля.

— Беги! — закричал Доминик, отступая спиной и доставая бластер.

Сердце бешено колотилось, дыхание стало прерывистым. Воздух в скафандре не успел остыть после последней схватки.

Белый огненный луч тянулся к нему. Робот промахнулся лишь самую малость. Флэндри почувствовал жар горячего газа, а оттуда, куда угодил энергетический разряд, поднимались клубы пара. Следом громыхнул взрыв.

«Этот парень вооружен!»

Флэндри рефлекторно ответил выстрелом на выстрел. Луч бластера отскочил от стальной шкуры. Машина продолжала свое движение. Прямое попадание с более близкого расстояния оставило бы дыру и в скафандре, и в теле Флэндри. Пилот выстрелил еще раз и приготовился бежать.

«Только бы запутать этого жестяного ублюдка». Доминик бросился бежать в другую, нежели Джана, сторону. Его длинные, сильные ноги давали ему слабую надежду обогнать свою смерть, достичь какой-нибудь естественной баррикады, занять оборону.

Каждую секунду он ждал выстрела. Он почти добежал до следующей линии, когда неожиданно осознал, что в него никто не стреляет. Флэндри остановился и обернулся назад.

Робот, похоже, остановился в тот же момент, когда цель раздвоилась. Его голова, словно в недоумении, поворачивалась из стороны в сторону. Именно в недоумении, потому что потерять из виду Джану или Флэндри он никак не мог.

Наконец машина двинулась в сторону девушки. Флэндри выругался и побежал ей на выручку. Терранка имела хорошую фору, но цилиндр двигался гораздо быстрее. Тем более что, если долговязый охранник пересек одну линию, он с тем же успехом мог пересечь и другую. Ноги пилота спотыкались о камни. От недостатка кислорода кружилась голова, в глазах мелькали черные пятна. Подбежав ближе, юноша выстрелил — промах. Он прибавил ходу. Еще один выстрел — на этот раз точно в цель.

Робот замедлил движение, повернулся, словно намереваясь рассмотреть объект, от которого исходила опасность, затем возобновил преследование девушки. Флэндри с силой надавил на спусковой крючок — страж оказался объят сверху донизу пламенем. Джана пересекла границу квадрата. Самодвижущийся цилиндр остановился как вкопанный.

«Ну… Ну…» — билось в мозгу Доминика. Робот пошевелился, приподнялся над землей и медленно, слегка покачиваясь поплыл к Флэндри. Казалось, что он не ранен, а — как бы сказать? — растерян.

«Я не должен был иметь бластер, — неожиданно прозвучало в голове Флэндри. — С моей формой мне бы следовало носить щит и меч». Это же очевидно.

На проверку гипотезы времени не было. Он знал лишь, что должен попасть в квадрат, где находилась Джана. Антропоид с громоздким вооружением вместо рук не должен хорошо ползать — Доминик встал на четвереньки и трусливо попятился назад. Долговязый детина двинулся за ним, но не слишком быстро. Его ограниченный компьютер — слабоумный мозг маньяка — отказывался понять, что за странное существо тут ползает и что с ним нужно делать.

Терранин пересек линию. Робот опустился на землю.

Флэндри поднялся на ноги и поплелся к Джане. Та свалилась в нескольких метрах от границы квадрата. Доминик лег рядом, его сознание тут же окутал мрак.

Через несколько минут, после того как система обновления воздуха очистила атмосферу и ожившие клетки напились кислорода, Доминик пришел в себя и сел. Охотившаяся за ними машина убралась на середину соседней клетки и теперь выглядела ярким пятном в ряду других пятен на фоне темного неба. Индикатор заряда бластера показывал значение, близкое к нулю. Можно, конечно, заправить оружие из переносного аккумулятора, но тогда обделенными останутся системы жизнеобеспечения, что еще хуже.

Джана также поднялась с земли, уткнула голову в колени и заплакала.

— Нет никакой надежды, Ники. Нам ни за что не дойти. Нас убьют, обязательно убьют. А если и дойдем — что нас там ожидает? Существо, которое создает механизмы-убийцы? Давай вернемся. Ведь мы можем вернуться тем же самым путем, верно? У нас так мало времени. Давай проведем его вместе…

Доминик утешал отчаявшуюся девушку до тех пор, пока холод и неровности камня, на котором он сидел, не проникли сквозь оболочку скафандра. Юноша поднялся, с трудом разгибая онемевшие члены, и помог своей спутнице встать на ноги. Когда Флэндри заговорил, его голос прозвучал странно даже для него самого:

— Еще совсем недавно я был готов с тобой согласиться, дорогая. Но теперь, кажется, мне стало понятно, как работает эта система. Ты обратила внимание на поведение слона?

— Слона?

— Смотри. Раньше шахматный конь, а теперь слон атаковали в том случае, если нарушены границы отведенного им квадрата. Мне думается, что движение фигур по доске зависит от того, какое вслед за тем последует сражение. Например, слон может передвигаться с целью нападения только по диагонали. Каждая фигура запрограммирована таким образом, чтобы вступать в сражение лишь с одним противником, причем противником определенного вида. — Флэндри обратил свой взор в сторону скрытой за горизонтом цели. — Похоже, что антропоидам отведена роль пешек. Почему? Пешки — самые многочисленные фигуры на доске, а компьютер тоскует без людей.

Девушка прижалась к своему защитнику.

— Компьютер?

— Несомненно. Никто другой не смог бы сотворить такое. Он использовал все имеющиеся в наличии инженерные средства, а может быть, выстроил несколько дополнительных заводов. Одинокому мозгу нет нужды раскрашивать клетки в разные цвета, ему и так известно, где какой квадрат. Если б не однообразие расцветки, я бы давно понял, что мы находимся на гигантской шахматной доске. — Юноша поморщился: — Впрочем, если б я это понял, мы бы сейчас сидели в палатке и готовились к смерти. Что ж, в путь. — Он подтолкнул девушку в спину.

— Куда мы пойдем? — заныла та. — Давай уж лучше останемся, где стоим.

— Не трусь. Нам бы только изучить позицию и выбрать те клетки, на которые ни одна фигура не может попасть.

Некоторое время они шли молча.

— Думаю, компьютер разделил свое внимание на три части. Одна часть следит за движением диких роботов. Две другие, никак не сообщаясь между собой, являются игроками. Возможно, в их соперничестве и заключена причина того, что компьютер не заметил странных событий сегодняшнего дня. Не удивлюсь, если он вообще уже не способен ничего заметить без хорошего пинка.

Двигаясь зигзагами, Флэндри вывел Джану на благословенную неразмеченную землю и направился вдоль границы внешних квадратов. По дороге они увидели робота, который, по всей видимости, играл роль короля. Человекообразная фигура высотой в четыре метра, облаченная в домашнее платье давно ушедших веков, была украшена сверкающей бриллиантами короной. Оружия при нем не наблюдалось.

Позже Доминик узнал, что король является пленником божественной справедливости.

Путники достигли старинных построек. Суетившиеся вокруг рабочие механизмы держали здания в хорошем состоянии. Флэндри остановился перед главным сооружением. Настроил радио на стандартную частоту.

— На таком расстоянии, — обратился он к тому, что находилось за толстыми стенами, — ты должен принять мою передачу.

Вначале в наушниках слышался только писк кода. Затем медленно, глухо, но вместе с тем приобретая уверенность с каждым следующим словом, как обычно бывает с людьми, пробудившимися от долгого и глубокого сна, неизвестный голос произнес:

— Это… ты?.. Человек… вернулся наконец?.. Нет, два человека…

— Более или менее, — ответил Флэндри.

На всей равнине механические животные и шахматные фигуры прекратили всякое движение.

— Входите. Шлюзовая камера… снимите скафандры. В помещении терранские условия жизни и оборудованные всем необходимым комнаты. Проверка показала большое количество неиспорченной пищи и воды. Надеюсь, вы найдете все в полном порядке. Хотя возможны некоторые нарушения. Время было длинным и пустым.

Глава 10

Джана свалилась в постель и проспала часов тридцать. Флэндри нуждался в менее продолжительном отдыхе. После завтрака он занялся осмотром помещения, сначала вяло, а потом со все более возрастающей энергией. Увиденное оказалось захватывающе интересным. Доминик пожалел, что не смог раньше выбрать время и изучить историю тех пяти веков, когда разрабатывался Велунд.

Юноша сидел в комнате главного пульта управления и вел техническую беседу с первичным компьютером. Неожиданно громкоговоритель, встроенный в необычного вида приборную панель, произнес на странноватом англике:

— Как было приказано, я продолжаю вести наблюдение за вашей спутницей. Ее веки дрогнули.

Флэндри поднялся.

— Благодарю, — машинально ответил он. Нормальному человеку трудно привыкнуть, что за мозаикой приборных досок и экранов ничто живое не скрыто. Сознание есть, а мыслящего существа, пусть даже и отдаленно не напоминающего человека, — нет. Данная разновидность искусственного интеллекта в одних аспектах казалась более естественной, в других — менее.

— Нужно ее навестить. Кстати, прикажите доставить горячего бульону и чаю с тостами. Побыстрее, пожалуйста.

Чтобы попасть в комнату Джаны, Доминику пришлось пройти несколько пустых коридоров, мимо апартаментов, в которых по-прежнему находились полуистлевшие вещи, некогда принадлежавшие давно умершим людям. Если б не гул работающих машин, в здании стояла бы мертвая тишина.

— Ники… — Взглянув на Флэндри затуманенным взглядом, девушка протянула к нему дрожащую руку.

Какая она стала бледная и худая, бедная девочка! Поцеловав Джану, Доминик почувствовал, что губы ее остались вялыми и безвольными.

— Ники… все… в порядке? — раздался еле слышный шепот.

— В порядке. — Он погладил бледную щеку. — Все под контролем.

— Как там… снаружи?

— Безопасно, как дома. Хотя я знаю немало домов, где не так безопасно, как здесь. — Флэндри поднялся. — Не беспокойся. Скоро мы начнем наращивать мясо на эти милые косточки. Ко дню отлета ты снова будешь в форме.

Девушка нахмурилась, озадаченно покачала головой и попыталась сесть.

— Нет, пока рано. — Доминик положил руки на голые худенькие плечи. — Тебе предписан постельный режим. Когда ты поправишься настолько, что тебе станет скучно лежать, я прикажу начать показывать развлекательные фильмы. Компьютер сказал, что здесь осталось несколько лент. Любопытно посмотреть, чем смешили народ в давние времена.

И все же Джана пыталась подняться. Химический воздух помещения с шумом вылетал из ее легких. Флэндри почувствовал беспокойство:

— Что случилось?

— Я… не знаю. Голова кружится.

— Неудивительно после всего, что нам пришлось пережить.

Холодные пальцы вцепились в руку юноши.

— Ники… Эта луна… Она… стоит… что-нибудь?

— Что?

— Деньги! — неестественно высоко пропищала девушка. — Может она приносить деньги?!

«Почему она думает только об этом? Да еще в такой момент! Должно быть, прошлая жизнь сделала бедняжку помешанной на деньгах».

— Конечно.

— Ты уверен? — выдохнула Джана.

— Милая моя, — сказал Флэндри, — Леону Аммону придется много потрудиться, если он не захочет стать одним из самых богатых людей Империи.

Глаза несчастной закатились, так что стали видны одни белки. Девушка рухнула в объятия Доминика.

— Обморок, — пробормотал тот и положил обмякшее тело на постель. Выпрямившись, он почесал затылок. — Компьютер, у тебя есть какие-нибудь познания в области медицины?

Придя в себя, Джана много плакала. Она бы ни за что не призналась напарнику в причине своих слез. Она была близка к истерике, впасть в которую ей не позволяла только общая слабость. Компьютер отыскал успокоительное, и Флэндри немедленно пустил его в ход.

Пробудившись от сна в очередной раз, девушка стала спокойней, по крайней мере внешне, но как-то отдалилась от своего спутника. На каждый вопрос она отвечала предельно кратко, так что становилось ясно: больная не желает разговаривать. Впрочем, Джана исправно принимала пищу. В остальное время она лежала, бездумно уставившись в потолок. Руки, которые она протянула вдоль туловища, были сжаты в кулаки. Флэндри решил оставить ее в покое. Однако уже при следующем осмотре девушка стала выглядеть гораздо бодрей и постепенно вернулась в прежнее состояние.

Тем не менее до тех пор, пока путешественники не оказались в космосе, на корабле, направлявшемся к прежней траектории, которая должна была кончиться там же, где и началась, — на Ирумкло, — они редко виделись друг с другом. Джана проводила большую часть оставшегося до отлета времени в постели, благо что роботы были готовы исполнить любое ее приказание. Доминик, к которому силы вернулись гораздо быстрее, разбирался с ситуацией, сложившейся на Велунде, и руководил ремонтом «Джеки». Работа по приведению корабля в рабочее состояние осложнялась необходимостью стереть все следы происшедших событий. Флэндри должен был сделать так, чтобы на базе поверили записям в бортовом журнале о поломке осциллятора гипердвигателя, на исправление которой ушло ровно три недели.

Пустынный Велунд остался позади, равно как и громадный Регин, и ослепительный Мимир. Корабль летел среди холодного великолепия молчаливых звезд. Флэндри и Джана сидели в кабине, поскольку кабина являлась единственным уютным местом на судне. Отдохнувший, чистый, тщательно выбритый, сытый и слегка пьяный, в новеньком комбинезоне, полной грудью вдыхающий свежий воздух, наслаждающийся полной гравитацией в одно терранское g и легким подрагиванием двигателя, который тянул «Джеки» к родной гавани, Доминик затягивался сигаретой, поглаживал руку девушки и любовался ее вновь расцветшей красотой.

— Задание выполнено, — говорил он, — и я считаю себя вправе ожидать благодарности в наиболее естественной для особей твоего пола форме.

— Хор-рошо, — промурлыкала Джана и немного погодя добавила: — Расскажи мне все снова, Ники.

— Что именно?

— Я до сих пор не могу понять, что же случилось на Велунде. Ты уже пытался один раз объяснить, но в тот момент мне было трудно соображать.

— Нет ничего проще, — ответил польщенный Ники, обрадованный удобным случаем блеснуть сообразительностью. — Как только я понял, что мы оказались втянутыми в шахматную партию, все встало на свои места. Например, я вспомнил радиоантенны, возведенные в неосвоенных районах. Такую работу нельзя выполнить, если не оградить роботов-исполнителей от нападения. Следовательно, агрессивность бродячих машин должна распространяться только на механизмы того же самого типа. Здесь перед нами предстает новая игра, с большими возможностями и с меньшей предсказуемостью, чем шахматы: шахматная куча мала, которая стала развиваться, когда традиционная игра набила оскомину. Через определенные промежутки времени компьютер производил новые типы убийц и посылал их в бой, чтобы посмотреть, как они справятся с более ранними моделями. Наш корабль, а позднее и мы сами, были приняты за новичков. Роботы не обладают информацией о терранах. К тому же, поскольку связь с аппаратами поддерживается через передающие устройства прямого наведения, бродячие воины частенько выходят из-под контроля главного компьютера.

— Почему же, когда мы пытались вызвать помощь…

— С пика Девы? По всей видимости, дикие машины не способны распознать наш сигнал на их собственной частоте. Что же касается той части внимания компьютера, которая слушает переговоры своих задиристых подопечных, она попросту отфильтровала мой голос, подобно тому как человек, занятый важным делом, перестает слышать посторонние звуки. Тем более что эфир на Велунде забит радиопомехами. Виденные нами мачты были поставлены исключительно для связи с роботами — связи на высоких частотах, на каких только и способен работать цифровой передатчик. Вот почему никто не мог откликнуться на мой вызов в других диапазонах. Компьютер, конечно, всегда держал небольшую часть своего сознания в состоянии готовности услышать человеческий голос на стандартной частоте. Но он исходил из предположения, что, возвращаясь обратно, терране начнут опускаться из точки зенита и сядут рядом с приготовленными для них зданиями. Поэтому умная машина не сделала никаких распоряжений, чтобы обнаруживать терранское радио в каком-либо другом направлении. Возможно, в теории все бы так и произошло, — продолжал Доминик. — Однако после стольких веков, проведенных в одиночестве, электронный бедняга немного сбрендил. В сущности, все, что он сделал: организовал шахматную игру, затем усложнил правила, затем произвел бойцовые механизмы, которые вообще не подчиняются никаким правилам, и наконец заполонил всю планету сражающимися машинами самых разнообразных видов — преследовало только одну цель — сохранить здравый рассудок.

— Что? — удивленно спросила Джана.

— Конечно. Только представь, как должен чувствовать себя интеллект с неограниченными возможностями, который десятилетие за десятилетием вынужден исполнять однообразную работу, не получая никакой новой информации. — Флэндри поежился: — Ужас! Это, вероятно, напоминает эмоциональную недостаточность у человека. Наш компьютер спас себя тем, что начал создавать сложные механизмы с непредсказуемым поведением. — Юноша помедлил немного и лукаво добавил: — Не могу удержаться от сравнения с Создателем, в которого ты так самозабвенно веришь.

Он крепко пожалел о сказанном, когда девушка, вне себя от возмущения, резко произнесла:

— Я требую полного отчета о том, как тебе удалось выйти из положения.

— Нет ничего проще. Это оказалось не таким уж сложным делом Как только я разбудил белого короля, мир, который он видел во сне, пришел к своему концу. — Метафора не достигла цели, поэтому Флэндри продолжил в более деловом стиле: — Компьютер с нетерпением ожидает момента, когда он сможет вернуться к прежней работе. Братец Аммон уже с первым кораблем увезет огромное количество металлов. Думаю, исходя из моральных соображений, ты просто обязана рекомендовать Леону заплатить мне добавочное вознаграждение.

— Моральных?

Горькая обида, накопившаяся за годы тяжелой жизни — жизни, которая никогда не позволяла девушке принимать во внимание подобные вопросы, — выплеснулась теперь наружу. Впрочем, Доминику показалось, что его очаровательная подруга несколько преувеличивает свой гнев, словно пытаясь найти оправдание для собственных обвинений:

— Да кто ты такой, чтобы болтать о морали? Разве передо мной не тот самый Доминик Флэндри, который вначале принес присягу в верности Империи, а затем принял взятку от Леона Аммона?

Флэндри оскорбленно ответил:

— А что я мог сделать?

— Отказаться. — Джана смягчила свой гнев, покачала головой, обрамленной янтарного цвета локонами, грустно улыбнулась и сжала руку Флэндри. — Прости. В наши дни требовать от людей подобного бескорыстия было бы слишком жестоко. Что ж, милый, давай продаваться вместе. И пока не расстанемся, постараемся быть добрыми друг к другу.

Доминик долго смотрел на девушку, затем на звезды и наконец сказал:

— Думаю, ты способна меня понять… Я не стану отказываться от вознаграждения, потому что мне нужны деньги. Кроме того, чем-то нужно возместить страх, который будет преследовать меня всю жизнь, — страх, что о сделке станет известно и моя карьера будет погублена. Согласись, это не слишком большая цена за возможность удержать границу.

Джана раскрыла глаза от удивления:

— Не понимаю.

— Ни для кого не секрет, что Ирумкло в скором времени будет оставлена, — объяснил он. — Все это знают — и всегда знали. Дурные пророчества уже сами по себе обладают силой. Поэтому гарнизон терял свою выучку, богатые жители потихоньку оставляли насиженные места, забирая с собой весь капитал. Обороноспособность и экономическое состояние вошли в штопор и достигли той точки, когда дальнейшее пребывание на планете потеряло всякий смысл. В конце концов Империя будет вынуждена бросить Ирумкло на произвол судьбы. В результате эта часть границы отодвинется на несколько парсеков. Мерсейя и Вечная Ночь сделают большой шаг вперед.

Флэндри вздохнул и продолжил:

— Леон Аммон — отвратительный, презренный тип. В других обстоятельствах я бы, не задумываясь, взял тупой нож и выпустил ему кишки. Но он обладает энергией, решительностью, немалой отвагой и даже своего рода даром предвидения. Я пришел в его офис, чтобы выяснить, что у него на уме. Когда он рассказал мне о планете, я согласился, потому что… как тебе объяснить… Если предложить Велунд государственным чиновникам, они бы не знали, что с ним делать. Скорее всего, эти ловкие парни засекретили бы полученную информацию, чтобы избежать необходимости принимать какое-либо решение и совершать дополнительное усилие. В лучшем случае наша находка чуть-чуть затормозит процесс «мирного урегулирования». Напротив, Аммон имеет в этом деле личный интерес. Он останется на Ирумкло и организует предприятие — терранское предприятие. Получив прибыль и подняв свой экономический, а следом и политический престиж, Леон сумеет надавить на правительство и сохранить планету. Мы будем крепко держать старушку Ирумкло, а значит, и границу. Возможно даже, что правительство пожелает увеличить имперское влияние в районе Бетельгейзе. Одним словом, — заключил Флэндри, — может быть, Аммон и сукин сын, но он наш сукин сын.

Доминик с силой вдавил окурок в пепельницу и попытался обнять девушку, ища более забвения, чем удовольствий.

Удивительно, но, несмотря на дружеские чувства, которые она совсем еще недавно так красноречиво выражала, Джана не ответила своему спутнику взаимностью. Ее руки оттолкнули его. Голубые глаза смотрели с тревогой.

— Ники, пожалуйста. Я должна подумать… о том, что услышала.

Флэндри уважал чувства дамы, поэтому спокойно развалился в кресле, положив ногу на ногу.

— Думаю, что смогу сдержать себя на некоторое время. — Очарование девушки смягчило поднимающийся в Доминике гнев. Он усмехнулся: — Только учти, что долго я не выдержу. Слишком уж ты восхитительна.

Ее рот искривился, но отнюдь не в улыбке.

— Я никогда не думала, что тебя могут интересовать подобные вещи, — неуверенно сказала она.

Тот пожал плечами:

— А почему нет? Я живу в Терранской Империи.

— Но если… — Джана подалась вперед. — Ники, ты серьезно думаешь, что Велунд способен существенно изменить ситуацию?

— Мне хочется в это верить. А почему ты спрашиваешь? Не могу поверить, чтобы тебя интересовала судьба будущих поколений.

— Напрасно. Предположим… Ники, предположим, случится так, что Леон не сможет разрабатывать Велунд. И никто не сможет. Как это повлияет на нас с тобой?

— Думаю, немаловажную роль здесь играет продолжительность наших жизней. Возможно, мы не увидим никаких изменений. Возможно, лет через двадцать-тридцать Империя начнет отступление, о котором я говорил.

— Но ведь локальное отступление не означает гибели всей Империи.

— Конечно, нет. По крайней мере, немедленной гибели. Можно надеяться, что мы проведем остаток жизни в привычном для нас стиле. Впрочем, кто знает? Политические изменения в правительстве… Неуверенность, которая всегда влечет за собой социальные перевороты… Кто знает?

— Мы всегда можем найти укромное место. Милая колониальная планета где-нибудь на окраине. Конечно, не слишком примитивная, но…

— Не исключено, — ухмыльнулся Флэндри. — Не понимаю, о чем ты беспокоишься. Мы отчитаемся перед Аммоном, и на этом наша роль будет закончена. Не забывай, что у него осталась большая часть гонорара.

Джана кивнула. Некоторое время они молчали. Звезды на смотровом экране образовали ореол вокруг золотистой головы девушки.

Наконец обычное женское лукавство взяло свое. Джана улыбнулась и пробормотала:

— Наверное, не имеет большого значения, кто именно получит Велунд: Аммон или другой житель Ирумкло.

— Думаю, не имеет, если этим жителем будет кто-нибудь из предпринимателей-терран. — Флэндри почувствовал настоящее беспокойство: — Что ты замышляешь? Пытаешься продать секрет конкуренту? Я бы не рекомендовал тебе даже думать о подобных вещах. Можно здорово влипнуть.

— Ты…

— При чем тут я? Для меня главное — получить свои деньги. Ты представить себе не можешь, каким примерным мальчиком я тогда стану. Больше никаких авантюр в Старом Городе. Респектабельный отдых на базе и штудирование учебников по навигации. Тем более что срок моей командировки на Ирумкло скоро кончается. — Флэндри взял ее руки в свои. — Я даже с тобой перестану видеться, чтобы избежать лишнего риска. Кстати, ты тоже должна перестать появляться в поле моего зрения. Вселенная без тебя значительно обеднеет, но что поделаешь…

Джана обиженно поджала губки:

— Вот как ты повернул…

— Ага, — ухмыльнулся Доминик. — К счастью, впереди у нас еще целая вечность. Давай-ка, пока не прилетели, не тратить зря времени.

Невинная скромница стыдливо опустила ресницы, затем подняла их снова и… в следующий момент она уже сидела на коленях у своего спутника, страстная, нежная, улыбающаяся, с расширившимися от возбуждения зрачками.

— Давай, — прошептал воркующий голосок. Неожиданный грохот прервал эту очаровательную сцену. Мир погрузился в темноту.

Очнувшись, Флэндри пожалел, что пришел в себя. Кто-то вынул из его черепа мозги, чтобы поставить на их место ядерный генератор.

Нет… Доминик попытался перевернуться — и не смог.

Тогда он застонал. Чья-то рука подняла его голову. Прохладная жидкость коснулась высохших губ.

— Выпей, — раздался откуда-то издалека знакомый женский голос.

Флэндри выпил вместе с водой пару таблеток и смог наконец осмотреться. Девушка стояла возле койки, на которой он лежал, и не сводила с него взгляда. Стимуляторы начали свое действие — боль отступила. Образ Джаны стал проясняться. Доминика поразила суровость, застывшая на ее лице. Вытянув шею, незадачливый кавалер исхитрился увидеть, что его ноги и руки привязаны — и крепко привязаны — к каркасу кровати.

— Тебе лучше? — холодным тоном спросила безжалостная сиделка.

— Судя по всему, едва я уснул, ты разрядила в меня электрическую дубинку.

— Извини, Ники. — На мгновение Флэндри почудилось, что бесстрастная маска дала трещину.

— Зачем?

Девушка рассказала о Раксе и добавила:

— Мы уже договорились о встрече. Если я правильно усвоила твои уроки, лететь нам осталось сорок-пятьдесят световых лет. К счастью, ты сам научил меня, как запрограммировать автопилот на наибольшую крейсерскую скорость.

Флэндри был совершенно опустошен. Из всех чувств в нем осталось только отчаяние, и оно прошло сквозь него, словно тупой гвоздь.

— Четыре или пять дней полета. И все это время я останусь привязанным?

— Извини, — повторила Джана. — Я не могу позволить, чтобы ты схватил меня и… Ну, в общем, сам понимаешь. — Она помедлила. — Я буду о тебе заботиться. Хорошо заботиться. Пойми, у меня нет к тебе личной обиды. Все дело в деньгах. Миллион кредиток.

— Почему ты так уверена, что твои неизвестные друзья сдержат обещание?

— Если Велунд действительно богат металлами, миллион покажется им ничего не стоящей суммой. Кроме того, я и после полета могу оказаться небесполезной. Конечно, только до тех пор, пока не улечу куда-нибудь подальше. — И жестко, словно не говорила, а резала острой бритвой, девушка добавила: — Эти деньги принесут мне независимость.

Флэндри погрузился в полуобморочное состояние.

Теперь он был лишен возможности выполнять большинство изометрических упражнений: веревки врезались в кожу. Беспомощный пленник часами разминал те немногие мускулы, которыми он мог двигать в своем стесненном положении. По счастью, Джана оказалась так добра, что массировала его онемевшее тело.

Джана сдержала обещание и относилась к своему пленнику с сестринской заботой. Ее уход нельзя было назвать идеальным — сказывалось отсутствие тренировки и необходимого оборудования, — но он сильно помог несчастному страдальцу. По часу в день девушка читала Флэндри микропленки, которые имелись на корабле, пользуясь для этого селекторной связью. Милосердная надзирательница была настолько добра, что даже предложила своему подопечному заняться любовью. На третьи сутки Доминик согласился.

В остальном они почти не общались: положение заключенного мало располагает к задушевным разговорам. Большую часть времени спутники проводили в одиночестве, усугубляя тем самым трудности полета. Испытав сильный шок в самом начале и сумев совладать с собой, Флэндри в первые дни легко переносил изоляцию. Не имея систематического образования, он тем не менее немало повидал, кое-что читал и многое успел передумать. Теперь все это служило ему пищей для размышлений. Но шло время, полет близился к концу, и Доминик стал испытывать сильный недостаток внешних впечатлений. Каждый час казался несчастному пленнику пустынным столетием. Когда заработали датчики, пилоту стоило немалых усилий, чтобы выйти из легкого транса и понять значение этих звуков.

Корабли уравняли свои скорости и сблизились. Стыковочные отсеки соединились друг с другом. Когда команда второго корабля взошла на борт «Джеки», Джана завизжала — и отнюдь не от радости.

Глава 11

Мерсейцы обращались с пленниками холодно, но корректно. Флэндри был освобожден от пут, отведен на корабль своих захватчиков и осмотрен врачом, имеющим опыт лечения разумных существ иных видов.

После осмотра ему была предоставлена возможность вымыться и прийти в себя. Вернули личные вещи, за исключением оружия. Для терран нашелся уютный уголок, отгороженный занавеской. Им принесли пищу. Девушке предоставили туалетную комнату на другом конце коридора. Возле импровизированного жилища поставили охрану, которая, впрочем, ничем не досаждала заключенным. Незадачливые путешественники вряд ли могли чувствовать себя в большей безопасности на военном корабле. Тем более что в космосе им предстояло пробыть совсем недолго.

Джана не переставала причитать:

— Я думала, это люди. Я думала, это люди. Просто какая-нибудь другая банда. — Она бросилась к Флэндри. — Что они с нами сделают?

— Трудно сказать, — ответил он без всякой симпатии в голосе. — Вряд ли они собираются отпустить нас домой, чтобы мы рассказали там нашу историю. Историю о разведывательной сети на Ирумкло, возглавляемой неким Раксом, чья родная планета, вне всякого сомнения, находится в пределах Ройдхуната, а не Империи. Не исключено, что с этой сетью сотрудничают члены местных синдикатов. Вдобавок на неосвоенной территории, в непосредственной близости от границ Империи, расположилась мерсейская военная база. — Мурашки побежали по спине младшего лейтенанта. — В таком случае, как только новость о нашем захвате дойдет до руководства базы, кто-нибудь из старших офицеров обязательно захочет поговорить со мной лично.

Мерсейский эсминец прикрепил к себе «Джеки» и пустился в путь. Флэндри попытался было втянуть стражей в беседу, но те получили приказ молчать. Однако солдат, который принес терранам обед, согласился передать своему начальству его просьбу. Доминик хотел, чтобы ему разрешили наблюдать посадку корабля. Вопреки всем ожиданиям, просьба была удовлетворена.

«Впрочем, почему бы и нет? Они ведь не собираются меня отпускать, чтобы я выболтал все увиденное».

По всей видимости, координаты пункта назначения, которые Ракс дал Джане, должны были привести корабль терран в поле обнаружения мерсейского патрульного эсминца. Патрульные суда редко когда далеко удаляются от базы. Уже через три или четыре часа за Домиником пришли. Он попрощался с девушкой, которая не переставала сетовать на судьбу, и ушел в сопровождении вооруженной охраны. Планировка судна мало чем отличалась от терранской. Детали, конечно, разнились, как разнились формы, размеры, языки и культуры двух цивилизаций, но атмосфера корабля оставалась той же самой: узенькие металлические коридоры, монотонное жужжание и вибрация судовых машин, теплые потоки пропахшего маслом воздуха из вентиляционных решеток, ежедневные однообразные обязанности.

Только вот команда состояла из громадных, гладких, зеленокожих существ с хвостами и костистыми гребнями. Они были одеты в черную форму необычного покроя, сшитую из неизвестного материала. У пояса висели боевые ножи. Мерсейцы выполняли традиционные ритуалы и знаки почтения: слово, жест, шаг в сторону — с автоматизмом, отработанным многовековой практикой. Немногие личные вещи — картинка на стене или сувенир — выдавали вкус, который отличался от терранского большей строгостью и абстрактностью. Физиологические выделения, наполнявшие спертый воздух эсминца, были острее и, если можно так выразиться, суше, чем у людей. Черные глаза, внимательно следящие за проходившим терранином, не имели белков.

Брох (что примерно соответствовало второму помощнику капитана) Тринтаф Длинный встретил Флэндри в навигационном отсеке.

— С вами будут обращаться почтительно, лейтенант. Хотя вы и находитесь под арестом за незаконное вторжение на суверенную территорию Ройдхуната, наши государства больше не воюют друг с другом.

— Я благодарен броху, — старательно произнес Флэндри на эрио и довершил свои слова соответствующим жестом.

Он не стал добавлять, что помимо других пунктов Альфзарский договор обязывает обе стороны воздерживаться от притязаний на территории буферного региона. Конечно, на многих планетах — например на Старкаде — практикуются так называемые «пакты взаимного содействия», которые вынуждают к сотрудничеству сговорчивых или, точнее сказать, запуганных автохтонов.

Доминика гораздо больше интересовало то, что происходило на экране. Вполне вероятно, что он наблюдал сейчас место, где ему предстояло упокоиться навек.

Смотровой экран демонстрировал обычную картину звездного неба, густо усыпанную светящимися точками; нетренированный глаз должен был неминуемо заблудиться в хаосе неопознанных светил. Но Флэндри обладал навыками хорошего навигатора: мысленно отбросил наименее яркие звезды, нашел опорные созвездия, видимые из любой точки Вселенной, вроде Магеллановых Облаков, определил по размерам светила расстояние до ближайшего гиганта — Бетельгейзе. Вскоре он обнаружил, что и без этих данных местоположение корабля ему хорошо известно. В самом начале своего пленения Доминик вынудил Джану назвать заданные координаты и крепко их запомнил. Кроме того, тип солнца, к которому они подлетали, был достаточно необычен, особенно если учесть, что большую часть данного района Вселенной занимали красные карлики. Собственно говоря, на многие сотни световых лет таких звезд можно было встретить только одну или две.

Светило по своей природе напоминало Мимир. Менее массивное и не такое яркое, оно тем не менее отличалось той же самой режущей глаза белизной, бурлящими пятнами и громадными протуберанцами. По-видимому, это солнце было значительно старше своего собрата, поскольку вокруг него не наблюдалось никакой туманности. Наблюдателям на корабле его диаметр казался примерно в три раза меньше углового диаметра Сола, если смотреть на него с Терры.

— Спектральный класс F5, — сказал Тринтаф, — масса 1,34, яркость 3,06, радиус 1,25. — Значения были даны в долях родного светила мерсейца, Кориха, однако Флэндри легко пересчитал все параметры в терминах Сола. — Мы дали ему имя Сикх. Планета, которая является целью нашего полета, называется Талвин.

— Понятно, — кивнул Доминик. — Так звали героя ваших гражданских войн. Сколько еще героев вы запечатлели в названиях планет?

Тринтаф быстро взглянул на терранина. «Проклятье! Почему я все время забываю, что его нельзя недооценивать?»

— Я поражен вашими познаниями в области истории Ройдхуната, — произнес мерсеец. — Впрочем, если всем патрульным эсминцам дано специальное задание следить за появлением разведывательного корабля терран, нужно ли удивляться, что пилот окажется необычной фигурой?

— Вы мне льстите, — скромно возразил Флэндри.

— Что же касается вашего вопроса, то небесных тел, достойных носить собственное имя, здесь крайне мало. Вокруг солнца вращается несколько скоплений астероидов, а вот настоящих планет всего четыре. Считается, что наименьшая из них в прошлом являлась спутником. Орбиты, по которым вращаются тела, сильно смещены и перекошены. Наши астрономы выдвинули гипотезу, что на ранней стадии жизни этой солнечной системы сквозь нее прошла другая звезда, которая и нарушила нормальную конфигурацию.

Доминик, не отрываясь, смотрел на растущий перед ним мир. Корабль переключился с гипердвигателя на нормальную тягу. Резкое снижение скорости наводило на мысль о наличии большого количества крупных метеоритов. (Они не представляли никакой реальной опасности для корабля, который был в состоянии издалека обнаружить летящий объект и уклониться в сторону или, на крайний случай, отразить удар с помощью силового поля. Однако подобные столкновения могли сильно подмочить репутацию шкипера, так бездарно расходующего энергию.) Ослепительно белый серп Талвина имел нечеткие очертания. Это означало, что, подобно Венере, данная планета окружена сплошной пеленой облаков. Сквозь облачность тем не менее пробивались красные пятна и полосы.

— Не слишком обнадеживающее зрелище, — заметил Флэндри. — Кажется, мы чересчур близко подошли к солнцу.

— Что поделать, — последовал ответ Тринтафа. — На планете стоит позднее лето — на всей планете, поскольку она полностью лишена осевого наклона. Жара неимоверная. Когда сойдете с корабля, одевайтесь полегче, лейтенант. В периастре Талвин подходит к Сикху на 0,87 астрономических единиц. Зато в апоастре расстояние увеличивается до 2,62 а. е.

Доминик присвистнул.

— Такого эксцентриситета, насколько я помню, нет ни у одной планеты. Сколько же получается?.. Ноль целых пять десятых. Правильно? — Молодой гений почувствовал возможность сойти с заоблачных высот и перевел разговор на более житейскую тему. — Как вам удается выживать в таких условиях? Хорошо бы еще существовал осевой наклон — тогда, по крайней мере, на одной полусфере можно было бы укрыться от смертельного жара. Однако на этом шарике если и заведется какая-нибудь живность, она должна быть здорово не похожа на нас с вами.

— Ошибаетесь, — возразил Тринтаф. — Атмосфера и гидросфера до некоторой степени смягчили климат планеты. Кроме того, мы используем специальные жилища. Вон те красные пятна имеют биологическое происхождение. Это споры, занесенные в верхние слои атмосферы. Фотосинтез создает вполне приемлемую для дыхания смесь кислорода и азота.

— А болезни? — «Нет, постой. Сейчас ты действуешь слишком глупо. То, что безопасно для мерсейца, не обязательно безопасно для человека. Возможно, у нас крайне сходные биохимические процессы, однако ядовитые для терран насекомые скорее повредят терранскому животному, чем мерсейцу. К тому же вряд ли такой необычный мир, как Талвин, способен произвести живой организм, который будет представлять для нас серьезную опасность. По крайней мере, можно не бояться болезней, не поддающихся лечению современными методами. Тринтаф прекрасно понимает, что мне все это хорошо известно», — такая или подобная мысль промелькнула в единую долю секунды. — Я имею в виду аллергены и другие яды.

— Есть немного, но они не должны вас беспокоить. Биоформы в своей основе сходны с теми, к которым мы привыкли: L-аминопротеины в водном растворе. Конечно, возможны отклонения. Но в принципе, вы или я способны прожить некоторое время на подножном корму, если выбирать его с достаточной осмотрительностью. На более длительный срок понадобятся диетические добавки. У нас имеется некоторый запас для экстренных случаев.

Флэндри решил, что Тринтаф лишен чувства юмора. Большинство мерсейцев любили пошутить — иногда со вкусом, иногда слишком грубо, но всегда непонятно для человека. Доминик, в свою очередь, во время посещения Старкада приводил в замешательство своих хвостатых собеседников. Они отказывались принимать его остроты, даже если он пытался найти терранским шуткам эквиваленты на эрио.

«Конечно, среди них попадаются разные экземпляры. Вполне возможно, моя жизнь будет зависеть от личных склонностей командующего базой на Талвине. Даст ли он мне хоть один шанс на спасение? И смогу ли я не упустить этот шанс?»

Флэндри попытался прощупать своего нового приятеля, но тот вскоре покинул навигационный отсек, сославшись на занятость. Юноша остался в одиночестве, если не считать солдата-охранника, который молча расположился возле двери, усевшись на собственный хвост.

Наблюдение за происходившим на экране частично рассеяло тревогу пленника. Доминик умел находить на звездной карте наиболее существенные детали, которые ничего бы не сказали профану, умел определять, что эти детали означают и какое из них можно сделать заключение.

Талвин не имел луны. Во всяком случае, с тех пор, как чужеродная звезда нарушила нормальное движение планет. Флэндри удалось заметить слабое мигание двух искусственных спутников. Судя по их положению, они должны были принадлежать синхронизированной триаде. Мизерное число сателлитов говорило о том, что мерсейцы не слишком заботились об оборудовании базы. Впрочем, что можно ожидать от объекта, находящегося на самом конце длинной коммуникационной линии? Это всего лишь наблюдательный пост, депо, станция первого уровня для приема сообщений от агентов с приграничных планет Империи. Таким агентом и был Ракс.

За исключением своего босса, шпионы Ройдхуната не знали о существовании Сикха. Тем более они не могли назвать его координат. В их распоряжении находились самонаводящиеся торпеды, запрятанные в укромных уголках планеты. Торпеды были заранее запрограммированы на определенную цель. Имелись также ключи для изменения координат пункта назначения. При соблюдении элементарных мер предосторожности ни один наблюдатель не был способен засечь отправку послания. Заправка представляла собой более сложную проблему, связанную с контрабандой, однако и эту задачу можно было решить, учитывая, что все терранские службы работали спустя рукава. Передача новых приказов агентам являлась и вовсе пустяковым делом: кто станет следить, что за корреспонденция или что за визитеры посещают магазинчик Ракса!

Значение Талвина трудно было переоценить! Помимо своей функции как базы для патрульных судов планета позволяла установить близкий контакт со шпионами из приграничных районов Империи, который в ином случае был бы невозможен. Флэндри задался вопросом: выполняют ли разведывательные службы Империи подобную работу невдалеке от пределов Ройдхуната? Скорее всего, нет. Мерсейцы отличались крайней бдительностью, а терранское правительство не любило лишних хлопот, да и богатые жители Империи не горели желанием оплачивать дорогостоящие операции своего государства.

Доминик встряхнулся, словно пытаясь сбросить с себя грустные мысли, и сосредоточился на том, что показывал экран.

Разрешение на посадку было получено, траектория рассчитана. Эсминец по широкой спирали двигался вокруг планеты. Возможно, такой путь обусловливался желанием уклониться от гроз. Более прохладный воздух, который двигался от полюсов в сторону экватора, должен был превратить лето в сезон «муссонов». Принимая во внимание входную энергию, атмосферное давление (которое, как сказал Тринтаф, на двадцать процентов превышало терранское) и период вращения (чуть более восемнадцати часов, по словам того же Тринтафа), легко понять, что погода на Талвине бушевала иной раз сильнее, чем в любом другом месте населенной части Вселенной. Длинный, тонкий и массивный объект, каким являлся эсминец, был гораздо более чувствителен к сильным порывам ветра, чем это можно себе представить. Водяной пар конденсировался в облака на довольно большой высоте. Когда корабль прошел верхние слои атмосферы, Флэндри получил возможность беспрепятственно наблюдать за планетой.

Чуть меньший по размеру (экваториальный диаметр равнялся 0,97) и не такой плотный, как Терра, Талвин имел в тот период своего развития лишь один континент. Громадный участок суши с неровными краями расположился между северным полюсом, где находился его узкий конец, и экватором. На остальной части планеты наблюдалось огромное количество островов, которые, впрочем, несмотря на свою многочисленность, были рассыпаны довольно редко.

Флэндри догадался, что образование и последующее таяние громадных ледниковых покровов нарушило изостатический баланс Талвина. Половодья и грозовые шторма ускорили эрозионные процессы, что привело к перераспределению массы. Тектонические изменения должны были происходить с невероятной скоростью; землетрясения, извержения вулканов, исчезновение старых и создание новых земель стали, по всей видимости, обыденными геологическими явлениями.

Доминик сумел обнаружить лишь одну горную гряду, которая шла с запада на восток по всей ширине материка недалеко от экватора и имела около четырехсот километров в длину. По сравнению с высоченными пиками молодой планеты Гималаи показались бы низкорослыми карликами. Но, в отличие от терранских гор, местные гиганты не были покрыты снегом — голые скалы без признаков растительности. Во всех остальных местах континента возвышенности если и наблюдались, то только в виде невысоких, округлых холмов. К северу от гряды начиналось сплошное болото. «Мать честная! Это означает, что в зимнюю пору оледенение добирается до сорока пяти градусов северной широты. Ледник все смолотил на своем пути». Дальше к югу земли представляли собой выжженную пустыню, изрытую следами пронесшихся ураганов. Весьма вероятно, что к середине лета реки и озера в той местности не просто высыхали, а вскипали в прямом смысле этого слова. Экваториальный океан служил естественным биологическим укрытием. Было бы интересно знать, как разнится течение эволюции в Северном и Южном полушариях.

За границами бесплодной тропической зоны жизнь еще недавно поражала своим изобилием. Джунгли душили центральные территории, Арктика была покрыта сплошным ковром низкорослых цветущих растений. Теперь же безжалостная засуха собирала свою ежегодную дань. Листья жухли и опадали, травы высыхали. Во все стороны разбегались дикие языки пламени, оставляя после себя черные пятна выжженной земли. Однако оставались районы, по большей части вдоль побережья, которые пока еще получали достаточное количество дождей. Огромные стада пасущихся животных заполняли открытые равнины. Стаи птиц перелетали с места на место. Мелководья темнели от обилия водорослей и рыб. На большинстве островов в избытке кипела жизнь. Господствующим цветом растительности был голубой, который встречался на планете во множестве оттенков. Это означало, что процессом фотосинтеза занимались не молекулы хлорофилла, а какие-то иные, возможно родственные им, молекулы. Естественно было ожидать, что среди обилия разнообразной флоры не будет недостатка и в других цветах — коричневом, красном, желтом, однако Флэндри приятно поразили и тронули крупные ярко-зеленые пятна.

Спускаясь в грозовых раскатах все ниже и ниже, корабль пересек границу ночной стороны Талвина. Чтобы продолжить наблюдение, Флэндри включил фотоувеличитель и инфракрасные излучатели. Вид ночной планеты усилил впечатления, полученные за день.

Наконец эсминец снова летел в лучах солнца, которое стояло на сей раз низко и готовилось закатиться за горизонт. Судно находилось в районе сорока градусов северной широты. На севере горные пики гигантской гряды уменьшались и уступали место невысоким холмам. Флэндри заметил в той местности вулкан, выпускавший в небо черные клубы дыма. На отрогах хребта брала свое начало неизвестная река. Она едва заметным ручейком протискивалась сквозь глубокие, узкие ущелья, чтобы затем превратиться в широкий, полноводный поток, неторопливо бегущий среди лесистой равнины в рассеянном свете заходящего Сикха. Ее воды бледно сияли — полоска жидкого олова на фоне лазурных земель. Далеко на юге река впадала в растянувшийся на целый километр залив.

Зеленовато-серый океан вскипал почти вдоль всего побережья белой пеной прибоя. Приливное влияние Сикха летом примерно равняется совместному влиянию Луны и Сола — океанические течения бурно несли свои воды. Вдоль берега протянулась довольно широкая полоса сухой, потрескавшейся грязи, покрытой беловатым соляным налетом. Лишь немногие самые стойкие и приспособленные виды растений отваживались селиться на этой бесплодной почве.

«Понятно, — размышлял Флэндри. — Весной лед начинает таять. Уровень океана поднимается на несколько метров. Шторма становятся поистине убийственными. Вместе с увеличивающимися приливами они гонят волны вперед, пока те не встретятся с потоком, бегущим с гор… И почему это Джана верит в Бога, который насылает бедствия? Или я должен сказать — который дает благословение?»

Он потер щеку и заметил, с какой точностью нервные окончания запоминают давление, фактуру, теплоту, скорость и место движения. «Да, — продолжил Доминик свои рассуждения, — должен признать, что, кто бы ни занимался созданием моего тела, он снабдил его замечательным набором удовольствий. — Сердце его сжалось от ужаса: — Неужели он заберет у меня всю радость жизни? Только не теперь. Может быть, позже, когда я стану стар и потеряю всякий интерес к существованию. Только бы не теперь!»

Доминик припомнил товарищей по оружию, которым не удалось дожить до этих дней. Воспоминания не утешили пленника, но помогли собраться с духом: погибшие никогда не жаловались на судьбу.

Кроме того, кто знает, как может обернуться дело.

Картинка на экране стала крениться. Двигатель заревел на более низкой ноте. Корабль пошел на посадку.

База мерсейцев расположилась на отвесном берегу реки, примерно в тридцати или сорока километрах от истока, в самом центре плодородных земель. Космопорт оказался совсем крохотным, транспортных средств при нем должно было находиться совсем немного. Флэндри прикинул на глаз, что несколько эсминцев и более легких летательных аппаратов — это все, что могло там разместиться. Он заметил на территории порта группу строений совсем не военного вида.

«Странно. Может быть, мерсейцы имеют и другие интересы на Талвине?.. Кажется, так и есть. Иначе они бы нашли более гостеприимную планету для своей базы. Или, по крайней мере, более замаскированную: скажем, блуждающий метеорит… Создается впечатление, что их разведывательная активность тоже является маскировкой».

Корабль коснулся земли. Во время спуска давление воздуха постепенно поднималось, чтобы уравняться с атмосферным давлением на уровне моря. Внутренняя гравитация отключилась, ее место заняла сила тяжести планеты. Флэндри почувствовал, что стал несколько легче. Он прикинул, что тянет теперь на девять десятых прежнего веса.

Появился Тринтаф, отдал какой-то приказ и снова исчез. Доминика отвели в шлюзовой отсек. Там уже ждала Джана с собственным охранником. Она казалась неестественно тоненькой и хрупкой рядом с мощным мерсейцем: фарфоровая кукла.

— Ники, — пролепетала девушка, — Ники, пожалуйста, не сердись. Прости меня. Я даже не могу понять, что они говорят.

— Может, и прощу попозже, — отрезал Флэндри. — Если буду в состоянии это сделать.

Джана закрыла глаза и отпрянула назад. Флэндри пожалел о сказанном. В конце концов, бедняжку просто обманули. Конечно, во всем виновата ее алчность, но ведь не по своей воле она отдалась в руки хвостатых чудовищ. Кроме того, вдвоем они бы легче перенесли изоляцию. Но гордость не позволила Доминику смягчиться.

Люк открылся, подали трап. Пленников попросили на выход.

Джана зашаталась. Флэндри задохнулся: «Адское пекло! Как же я забыл, что нужно переодеться?»

Жар окутал его, проник сквозь кожу, слился с его естеством, стал единственной значимой вещью во всем мире. Температура была не ниже восьмидесяти градусов по Цельсию, а может быть, и больше. Всего на двадцать градусов ниже точки кипения воды при нормальном давлении. Горячий ветер глухо гудел, пытаясь прорвать защитный экран скафандра. Флэндри покрылся потом. Вернее, не потом, а липкой слизью, какая выступает на теле совершенно обезвоженного человека. Раскаленный воздух обжигал легкие.

Из-за большой плотности атмосферы окружающие звуки: вой ветра, голоса, лязг работающих машин — стали звучать гораздо громче в ушах ошеломленных терран. Пленники ощутили острые и пряные запахи джунглей с явным присутствием серных испарений. Флэндри увидел вдали блочное здание с гонгом на крыше, чтобы созывать мерсейцев на молитву Богу-покровителю того мира, который отстоял от этого места на два с половиной световых века. Отсутствие теней не позволяло точно оценить расстояние. Доминик мог только надеяться, что благословенное укрытие от палящего солнца находится не так далеко, как ему кажется.

Команда направилась к строению с гонгом. Мерсейцы не старались идти строем, однако благодаря врожденной дисциплине двигались тесными рядами и четко печатали шаг. Те из них, кто должен был работать на открытом воздухе, носили закрытые белые комбинезоны со снаряжением на спине.

— Пошевеливайся, терранин! — посоветовал охранник Флэндри. — Или тебе нравится наша погода?

Доминик тронулся с места.

— Видывал я и более удобные кофеварки, — отшутился он.

Однако поскольку хвостатый солдат слыхом не слыхивал ни о кофе, ни тем более о кофеварках, острота в который раз прошла мимо цели.

Глава 12

Следуя спартанским традициям повелителей вахов, кабинет Идвира Искателя не содержал никакой мебели, кроме письменного стола и нескольких шкафов. Хотя он и Мориох Светлоглазый сидели, стульями им служили собственные хвосты и ноги, — казалось, будто мерсейцы присели на корточки, готовясь к прыжку. Этот факт, а также размеры хвостатых существ, крупных даже для выходцев с побережья океана Вилдвид, слабый, но одновременно острый запах здоровых мужских тел, низкие грубые голоса и резкие гортанные звуки эрио заставили Джану думать, что хозяева кабинета сердятся и их гнев вот-вот выльется в бойню. Девушка заметила, что Флэндри обеспокоен не меньше, и сжала его руку своей холодной, влажной ладонью. Доминик никак не отреагировал на пожатие: он внимательно слушал.

— Быть может, датолк неправильно информирован насчет нашего дела? — произнес Мориох с подчеркнутой вежливостью.

Флэндри не знал, что означает данный титул: мерсейские знаки отличия славились своей подробностью и разнообразием. Одно было ясно: в табели о рангах это звание стоит довольно высоко, поскольку обращались к его носителю в изысканно вежливой форме.

— Я с величайшим вниманием готов выслушать то, что желает сказать кванриф, — ответил Идвир в той же натянутой манере, но на сей раз словесная конструкция отличалась только обычной вежливостью.

Доминик мог бы легко расшифровать мерсейское кванриф (начальный звук в котором более или менее соответствовал терранскому «к», за которым следует межзубное звонкое «Ш»), используя надпись на серебряном андреевском кресте, украшавшем черную форму Мориоха, однако он встречал это слово и раньше. Мориох был командующим базой и носил соответствующее воинское звание. Правда, база была из самых мелких.

Этот самый командующий — крепко сбитый, с суровыми чертами лица, нелепо смотревшийся среди книг и коробок с микропленками, которые стояли на полках и заполняли каждый квадратный сантиметр стен кабинета, — произнес:

— Речь идет отнюдь не о случайном захвате разведывательного корабля противника. Женщина должна… несомненно, проинформирует датолка об истинном положении дел. Но ранее я не хотел мешать вашей работе своими проблемами. Тем более что в таком конфиденциальном деле необходимо ограничить распространение информации. Разве я не прав?

Ни один охранник не вошел в кабинет вслед за своим шефом. Стража ожидала с обратной стороны арочного прохода, прикрытого занавесками, через которые, в случае надобности, легко мог проникнуть крик о помощи. С противоположной стороны находилось окно, а за ним — убийственное лето Талвина. Над фортом, над которым развевались флаги многих регионов Ройдхуната, имевших своих представителей на базе, нависла громадная иссиня-черная грозовая туча.

Идвир обидчиво поджал губы.

— Мне вы могли бы довериться, — сказал он.

Флэндри не поверил, что здесь замешано только оскорбленное самолюбие. Не нарушена ли субординация? Кто такой Идвир?

Загадочный мерсеец носил серый балахон без всяких знаков отличия. На поясе висел лишь кошелек. Ростом выше Мориоха, он, однако, был худ, морщинист и довольно стар. Поначалу, когда по его приказу терране были приведены из своих комнат, Идвир говорил мягко. Как только командующий описал вкратце суть дела, датолк посуровел, в его голосе появились властные нотки.

Мориох держался стойко.

— Вряд ли об этом стоит говорить, — произнес он. — Надеюсь, датолк не станет возражать, что у меня не было разумных оснований беспокоить вас по вопросам, которые выходят за рамки проблем, явившихся причиной вашего пребывания на Талвине.

— Разве кванрифу известны точные границы моих интересов?

— Нет… однако… — Сбитый с толку, но готовый держаться до конца, Мориох вновь перешел на язык формальностей. — Соблаговолит ли датолк разрешить мне изложить суть дела с самого начала?

Идвир знаком дал разрешение. Командующий перевел дыхание и начал:

— Когда несколько месяцев назад «Бритиох» останавливался на нашей базе, старший корабельный офицер разведки передал мне информацию, которая поначалу не показалась заслуживающей внимания. Как вы знаете, судно посетило Ирумкло — приграничный форпост терран. Во время визита некий меи — не вспомню сейчас его имени, но оно записано в бумагах — столкнулся с пилотом-разведчиком, с которым встречался и ранее. Пилот, тот самый человек, который стоит сейчас перед вами, совершал наблюдательные полеты в целях тренировки перед службой в разведывательных частях. Сам по себе данный факт не представляет ничего необычного: такова нормальная практика в имперских вооруженных силах. Однако интересующий нас терранин ранее посещал Мерсейю в компании другого, старшего по званию агента. Эти двое стали участниками истории, которая доставила серьезные неприятности Ройдхунату. Говорили, что протектор Брехдан Железный Рок был в ярости.

Идвир вздрогнул. Затем медленно поднял зеленую костлявую руку и произнес:

— Вы до сих пор не назвали имени пленного.

— Да будет известно датолку, что перед ним стоит младший лейтенант Доминик Флэндри.

Наступило молчание. Стал слышен резкий вой ветра за толстыми стенами здания. Взгляд Идвира грозил пронзить пленников насквозь. Джана не переставала шептать горячие молитвы. Флэндри почувствовал, как пот бежит по спине. Он был вынужден собрать всю свою волю, чтобы не выказать беспокойства.

— Да, — произнес наконец Идвир, — я кое-что слышал о нем.

— В таком случае датолк лучше меня способен оценить важность происшедшего, — Мориох, казалось, почувствовал значительное облегчение, — поскольку я, сказать по правде, ничего не знал о Флэндри до тех пор, пока…

— Продолжайте свой рассказ, — грубо оборвал его Идвир.

Развязность командующего как рукой сняло. Снова приняв почтительный тон, он двинулся дальше:

— Как будет угодно датолку. Какова бы ни была ценность самого Флэндри — мне он кажется неопытным юнцом, — молодой пилот был связан с другим агентом по имени… да, вспомнил… Макс Абрамс. Этот самый Абрамс был, как, впрочем, наверняка остается и поныне, одним из главных возмутителей спокойствия в Ройдхунате. Флэндри, вероятно, пользовался его покровительством. Должно быть, теперь они стали коллегами. Не исключено, что назначение нашего пленника на Ирумкло заключает в себе нечто большее, чем рутинную подготовку к будущей работе. Вот, в сущности, и все, о чем вышеупомянутый меи доложил главному корабельному офицеру разведки. Офицер, в свою очередь, направил на планету наших агентов. — «Ракса, конечно, и тех, кого нанял Ракс», — сообразил Флэндри. — Они получили задание внимательно наблюдать за молодым терранином. Если тот предпринимал какие-либо необычные шаги, его действия немедленно и тщательно изучались. Офицер попросил меня лично проследить за ходом выполнения операции. В течение многих месяцев ничего не происходило, так что я почти забыл об этом деле. В разведывательной работе постоянно приходится отрабатывать многочисленные версии, которые ни к чему не приводят. Но позже прибыла торпеда с Ирумкло. В послании говорилось, что Флэндри вступил в тайный контакт с лидером одной из подпольных группировок. Секретность взаимоотношений между пилотом и главарем банды вполне объяснима: подобное поведение является вопиющим нарушением законов. Наш агент, естественно, предположил, что речь идет об элементарном подкупе. — В голосе Мориоха явно зазвучали презрительные нотки. — Однако следуя приказу, он продолжил наблюдение и выяснил, в чем заключалась суть дела.

Далее командующий изложил сведения о Велунде в точности, как их знал Аммон. Идвир кивнул.

— Понимаю, — сказал старый мерсеец. — Планета находится слишком далеко от наших границ, чтобы стоило ею заниматься, но отдавать такой лакомый кусок терранам тоже нежелательно.

— Наши люди на Ирумкло умеют работать, — заметил Мориох. — Они должны были на месте принять решение и действовать самостоятельно. Их план удался. Думаю, датолк согласится предоставить им дополнительное вознаграждение.

— Конечно, лучше заплатить, — сухо ответил Идвир. — Иначе эти проходимцы решат, что терране могут стать более щедрыми хозяевами. Вы должны были отдать приказ убрать всех тех, кто знает о существовании забытой планеты. Что они предприняли?

— Датолк видит перед собой женщину. После того как Флэндри исследовал Велунд, она нейтрализовала пилота и привела корабль в сектор, где его обнаружил наш патрульный катер.

— Хм. Она что, одна из наших?

— Нет. Терранка считала, что работает на конкурирующую подпольную организацию. Тем не менее, думаю, датолк не станет возражать, что девушка проявила несомненный талант в ведении подобного рода дел.

Флэндри больше не мог сдержаться. Сострадание прорвало оболочку отчаяния. Наклонив голову к Джане, он прошептал:

— Не бойся. Они довольны тем, что ты сделала. Думаю, тебе заплатят и отпустят восвояси.

«Шпионить за нами, находясь под давлением алчности и страха. Возможно, тебе удастся исчезнуть во внутренних районах Империи. Хотя не исключено, что тебе понравится эта работа. Твои сограждане никогда не были добры к тебе».

— Вы закончили свой рассказ, кванриф? — спросил Идвир.

— Закончил, — ответил Мориох. — Теперь датолк понимает важность данного дела. К сожалению, в ходе операции нам пришлось захватить корабль. Это может привести к началу широкомасштабных поисков. Появится опасность демаскировки некоторых объектов вроде Талвина. Правда, шансы, что такое случится, невелики. Но Флэндри нам никак нельзя отпускать.

— Я никогда не требовал освобождения пленников, — в который раз холодно возразил Идвир. — Я настаивал и продолжаю настаивать, чтобы оба терранина находились в моем распоряжении.

— Но…

— Вы боитесь, что они могут бежать?

— Конечно, нет. Но датолк должен знать, что… ценность пленников как источника информации…

— Методы, которыми пользуются ваши сотрудники, приведут к тому, что вскоре терране потеряют всякую ценность, — оборвал командующего Идвир. — Флэндри не в состоянии предоставить какие-либо сведения свыше тех, что нам уже известны. Сомневаюсь, чтобы разведка могла питать интерес к его частной жизни. Его появление здесь является чистым совпадением.

— Неужели датолк так уверен, что речь идет всего лишь о совпадении? Да, Флэндри случайно встретил мея. Но я отказываюсь назвать случайным тот факт, что из множества пилотов, способных лететь к затерянной планете, был выбран именно этот юноша.

— Ошибаетесь. Этот, как вы изволили выразиться, юноша принадлежит к тому типу людей, с которыми постоянно происходят подобные вещи. Если разумное существо подставляет грудь жизни, кванриф, жизнь обязательно выйдет ему навстречу. У меня есть собственные соображения насчет того, как использовать человека, и я бы очень не хотел, чтобы он пришел в недееспособное состояние. Заодно не мешало бы выяснить побольше о его спутнице. Одним словом, они переходят под мою опеку.

Мориох вспыхнул и произнес едва ли не повышенным тоном:

— Датолк забывает, что Флэндри работал хвост в хвост с Абрамсом. Они расстроили планы протектора.

Идвир поднял руку ладонью вниз и приложил ее к груди. У Флэндри перехватило дыхание. Этот жест использовался крайне редко и только теми, кто имел на него наследственное право. Мариох смешался, сложил руки у лица, поклонился и пробормотал:

— Прошу датолка извинить меня.

Нечасто можно было слышать, чтобы мерсеец просил прощения.

— Извинение принимается, — отрезал Идвир. — Можете идти.

— Кх-х … Датолк, конечно, понимает, что обо всем случившемся я должен буду доложить начальству. Несомненно, я упомяну также и о том, какие рекомендации, согласно возложенным на меня обязанностям, были мной предложены.

— Совершенно справедливо. Я со своей стороны также буду посылать сообщения. В них будет содержаться высокая оценка вашей работы.

Высокомерие пожилого мерсейца неожиданно улетучилось. Его верхняя губа поднялась, обнажив передние зубы. Привыкший к странным проявлениям чувств у представителей соперничающей расы, Флэндри распознал в этом необычном движении выражение дружелюбия.

— Удачной охоты, Мориох Светлоглазый.

— Благодарю и желаю и вам доброй охоты. — Мориох поднялся, отсалютовал и вышел.

Небо сделалось иссиня-черным. Последовали вспышки молний, раскаты грома. Ветер выл и стонал за сплошной пеленой дождя, чьи капли, ударившись о землю, тут же поднимались обратно, уже в виде пара. Джана упала в объятия Флэндри. Вдвоем они служили опорой друг другу.

Успокоив немного девушку, Доминик повернулся к Идвиру и отдал лучший мерсейский салют, на какой только способен представитель терранской расы.

— Я от всей души благодарю датолка, — произнес он на эрио.

Мерсеец вновь улыбнулся. Флуоресцентная панель на потолке, которая по мере сгущения сумерек горела все ярче и ярче, превратила комнату в маленькую теплую пещеру (или, лучше сказать, прохладную пещеру, поскольку дождь за окном почти достигал точки кипения). Складки на балахоне таинственного старика говорили о том, что тот принял непринужденную позу.

— Присаживайтесь, — пригласил он.

Терране не заставили долго себя просить. Они уселись на прорезиненный пол, а спинами уперлись в книжный шкаф. Усталые колени были очень им за это благодарны. Однако в психологическом плане пленники попали в менее выгодное положение. Идвир теперь нависал над ними, словно языческий бог.

«Главное, никто не станет накачивать меня наркотиками, копаться в мозгах или расстреливать. По крайней мере, в ближайшее время. Может быть… Может быть, намечается какой-нибудь обмен…»

Идвир вновь принял величественный и бесстрастный вид. «Мне не следует заставлять его ждать».

— Могу я попросить датолка назвать свое звание, чтобы мне попытаться выказать ему подобающее почтение?

— Здесь мы отказались от большей части церемоний, — ответил мерсеец. — Странно, однако, что человек, который ранее посещал одну из наших планет и свободно говорит на эрио, до сих пор не встречал этого термина.

— Язык… Датолк… Да будет известно датолку, что его язык изучался мной в крайней спешке: мое пребывание в его блаженном мире было кратким. Кроме того, все то, что я учил в Академии, главным образом было связано с…

— Как я уже сказал, в деловых беседах достаточно простых форм выражения почтения. — Улыбка Идвира несколько приугасла, уступив место привычной мрачности. — Мне известно, почему вы не окончили свою фразу. В Академии вас учили рассматривать нас в первую очередь как военных противников. — Он вздохнул. — Я не боюсь откровенности. Бог свидетель, среди мерсейцев найдется много таких, кто думает точно так же. Это прискорбный, но неизбежный факт, по крайней мере до тех пор, пока ваше правительство не изменит свою политику. Во мне нет личной антипатии к Империи, лейтенант Доминик Флэндри. Я предпочитаю дружбу и надеюсь, что во время нашего общения между нами возникнут некоторые зачатки взаимопонимания. Что касается заданного вами вопроса, то датолк является скорее гражданским, нежели военным званием.

Хотя у мерсейцев разделение на «военных» и «гражданских» происходит иначе чем на Терре, Флэндри понял, о чем идет речь. Этим термином обозначался аристократ, который руководит работами, связанными с расширением границ. (Каких именно: познавательных, торговых, границ влияния или территориальных? Вполне возможно, мерсейцу не приходило в голову, что подобное разделение вообще существует.)

— Если вас интересует мой титул, я принадлежу к ваху Урдиолх, и, — тут он встал и дотронулся до лба, — мне выпала великая честь знать, что брат моего благородного покойного отца является, по благословению Господа, Всемогущественным ройдхуном Мерсейи, Эйкумены и всех владений и вассальных территорий, принадлежащих Эйкумене.

Флэндри вскочил на ноги и потянул за собой Джану.

— Салютуй, — прошипел он на англике. — Салютуй, как я. Этот парень — племянник их самого главного начальника.

Тот, кого терранин назвал «самым главным начальником», избирался из рода Урдиолхов первыми лицами вахов и главами мерсейских государств, которые на Мерсейе были организованы иначе, чем в более традиционных культурах. Избирался именно из среды Урдиолхов, поскольку они были единственным вахом, который не имел собственных земель, что, впрочем, накладывало определенные ограничения на власть первого лица государства. Он мог быть, а мог и не быть номинальной фигурой (это зависело от конкретных обстоятельств его правления), но любой, даже самый властный и независимый протектор взирал на ройдхуна с той же долей страха, благоговения и гордости за отечество, какую питали к своему властителю простые мерсейцы. Ибо ройдхун. Заместитель Бога, являл собой символ единства и надежды воинственного народа.

У Флэндри голова пошла кругом, он едва устоял на ногах.

— Не смущайтесь. — Идвир сел сам и жестом пригласил терран сделать то же самое. — Я ведь не более чем ученый. — Он наклонился вперед. — Конечно, в свое время я служил в армии и продолжаю оставаться в запасе, но все мои интересы лежат в области ксенологии. База, по сути своей, является исследовательской станцией. Талвин был открыт случайно примерно… ну скажем, пятнадцать лет назад. Астрономы обнаружили необычный тип пульсара неподалеку отсюда. Группа физиков отправилась на разведку. На обратном пути они заметили единственную крупную планету, вращающуюся вокруг Сикха, и решили посмотреть на нее поближе.

Флэндри с грустью подумал о том, что в былые дни терране с таким же успехом могли посетить любопытный пульсар, который, вне всякого сомнения, нанесен на звездные карты этой части Вселенной, поскольку редкие объекты имеют большую навигационную ценность. Но люди нынешней эры не осмеливаются приближаться к границам враждебного государства только для того, чтобы удовлетворить свое любопытство. Идвир продолжал:

— Едва узнав, что на Талвине живут странные разумные существа, я решил обязательно их изучить, невзирая на опасную близость данной звезды к границам Империи.

Флэндри легко представил себе все споры и дипломатические игры, предшествовавшие заключительному компромиссу, согласно которому Талвин становился также и разведывательной базой, предназначенной для наблюдения за действиями терран. Подобное решение не влекло за собой ни чрезмерных затрат, ни чрезмерного риска. Не давало оно и большого шанса для продвижения по службе для тех, кто собирался служить на базе, что объясняло горячее желание Мориоха вывернуть пленника наизнанку.

Лейтенант облизнул высохшие губы.

— Вы… э-э… Вы очень добры, сэр, — сказал он. Почтение теперь выражалось только в слове «сэр». — Что требуется от нас?

— Я бы хотел узнать вас поближе, — искренне ответил Идвир. — Мне уже приходилось иметь дело с вашей расой. Я встречал некоторых индивидуумов, принимал участие в дипломатических поездках. Однако вы по-прежнему остаетесь для меня абстракцией, скорее сложным военным механизмом, чем группой живых существ, наделенных душой, разумом и волей. Мне приходится признать удивительный и одновременно печальный факт, что я гораздо больше знаком с домратами и руадратами, чем с терранами, которые некогда были нашими спасителями и учителями, а сейчас являются могущественными противниками. Я бы хотел побеседовать с вами. Далее, поскольку каждый агент разведки должен иметь значительные познания в ксенологии, вы могли бы оказаться полезными в нашей работе по изучению местных автохтонов. Обладая иной душевной организацией и воспитанный в иной культуре, вы, вполне возможно, заметите нечто такое, что не доступно для нашего глаза. Вот вам почти вся правда. В дополнение скажу, что наша встреча становится тем более любопытной, что меня очень интересует ваша собственная персона. Благодаря своим семейным связям, я получил доступ к информации или, по крайней мере, части информации о том, что в действительности произошло на Старкаде. Вы или удивительно способный человек, Доминик Флэндри, или же чрезвычайно удачливый. Мне очень хочется узнать, нет ли над вами судьбы.

Использованное мерсейцем понятие было туманным, по всей видимости архаичным. Доминик мог только догадываться о значении этого слова по контексту и корневому родству. Что здесь имелось в виду? Провидение? Карма? Странная фразеология для ученого.

— Взамен, — закончил Идвир, — я сделаю все возможное, чтобы вас защитить. — И добавил с суровой откровенностью аристократа: — Не обещаю, что мне удастся многое сделать.

— Как вы считаете, сэр… у меня есть хоть малейший шанс на освобождение? — спросил Флэндри.

— Нет. Вы обладаете слишком важной информацией. Чтобы вас отпустить, пришлось бы сделать такую глубокую очистку памяти, после которой ваша личность не сохранится. Но все же под моим покровительством можно довольно сносно жить.

«Только в том случае, если ты решишь, что я стою твоего покровительства, — сообразил Флэндри. — И если вышестоящее начальство, едва узнав о моем существовании, не заберет меня к себе».

— Не сомневайтесь, сэр. Позвольте мне начать службу с предложения, которое вы могли бы передать кванрифу. Конечно, если мои слова покажутся вам дельными.

Идвир ждал.

— Я слышал, как достопочтенные господа говорили о том, что человек, который меня нанял, Леон Аммон («Можно спокойно произнести его имя: оно наверняка содержится в донесении Ракса»), — что этот человек должен быть уничтожен. Достопочтенные господа считают, что таким образом у терран не останется информации о Велунде. Я бы не советовал спешить. Легко понять, что далее на такой сонной и безалаберной базе, какой является Ирумкло, мое исчезновение поднимет большой переполох. В обстановке всеобщей тревоги крайне опасно передавать приказ агентам, а тем более приводить его в исполнение. Лучше немного подождать. Кроме того, никто, в том числе я сам, не знает, скольким людям Аммон успел доверить свой секрет. Думаю, ваши сотрудники, прежде чем нанести удар, должны тщательно выяснить, кто еще замешан в деле. В спешке нет никакой необходимости, сэр. Аммон не имеет собственного корабля, а нанять гражданское судно он никогда не решится. Вспомните только, как легко оказалось перекупить межпланетный перевозчик. Не понадобилось даже объяснять пилоту сути дела. Ах да, вы, кажется, еще не слышали всех деталей, сэр. История подкупа входила в разработанный план, с помощью которого я был пойман в ловушку. Аммон, конечно, захочет узнать, что же в действительности случилось. Он уберет тех, кто предал его. Вернее, тех, кого сможет найти, или тех, на кого падет подозрение. Таким образом Леон Аммон обезопасит себя от угрозы самому быть убитым. Наш прохвост выберет себе нового пилота-разведчика, станет прощупывать парня в течение многих месяцев, затем дождется, когда тому придет очередь отправляться в полет, и лишь тогда, устроив так, чтобы ему достался маршрут, проходящий недалеко от Велунда, вступит с ним в деловой контакт. Как видите, сэр, по крайней мере в течение года вам не о чем волноваться. Если у вас есть желание быть сверхосторожным, вы можете послать к Мимиру патрульный эсминец. Но, по-моему, это будет напрасной тратой времени и сил. В любом случае, сэр, в результате немедленных действий против Аммона вы ничего не выиграете, а проиграть можете многое.

Идвир легонько потер подбородок. Раздался характерный звук, отчетливый даже сквозь шум дождя, будто песок пересыпается на бумаге. Странный звук, учитывая, что у мерсейца не было бороды.

— Меткие замечания. Думаю, я рекомендую Мориоху так и поступить. И хотя теоретически мои полномочия в военных делах ниже полномочий командующего, практически… — Он пристально взглянул на юношу. — Не сомневаюсь, Доминик Флэндри, что вашими словами руководило не столько желание снискать мое расположение, сколько надежда удержать события на Ирумкло под контролем до тех пор, пока вам не удастся бежать.

— Сэр, вы…

Идвир усмехнулся:

— Можете не отвечать. Я тоже когда-то был молодым и горячим. Но надеюсь, что даже у молодого и горячего человека хватит ума не пуститься в бега. Если побег удастся, планета вскоре убьет вас, если нет — я буду вынужден отдать вас на растерзание инквизиторам Мориоха.

Глава 13

Аэробус был на удивление массивной и мощной машиной. Только такие аппараты и могли выдерживать бурные капризы местной погоды. Тем не менее едва Флэндри собрался лететь к домратам, установился штиль. Плотный серый покров высоких облаков мягко светился.

Прошло уже несколько дней, которые на Талвине длятся восемнадцать часов, с тех пор как терране оказались на планете. Идвир отвел пленникам комнату в том здании, где велись научные разработки. И Джана, и Доминик легко влились в общую жизнь. Гражданские мерсейцы относились к ним с искренним дружелюбием и интересом. Представители двух различных рас угощали друг друга своей едой и пивом, что, за редким исключением, доставляло им большое удовольствие. Флэндри проводил большую часть времени в физических упражнениях с целью возвращения утраченной формы и в ознакомительных прогулках. Благоразумно примирившись с Джаной, которая, словно муха в паутине, запуталась в хитросплетениях шпионской интриги и теперь делала все возможное, чтобы смягчить гнев единственного на многие сотни световых лет мужчины-терранина, неунывающий пилот получил возможность проводить незабываемо приятные ночи. Одним словом, если бы не положение заключенного, чья судьба в любой момент может круто измениться, и не отсутствие табака, Доминик счел бы свою жизнь вполне сносной и забавной.

То же самое следует сказать и о девушке. Оказавшись на Талвине, она мало чем рисковала. Новая ситуация предоставляла новые возможности. Даже если не суждено вернуться в Империю — что ж, беда не большая: и в Ройдхунате живут люди. Подобно кошке, которая всегда приземляется на лапы, очаровательная терранка принялась тщательно изучать свое окружение. Не обошлось без длительных бесед с более чем тридцатью членами группы Идвира. Словарный запас мерсейского языка у Джаны ограничивался несколькими словами, ее собеседники знали англик лишь немногим лучше. К счастью, ученые имели лингвокомпьютер для общения с туземцами. Запоминающие устройства подобных машин обычно содержат почти все языки населенной части Вселенной.

«Эта девчонка не пропадет, — решил Флэндри. — Люди ее сорта умеют устроиться в любой обстановке».

Наконец Идвир предложил Доминику присоединиться к экспедиции, направлявшейся к Кипящим Источникам. Тот с радостью согласился, одновременно из любопытства и из практических соображений. Если уж ему суждено находиться на положении полураба, нужно самому выбрать себе хозяина. Возможно, в поездке удастся войти в доверие к какому-нибудь симпатичному мерсейцу. Кроме того, в душе молодого человека все еще теплилась надежда на освобождение, поэтому он старался собирать любую доступную информацию.

В исследовательскую группу входило шесть ученых. — Обычная процедура, которая, однако, может стать очень увлекательной, — сказал Книф ху Ванден, ксенофизиолог, проявлявший особое расположение к терранину. — Домраты сейчас перебираются к месту зимней стоянки. Племя, которое мы собираемся наблюдать, двигается от Кипящих Источников к Громовой горе. Ранее нам не приходилось сталкиваться с этой разновидностью туземцев. Говорят, в летнее время у них существуют обычаи, которые в других местах не встречаются. Возможно, их сезонные миграции также имеют своеобразные черты. — Он глубоко вздохнул: — Подумать только, маленькая кучка специалистов должна описать целый мир.

— Понимаю, — ответил Флэндри. — Все мои знакомые ученые постоянно жалуются на недостаток средств. — Он развел руками. — А как иначе? Ты же сам сказал: целый мир. Наши расы лишь недавно стали понимать свои планеты. И теперь, когда первые шаги сделаны, перед нами лежит длинная дорога и конца ей не видно.

Внешность Книфа как нельзя лучше подходила к профессии, которой тот занимался. Крепко сбитый, слегка плосколицый мерсеец с желтоватым цветом кожи не принадлежал ни к одной из ветвей вахов. До объединения его предки жили в восточном полушарии Мерсейи, в республике Лафдигу. В тех краях до сих пор сохраняются местные обычаи, особенности одежды, свой язык и изрядное количество древних законов. Но Книф вырос в колонии и не видел родного мира до тех пор, пока не вернулся туда, чтобы продолжить обучение. Поэтому многие традиции тамошнего народа остались для него чуждыми.

Аэробус пошел на взлет. Первый клапан теплового шлюза закрылся позади, второй открылся, и машина стала набирать высоту, сопровождаемая гулом мотора и воем ветра. На высоте пять тысяч метров подъем прекратился. Самолет взял курс на северо-северо-восток, направляясь к истокам реки. Пассажиры по большей части сидели молча. Кто осматривал снаряжение, кто погрузился в собственные мысли. У мерсейцев отсутствует терранская привычка болтать в дороге. Однако Книф взял на себя роль гида.

— Видишь: вон там, позади, возле устья, находится то, что мы называем Барьерным заливом. В самом начале зимы он покрывается айсбергами и громадными льдинами, оставшимися там после отлива. Поэтому весной, во время таяния снегов, начинаются невероятной силы наводнения.

Река напоминала сонную змею, которая лениво крадется сквозь заросли голубых джунглей.

— Мы зовем ее Золотой рекой, хотя в действительности она имеет буро-коричневый цвет. В названии виноваты золотоносные пески, которые река сносит с гор. Большинство топографических имен нам приходится выдумывать самим. Иногда удается использовать примерные переводы с языка домратов. Руадраты не имеют географических терминов в привычном смысле этого слова, поэтому из их языка мы обычно ничего не заимствуем.

Для обозначения племен аборигенов Книф употребил слова искусственного происхождения. Иначе и быть не могло. Слог «Дом» представлял собой попытку произнести созвучие, которым называла себя первая встреченная мерсейскими учеными группа туземцев. Корень «рат» был заимствован из эрио и имел значение, близкое терранскому слову «народ». Понятие «руадрат» изначально относилось к особому виду ночных сверхъестественных существ мерсейской мифологии — «эльфам».

Лесистая равнина постепенно сменилась холмистым предгорьем.

Не оставлявший теней рассеянный серый свет не позволял ясно различать контуры предметов, но Флэндри удалось заметить тонкую линию Золотой реки, бегущей среди глубоких ущелий.

— Когда лед начинает таять, все расселины заполняются до краев, — сказал Книф. — Правда, с тех пор вода так сильно испарялась, что уровень успел изрядно опуститься. Скоро прекратятся дожди. Сначала их заменят туманы, потом пойдет снег, начнутся вьюги. Одним словом, лето уже на исходе.

Флэндри мысленно собрал воедино все, что ему удалось прочесть и узнать на базе. Талвин вращался вокруг Сикха по эллиптической орбите, имея солнце в одном из фокусов. Не учитывая реальных условий, можно было бы определить смену сезонов следующим образом. Проведите через фокус, в котором расположен Сикх, линию, перпендикулярную к большой оси эллипса. Она пересечет траекторию в двух точках. Летний период продолжается те шесть месяцев, когда Талвин движется от одной из найденных нами точек через периастр к другому концу выделенного сегмента. Осень занимает около шести недель, во время которых планета перемещается от второй точки до пересечения малой оси с орбитой. На зиму уходит пятнадцать месяцев, когда Талвин максимально удаляется от своего светила, чтобы затем прийти к противоположному пересечению малой оси с эллипсом. Следом идут шесть недель весны, за которыми, едва будет достигнута первая из определенных ранее точек, снова начнется лето.

На практике сезонные изменения нигде не соответствовали приведенной модели. Существовали три степени осевого сдвига. Существовали климатические зоны. Существовали топографические вариации. Существовала, наконец, термическая инерция почвы, камня, воздуха и воды. Смена времен года постепенно отставала от движения планеты. Отставание зависело как от местоположения, так и от, немалого числа других факторов, многие из которых оставались тайной для мерсейцев.

Но в тот момент, когда погода все же принималась меняться, она менялась с невероятной скоростью. Книф в своих словах опирался не на теории, а на практический опыт.

Сквозь дымку тумана начали проступать очертания величественных пиков Смрадных гор. В мрачном небе медленно плыло несколько струек дыма. Ближе всех к завороженным наблюдателям стоял одинокий гигант с черной остроконечной вершиной, которая поднималась над скалами и пологими склонами, покрытая крупными каплями застывшей лавы. Грозный великан молчал, что, впрочем, не было для него характерно.

— Громовая гора.

Аэробус взял влево и стал спускаться над одним из притоков Золотой реки, густо окутанным клубами пара.

— Живая река. Почти все здешние потоки замерзают на зиму. Даже самые большие. Но под этим бьют горячие ключи, которые питаются теплом вулканических глубин. Вот почему руадраты или, вернее, виррды так прижились в этих местах. Подводная жизнь здесь никогда не замирает, и туземцы постоянно имеют большой запас пищи.

С плато стремительно сбегали дымящиеся ручьи. Вдалеке, за кромкой леса, начиналась голая местность, покрытая серными источниками, гейзерами и горячими водоемами. Аэробус завис над краем плато. Флэндри заметил внизу просеку. Хотя высокие деревья сильно загораживали обзор, юноше показалось, что он видит деревню. Пока машина парила в воздухе, начальник экспедиции вел беседу через внешнее переговорное устройство.

— Мы раздали нескольким племенам миниатюрные передатчики, — объяснил Книф. — Прежде чем приземлиться, следует попросить разрешения. Конечно, нам нечего бояться, просто мы не хотим смущать наших хозяев. Вы знаете, несколько лет назад произошел печальный случай. Один из недавно прибывших на планету специалистов забрел в зимнюю берлогу раньше, чем спящие там мужчины успели проснуться. Бедняга думал, что зимняя спячка закончилась, — и ошибся. В тот год стояла особенно холодная весна. Два разбуженных туземца разорвали несчастного на куски. Мы тогда воздержались от применения насилия. Туземцы действовали практически бессознательно, повинуясь инстинкту.

Тон, с которым мерсеец рассказывал свою историю, не содержал враждебности, но подразумевал примерно следующее: бедные животные, к сожалению, они не в состоянии поступать иначе.

«Вы, хвостатые выскочки, конечно, здорово выигрываете в развитии и считаете себя будущими хозяевами Галактики, — размышлял терранин. — Однако у такой позиции есть и слабые стороны. Безусловно, вы избегаете прямой конфронтации с представителями других рас, но тем не менее вам не удается полностью использовать их способности. Идвир, кажется, хорошо понимает этот недостаток. Говоря, что я представляю собой ценность как немерсеец, он имеет в виду свое желание получить в исследовательскую группу некоторых представителей именно тех разновидностей разумных существ, которые до сих пор выступали только как объекты изучения. Представляю, скольких неприятностей стоил ему подобный проект, который нужно было провести через твердолобое правительство, не задев при этом ни одного из предрассудков, въевшихся в сознание каждого мерсейца».

Поскольку судно имело радиосвязь с базой, начальник экспедиции не пользовался транслятором, а говорил прямо через главный компьютер. Тот преобразовывал мерсейскую речь в диалект, который был в ходу здесь, у Кха-г-клек. Конечно компьютер не выходил за рамки словарного запаса, содержавшегося в запоминающем устройстве. Из приемников неизвестных пока Доминику существ лилось странное хрипение и щелканье. Обратный перевод совершался через реле в аэробусе. Искусственный голос произнес на эрио:

— Добро пожаловать. Переход отнимает у нас много времени, но мы рады уделить вам часть нашего внимания.

— Мы могли бы помочь перевезти ваши вещи, — предложил начальник.

Туземец помедлил. «Консерватизм дикаря, — решил Флэндри. — Боится, что полет может принести несчастье». Наконец последовал ответ:

— Спускайтесь.

Мерсейцы далеко не сразу вышли из самолета. Вначале каждый член экспедиции должен был надеть теплозащитный костюм. Специальный скафандр нашелся и для Флэндри. Костюм состоял из белого комбинезона со множеством карманов и карманчиков, ботинок и перчаток. Каждую деталь одежды покрывала густая сеть теплопроводящих нитей. Круглый прозрачный шлем был снабжен герметичным отверстием для приема пищи, механическими дворниками наподобие автомобильных, двусторонним усилителем звука и коротковолновой рацией. На спине каждого ученого висел тепловой насос, подключенный к термосети и работающий от аккумуляторов. Несмотря на громоздкий вид, защитное оборудование не являлось слишком тяжелой обузой. Его вес равномерно распределялся по поверхности костюма. Толщина и грубость перчаток уравновешивалась тем, что все приборы были рассчитаны именно на такие условия. Для более тонкой работы существовали специальные наконечники в виде длинных, заостренных ногтей.

«В любом случае, — размышлял Флэндри, — ничего другого здесь не придумаешь. Нельзя сказать, чтобы человек или мерсеец не смог прожить в этой сауне некоторое время — лишь бы время было не слишком долгим. Другое дело, хотим ли мы ставить подобные эксперименты».

Проверив снаряжение, экспедиция вышла из машины. На такой высоте связь с базой осуществлялась автоматически.

Не успев ничего заметить, Флэндри первым делом ощутил тяжесть своей ноши, тесноту, подрагивание теплового насоса, бьющую у ноздрей струю сухого, прохладного воздуха. Поскольку, кроме охлаждения, воздух не подвергался никакой другой обработке, Доминик почувствовал запахи травы, цветов, гниения, испражнений животных и вулканического дыма. Незнакомые ароматы пробудили в нем какие-то смутные воспоминания, на которые он не стал обращать внимания, а занялся осмотром окрестностей.

Среди широкого луга в облаке пара и мелких брызг стремительно несла свои воды река. Со всех сторон открытую площадку обступали джунгли. Куда ни глянь — везде глаз натыкался на высокие деревья, покрытые необычными листьями с неровными краями, и густой кустарник. Листья уже начали высыхать. При порыве ветра они принимались с треском тереться друг о друга, некоторые опадали и по причудливым траекториям ложились на землю. Короткая жизнь летнего леса приближалась к своему естественному концу.

Среди луговой растительности наиболее четко выделялся тот ее вид, который мерсейцы называли «вэр». По степени распространения, разнообразию форм и значимости для поддержания экологического равновесия этот представитель флоры Талвина ничем не уступал терранской траве. Весной вэр прорастал из семени с очень крепкой оболочкой и быстро образовывал пучок листьев и корень, который внешним видом напоминал клубень, но по сути не имел с ним ничего общего. Местные разновидности этого растения отличались кружевной листвой высотой сантиметров десять, которая также начинала увядать. Вэр готовился к спячке. Вскоре, с наступлением осени, он вытянет все соки из корня и образует стручки. Когда от мороза стручки раскроются, семена упадут на землю.

Над верхушками деревьев можно было увидеть темный силуэт Громовой горы. Почва под ногами Флэндри задрожала, послышался грохот: вулкан прочищал горло. В небе появилось облачко дыма.

В следующий момент к ним стали подходить туземцы. Все внимание Доминика обратилось к ним.

Жизнь на Талвине имела много общего с другими терраморфными планетами. Конечно, существовали различия. Было бы странно, если б они вовсе отсутствовали. Так, например, органические ткани здесь хотя и состояли, подобно тканям Флэндри или Книфа, из L-аминокислот в водной среде, но в процессе обмена веществ образовывали несколько иной тип сахаров. Человек мог питаться местной пищей, во всяком случае неядовитой ее частью, однако для этого ему было необходимо принимать диетические пилюли, изготовленные мерсейцами. На планете существовало обычное разделение на растительные, занимающиеся фотосинтезом, и животные, дышащие кислородом, организмы. Крупные особи последних имели довольно привычное строение: прямой позвоночный столб, четыре конечности, пара ушей и глаз. Туземцы, или, как их еще называли, домраты, также выглядели вполне по-террански.

Они имели две ноги и две руки с четырьмя пальцами на каждой. Общее строение тела имело антропоморфный вид. От людей туземцев отличали непропорционально длинные нижние конечности и огромные когтистые ступни с толстыми подошвами, необходимые для преодоления топей в весеннее время и каменистых равнин — в летнее. Кожа была гладкой, голубоватой, с черными и коричневыми крапинами, которые становились более яркими с наступлением брачного периода. Головы отдаленно напоминали слоновьи: крупные шары с круглыми выпуклыми глазами, огромными, стоящими торчком ушами, служившими хорошими поверхностями испарения, коротким хоботом, исполнявшим одновременно функции носа и водяной помпы. Особи мужского пола могли похвастаться небольшими, загнутыми книзу клыками. Из одежды кочевой народ носил только набедренные повязки и небрежно сплетенные соломенные накидки для защиты от насекомых. Широкой любовью пользовались ожерелья и другие украшения из кости, раковин, рогов, зубов и раскрашенной глины. Некоторые из орудий домратов были сделаны из бронзы, но некоторые, как ни странно, из камня.

Вот все, что можно было заметить с первого взгляда. Несмотря на довольно внушительные размеры туземцев — мужчины имели рост выше двух метров и весили более ста килограммов, женщины были еще крупнее — их не хотелось называть неуклюжими. Двуполые и живородящие, они тем не менее не являлись млекопитающими. Самка кормила дитя, отрыгивая собственную пищу. Будучи холоднокровными, их организмы в данное время года работали с гораздо большей интенсивностью, чем тела терранских рептилий.

Этот факт лежал в основе исключительности домратов. Подумать только: существа, чьи энергия и интеллект стали функциями температуры окружающей среды, существа, которые бодрствуют по ночам, но зато проводят две трети своей жизни в беспокойном полусне зимней спячки…

Примерно дюжина особей вышла навстречу ксенологам, притащив за собой целый хвост любопытных детишек. Взрослые вышагивали со своеобразной грацией крупных животных. Некоторые несли привязанный на спине груз. Позади этой процессии Флэндри увидел других туземцев, которые продолжали свою работу: паковали, грузили тюки на носильные шесты, прибирали и украшали дома, обреченные на скорое одиночество.

Группа встречавших остановилась за несколько метров от ученых. Тот, кто, по всей видимости, возглавлял процессию, поднял хобот и одновременно опустил свой топор. Из его рта раздались звуки, которые не под силу повторить речевому аппарату человека. Флэндри услышал в наушниках голос компьютера:

— Вы у Кипящих Ключей. Меня зовут, — слово не имеет приемлемого эквивалента, но звучит как «Г'унг». — В этом году я говорю от имени племени. — Интонация речи указывала, что «племя» (мерсейское «маддеут» также плохо соответствовало слову, которым воспользовался Флэндри) являлось крайне приблизительной интерпретацией произнесенного Г'унгом набора звуков, но более точный эквивалент мог появиться только после тщательного изучения данного общества. — Зачем вы пришли?

Последний вопрос не содержал ни враждебности, ни нарушения правил гостеприимства. Домраты были общительным и миролюбивым народом, который, впрочем, умел, в случае необходимости, постоять за себя. Обычно они кочевали отдельными отрядами. Хотя и всеядные, туземцы редко занимались охотой. Вне всякого сомнения, их ближайшие предки питались растительной пищей, которая в изобилии произрастала во время летнего периода. Как следствие у них отсутствовал территориальный инстинкт. Если не считать зимних берлог, им никогда не приходило в голову, что кто-либо может владеть исключительным правом находиться в том или ином месте.

Народ Кипящих Ключей, в отличие от своих собратьев, каждый год возвращался к постоянным жилищам, вместо того чтобы строить временные убежища там, где придется. Этот обычай возник среди них только потому, что зимняя стоянка племени находилась недалеко от деревни. Никто другой не заявлял пока прав на примитивные дома туземцев.

Задавая свой вопрос, Г'унг совершенно просто и искренне интересовался причиной прихода мерсейцев.

— Мы рассказывали о своем желании в прошлый раз, когда приходили сюда… с подарками, — напомнил начальник экспедиции. Предыдущая группа ученых приносила металлические инструменты, украшения и другие товары, которые до сих пор оставались предметом восхищения аборигенов. — Мы хотим узнать побольше о вашем племени.

— Это понятно. — Ни Г'унг, ни кто-либо другой из его группы не выказывал особенного восторга.

Вместе с тем не было в них и страха. Как всякое сильное животное, домрат никогда не знал ни боязни, ни беспричинной агрессивности. Находясь на ранней, донаучной, стадии развития, туземцы жили в мире, полном таинственных и чудесных вещей, поэтому они не находили ничего странного в факте существования космического корабля с инопланетянами на борту. Кроме того, Идвир постоянно настаивал на полной корректности в отношениях с племенем. Чем же в таком случае объяснить их нерешительность?

Ответ на этот вопрос стал ясен из следующих слов Г'унга:

— Раньше вы приходили в середине лета. Фестиваль Окончания Поста закончился, племена разошлись по стойбищам, пищи было много, ум работал быстро. Сейчас мы стараемся перенести наши запасы на зимнюю стоянку. Когда все будет готово, наступит время пира и любовных игр. А затем мы уснем. У нас нет ни времени, ни желания отвлекаться на чужаков.

— Это понятно, Г'унг, — ответил мерсеец. — Мы не собираемся ничем вас стеснять. Мы хотим только смотреть. Нам уже приходилось наблюдать за другими племенами во время приближения осени, но не у Кипящих Ключей. Всем известно, что ваши традиции отличаются от обычаев жителей равнин — сильно отличаются. За право присутствовать при переходе мы готовы принести богатые дары и, если на то будет ваша воля, помочь перевезти вещи в нашем летающем доме.

Туземцы принялись обмениваться друг с другом резкими, хрипящими звуками. Предложение казалось одновременно и опасным, и соблазнительным. С одной стороны, им хотелось снять с себя часть тяжелой работы по переноске груза к Громовой горе. С другой стороны, они страшились изменений издревле положенной практики и гнева богов, который, возможно, за этим последует… Да, было известно, что домраты являлись религиозной расой.

— Я передам ваши слова племени, — решил Г'унг. — Мы соберемся сегодня вечером. Но пока есть свет, нужно еще многое сделать.

Облачное лето на Талвине славилось беспросветными ночами. В этот сухой период огни были строго запрещены, а на факелы наложено табу. Глава встречавших, вопреки обычаям племени, не стал произносить церемониальных слов приглашения пришельцев, а молча направился обратно во главе своей делегации. Мерсейцы вместе с Флэндри последовали за ними.

Деревня отличалась кольцеобразной планировкой, какую обычно применяют, когда желают защититься от нападения. Все дома, совершенно разных размеров и назначений — от хижин до складских помещений, были выстроены из камня и искусно украшены. Внутри каждого здания настилали сухие полы и замазывали все щели. Высокие, покрытые дерном крыши поддерживались массивными деревянными столбами. И качество работы, и архитектура построек: низкие потолки, тесные дверные проемы и узкие окна с тяжелыми ставнями — говорили о том, что, хотя туземцы и пользовались этими жилищами, возведены они были другими руками.

Во всем поселке наблюдалась предотъездная суматоха. Аборигены, число которых насчитывало более ста особей, не считая тех, кто был уже на пути к зимовью, бегали по улицам и громко переговаривались друг с другом. Несмотря на присущее им любопытство, ни один из них не остановился, чтобы поглазеть на пришельцев, более чем на одну минуту. Осень стояла на пороге.

На центральной площади, где был разведен огонь и старухи готовили общий обед, Г'унг указал мерсейцам на несколько скамеек.

— Когда закончится день, вы будете ждать нас здесь и мы займемся тем, что вас интересует. Но сначала ответь мне на один вопрос: согласятся ли руадраты с вашим планом?

— Уверяю тебя, руадраты не будут против, — сказал Книф. «Судя по известным мне сведениям, — подумал Флэндри, — нет никакой уверенности, что они одобрят случившееся».

— А я один раз видела руада, — вставила свое слово находившаяся поблизости пожилая женщина. — В детстве, ранней весной. Подумать только: вы встречаетесь с ними каждый год. — Покачивая головой, она заковыляла прочь.

С разрешения Книфа Флэндри заглянул в первый попавшийся ему дом на площади. Он увидел глиняный пол, очаг и дыру для дыма в потолке. С двух сторон стояли скамьи, а над скамьями висели полки. На стенах пестрели яркие, непривычные для человеческого глаза рисунки. Потолочные балки украшала замысловатая резьба. В углу находился приготовленный к отъезду тюк с вещами. Однако с потолка свисали сушеные фрукты и вяленое мясо, хитроумно защищенные от посягательств животных. Это было тем более странно, что домраты редко ели нерастительную пищу. Хозяин дома, сидя на полу, тщательно чистил и смазывал жиром бронзовую домашнюю утварь, ножи, чаши, топор, пилу. Жена хозяина давала наставления своему детенышу, как лучше убраться в комнате, а сама в это время застилала скамьи новыми соломенными ковриками. Флэндри поприветствовал семью.

— Неужели это все останется здесь? — спросил он.

Подобное отношение к вещам казалось ему излишним расточительством, особенно со стороны бедных дикарей.

— А как же иначе? — ответил мужчина, не прекращая работы.

Создавалось впечатление, что он не заметил отличия Флэндри от мерсейцев. Возможно, в глазах туземца две чужеземные расы были совершенно на одно лицо.

— Металл принадлежит руадратам, дом — тоже. За пользование их имуществом мы оставляем плату, чтобы они были довольны, когда выйдут из моря. — Здесь дикарь остановился, чтобы сделать жест, выражающий страх, или почтение, или и то и другое, а может быть, ни то и ни другое; но в любом случае этот знак имел универсальный смысл благоговения смертного создания перед неизвестным. — Таков закон, благодаря которому наши предки жили, тогда как другие умирали. Тхи ра'а.

Руадрат: эльфы, боги, зимние духи.

Глава 14

Шли недели. Флэндри все не было. Джане стало казаться, что она живет в каком-то нереальном мире. Или, может быть, в ней начала просыпаться высшая истина, которая заставила замолчать вой ветра и превратила стены в расплывчатые тени?

Конечно, терранка не думала о себе и своем существовании именно такими словами. Разве только в те моменты, когда она погружалась в волшебные чары? А в остальное время с головой уходила в повседневные заботы. Просыпалась в той самой комнате, которую когда-то делила с Домиником. По привычке упражняла и холила тело, потому что до сих пор от него зависела ее жизнь. На службах она скромно стояла в сторонке, дожидаясь, пока мерсейцы быстро исполнят религиозные, семейные и патриотические обряды. Благодаря крупным фигурам воинов, обнаженному оружию и бою барабанов эти церемонии производили удивительно трогательное и благоговейное впечатление. Затем все вместе переходили к завтраку, состоявшему из грубого хлеба, сырых овощей, сыра из молока гвидха и обыкновенного чая. Чай жители Ройдхуната заимствовали у терран и теперь разводили это растение повсюду в своем государстве. После завтрака следовали ученые занятия, беседы, иногда — специальные интервью. Время от времени устраивались небольшие перерывы. Далее — скромный ленч, короткий сон, за которым снова начинались ученые труды, продолжавшиеся до ужина. (Поскольку Мерсейя вращается в два раза медленнее Талвина, усердные труженики научного фронта ели мясо и пили эль уже в начале следующего местного дня.) Позднее Джана могла посетить концерт, посмотреть записанное на пленку шоу или побывать на представлении, которое давали любители традиционных видов искусств. На крайний случай оставался вариант уединиться в своей комнате и послушать музыку. Так или иначе, но ложилась она довольно рано.

Все разговоры, равно как чтение текстовых микропленок и просмотр фильмов, происходили через лингвокомпьютер. Этот аппарат имел много свободных каналов, поэтому мог одновременно выдавать как визуальный, так и звуковой перевод. Несмотря на отсутствие практической необходимости, девушке регулярно давали уроки разговорного эрио, которые сопровождались экскурсами в историю и культуру Мерсейи.

Джана охотно шла на сотрудничество. Окончательное решение ее вопроса застряло в высоких сферах, которые пока не давали о себе знать. Даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств терранке вряд ли стоило бояться серьезных неприятностей: ведь ей покровительствовал сам принц крови. А при удачном исходе дела… зачем загадывать наперед? Как бы там ни было, обучение отнимало у нее немало времени. По мере углубления знаний девушка стала чувствовать интерес к предмету. По крайней мере, он завораживал усердную ученицу.

Мерсейя — противник, агрессор, нарушитель спокойствия, угроза, притаившаяся позади Бетельгейзе… Подобно большинству терран, Джана давно вызубрила все эти лозунги, никогда не задумываясь над их конкретным смыслом. «О, несомненно, мерсейцы — отвратительные существа, но они живут так далеко. Вдобавок у нас есть военный флот, который заставит их присмиреть, а дипломаты сумеют договориться и удержать шаткое равновесие между миром и войной». Утешая себя такими и подобными им мыслями, девушка преспокойно занималась собственными делами, считая их важнее всего остального.

Теперь же она очутилась среди разумных существ, которые обращались с ней хоть и грубовато, но по-доброму. «После близкого знакомства, — думала пленница, — они не кажутся такими уж страшными. У них, как у людей, есть свои дома и родные, по которым они совсем по-террански скучают. У них есть искусство, музыка, спорт, игры, шутки, маленькие грешки, хотя, конечно, для того чтобы оценить все это, необходимо глубоко проникнуть в их жизнь, понять самый стиль их мышления… Никто из них не желает войны с Террой. Просто она им кажется надменным, больным чудовищем, которое давно пережило свое время, но со старческим упрямством продолжает цепляться за былые амбиции и угрожать спокойствию Мерсейи… Мерсейцы не собираются завоевывать Галактику. Подобная мысль при здравом рассмотрении любому покажется абсурдной. Нет, все, что им нужно, — это свобода. Свобода беспрепятственно распространять свой порядок и с его помощью управлять подчиненными территориями. Слово «управление» означает не тиранию над другими народами, а удаление всех помех на пути самореализации духа, заложенного в расе…»

Дух… порой жесткий и грубый, но всегда откровенный в преследуемых целях; терпкий и своей терпкостью, словно морской бриз, выдувающий всю психологическую затхлость, которая до сих пор целиком заполняла девушку; в отличие от старых инертных и беспочвенных идеологий стремящийся достичь бесконечности, а затем и Бога вслед за бесконечностью, но вместе с тем глубоко укорененный в кровном родстве, в памяти о героических деяниях прошлого, в символах доблести, чести, служения… Джане казался знаменательным тот факт, что предводитель ваха (это слово лишь частично совпадало с терранским кланом или родом) именовался не Главой, но его Рукой.

Можно ли считать, что терране, которые служили Мерсейе, совершили предательство по отношению к… чему-то, действительно заслуживающему их верности? Но не эти неторопливые рассуждения выбили почву из-под ног Джаны. В растерянности девушки был повинен Идвир Искатель со своими колдовскими чарами. Именно он возбудил в ней первые сомнения.

Начал мерсеец со вполне безобидных разговоров. Казалось, его интерес к жизни, размышлениям, привычкам и склонностям терранки преследует чисто научные цели. Как правило, для беседы они уединялись в кабинете Идвира.

— Здесь у меня нет необходимости изображать племянника ройдхуна, — откровенно объяснил мерсеец и, заметив, что пленница испуганно замерла в недоумении, поспешил ее успокоить: — Никто не контролирует канал лингвокомпьютера, который мы используем.

Джана собралась с духом и сказала:

— Кванриф…

— Конечно, между нами существуют некоторые различия, — ответил Идвир, — но Мориох — офицер чести.

«Интересно, найдется ли хоть один имперский офицер, который, попав в подобную ситуацию, осмелился бы пренебречь мерами предосторожности против шпионажа и шантажа?» — спросила себя терранка.

Бесстрашный мерсеец приказал соорудить для своей собеседницы стул наподобие тех, какими пользуются люди, и в каждую встречу наливал ей стакан ягодного вина. Прошло совсем немного времени, и девушка стала с нетерпением ожидать назначенного часа и каждый раз надеялась, что ее радушного хозяина не задержат дела по координации исследовательских работ или обработке полученных данных.

Идвир не пытался выудить из Джаны каких-то секретных сведений. Он позволял беседе течь так, как ей заблагорассудится, и сам рассказал немало историй о своих приключениях на дальних планетах.

Из разговоров девушка поняла, что ксенология всегда интересовала мерсейца, отчего ему редко приходилось бывать дома. Почти машинально, из чувства долга перед своим вахом, он женился и обзавелся детьми, но взял к себе сыновей лишь тогда, когда те стали достаточно взрослыми. Они прожили с ним недолго. Вскоре пришло время отправляться служить в армию. Тем не менее одинокий ученый никогда не испытывал недостатка теплоты и участия: подчиненные обожали начальника. Когда речь заходила о месте, где Идвир родился и вырос, о родителях, братьях и сестрах, о слугах, чьи предки служили его предкам в течение многих поколений, терранке удавалось уловить в непривычных звуках эрио нежность.

Наконец наступил час — за окном было темно, стояла беспросветная ночь конца лета; вдалеке за стенами форта и мутными силуэтами деревьев вспыхивали молнии, — когда мерсеец вызвал пленницу и, едва та вошла в кабинет, поднялся и сказал:

— Давайте пройдем в мои личные апартаменты.

В первое мгновение девушка испугалась. Идвир казался таким огромным, таким мрачным и бесстрастным. Ей было боязно оставаться с ним наедине.

Идвир улыбнулся обычной мерсейской улыбкой, в которой Джана научилась распознавать дружелюбие. Чешуйчатое лицо от глаз до рта покрылось маленькими морщинками.

— Я хочу показать вам одну вещь, которую прячу от большинства своих знакомых. Мне кажется, вы сможете понять то, что им понять не под силу.

Висевший на шее маленький транслятор повторил эту фразу на тусклом искусственном англике, но пленница вслушивалась в речь мерсейца. Незнакомый язык перестал пугать ее грубыми гортанными звуками. Теперь он казался довольно мягким, богатым интонациями. Она смогла даже разобрать отдельные слова. Девушке вдруг показалось, что с ней говорит отец, которого она никогда не знала…

Ей стало стыдно за свой страх. Как она должна была выглядеть в глазах инопланетного существа? Лицо худое, бледное как воск, за исключением вызывающе полных и красных губ, скулы торчат. Тело маленькое, тощее, с деформированной грудью, пережатой талией и жирной нижней частью, бесхвостое, с крайне нелепыми ногами. Кожа: нигде нет и следа нежных замысловатых складок; однообразная эластичность, оживляемая только морщинами и грубыми порами; и волосы — повсюду смешными клоками и пучками торчат волосы, словно грибки на трупе. Запах: какой? Кисловатый? Каким бы он ни был, вряд ли ему удастся хоть кого-нибудь здесь соблазнить.

«Люди! — думала девушка. — Боже, я не хочу упрекать Тебя за Твою работу, но Ты также создал и собак, которых держат эти самые люди. И мне кажется, что обе породы животных сильно похожи: грязные, вонючие, шумные, ленивые, вороватые, готовые напасть, едва противник отвернется, но только прикрикни — они тут же обращаются в бегство или валятся вам в ноги. Они бесполезны, они ничего не создают. Их постоянно нужно ждать, слушать их хвастливый, заливистый лай, холить их глупое маленькое эго до тех пор, пока они в порыве благодарности не распустят слюни…

Боже, прости. Иисус тоже воплощался в облике человека. Он сделал это из сострадания. Мы нуждались в нем. Но на что мы растратили его дар?»

Она попыталась представить себе мерсейского Христа, в котором не было ни гнева, ни сострадания, но только величие Мессии будущих времен… Ей никогда не приходилось слышать о подобной вере среди своих хозяев. Быть может, у них нет нужды в искуплении. Быть может, они — избранники Божии…

Идвир схватил ее за локти своими холодными, сухими пальцами.

— Джана, с вами все в порядке?

Она помотала головой, пытаясь стряхнуть с себя сон наяву. «Я слишком долго сидела взаперти. Слишком глубоко погрузилась в мир, который никогда не перестанет быть мне чужим. И Ники так долго нет. (Как-то раз я видела борзую, гордую, сильную и чистую. Ники — борзая.) Мне никогда не избавиться от своей человечности. И пытаться не стоит».

— Ничего страшного, сэр. Просто голова закружилась. Скоро все пройдет.

— Вам нужно отдохнуть.

Нагнувшись, мерсеец взял девушку за руку — терранский жест, о котором она сама ему рассказала, — и повел ее через внутренний проход, закрытый занавесками, в собственное жилище.

Первая комната, открытая для всех посетителей, не обманула ожиданий Джаны: герб ваха Урдиолх, экран, оживлявший картину родного мира мерсейца и изображавший покрытые лесом холмы и бурный океан, залитый светом четырех лун; полки с книгами и сувенирами, оружие на стенах, тускло мерцающие драпировки; на мягком полу — резной столик из черного дерева с инкрустацией; камень в плоской стеклянной, наполненной водой чаше; алтарь, расположенный в нише, и очень много свободного пространства. Не до конца задернутая занавеска одного из арочных проемов открывала вид на аскетически обставленную спальню и маленькую буфетную.

Но Идвир провел терранку через другой проход. Остановившись посреди темного помещения, она издала испуганный крик.

— Садитесь.

Хозяин дома помог своей низкорослой спутнице взобраться на диван, обтянутый кожей неизвестной рептилии. Девушка с глубоким изумлением осмотрелась.

Черепа двух животных на подставках — один с рогом, а другой с клыками; изогнутые трубки и бутыли, поставленные на столик в одном из темных углов; каменная глыба, покрытая замысловатым рисунком, от которого рябило в глазах (камень был настолько огромен, что для его переноски понадобился бы гравитационный подъемник); гладкокожее существо с длинным клювом и неправильной формы крыльями, размах которых не уступал размеру самой твари, сидевшей на узловатом, неровном насесте; и еще много-много таинственных вещей, едва освещенных огнями факелов, чей беспокойный голубоватый свет отбрасывал на стены демонические тени; их потрескивание казалось очарованной пленнице нежной песней, смысл которой она когда-то знала, но сейчас забыла; едкий дым проникал глубоко в сознание…

Девушка подняла глаза и увидела над собой грозное, мужественное лицо Идвира, покрытое бликами пламени.

— Не бойся, — раздался львиный рев. — То, что ты видишь, — это не инструменты тьмы, а указатели на пути к ней.

Мерсеец уселся на хвост. Его украшенная гребнем голова оказалась на уровне глаз терранки. В темных безднах, спрятанных под надбровными дугами таинственного существа, играли огоньки отражений. Но голос оставался мягким, даже задумчивым.

— Вах Урдиолх не имеет собственных земель. Таков Закон, желающий, чтобы мы были свободны и беспристрастны в служении расе. Даже родные жилища, в которых семьи живут веками, принадлежат им на правах аренды. Своим богатством мы обязаны не столько древним состояниям, сколько тому, что нам удается получить на других планетах. Именно этот факт поставил нас на передний край расширения влияния расы. И одновременно мы приблизились к тайнам чуждых миров.

Моей нянькой была колдунья. Она служила в нашем доме еще в те времена, когда мой дед был ребенком. У нее было четыре руки и шесть ног. Лицо, или то, что его замещало, росло между верхними плечами. Это странное создание пело мне песни и иногда забиралось в такие диапазоны, что я переставал ее слышать. Она знала толк в магии, которой научилась у себя дома, в незабвенных Эбеновых горах. Нянька была добрым и преданным слугой. В моем лице она нашла благодарного слушателя.

Думаю, именно встреча с нянькой явилась причиной моего интереса к знаниям чужих народов. Конечно, нельзя забывать о пользе для Мерсейи. Но я стремился к мудрости совершенно бескорыстно, ради нее самой. И тебе следует знать, Джана, что далеко не всегда мне попадались примитивные предрассудки. Нравы, обычаи, легенды, философия… Только невежда осмелится утверждать, что мир, в который он попал впервые и который дал жизнь странному и непонятному народу, не содержит в себе ничего существенного. Среди жителей других планет мне иной раз приходилось видеть такие вещи, каких не под силу сделать ни одной, даже самой совершенной, машине.

В некотором смысле я стал мистиком. Хотя, с другой стороны, разве можно провести четкую границу между естественным и трансцендентным? Гипноз, экстатические силы, повышенная сенсорная чувствительность, психологические явления, телепатия — эти и подобные им вещи, с презрением отвергнутые в пору юности цивилизаций, по мере взросления науки получили заслуженное признание. Я не мистик, я лишь использую методы, которые могли бы помочь расширить наши знания в тех областях, где бессильны любые измерительные приборы.

Как-то раз мне пришлось посетить Херейон — самую таинственную из всех виденных мною планет. Она является владением Ройдхуната, но, думаю, мирится с положением колонии только потому, что это выгодно жителям планеты. А что у них за цели, не знает никто. Их цивилизация уже миллион лет назад простирала свое влияние далеко за пределы той самой Галактики, которую мы только начали осваивать. Затем она исчезла. Причины краха или никому не известны, или держатся в секрете. Случилось так, что некоторые жители Херейона оказались весьма полезны для Мерсейи, вследствие чего мы стали бояться разгневать всех остальных. Гордые завоеватели иных миров держатся на удивление скромно на Херейоне.

Я был принят в число учеников Айхарайха в его замке в Раале. Ему удалось глубоко проникнуть в сознание не только своего или какого-нибудь другого народа, но во всеединое сознание, существование которого отрицают современные ученые. Осмелюсь утверждать, что он достиг таких глубин, каких не достигало ни одно из ныне живущих существ. Херейонит мог вывести на поверхность лишь то, что было во мне уже заложено и только ожидало пробуждения. Никакого выбора у него не было. Но он научил меня тому, чем я, по его словам, имел возможность пользоваться. Без полученного опыта, без особых навыков существования в космосе я бы не сделал и половины того, что мне удалось сделать. Только подумай: всего за десять лет мы достигли почти полного взаимопонимания с обеими расами Талвина.

Я не собираюсь препарировать твою душу, Джана, я хочу вместе с тобой заняться ее исследованием. Мне важно знать внутренний мир человеческого существа. Взамен ты сможешь понять, что значит быть мерсейцем.

Огни факелов танцевали и нашептывали что-то среди беспокойных теней. Фигуры на каменной глыбе выявили теперь уже почти различимую связь. Дым, кажется, пропитал девушку насквозь. И вне и внутри ее звучал убаюкивающий голос Отца:

— Ты не должна бояться того, что видишь, Джана. Все эти вещи, они, конечно, архаичны, на них лежит налет языческих культов и колдовства, но их исток кроется в первозданной бездне, в том звере, который существовал раньше всех проблесков сознания. Возможно, близится день, когда таинственные знаки потеряют свою силу. Или, наоборот, они станут незаменимы, откроют в себе такую глубину, какую сейчас невозможно и представить. Я не знаю, но я хочу знать. Колдовские предметы должны мне помочь соединиться в едином сознании с человеком, Джана… не с перепуганным пленником, не с презренным перебежчиком, не с ханжой, умильно разглагольствующим о мире и братстве, не с нравственным уродом, выросшим среди чужаков, вдали от своих корней, но с человеком, который познал и радость, и горе того, что называют людской судьбой. Ты окружена символами, Джана. Давным-давно совершенно различные породы мыслящих существ обнаружили, что некоторые предметы, некоторые ритуалы помогают воскрешать омертвевшие части души. Вернувшись к жизни, эти части могут быть осознаны, подчинены личности и усилены. Вспомни о пользе тренировки тела. Вспомни о тренировке духа: храбрость, хладнокровие, таланты — всему этому нетрудно научиться, нужно только знать методы, которые ничего не требуют, кроме решимости. Теперь спроси себя: что остается? Джана, ты можешь стать сильной.

— Да, — ответила она.

Девушка смотрела в воду, в огонь, в хрустальный шар, наблюдала за тенями внутри…

Гостиница. Ночь. Потрескивает огонь. Красные и золотые языки пламени освещают веселое застолье, грубо сработанную мебель, скрипача на стуле, пиликающего танцевальную мелодию. За дальним концом стола сидит женщина в длинной юбке, в сорочке с глубоким вырезом. В руке веер, на коленях ребенок.

Ветер. Черная птица неожиданно бьется в оконное стекло. Звонкий удар клювом.

Бесконечный спуск по лестнице в непроглядную тьму вслед за человеком, который никогда не оглядывается. Лодка. Река.

На противоположном берегу люди без лиц.

— Извини, — сказал Идвир. — Мы не держим препаратов, пригодных для существ твоей расы. Ты должна отказаться от наркотиков. Тебе не пройти по Древнему Пути до конца. Должен признаться, мне — тоже. Для этого пришлось бы преодолеть реальный мир, что означало бы сумасшествие. Расскажи мне о своих снах, Джана. Если они станут слишком тяжелыми, позвони по моей личной линии — вот так. Я приду в любой час дня или ночи.

Змея опоясала Вселенную. Подняла свою звездную голову. Разевает пасть. Крик. Джана пытается бежать.

Удав шипит ей вслед. Ноги начинают вязнуть в болоте. Миллион лет, каждый год — один шаг прочь из засасывающей трясины, а змея за спиной подползает все ближе и ближе.

Удар молнии. Погружение во тьму. Черные воды.

Идвир держал девушку в объятиях, ночью, в ее комнате.

— С моей точки зрения, — говорил он — я получил ни с чем не сравнимый опыт проникновения в человеческий архетип. — Сухая практичность, сама по себе успокаивающая, уступила место нежности. Громадная рука гладила золотистые волосы. — Но ты, Джана, больше, чем вещь. Знаешь, ты стала мне почти дочерью. Я хочу снова поднять тебя и повести сквозь долину теней, которую ты должна пройти, прежде чем научишься управлять своей силой.

На рассвете мерсеец ушел. Джана немного поспала, но встала к завтраку и затем приступила к обычным занятиям. Они не мешали ей жить в своих снах. За окном земля» укрылась белой пеленой первых осенних туманов.

Воды дают покой. Сон, дремота… Нет, змея не умерла.

«Змея не умерла».

Ядовитый укус. Борьба. Крик. Теплые воды отступили. С глухим гулом их втянула в себя воронка. Глухим, глухим.

Глухой стук копыт. Дрожание моста, которое девяти мертвым королям не удалось превратить в раскаты грома. Свет.

Змея отпрядывает от света.

Подними к нему руки. Но преклонись пред его сиянием.

Так сверкает копье Мессии.

— Храйх! Было бы интересно узнать, не пытались ли выкинуть тебя из чрева матери? Теперь это уже не так важно: ты выжила. Но ты должна сознавать, что выжила, что способна выжить. Ты готова к следующему сеансу сегодня вечером? Я хочу, чтобы ты пришла и сконцентрировалась на Могильном Камне. Кажется, подобная процедура существует и на Терре. Я читал, что люди называют ее… мандалой?

Зеркало.

Лицо в зеркале.

Откуда-то сзади бесшумно появляется человек и подносит к зеркалу зеркало. Бесконечность сужается в ничто.

В середине ничто — белая искра. Она разгорается. Ничто отступает и летит обратно к бесконечности. Звучит победный рев труб.

— Ур-р-рх. — Идвир хмуро взглянул на результаты тестов Джаны. Учитель и ученица сидели в гостиной мерсейца. — Определенно что-то происходит. В тебе начинается реализация внутренних потенций, но это не телепатия… Я надеялся…

— Древний Путь к Всеединству, — произнесла девушка и принялась наблюдать, как растворяется стена.

Идвир долго смотрел на терранку, затем твердо ответил:

— Ты прошла по этой дороге ровно столько, сколько я осмелился тебя провести, дорогая. Возможно, путь невелик, но я не в состоянии направлять тебя дальше. Для подобной задачи понадобился бы опыт не меньший, чем у Айхарайха. В одиночку ты обязательно заблудишься в себе самой.

— Разве? — рассеянно спросила она. — Идвир, я знаю, что прикоснулась к твоему сознанию. Я чувствовала тебя.

— Глупости. Мистицизм — это набор символов. Символами можно жить — они единственное, чем можно жить, — но нельзя допустить, чтобы знаки заместили собой ту реальность, которая за ними стоит. Хотя о телепатии нам известно гораздо меньше, чем принято считать в психологии, в одном нельзя сомневаться: телепатия — чисто физический феномен. Сверхдлинные волны распространяются со скоростью света, подчиняются правилу корневого сокращения и другим естественным законам. К ним применимы принципы кодирования. Только радикальная изменчивость проявления этих волн в отдельных индивидуумах в разные моменты времени заставляла ученых сомневаться в их существовании. Сегодня мы научились распознавать подобные феномены. Вопреки результатам наших последних экспериментов, нельзя сказать, что ты стала приемником телепатических волн. Присутствие явлений подобной природы было налицо — это правда. Датчики зарегистрировали возникновение колебаний чуть выше уровня чувствительности. Однако анализ показывает, что ты не сумела назвать те знаки, которые я задумывал, честно стараясь не придерживаться никакой системы. Но вышло так, что все мои старания оказались тщетными. Каким-то таинственным образом, едва заметно, бессознательно ты подталкивала меня именно к тем картинам, которые, как тебе удалось догадаться, я собирался открыть.

— Я хотела приблизиться к тебе, — пробормотала Джана.

Идвир холодно продолжил:

— Повторяю, мы вошли в те области, где я не способен кого-либо направлять. Может быть, позднее это сделает Айхарайх. Но теперь нам необходимо остановиться. Возвращайся в мир из плоти и крови, Джана. Хватит нам магии. Завтра ты вернешься к гимнастике и нудной работе над эрио. Уж она-то приведет тебя в чувство.

Он же на троне:

— За то, что они окончательно отошли от Меня, согрешили грехом, которому нет прощения, — похулили Духа Святого, Я лишаю их права называться Моим народом. Смотри, Я отвергаю их от Себя. Я подниму против них новый народ, возросший под новым солнцем, имя которому — Сила. Открой теперь книгу Семи Громов.

Короткая осень Талвина стояла уже совсем рядом, когда на планету прибыл корабль из штаба. Штаб находился не на Мерсейе. Государство таких размеров, как Ройдхунат, не может управляться из единого центра, даже если раса будет прилагать к этому все усилия. Тем не менее судно привезло с собой прямое указание от протектора.

Корабль стоял на взлетном поле — изящный обтекаемый эсминец, уставивший в небо свои аккуратные, похожие на игрушечные, пушки. На его фоне пара летательных аппаратов, которые также находились в порту и состояли под командованием Мориоха, казались нелепыми, давно вышедшими из моды колымагами. Захваченный терранский разведчик скромно притулился в уголке — трогательное зрелище.

На верхней кромке забора каким-то чудом удалось прорасти нескольким деревцам. Ранние заморозки подломили их хрупкие стволы. Теперь они валялись на земле. Тяжелые башмаки мерсейцев втаптывали несчастные растения обратно, туда, откуда им с таким трудом удалось вылезти. Воздух был прохладным и влажным. Рабочий двор утопал в тумане, но высоко в небе открывалась ясная, глубокая синь, а редкие белые облака ослепительно сияли в лучах Сикха.

Джану не пригласили на церемонию встречи. Она на это и не надеялась. Идвир позвонил ей по внутренней связи и кратко сообщил:

— Можешь ничего не бояться. Моя просьба удовлетворена, я получил разрешение заниматься твоим делом.

Как мило с его стороны. Девушка отправилась на прогулку и совершила многокилометровое путешествие, сначала вдоль отвесных берегов Золотой реки, а затем по тем местам, которые еще совсем недавно были покрыты сплошными джунглями, а теперь постепенно превращались в голую тундру. Простор, свобода, полные воздуха мягкие и упругие мускулы — Джана пробродила таким образом много часов, пока наконец не устала и не вернулась домой.

«Я изменилась, — думала она. — Но мне до сих пор не известно насколько».

Недели, проведенные под… опекой Идвира, смутно всплывали в ее сознании. Часто реальные воспоминания было трудно или даже невозможно отделить от снов того времени. Постепенно ей удалось прийти в себя, но это уже было какое-то другое «я». Старая Джана была забитым, испуганным существом, жадным той жадностью, которая стремится заполнить внутреннюю пустоту, одиноким тем одиночеством, которое не осмеливается любить. Новая Джана… новая Джана пыталась что-то найти. Она стала одной из тех, кто отправляется в долгие путешествия, кто способен остановиться и долго стоять, наслаждаясь алым бутоном позднего цветка. Новая Джана в мудрой простоте надеялась, что экспедиция Ники скоро закончится, и в мечтах представляла себе возникшую между ними связь, которая будет длиться вечно. Но одновременно она не чувствовала нужды ни в нем, ни в ком-либо другом, кто мог бы защитить ее от чудовищ.

Вполне возможно, чудовища исчезли. Опасности — да, опасности существовали, но они способны лишь убивать. Вахи говорят: «Кто не уважает смерть, тот не может уважать жизнь». Нет, погоди-ка, было время, она встречала чудовищ. Там, в Империи. Но теперь ее уже не охватывает страх при воспоминании о них. Теперь ей понятно, что они должны быть раздавлены прежде, чем сумеют своим гнусным ядом отравить таких добрых существ, как Идвир, Ники, Ульфангриф, Авалрик и даже, в некотором смысле, Мориох…

Ветер пел колыбельную песню, трепал волосы, гладил по коже, покрытой гораздо меньшим слоем одежды, чем потребовалось бы в такую же погоду несколькими неделями ранее. Время от времени девушка пыталась подозвать встречавшихся на пути пернатых созданий, и дважды ей это удалось. Ярко раскрашенный незнакомец уселся на протянутый палец и сидел так в полном довольстве, пока наконец терранка не попросила его продолжить свой полет к зимним гнездовьям. Играя полученной силой, Джана снова чувствовала себя ребенком и в редкие моменты действительно им становилась. В ней проснулись сильные желания. Идвир считал это следствием развивающейся проективной телепатии — того самого феномена, который своим спорадическим появлением в представителях ее расы дал пищу легендам о порчах, сглазах и приворотных зельях.

«Но в большинстве случаев я не в состоянии контролировать свою силу. Впрочем, это меня не очень беспокоит. Я не хочу быть суперженщиной. Достаточно быть просто женщиной. Ощутить в себе всю полноту женского естества, не зависящую от расовой принадлежности. Идвир сделал меня именно таким существом. Чем мне отблагодарить его?»

Пройдя через ворота ограды, девушка обнаружила, что двор совершенно пуст. По-видимому, персонал братался с командой корабля. Сгущались сумерки, с каждой минутой становилось все холоднее. Ветер задул сильнее. В небе начали прорезаться звезды. Джана поспешила в свою комнату.

На переговорном устройстве внутренней связи горела лампочка. Девушка включила автоответчик. Запись, на которой стояла отметка часовой давности по мерсейскому времяисчислению (что составляет примерно четыре терранских часа: мерсейцы пользуются десятичной системой отсчета времени), проговорила: «По возвращении немедленно свяжитесь с датолком в его кабинете».

Сердце в ее груди бешено билось. Неловкость, с которой она управлялась с переговорным устройством, напоминала период ночных кошмаров.

— Вы на месте, Идвир?

— Вы слышите именно меня, — раздался строгий профессорский голос, каким он в случае необходимости с успехом пользовался. К этому моменту Джана уже могла легко обходиться без лингвокомпьютера.

Терранка поспешила к своему покровителю по длинным пустым коридорам. Вдалеке слышалось громкое, грубое пение. Будучи навеселе, мерсейцы склонны распевать во всю мощь своих огромных глоток. Только после того как она зашла за занавески в кабинете Идвира, этот звук перестал ее преследовать.

Тяжело дыша, девушка приложила руку к груди. Мерсеец поднялся из-за стола, за которым работал.

— Пойдем, — проговорил он.

Свободный серый балахон колыхался у него на спине. Когда они оказались в потайной комнате среди факелов и черепов, Идвир наклонился и прошептал — каждое слово колыхало волосы возле уха терранки:

— Корабль привез недвусмысленный приказ. С тобой все в порядке. Ты никому не нужна при условии, что терране не получат известную тебе информацию. Но Доминик Флэндри имеет очень влиятельных врагов. И собственных, и врагов своего учителя, Макса Абрамса. Наверху подозревают, что молодой человек может знать некоторые секреты старшего товарища. Эсминец должен увезти Флэндри с собой. Зондирование памяти оставит от парня одно полумертвое тело, от которого, вполне возможно, захотят избавиться.

— О Ники, — внутри Джаны что-то оборвалось. Мерсеец положил огромные руки на плечи девушки, взглянул ей прямо в глаза и продолжил:

— Мои рекомендации были отвергнуты. Все протесты бесполезны. Но я уважаю твоего спутника, думаю, что и ты питаешь к нему теплые чувства. То, что собираются сделать с этим человеком, унизительно для него и недостойно Мерсейи. Ты научилась почитать чистую смерть?

Джана выпрямилась. Естественные законы языка эрио заставили ее произнести:

— Да, Идвир, отец мой.

— Ты знаешь, что твое переговорное устройство связано с лингвокомпьютером, который на другом канале сообщается с экспедицией у Кипящих Ключей. Компьютер не ведет никаких записей, за исключением особых, специально оговоренных случаев. Под видом личного послания, какими постоянно обмениваются ученые, ты можешь передать своему другу все, что считаешь нужным. Вы ведь и раньше общались подобным образом, не правда ли? Никто из его спутников не знает англика. Флэндри сможет уйти, «потеряться», а холод окажет милосердие и поможет ему умереть.

Девушка ответила с мерсейской твердостью:

— Слушаюсь, сэр.

Вернувшись в комнату, она долго плакала. Но одновременно в ней пребывала мысль: «Он добрый. Он не позволил им копаться в мозгах моего Ники. Ни один имперский офицер не стал бы заботиться о таких мелочах. Но Идвир, как и большинство представителей его расы, в первую очередь заботится о своей чести. Он добрый».

Глава 15

Густой туман, какой бывает на Талвине только поздней осенью, опутал Громовую гору вместе с остальными вершинами плотной серой пеленой. Окружающие предметы исчезали из виду уже за несколько метров от наблюдателя. Флэндри вздрогнул и взъерошил волосы, пытаясь стряхнуть с головы воду. Он нагнулся и дотронулся до мокрой каменистой земли — та оказалась слегка теплой. Время от времени юноша чувствовал редкие подземные толчки и слышал ворчание вулкана.

Расплывчатые очертания его мерсейских друзей виднелись и впереди, и сзади. Они двигались по узкой тропе. Многих ученых Доминик уже не мог видеть. Домрат, за которым следовала экспедиция, и подавно утонул в тумане.

Но терранин присутствовал при выходе туземцев из лагеря и поэтому мог теперь представить их неспешную процессию, с трудом продвигающуюся к месту спячки: все наиболее крупные самцы со своим предводителем Г'унгом в качестве замыкающего. Такая позиция грозила Г'унгу некоторой опасностью, поскольку на тропу могли выскочить запоздавшие летние или слишком поспешившие зимние хищники. (В нынешнем году подобной неприятности не случится, принимая во внимание целый хвост инопланетных наблюдателей, вооруженных бластерами и пистолетами. Но разве это обстоятельство способно отменить обычай, исправно соблюдавшийся в течение многих тысячелетий?) Аборигены совсем обессилели, придавленные собственным весом и заторможенные прохладным воздухом.

Флэндри сочувствовал беднягам. Кто бы мог подумать, что всего через месяц ему придется мечтать о теплозащитном костюме? У ксенологов оставалось в запасе так мало времени, что брать с собой эти тяжелые, покрытые сетью проводов одежды не имело смысла. Пытаясь отвлечься от неудобств, доставляемых мерзкой погодой, Доминик начал восстанавливать в голове последовательность событий недавнего времени.

Миграция: от Ктха-г-клек к землям у основания тропы, по которой они сейчас шли; заливные луга на склонах Громовой горы, чья вершина грозно нависла над лагерем. Разгрузка продовольствия, которое племя собрало за лето. Постройка грубых хижин.

Это было счастливое время года. Стояла мягкая для Талвина погода. Бешеная энергия, вызванная адской жарой, уступила место приятной расслабленности. Вместе с остальными процессами жизнедеятельности затормозился и интеллект, но того, что осталось, хватало для рутинных работ и даже ритуалов. Сбор кормов окончательно не прекратился, но превратился в добровольное занятие. Но в целом осень стала одной долгой оргией. Туземцы ели до тех пор, пока не приобрели шарообразные формы, и занимались любовью до тех пор, пока каждая пригодная для случки женщина не забеременела. В промежутках между едой и любовными играми они пели, танцевали, шутили и бездельничали. Своих визитеров этот народ почти не замечал.

Талвин продолжал удаляться от Сикха. Проливные дожди становились все холоднее, равно как и ночи, а за ними и дни. Облачный покров прорвался во многих местах, открыв солнце и звезды. Затем он образовался вновь, уже возле земли. Вэр увял, деревья облетели. Травоядные животные приготовились к спячке. По утрам лужи покрывались корочкой льда, которая, едва на нее наступишь, с треском ломалась. Продовольствие быстро шло на убыль, но это никого не волновало, поскольку аппетит падал вместе с жизненной энергией. Наконец туземцы собрались в группы и поплелись к зимним берлогам. Мерсейцы шли за последней из таких групп.

«Они — в берлогу, мы — на базу, — думал Флэндри. — И как же я буду рад снова согреться возле Джаны! Почему она так долго не звонит и не отвечает на мои послания? Говорят, с ней все в порядке. Лучше бы так и было, а иначе я взорвусь».

Тропинка окончилась. Впереди, в черном базальте, зияла темная дыра входа в пещеру. Покрытые трещинами стены этого естественного убежища довольно хорошо защищали от возможных потоков лавы. Раскаленная сердцевина горы подогревала пещеру снизу. В других местах с приближением зимы племена домратов перемещаются к югу. И в тех регионах порой лютуют смертельные морозы. Туземцы способны выдерживать температуры, которые опускаются гораздо ниже точки замерзания: кроме всего прочего, в их телах к осени повышается концентрация соли в физиологических жидкостях, а процесс потения во время сна делает эту концентрацию еще больше. Но в северных районах на больших высотах животному, уснувшему на открытом месте, не выжить. Народ Кипящих Ключей решил воспользоваться берлогой с естественным подогревом.

Каждое живое существо, которое летом или зимой залегает в спячку, должно каким-то образом защититься от бодрствующих хищников. Различные виды решают эту проблему по-разному. Одни маскируются. Другие используют твердую оболочку, шипы или ядовитые ткани. Третьи зарываются глубоко в землю, преимущественно под скалы. Есть и такие, кто выбирает себе места, где их накрывает ледяная корка. Бывают настолько плодовитые породы, что небольшой процент жертв не влияет на общее число особей. Всех возможных вариантов не перечислить. Крупные, владеющие оружием домраты в разбуженном состоянии превращаются в банду кровожадных головорезов. У зимних хищников давно выработался инстинкт обходить места их зимовий. Поэтому лишь немногие особи отваживаются охотиться на них, но против подобных нападений аборигены строят укрытия или уходят в пещеры.

Дрожа от холода, засунув руки в карманы куртки, выпуская изо рта облачка пара, который тут же смешивался с туманом, Флэндри стоял рядом с Г'унгом и наблюдал, как тот загоняет своих мужчин в берлогу. Туземцы двигались как сомнамбулы.

— Думаю, нам стоит войти внутрь, — прошептал ближайший к терранину мерсеец. — Лучше держаться всем вместе и быть наготове к любым неприятностям. Нельзя предсказать, как они отреагируют на наше вторжение. Они говорили, что плохо помнят этот период.

— Избегайте контактов, — посоветовал другой ученый.

Все члены экспедиции образовали каре с четкостью, полученной на военной службе. Флэндри тоже встал в строй. Мерсейцы не доверяли ему оружия, но обращались с ним почти как с равным. В любом случае, если начнется потасовка, он легко мог спрятаться за их спинами.

Ничего не произошло. Домрат, кажется, совсем не замечал пришельцев.

Пещера была маленькой. Более крупные помещения принадлежали более крупным группам и были давно заняты. Аборигены заранее устлали пол листьями, соломой и грубыми плетеными простынями. Атмосфера здесь была менее промозглой, чем снаружи. Так, по крайней мере, показывал термометр Витана Меченого. Похрюкивая, туземцы медленно ощупывали влажную шуршащую подстилку и зарывались в нее. Они ложились, тесно прижимаясь друг к другу. Более сильные защищали своих слабых собратьев.

Наконец стоящим остался один Г'унг. Медленно он вгляделся в окружающий мрак. Медленно двинулся, чтобы закрыть ворота, установленные в отверстии входа в пещеру. Ворота представляли собой бревенчатую основу, покрытую шкурами и с помощью кожаной петли закрепленную на вертикальном столбе.

— Нгугатакатх, — бормотал туземец, напоминая тех, кто говорит во сне. — Шоа т'кихкех.

Компьютер молчал, не в силах перевести фразу. Таких слов не было в его запоминающем устройстве. Что это было? Магическая формула? Молитва? Пожелание? Бессмысленное бормотание? Сколько лет должно пройти, прежде чем откроется ее смысл?

— Лучше нам выйти, — прошептала едва заметная в туманном сумраке тень мерсейца.

— Нет. Мы сможем отпереть ворота после того, как все уснут, — так же тихо ответил начальник экспедиции, — а затем закрыть их снаружи. Все равно останется достаточно широкая щель, чтобы через нее мог пролезть любой туземец. Смотри внимательно. Никто раньше не встречал ничего подобного.

Замерцали линзы объектива.

«Они будут спать, нелепые дружелюбные создания, — размышлял Флэндри, — спать в течение всего зимнего периода, который длится здесь больше терранского года. Вернее, не спать — пребывать в коматозном состоянии. Едва живые, они будут лелеять в своем теле частицу живого тепла, подобно человеку, который, оказавшись в непроглядной тьме, лелеет единственную имеющуюся у него искорку. Резкий толчок может запустить в действие процесс пробуждения. Какие химические реакции происходят при этом, мерсейцы пока не разобрались. Убийственная ярость, возникающая в разбуженных животных, есть не что иное, как защитный механизм, имеющий своей целью удалить источник опасности и вернуться в спячку прежде, чем будет истрачено слишком много сил. Но даже ничем не побеспокоенные, многие туземцы не доживают до конца зимы.

Первыми просыпаются беременные самки. Они реагируют на слабую оттепель ранней весны, выходят на свет к грозам и половодьям, собираются с силами, подкрепляют себя той скудной пищей, которую можно найти, благо самцы, способные составить им конкуренцию, пока спят. Мужчины возвращаются к жизни позже, при более высоких температурах, когда пора буйного роста трав в полном разгаре. Эти вылезают из берлоги мрачными и раздраженными. Первое время они способны только есть, есть и есть, пока не приобретут прежний, упитанный вид.

Затем — так, по крайней мере, заведено в этой части континента — происходит традиционная встреча племен в условленном месте. Начинаются празднества Окончания Поста, религиозная церемония, которая одновременно помогает восстановить старые связи и наладить новые.

По окончании праздника отдельные группы разбредаются по своим кочевьям. Прибрежные жители держат путь в сторону океана, к землям, которые в результате подъема уровня воды и таяния льда превратились в изобилующую кормами трясину. Туземцы внутренних районов занимаются собирательством и охотой в джунглях, которые на глазах становятся все гуще и гуще. Рождаются дети.

Середина лета отмечается созреванием корней вэра и других растений, расцветом телесной зрелости наземных и морских животных. Летняя жара поднимает на предельную высоту физические и интеллектуальные силы домратов. Энергия крайне необходима туземцам. Теперь они могут начать готовить запасы к осени. Женщины, которые из-за детей привязаны к дому крепче, чем мужчины, становятся первичными собирателями и хранителями того, что называют культурой.

Осень: возвращение к местам зимовки, брачные игры, обжорство, отдых.

Зима и долгий сон».

Г'унг продолжал возиться с воротами. Рядом у стены стояло копье с каменным наконечником.

«Сколько времени они уже живут, неизменно совершая один и тот же круг? — размышлял Флэндри. — Смогут ли они когда-нибудь разорвать установившийся порядок? И если смогут, что за этим последует? Любопытно, как далеко им удастся зайти, когда вокруг столько непреодолимых препятствий? Если сбросить оковы смены сезонов, тогда… хм, тогда может статься, что новые властелины этой части Галактики будут сильно походить на громадных рептилий со слоновьими головами». Передатчик Доминика вместе с передатчиками мерсейцев заговорил голосом Книф ху Вандена.

— Доминик Флэндри.

— Тише, — выдохнул начальник.

— Я выйду наружу, — сказал терранин.

Он проскользнул через неплотно закрытые ворота и встал у входа в пещеру. Клубящийся туман оседал на скалах крупными каплями. Приближалась ночь. Холодало.

— Переключись на местную частоту, Книф, — попросил Флэндри и сделал то же самое. Его свободная рука так сильно сжалась в кулак, что ногти врезались в ладонь. — В чем дело?

— Тебе звонят с базы. — Ксенофизиолог, которого оставили охранять аэробус, пока все остальные следовали за последней группой домратов, казалось, был озадачен. — Твоя женщина. Я попытался объяснить, что ты сейчас занят и перезвонишь попозже, но она ничего не хочет слушать. Дело, говорит, срочное.

— Что?

— Не понимаешь? Я, признаться, тоже. Сначала пропадает на несколько недель, потом вдруг звонит — причем, заметь, свободно изъясняется на эрио — и заявляет, что не может ждать. Вот что бывает из-за вашего дурацкого равенства полов. Конечно, терранские проблемы нас не касаются, но… В общем, я сказал, что попробую с тобой связаться. Соединить вас?

— Конечно, соедини, — ответил Доминик. — Спасибо, Книф.

Он был благодарен мерсейцу за внимательность. Монотонный, порой очень нелегкий поход крепко сблизил двух приятелей. Им часто приходилось помогать друг другу. Бывало, во время наблюдений за племенем они целые дни проводили в разговорах, ожидая событий, достойных занесения в книгу записей. Флэндри вряд ли стоит сетовать на судьбу, если вся его жизнь должна пройти среди таких друзей, как Джана или Книф.

Щелчок, еле слышное потрескивание и знакомый голос девушки, неестественно спокойный:

— Ники? Ты там?

— Увы, — признал тот, пытаясь принять беззаботный тон. Но вулкан поблизости сотрясал землю и воздух.

— Старайся казаться спокойным. У меня ужасная новость, — быстро посыпались слова англика.

— Я один, — ответил он.

Совсем один. Ночь закрыла от него окружающий мир.

— Ники, дорогой. Я должна попрощаться с тобой. Навсегда.

— Что? Значит, ты… — Собственный голос казался Доминику громким и как бы обернутым ватой, а голос Джаны — тоненьким и бесконечно далеким.

— Нет, ты. Слушай внимательно. Нас в любую минуту могут прервать.

Пока она говорила, Флэндри размышлял о причине происшедшей в ней перемены. От прежней взбалмошной и безалаберной Джаны не осталось и следа. Ее слова звучали твердо и кратко.

— Ты, наверно, знаешь, что на Талвин прибыл мерсейский корабль. Они собираются взять тебя с собой и допросить. После этого от тебя останется только полумертвое мясо. Твоя экспедиция скоро возвращается. Попробуй бежать. Умри достойно, Ники. Умри свободным человеком и по собственной воле.

Удивительно, с каким спокойствием Доминик принял ужасное известие. Еще более удивительным был тот факт, что он сам заметил свою невозмутимость. Возможно, до него пока не дошел смысл сказанного. Ему приходилось видеть смертельно раненных существ, которые преспокойно глазели на собственные раны, толком не понимая, что в тот момент жизнь покидала их тела.

— Как ты узнала об этом, Джана? Ты уверена?

— Идвир… Подожди, кто-то идет… Люди Идвира, ничего страшного. Но если кто-нибудь из команды корабля решит полюбопытствовать… Постой.

Тишина. Туман. Ночь заливает мокрые, начинающие уже замерзать земли. Из пещеры доносится слабый шум. Сквозь ворота льется тусклый свет. Домраты, должно быть, уже улеглись. Мерсейцы совершают последний осмотр, прежде чем уйти…

— Все в порядке, Ники. Я пожелала, чтобы он ушел. По всей видимости, его намерение заглянуть в мою комнату было не слишком сильным, если оно вообще было, раз он так легко прошел мимо.

— Что? — ошеломленно спросил Флэндри.

— Я… Идвир в последнее время работал со мной. Я научилась, вернее, я развила в себе… талант. Я могу пожелать, чтобы человек или животное сделали ту или иную вещь, и, если мне везет, они повинуются. Но это к делу не относится. — Уверенность постепенно покидала Джану. Ее речь стала теперь напоминать о той девушке, которую Доминик, когда-то знал. — Тебя спас Идвир, Ники. Он предупредил меня, а я пообещала поговорить с тобой. Пожалуйста, поторопись!

— Что будет с тобой? — Терранин задал свой вопрос совершенно автоматически. Он желал лишь удержать ее голос, избавиться от одиночества ночи.

— Идвир обо мне позаботится. Он… Он благородный. Мерсейцы, за редким исключением, — хороший народ. Мы хотим спасти тебя от зла. Если только… ты… — Голосок девушки задрожал. — Беги, милый. Беги, пока не поздно. Я хочу запомнить тебя… таким, каким ты был… Да хранит тебя Господь! — Она заплакала и прервала связь.

Терранин стоял, не замечая времени, пока наконец Книф не спросил:

— Что случилось, Доминик?

— Храйх, запутанная история.

Флэндри передернуло. В нем вспыхнул гнев.

«Нет! Я не позволю, чтобы меня как котенка засунули в машину для прочистки мозгов. Но они сильно ошибаются, если считают, что я вежливо перережу себе горло или убегу в холмы и тихо превращусь там в ледышку. — В глубине его души ребенок стонал от ужаса всепожирающей ночи, но зрелый мужчина не позволял ему распускаться. — Если они желают поставить крест на моей персоне вместе со всем, что у меня внутри, клянусь, им придется дорого заплатить за это удовольствие».

— Доминик, ты меня слышишь?

— Слышу.

В голове терранина неожиданно прояснилось. Нужно было только позвать, и на поверхность всплыли нужные куски информации, появились идеи. Еще не все карты пущены в ход. Конечно, их осталось совсем немного и на руках у него только двойка и четверка, но они одной масти и, значит, остается надежда на флеш-рояль в пиках.

— Слышу. Я размышлял о том, что она мне сказала, Книф. У нее появилось желание перейти на сторону Ройдхуната. — «Это не так уж далеко от истины, мерсейцы сами, должно быть, думают примерно так же, поэтому мои слова не принесут ей вреда. Но больше я ничего не скажу. Им никак нельзя узнать, что она пыталась спасти меня от унизительной смерти. Пусть себе считают, что весть о предательстве сбила меня с панталыку. Идвир со своей стороны поможет им утвердиться в этой мысли. Не скупись на благодарности, приятель: в твоем положении тебе может понадобиться любая, карта, а эта не из самых худших». — Ты понимаешь, мне… мне несколько не по себе. Я здесь больше не нужен. Экспедиция в любом случае скоро уйдет отсюда. Я пойду вперед и попытаюсь все хорошенько обдумать.

— Приходи, — мягко пригласил Книф. — Я не буду тебе мешать.

Мерсеец, конечно, не мог сожалеть о том, что его государство получило нового агента, но он сочувствовал (так, по крайней мере, ему казалось) патриотическим переживаниям Флэндри.

— Благодарю, — произнес терранин и усмехнулся.

Громко стуча ботинками, Доминик двинулся в обратный путь. Временами из-под его ног вылетал камень и с шумом катился вниз по склону. Иногда он чуть не падал, поскользнувшись на обледеневшем участке земли. Со всех сторон одинокого путника обступила тьма. Лишь луч фонаря освещал небольшую часть утонувшей в клубящемся тумане тропинки. Флэндри перестал обращать внимание на холод: он был слишком занят размышлениями о своем следующем шаге.

Книф, естественно, предупредил остальных, что терранин ушел вперед, поэтому мерсейцы не станут спешить вслед за ним. Куда же ему пойти? Дружище Книф нальет своему расстроенному приятелю чего-нибудь покрепче. На аэробусе трудно найти уединенное место. Проще всего лечь на койку и завернуться с головой в одеяло. Все будут считать, что Флэндри так и сделал.

Впереди показались желтые огни летательного аппарата. Рядом виднелись осенние хижины домратов, чьи построенные на скорую руку каркасы начали уже валиться на землю. Из головного отсека выглядывало плоское лицо обеспокоенного Книфа. Доминик потушил фонарь и встал на четвереньки. Рука нащупала камень, который пришелся как раз по ладони. Поднявшись, он, не таясь, приблизился к кораблю и вошел в тепловой шлюз, который теперь защищал не от жары, а от холода.

Тепло внутреннего помещения показалось замерзшему терранину тропической жарой. Книф его уже ждал. В руке, как Флэндри и предполагал, он держал стакан. На губах мерсейца играла нерешительная улыбка.

— Вот, — сказал Книф с грубоватостью выходца из колоний и протянул выпивку терранину.

Тот взял стакан и поставил его на полку.

— Благодарю тебя, великодушный, — произнес он формальную фразу на эрио. — Ты не выпьешь со мной? Не хочу пить в одиночку.

— Ну… я на службе… кх-х, хорошо. Думаю, ничего страшного. Раздевайся пока, а я схожу налью себе чего-нибудь.

Книф повернулся. В тесной комнате его хвост коснулся груди терранина, мерсеец ласково погладил им Доминика: традиционный жест выражения сочувствия.

«Быстрее. Этот парень тяжелее тебя килограммов на двадцать».

Флэндри прыгнул. Левая рука схватила Книфа за горло. Правая рука ударила камнем туда, где челюсть сходилась с ухом. В Академии терран учили, что у мерсейцев там самое слабое место.

В голове несчастной жертвы что-то хрустнуло. Камень чуть не вылетел из руки нападавшего. Книф задыхался, пошатывался и бил во все стороны хвостом. Флэндри получил удар в ребро. Если бы мерсеец крепче стоял на ногах и имел больше свободного пространства, подобный удар сокрушил бы его противнику кости. Но сейчас тот лишь грохнулся на пол. Тяжело дыша, оглушенный, он лежал и смотрел, как сверху надвигается громадная фигура.

Но, защищаясь, Книф действовал чисто рефлекторно. Некоторое время мерсеец топтался на месте, затем опустился на колени и свалился рядом со своим врагом. Падение тяжелой туши сотрясло весь корабль. Нога терранина оказалась придавленной неподвижным телом. Придя в себя, Флэндри должен был изрядно поработать, прежде чем смог освободиться.

Он осмотрел поверженного. Хотя рана на голове кровоточила — тот же самый гемоглобин, что у людей, — Книф дышал. Терранин оттянул покрытое роговой оболочкой веко и увидел нормальный мерсейский черный зрачок без белой каемки, какая бывает при сокращении. «Хорошо, — Флэндри потрепал лысую, украшенную гребнем голову. — Мне было бы жаль укокошить тебя, старина. Конечно, в случае необходимости я бы сделал это не задумываясь, но мне было бы очень жаль».

«Поторопись-ка, сентиментальный болван, — грубо привел себя в чувство юноша. — Остальные вот-вот будут здесь, и у них есть оружие».

И все же, выкатив Книфа из аэробуса, Флэндри нашел одеяло и завернул в него мерсейца, а рядом поставил работающий переносной обогреватель.

По здравом рассуждении, с учеными не может случиться ничего серьезного. Конечно, они замерзнут, промокнут и проголодаются. Некоторые схватят насморк. Но когда с экспедицией пропадет связь, Идвир вышлет спасательный корабль.

Доминик снова вошел в аэробус. Ему приходилось видеть, как управляют этой штуковиной. Вдобавок ко всему принципиальное устройство судна было скопировано у технической цивилизации. Рычаги плохо подходили для рук человека, сиденье пилота было еще более неудобным. Однако терранину удалось справиться.

Двигатель заревел. Ускорение отбросило пилота назад. Аэробус начал подниматься.

Поднявшись на приличную высоту, Флэндри остановился, чтобы взглянуть на карты и планы. На украденной машине оставаться нельзя. На планете, где нет ни металла, ни электричества, летательный аппарат будет обнаружен сразу, как только поисковый корабль поднимется в воздух. Придется приземлиться в каком-нибудь укромном месте, забрать все необходимые припасы и снаряжение и отправить корабль подальше. А там уж пусть его ищут.

Но где же спрятаться человеку в этом стремительно замерзающем мире? Долго ли он сможет протянуть?

Флэндри припомнил все, что узнал на мерсейской базе, и кивнул самому себе. Снегопад двигался с полюсов в центральные районы. Скоро руадраты начнут выходить из океана — может быть, уже начали. Надежда на спасение еле теплилась, но перспектива поднять на планете большой переполох была вполне осуществимой. Доминик проложил кружной маршрут в прибрежные районы к западу от Барьерного залива.

Глава 16

Когда Народ пробуждается, у него поначалу нет имени. Тот, кто на берегу звался Ринн, на дне океана был не более чем животным.

Он проснулся от происшедших вокруг изменений. Вместе с падением уровня воды уменьшилось и давление. Понижение температуры увеличило концентрацию растворенного кислорода, что было весьма заметно на относительно небольших глубинах, где летовал Народ. Течения стали более активными, изменяя содержание поднимавшихся со дна минералов. Ринн, конечно, ничего этого не знал. Он понимал только — сам не осознавая своего понимания, — что Малая Смерть окончилась и теперь ему снова предстоит Малое Рождение… хотя вряд ли туземец мог объяснить значение столь туманных понятий.

В течение бесконечно долгого времени он лежал в иле, который тонким слоем покрывал погруженное в воду плато. Постепенно в неподвижное тело входила жизнь, а вместе с ней и голод. Ринн пошевелился. Его жабры открылись и принялись втягивать воду, которая все сильнее требовалась возрожденному организму. Набравшись сил, туземец пустился в плавание, работая руками, перепончатыми ногами и хвостом.

Вокруг проносились удлиненные формы его собратьев. Поначалу ему передавалось возмущение воды, а затем он чувствовал особый привкус, который туземцы добавляли к солоноватости океана. Солнечные лучи сюда не проникали. Тем не менее глаз угадывал во мраке черные пятна движущихся тел. Спасение от беспросветной тьмы исходило от мерцающих тусклым голубым светом колоний аоао (так называл их Народ, когда вновь обретал язык), посаженных по краям клетки. Огни подводных растений приманивали постоянных жителей океана и помогали виррдам найти путь к свободе.

Каждая стая имела свои способы защиты во время Малой Смерти. Некоторые, например, укрывались в расселинах, заваливая входы огромными валунами. Зенневиррам удалось обучить выводок морских змей исполнять роль охранников. Виррды спали в клетке, сооруженной из натянутых между массивными бревнами сетей, сквозь которые не могла проникнуть ни одна хищная тварь. Это сооружение выстроили еще в незапамятные дни и каждый год обновляли весной, когда Народ возвращался, сохраняя до времени способность дышать воздухом. Глубоко вздохнув, туземец получал энергию на то, чтобы нырнуть и заняться тяжелой работой, оставаясь под водой в течение одного-двух часов. А начинавшие уже развиваться жабры подпитывали его организм кислородом. (Конечно, не весь Народ участвовал в ремонте. Большинство охотилось на суше.) Наконец их легкие полностью прекращали свою деятельность, и виррды впадали в оцепенение. Солнце в ту пору начинало жечь нещадно, воздух напоминал сухой огонь — туземцы были рады отдохнуть в прохладной темноте.

Сейчас основная часть мозга Ринна продолжала находиться в глубоком забытьи, предохраняя тем самым свои клетки, которым иначе недостало бы кислорода. Инстинкты, рефлексы и тренировка подсказывали туземцу, куда плыть. Он нашел и открыл одну из дверей. Оставив проход открытым, выбрался наружу и присоединился к сородичам. Те паслись возле аоао, вынимая из смертоносных щупалец ту добычу, которую плотоядные растения не успели переварить.

Пища скоро закончилась, и виррды беспорядочной стаей, насчитывавшей около двух сотен особей, уплыли прочь. Направление течений, привкус воды и, может быть, другие, более тонкие признаки помогали угадать, в какой стороне лежит берег. При ясном небе эти полусонные создания ни за что бы не осмелились сразу же выйти на поверхность: глаза должны постепенно привыкнуть к яркому свету. Но пасмурная, слякотная погода сделала подъем безопасным. Подобные удачные дни часто случались в ту пору года. В водной фазе своей жизни Народ лучше себя чувствовал, качаясь на волнах.

Навстречу им попался косяк морских существ, отдаленно напоминавших рыб. Туземцы устроили организованную облаву. Снова и снова Ринн выпрыгивал из воды, нырял, гонялся за добычей, быстро работая хвостом и ногами, пока наконец чешуйчатое тело не оказывалось в его клыкастой пасти. Насытившись, он не прекратил охоты, отдавая лишнюю рыбу первым попавшимся навстречу ребятишкам. Дети, появлявшиеся обычно в середине зимы, рождались сразу с зубами и могли есть любое измельченное родителями мясо или рыбу. Но проходили годы, прежде чем молодая поросль начинала участвовать в охоте.

По правде говоря, Народ не был идеально приспособлен к жизни в воде. В незапамятные времена отдаленные предки виррдов избрали местом своего обитания материковый шельф и в результате были вынуждены переносить оба вида капризов местного климата: и засухи, и наводнения. Двоякая система дыхания образовалась как ответ на своеобразные условия существования. То же самое можно сказать и о привычке удаляться в море в пору активной деятельности солнца. Но поскольку две трети жизни племя проводило на суше, организм туземца был более приспособлен к ходьбе, чем к плаванию. Встретив изрядные трудности с добыванием пищи, Народ «пришел к выводу», что гораздо проще впадать на летний период в спячку.

Ринну рассказал об этой гипотезе мерсейский палеонтолог. Абориген обязательно вспомнит об их разговоре, как только его мозг окончательно проснется. А теперь он лишь чувствовал необоримое желание достигнуть отмели. В сознании дикаря мелководье ассоциировалось с пищей, играми и…

Снег шел и днем и ночью. Виррды упрямо плыли к берегу, хоть им и приходилось иной раз делать остановки, чтобы поохотиться. Все чаще и чаще они стали выскакивать на поверхность. Вода перестала казаться безусловным благом, а воздух больше не иссушал так, как прежде. Прошло немного времени, и Ринн стал явно различать, как вода обтекает его шерсть, как перекатываются и ревут огромные морщинистые серые волны с хохолками белой пены, как воет ветер, поднимая соленые брызги.

Снег кончился. Виррды оказались во власти кристально ясной ночи, растворившей в себе сам океан. В небе мерцали неисчислимые звезды. Ринн плыл на спине и смотрел вверх. На память пришло название самого яркого светила, а за ним и собственное имя. Он припомнил, что если племя только что миновало остров двух пиков-близнецов (а они, безусловно, это сделали), то теперь необходимо двигаться так, чтобы оставить Ссарро, Который Вечно Стоит на Страже, с правой стороны. Таким образом им удастся точнее попасть к своим пастбищам, чем если бы они слушались течений. Ринн подчинился голосу своего проснувшегося разума, и стая последовала за ним. Он вновь узнал, что является их вожаком.

Прозрачная ночь сменилась сверкающим восходом, но Народ больше не боялся резкого света. Племя бодро шло в кильватере Ринна. К вечеру они стали замечать признаки приближения суши: туманную полоску на горизонте, плавучие останки травы и леса, увеличение активности водной жизни. В ту ночь племя стремительно летело среди мириад маленьких фосфоресцирующих тел. Не останавливаясь, туземцы устроили себе роскошный ужин. Свечение исходило от каждой пасти, кружилось с каждой волной.

Наутро дикари услышали шум прибоя. Ринн увидел знакомый риф, определил направление прибрежного течения и уверенно взял курс к мысу, где виррды всегда выходили на берег. К полудню стая была на месте.

И к северу, и к югу, явно намереваясь покрыть снегом половину планеты, бесновались вьюги. Та вода, что, замерзнув, упала на землю в твердом виде, в океан уже не возвращалась. Придавленная колоссальным весом последующих снегопадов, она становилась ледником. Вблизи полюсов океан сдавался и замерзал, образуя твердую основу для будущих гигантских сугробов. В умеренных зонах его уровень неуклонно понижался. На поверхность выходили громадные территории материковых шельфов.

Скоро Ринн об этом узнает. Пока же он предался простой радости ощущения твердой почвы под ногами. Между низкими утесами ревели буруны. Кое-где встречались плавучие льдины. Но для плывущих никакой опасности они не представляли: зимние отливы не обладают большой силой. А впереди подымался шельф, игравший всеми цветами радуги на фоне ослепительного неба. Снег успел уже слегка припорошить его скалистые склоны. Там, где раньше были лужи, теперь блестели полоски льда. В воздухе, необычайно щедром на ароматы, смешивались соль, йод, запах чистого разложения и молодой поросли. Но главное, в этом терпком, ветреном мире было прохладно. Прохладно!

В последующие дни стая отъедалась, пока наконец жир не сгладил бугры ребер и мускулов. Отхлынувшие воды оставили после себя целый пласт мертвых растений и животных, в котором прорастали прошлогодние семена сапрофитов. Соль и содержавшийся в органических тканях алкоголь предохраняли это месиво от замерзания. Гниющие останки лежали на камнях коричневыми и пурпурными пятнами. Вокруг все кишело морскими животными. Сотни тысяч крылатых тварей с громкими криками кружили в небе. В поисках корма из внутренних районов к океану спустилась крупная дичь. Мужчины Ринна обтесывали каменные топоры в помощь своим клыкам. Женщины готовили арканы из кишок и сухожилий. Много зверей было поймано и разорвано на куски.

Постепенно виррды переставали заниматься только охотой. Они начали припоминать обрывки старых песен, пытались танцевать забытые танцы, между ними стали завязываться отрывочные разговоры. У иных завелась привычка сидеть в сторонке и часами в одиночестве следить за тем, как заходит солнце, появляются звезды, а из темных глубин памяти выплывают таинственные воспоминания. Наконец настал день, когда Ринн, шагая сквозь однообразную белизну тундры, встретил женщину, которая пошла рядом с ним. Путники остановились. Выл ветер. Море шелестело у их ног. Они посмотрели друг другу в глаза. Женщина была великолепна со своей растрепанной шерстью.

— Да ты Куварра! — в восторге воскликнул он.

— А ты Ринн! — прокричала она в ответ.

Мужчина и его жена бросились друг другу в объятия. Хотя овуляция происходит у Народа только в определенные периоды, эротическое влечение заявляет о себе в течение всей зимы. Поэтому все малыши имели отцов, которые помогали ухаживать за ними в первые месяцы их существования. Эта связь прерывалась Малой Смертью — повзрослевшие щенки воспитывались обычным общественным способом, но большинство семейных пар оставались вместе до самой смерти.

Удаляясь потихоньку от берега, виррды встретили бррао и хррау. Так случалось каждый год. Жесткий раздел пастбищ, который Народ тщательно соблюдал у себя дома на материке, не распространялся на территории шельфа. Каждая стая избирала такой путь, который вернее всего приводил к родным местам. Три племени прекрасно ладили. Вместе они устраивали игры, рассказывали истории, совершали традиционные обряды, женили молодежь, охотились. Тем временем мозг туземца полностью включался в работу, легкие достигали высшей точки развития, жабры высыхали и прекращали свою активность.

Высыхали и земли шельфа. Заканчивался короткий период их расцвета — запоздалый плод обильного летнего плодородия. Растения умирали, животные уходили прочь. Количество пищи резко шло на убыль. Ринн подумал о виррдах, как им будет житься высоко в горах, где бьют горячие ключи и одна река никогда не замерзает. Он взобрался на камень и заревел. Мужчины его стаи пустили весть по кругу и вскоре в полном составе собрались вокруг вожака. Тот сказал:

— Сейчас мы пойдем домой.

Раздались жалобы юношей и девушек, чьи амурные дела с друзьями и подружками из бррао и хррау не были закончены. В спешке сыграли несколько свадеб и назначили бесчисленное множество свиданий. (Во время звенящих холодов середины зимы Народ позволял себе далеко разбредаться от своих кочевий, путешествуя пешком, на санях или на лыжах. Хотя охота в чужих угодьях каралась смертью, мирные гости везде встречали радушный прием. Некоторые стаи сходились в условленном месте в условленное время, чтобы заняться торговлей.) В первый погожий день после объявления об исходе Ринн вывел свое племя в путь.

Он не сразу пошел на север. С возобновлением нормальной активности мозга у виррдов появилась возможность пользоваться оружием и инструментами. Лучшие из них хранились в «родных местах виррдов» (Народ не делал четкого различия между географическими названиями, обозначениями принадлежности тому или иному владельцу и эпонимами), но некоторые орудия были спрятаны прошлой весной в специальном месте, чтобы облегчить аборигенам возвращение.

Выбранный Ринном путь привел племя в тот район, который летом был прибрежным. Сейчас он представлял собой пустынную равнину, покрытую снежными торосами. Мерсейские друзья показывали вожаку живые картины этой местности в теплую пору года: половодье весной, плодородную трясину ранним летом, покрытую трещинами выжженную пустыню в более позднее время. Теперь, когда шельф исчерпал свои ресурсы, крупные животные перестали пересекать эту ослепительно белую страну, чтобы посмотреть, чем можно поживиться в воде. Ринн нещадно гнал стаю вперед.

Народ не боялся холода. Напротив, они предпочитали более суровые условия. Меховая шкура и жир служили надежными изоляторами, сало к тому же было дополнительным биологическим резервом. Организм туземцев обладал высоким гомеотермическим обменом веществ и соответственно требовал большого количества энергии. Племя постоянно нуждалось в пище. Ринн выбрал маршрут через пустынную равнину именно потому, что пробираться между ледяными глыбами, загромождавшими Барьерный залив, было бы и медленно, и слишком трудно. Оставить припасы ближе к шельфу было никак невозможно, поскольку племя, которое в случае опасности мгновенно теряло рассудок, могло все разрушить.

После трех дней утомительного пути вдали замерцали вершины айсбергов. Ринн решил посоветоваться с Куваррой. Хотя женщины занимали подчиненное положение в стае, вожак привык полагаться на чувство ориентации своей жены. Та указала направление с такой точностью, что уже на следующее утро, стоя на вершине холма, Ринн мог видеть конечную цель их путешествия.

Низкое каменное строение стояло на далеком пригорке. Покрытая дерном крыша была одета в снеговую шапку. Позади здания виднелась спрятанная в ледяных заторах поверхность залива, игравшая в лучах солнца всеми цветами радуги. На севере тянулась тонкая лента Золотой реки, замерзшей, занесенной снегом и снова замерзшей, так что от нее осталась лишь утонувшая в голубоватой тени долина среди высоких берегов. Эту великолепную картину, застывшую в кристально чистом воздухе, дополняло голубое лазурное небо.

— Вперед! — радостно закричал Ринн.

Не только оружие и инструменты — изголодавшееся племя ожидало вяленое мясо. Вожак упал на живот и понесся вниз по склону. Стая с воплями бросилась вслед за ним. Съехав с холма, туземцы быстро поднялись с земли и побежали. Снег хрустел под мохнатыми ногами, но не проваливался.

Но едва они приблизились к зданию, дверь отворилась. Ринн остановился. Шипя от разочарования, он жестом велел своим подопечным отступить назад. Шерсть на нем встала дыбом. Животное…

Нет, мерсеец. Что он делает в их потайном доме? Они провели пришельцев по всей своей территории и объяснили, что хранящиеся здесь запасы нельзя трогать ни при каких условиях. Те согласились и…

Нет, не мерсеец! Слишком прямо стоит. Без хвоста. Лицо, в тех местах, где не растут волосы, желтовато-коричневое.

Яростно рыча на такое вопиющее нарушение владений племени, Ринн собрался и бросился вперед во главе своих воинов.

Едва стемнело, на небе величественно выступили звезды. Создавалось впечатление, что их свет замерзал на полдороге к Талвину и осыпался на смутно мерцавший лед. Мир погрузился в непроницаемую тишину. Самый звук, казалось, не смог выдержать холода и умер. Флэндри чувствовал, что струя воздуха у его ноздрей вот-вот станет жидкой.

И это только начало зимы!

Руадраты вплотную подступили к терранину. Чтобы пробиться сквозь их широкий полукруг, ему пришлось бы свалить как минимум десять-двенадцать туземцев. В темноте Флэндри мог видеть только расплывчатые тени мохнатых тел да мимолетные огоньки, зажигавшиеся в глазах, когда они отражали льющийся из-за порога рассеянный свет. Ринн, стоявший впереди стаи, имел более резкие очертания.

Нельзя сказать, чтобы Доминик слишком беспокоился. Из-за сухости воздуха наступившие холода переносились гораздо легче, чем сравнительно высокие температуры туманной осени. На аэробусе нашлось много одежды и других подходящих для утепления вещей. Захватив с собой обогреватель, юноша довольно уютно устроился в своем каменном убежище. Беглец ощущал приятное тепло у себя за спиной. К сожалению, запас аккумуляторов обогревателя здорово поуменьшился за те три недели, что он ждал руадратов. Пищи тоже не прибавилось. Не осмеливаясь потревожить запас туземцев, Флэндри отправился на охоту (экспедиция привезла много оружия и боеприпасов), но, не зная повадок местных животных, потерпел неудачу. Да и та скудная добыча, которую ему все же удалось подстрелить, требовала диетических добавок, а капсул оставалось совсем немного. Кроме всего прочего, он не смог найти дров, чтобы разжечь костер. «Если ты не сумеешь поладить с этими достойными господами, — думал он, — можешь считать себя трупом».

Ринн сказал в транслятор, который находился в доме:

— Откуда тебе известно, новый пришелец, что среди нас найдутся такие, кто будет знать эрио?

Импульсный повторитель преобразовывал его нежное мурлыканье в звуки мерсейского языка. Но поскольку транслятору никогда не удавалось вполне справиться с синтаксисом и грамматикой, основанными на чуждом ему взгляде на мир, предложение вышло несколько неуклюжим.

Флэндри приходилось сталкиваться с такого рода ситуациями.

— До того как оставить базу мерсейцев, — ответил он, — я изучил все, что им удалось узнать об этих землях. Они собрали много информации и о руадратах в целом, и о вас, виррдах, в частности. На их картах отмечено место расположения вашего склада. Я был уверен, что рано или поздно вы придете сюда. — «Я также не сомневался, что мои хвостатые друзья не станут искать меня так близко от своего лагеря». — С тех пор как пришельцы появились на планете, они часто встречались с вами. Чаще, чем с домратами, поскольку они ценят вас гораздо выше, да и спите вы меньше. У мерсейцев также… обрисовано (Доминик вспомнил, что зимний народ не имеет алфавита — только мнемонические рисунки и разные фигурки), — что вы очень интересуетесь их работами. Поэтому я решил, что некоторые из вас должны были выучить эрио, чтобы беседовать о предметах, о которых нельзя говорить ни на одном языке руадратов. И действительно, на базе упоминали, что это правда.

— С-с-с, — воин потер свою щеку.

В свете звезд и Млечного Пути блеснули клыки. При дыхании из его рта не вырывалось облачко пара, как у терран или у мерсейцев. Чтобы сохранить внутреннее тепло, дыхательную систему туземца защищало масло, а не жидкость, и поэтому вода выводилась из организма только при мочеиспускании. Вожак стаи вошел внутрь здания, взял гарпун с полки, где хранилось оружие, пристегнул пояс, на котором висел мерсейский боевой нож.

— Теперь тебе осталось объяснить, почему ты пришел сюда один и нарушил договор, который мы заключили с пришельцами, — сказал он.

Флэндри смог наконец разглядеть своего собеседника. Ринн был красив. Невысокого роста — сантиметров сто пятьдесят, — он весил около шестидесяти килограмм, но был гибок, как выдра. Выдру напоминали также и общие очертания его тела, и мех цвета красного дерева, и короткие руки. А голова походила скорее на морского льва: заостренная мордочка, длинные усы, острые зубы, маленькие, подвижные уши, низкий лоб и заметно выступающая сзади черепная коробка. Крупные золотые глаза были защищены мигательными перепонками. Нос отсутствовал. Воздух для дыхания входил через жаберные отверстия.

Никакая терранская аналогия не могла дать точное представление о внешности туземца. Его руки оканчивались четырехпалой кистью с длинными когтями. Положение туловища было таким же, как у мерсейцев: наклоненное вперед, оно уравновешивалось сильным длинным хвостом. Ноги были также длинными и мускулистыми. Широкие перепончатые ступни служили одновременно ластами, чтобы плавать, и лыжами, чтобы ходить по снегу. Речь руадрата приятно ласкала слух, но воспроизвести ее человек мог только с помощью транслятора.

Что же касается мудрости, спрятанной глубоко в глазах… Флэндри постарался ответить как можно яснее:

— Я знал, что могу рассердить вас своим вторжением в здание, где вы храните запасы. Я рассчитывал, что здравый смысл не позволит вам убить меня, если с моей стороны не будет никакого сопротивления. — «Хотя на крайний случай у меня имелся бластер». — Кроме того, я ничего не взял и ничего не испортил. Наоборот, я принес вам дары. — «Благо, в аэробусе было много всякого барахла». — Как можно заметить, я отличаюсь от мерсейцев точно так же, как вы отличаетесь от домратов. Почему же я должен быть связан их словом? Нет, давайте положим новое слово между мной и виррдами.

Терранин указал в зенит. Взгляд Ринна последовал за его пальцем. Флэндри на секунду засомневался, не обманывает ли он себя, считая, что видит на лицах туземцев то самое благоговение, которое испытывает всякое разумное существо, позволяя своей душе свободно парить среди звезд. «Плохо будет, если я ошибаюсь».

— Ты не слышал еще всех известий, вождь виррдов, — торжественно произнес Доминик. — Твоему племени грозит опасность.

Глава 17

Как замечательно! Доминик снова был не один и снова шел вперед.

Время, проведенное в потайном месте, не было пустым для Флэндри. Конечно, разгружая аэробус, чтобы услать летательный аппарат далеко к морю и таким образом сбить своих врагов со следа, терранин не взял с собой проекционного оборудования и, как следствие, лишился микропленок. Что поделать: вся энергия аккумуляторов должна была пойти на то, чтобы не дать беглецу замерзнуть. Но зато у него было что почитать. Хотя справочник пилота, Книга Добродетелей и пара научных журналов после нескольких прочтений потеряли для него всякий интерес, эпос Даир Инвори и в особенности книгу о Талвине и о том, как на нем выжить, можно было читать бесконечно. Кроме того, ему удалось найти письменные принадлежности и настоящую колоду карт, какими пользуются люди.

Флэндри не осмеливался удаляться от своего убежища: слишком часто в этих местах разыгрывались сильные бури. Однако он уже истратил большую часть своих ресурсов к созерцанию, когда лежал на койке в «Джеки». К тому же Доминик был по натуре человеком деятельным и общительным — черты, которые в пору молодости проявляются особенно остро. Вначале, когда его глаза уставали от чтения и грозили вылезти из орбит, юноша пытался рисовать. Но вскоре ему пришлось убедиться, что его дарования в этой области несколько отстают от таланта Микеланджело. Чуть больше времени ушло на сочинение непристойных лимериков о педантичных мерсейцах и старших офицерах с Ирумкло. Некоторые из них, по мнению самого автора, обещали стать межпланетной классикой, если только у него появится возможность выпустить их в свет. Юноша скромно решил, что теперь он непременно обязан выжить… Вдобавок неунывающий пилот изобрел новые, усложненные виды пасьянсов, после чего стал придумывать, каким образом в них можно сплутовать.

Главное преимущество вынужденного одиночества состояло в том, что у Флэндри появилось время поразмыслить о планах действий. Он выдумывал всевозможные случайности и совпадения и комбинировал их совершенно невероятным образом. В конце концов Доминик понял, что нельзя позволять своему воображению выйти из-под контроля, иначе можно потерять гибкость ума.

— Размышления увеличили мои надежды, — сказал терранин Ринну.

— У нас тоже есть надежда? — спросил вождь. Он изучающе взглянул на человека. — Пришелец, у нас есть только твое слово. Почему мы должны верить, что ты пришел с добрыми намерениями?

— Мое существование служит доказательством тому, что мерсейцы рассказали вам далеко не все. Они ведь никогда не говорили, что на свете есть расы, которые не дружат с ними.

— Нет, не говорили. Когда Идвир и его мужчины сказали, что мир ходит вокруг солнца, а звезды — такие же солнца, вокруг которых ходят другие миры… Потребовались годы, чтобы это понять. Я спросил однажды, живут ли в тех мирах народы, непохожие на мерсейцев. Идвир ответил, что они дружат со многими из них. Больше он ничего не объяснил.

— Теперь ты схватил? (Флэндри научился вставлять в эрио идиомы руадратов. Человек или мерсеец выразились бы иначе: «Теперь ты понимаешь?»)

— С-с-с… Они принесли дары и обращались с нами справедливо.

«А почему бы и нет? — мысленно усмехнулся терранин. — Ученым невыгодно ссориться с объектами, своего наблюдения, военные туземцами не интересуются. Причины, по которым мерсейцы не желают быть откровенными в вопросах межзвездной политики, вполне очевидны. Во-первых, радикально новая информация усваивается медленно. Слишком большой наплыв неизвестных фактов может только запутать картину. Этот довод мой мудрый приятель легко бы понял. Во-вторых, излишнее знание подрывает религию и все, что с ней связано, а это ведет к разрушению культуры, которую команда Идвира собирается исследовать.

В действительности, дружище Ринн, мерсейцы любят твой народ и даже восхищаются им. Вы гораздо больше, чем домраты, напоминаете их или нас в пору зарождения цивилизации.

Но необходимо сделать так, чтобы ты перестал им верить».

— У их народа, так же как и у моего, есть обычай держать домашних животных поблизости от своих жилищ, — сказал Доминик. — С ними хорошо обращаются, дают им много пищи… а затем забивают…

Ринн выгнул спину. Мохнатый хвост вытянулся в струну. Туземец оскалил зубы и схватился за нож.

Он шел вместе с Флэндри впереди своего племени, которое состояло главным образом из детей, стариков и женщин. Охотники небольшими группами рассыпались по округе в поисках дичи. Некоторые не видели свои семьи по многу дней.

Когда Ринн остановился, не в силах сдержать ярость, идущие следом гладкие красно-коричневые тела беспокойно затоптались на месте. Вожаку явственно давали понять, что ему не следовало задерживать племя. Он неловко помахал рукой, словно загребал на себя воздух, и снова двинулся в путь.

Флэндри, который приспособил для своих ног пару мерсейских снегоступов, легко успевал за туземцами. Хотя терранин и не был создан для жизни в таких условиях, он пользовался преимуществом высокого роста. До сей поры путешествие не доставляло Доминику никаких хлопот.

Виррды шагали через пустынную тундру, которая летом задыхалась от обилия растительности. Туземцы почти каждый год приходили на мерсейскую базу. Она находилась совсем недалеко от прямой дороги. Сделав небольшой крюк, племя получало возможность понаблюдать за чужой жизнью, побеседовать и набрать подарков. Тем не менее посещения базы не стали постоянным обычаем. Они зависели от многих факторов, таких, например, как погода. Вдобавок Флэндри так напугал бедных аборигенов, что на этот раз они вполне могли свернуть с привычного пути, чтобы обойти стороной жилища мерсейцев. Тем временем терранин продолжал разжигать в них подозрения.

Во все время движения путники могли видеть Громовую гору, за исключением тех дней, когда ее вершина была закрыта широкой черно-синей полосой. Лишь через несколько месяцев, к середине зимы, должна была установиться ясная, спокойная и невообразимо холодная погода. В остальной части неба царила прозрачная синь, кое-где нарушаемая высокими перистыми облаками, отражавшими солнечный свет.

Освещенность планеты стала значительно ниже терранской. (В действительности точка, когда обе планеты получали одинаковое количество света, была пройдена еще ранней осенью. Аналогично самые лютые холода на Талвине наступали значительно позже того, как тот достигал апоастра, когда освещенность равнялась 0,45 терранской.) Тем не менее Флэндри был вынужден надеть темные очки, чтобы уберечь глаза от яркой белизны. Поскольку светило находилось вне поля зрения движущейся процессии, его с каждым днем убывающий диск не раздражал органов чувств терранина.

Окрестности, напротив, поражали своим видом. Доминику приходилось видеть разные зимы, но такая ему встречалась впервые.

Даже на планетах, схожих с Террой, жизнь в зимний период года не замирает совершенно. На Талвине, где холода длятся значительно дольше, для каждого из сезонов развилась своя, отдельная, экологическая среда.

Разделение не было окончательным. Моря не так сильно подвергались воздействию очень низких или очень высоких температур, поэтому многие животные, которые обитали на побережье и питались морскими организмами, не впадали в спячку ни зимой ни летом. Кроме того, семена и другие останки жизнедеятельности планеты служили хорошей пищей для тех, кто бодрствовал только в один из сезонов. Мерсейцы лишь начинали подходить к пониманию всей сети структурных, химических, бактериологических или каких-либо других доныне неизвестных взаимодействий между теплолюбивыми и хладолюбивыми формами. Элементарный пример: на Талвине не существовало никакого эквивалента вечнозеленым деревьям, буйная летняя растительность непременно бы их задушила; с другой стороны, в результате обильного гниения в пору осени образовывался гумус, в котором могли жить зимние виды.

Путники шли теперь среди островерхих дюн. Вдалеке блестела отполированная ветром поверхность замерзшего озера. Но тундра не была совершенно пустынной. Среди голубых теней чернели пучки торчащих вверх листьев. На первый взгляд, они казались низкорослыми, но нижняя часть этих своеобразных кустарников на несколько метров уходила под снег. Черно-коричневая поверхность растений прекрасно поглощала свет, как исходящий прямо от солнца, так и отраженный от снежного покрова. Некоторые виды тратили часть полученной энергии на молекулярные процессы, которые растапливали воду. Другие вырабатывали органические компоненты, например алкоголь, которые понижали порог замерзания. Для большинства же превращение воды в лед составляло существенную часть того или иного жизненного цикла.

К северу от горного хребта ледники становились слишком мощными для растений. Но на юге материка и на островах растительная жизнь не прекращалась. Конечно, она была скудной и не могла идти ни в какое сравнение с буйством летнего периода, но даже такое небольшое количество пищи позволяло выжить многим популяциям травоядных животных, а те, в свою очередь, кормили хищников, в число которых входили и руадраты.

Легко понять, почему туземцы так ревниво охраняли свои охотничьи территории…

Изо рта Флэндри клубами валил пар. Щеки его обледенели. От быстрой ходьбы он разгорячился и слегка вспотел. Стоял ясный, тихий день. Путники могли слышать хруст своих шагов. Тщательно подбирая слова, Флэндри произнес:

— Ринн, я не прошу тебя слепо следовать моему совету. Нельзя исключать, что я могу говорить неправду. Давай придумаем способ, чтобы проверить мои слова. В этом нет ничего опасного. Как вождь племени ты обязан что-нибудь сделать. Подумай только. Если мой народ и мерсейцы враждуют друг с другом, пытаются овладеть чужими звездами, тогда им нужны гавани для кораблей, которые летают по небу. Верно ведь? Ты собственными глазами видел, что не все пришельцы занимаются сбором знаний. Многие то и дело улетают на задания. Поверь мне, они шпионят и нападают на мой народ. Далее. Раз здесь есть военная гавань, ее нужно защищать. Чтобы подготовиться ко дню, когда враг обнаружит мерсейцев, — а такой день обязательно наступит, — необходимо расширить гавань. Маленькое поселение пришельцев разрастется, займет собой всю планету и превратит ее в крепость. — «Из меня бы получился отличный казуист». — Нельзя исключить, что мерсейцы наблюдают за вашей жизнью лишь затем, чтобы найти самый удобный способ согнать племя со своих мест.

Ринн прорычал в ответ:

— А почему я должен быть уверен, что твой народ оставит нас в покое?

— Никаких других доказательств, кроме моего слова, я дать не могу, — согласился Флэндри. — Поэтому ты должен спросить других.

— Как? Может быть, мне пригласить Идвира, показать ему тебя и спросить, почему он никогда раньше не рассказывал о твоем народе?

— Н-нет, я бы не советовал. В таком случае он просто убьет меня, а затем запутает вас своими сладкими речами. Лучше попросить его прийти к виррдам, но так, чтобы мерсеец не знал о моем существовании. Постарайтесь втянуть его в беседу и выяснить, совпадают слова пришельца с тем, что вы узнали во время нашего путешествия, или нет.

— С-с-с, — Ринн схватил свой транслятор, словно это было оружие.

Он явно находился в тревоге и тоске. Мрачная перспектива лишиться собственных земель выбила туземца из колеи. От миллионов своих предков он унаследовал твердую уверенность, что потеря охотничьих угодий означает неминуемую голодную смерть в безжизненной тундре.

— У нас есть еще время подумать о том, что нужно сделать, — подбодрил его Флэндри. «Вернее сказать, у меня есть время заставить тебя думать, что тот план, который я изобрел в потайном доме, — плод твоей собственной мысли. Надеюсь, наши чувства и разум достаточно похожи, чтобы я мог как следует поработать над тобой».

Затем терранин мысленно обратился к себе: «Не дави слишком сильно, Флэндри. Спокойно понаблюдай за жизнью племени, сойдись с ними поближе, постарайся завоевать их симпатию. Кстати, сообрази, нельзя ли будет в случае успеха получить компенсацию за причиненный тебе ущерб».

Внешние обстоятельства заставили Доминика переменить тему размышлений. Вдалеке показалась группа движущихся точек, которая огибала отдаленный холм. Точки приближались и со временем превратились в больших клыкастых животных, размером с лося. Их преследовало несколько мужчин-руадратов. Воздух взорвался от охотничьих криков. Ринн издал радостный вопль и бросился на помощь. Несмотря на сильное желание проявить свою ловкость, Флэндри остался ковылять далеко позади. Он видел, как Ринн встал на пути огромного зверя и вступил с ним в бой — копье и нож против двух громадных бивней, — не дожидаясь, пока подбегут остальные.

В тот вечер все пировали и веселились. Грация танцоров, мелодии песен и их ритмы, которые отстукивались на небольших барабанах, рассказали Доминику о том, что не мог выразить ни один язык. Терранин восхищался искусством руадратов: тонкой резьбой на каждом инструменте и оружии, элегантными формами таких предметов, как сани, чаши, коптилки. К ночи старые женщины предсказали буран. Племя поставило свои иглу. Сидя в одном из них, Флэндри услышал древнюю легенду. Ринн тихонько переводил мурлыкающую речь на эрио. Юноша смог уловить в незатейливом сказании о героическом походе начатки стиля, эпическое величие и даже философию. Позднее, лежа в спальном мешке и размышляя об услышанном, он пришел к утешительному выводу, что у него есть все шансы взять виррдов в свои руки.

Удастся ли ему впоследствии выжать что-нибудь из мерсейцев — это был уже другой вопрос. Засыпавший терранин решил отложить его решение на потом.

Идвир спокойно произнес:

— Нет, ты не станешь предательницей своей расы. Высшая цель каждого человека должна состоять в том, чтобы помочь своим собратьям сбросить цепи Империи.

— Какие цепи? — возразила Джана. — Где были Император и его законы, когда я пятнадцатилетней девочкой пыталась удрать из Черной Дыры, а мой хозяин поймал меня и отдал Хихикающему Человеку?

Идвир протянул к ней руки, коснулся волос, погладил по щекам и на минуту задержал ладони на плечах. Она была здесь чужой, ее тело не вызывало у мерсейцев ни желания, ни отвращения. Поэтому, чтобы поберечь одежду, Джана привыкла носить в теплом помещении только юбку с карманами. Прикосновение к обнаженной коже было одновременно твердым и нежным, его грубоватая суровость подчеркивала таящуюся за ним сдерживаемую силу. Девушка светилась любовью, которая втекала в нее через руки Идвира. Вскоре пустой маленький кабинет наполнился сиянием, подобно тому как бывает на Терре, когда золотые закаты пропитывают собой воздух.

«Любовь? Нет, любовь — избитое, пошлое слово. Помню, кто-то говорил мне… Не есть ли это та самая милость, с которой Господь обращается с нами, смертными?»

Над серым балахоном, над Джаной нависало властное и ласковое лицо Идвира. «Я не должна называть тебя Богом. Но я могу про себя звать тебя Отцом. В эрио есть слово «рохадванн»: привязанность, преданность, основанная на уважении и моей собственной чести».

— Да, лучше выразиться иначе: не сбросить цепи, а выжечь раковую опухоль, — согласился мерсеец. — Сползание законной власти к слабости или насилию — последняя стадия фатальной болезни. И та и другая крайности являются лишь двумя сторонами одного и того же процесса: превращения Рук в Главы.

Мужчина-терранин непременно бы обнял расстроенную девушку и попытался бы ласковыми словами изгнать из ее памяти страшные воспоминания, от которых у нее до сих пор сводит судорогой живот и наливаются кровью глаза. Вслед за тем он бы считал себя сильно обиженным, если б она не согласилась лечь с ним в постель. Идвир требовательно продолжал:

— У тебя хватило твердости пережить свою муку, а впоследствии перехитрить мучителей. Согласись, что ты обязана помочь освободиться именно тем людям, которые обязательно отвергли бы твое наследие.

Она опустила глаза, сцепила пальцы.

— Как? Я думала… то есть… ты хочешь поработить человечество, так ведь?

— Я думал, ты давно поняла, чего стоит пропаганда, — сказал он с упреком в голосе. — Что бы ни случилось, тебе никогда не увидеть реальных изменений. Для этого понадобятся века непрерывных усилий. А конечная цель — освобождение. Освобождение мерсейцев. Мы не собираемся лукавить и делать вид, что наши главные усилия направлены на что-то другое. Но в своей работе мы нуждаемся в партнерах. Ведь, в конце концов, у всех у нас одно общее желание: подчинить Воле слепую Природу и Случай.

«Вам нужны младшие партнеры, — добавила Джана про себя. — Может быть, это не так уж и плохо?» — Она закрыла глаза и представила себе человека с лицом Ники Флэндри, шагавшего в авангарде армии, которую возглавлял мерсейский Христос. Над ним не стояло продажных властей, его не связывали по рукам и ногам трусливые, бесхребетные союзники, он был свободен от груза мелких грешков, сомнений и неудач. В руке он держал простой боевой нож громадных размеров. Воин шел и смеялся. Рядом с ним двигалась она, Джана. Ветер трепал ее волосы и раскачивал зеленые ветви деревьев. Им было суждено никогда не расставаться.

«Ники… мертв… почему? Этот народ не убивал его. Даже те из них, кто пытался сделать из него полутруп. Они бы стали друзьями, если б у них появилась хоть малейшая возможность. Но Империя никогда им этого не позволит».

Девушка вновь посмотрела на Идвира. Тот по-прежнему ждал ответа.

— Искатель, — робко произнесла она, — все происходит слишком быстро. Когда кванриф Мориох сказал мне, что я должна стать шпионом Ройдхуната…

— Ты ждешь от меня совета, — закончил за нее мерсеец. — Я с радостью помогу тебе.

— Но как я…

Он улыбнулся:

— Это будет зависеть от конкретных обстоятельств, моя милая. После прохождения курса тренировки тебя забросят туда, где ты будешь наиболее полезна. Куда именно — решат позднее. Надеюсь, ты хорошо понимаешь, что эффектные приключения, описанные в художественной литературе, не более чем художественная литература. Основная часть твоей жизни будет мало отличаться от жизни остальных людей, хотя, полагаю, ты сумеешь окружить себя обожанием и роскошью. Например, ты бы могла заставить высокопоставленного имперского чиновника сделать тебя своей любовницей или даже законной женой. Шпионская сеть не будет беспокоить тебя слишком часто. Что же касается риска, думаю, в своей прежней жизни ты рисковала значительно больше. Само собой разумеется, ты будешь получать приличное вознаграждение. — Идвир посерьезнел. — Но главным твоим вознаграждением, дочь моя, станет сама служба. И сознание того, что твое имя будет стоять в тайных молитвах Вах Урдиолх до тех пор, пока существует Мерсейя.

— Значит, ты считаешь, что я должна согласиться?

— Должна, — ответил мерсеец. — Тот, кто не имеет цели вне себя, живет лишь наполовину.

Переговорное устройство подало сигнал. Раздраженно пробормотав ругательство, Идвир дал отбой. Устройство пропищало дважды. Мерсеец напрягся.

— Срочный вызов, — сказал он и включил селектор. На экране появилось изображение Книфа ху Вандена.

— Мое почтение датолку, — торопливо проговорил он. — Я бы никогда не осмелился побеспокоить датолка, если бы дело не требовало немедленного решения. Прибыл посланец от Кипящих Ключей.

Джана слышала, что руад способен передвигаться удивительно быстро, когда он не связан семьей или тяжелой ношей.

— Храйх, они, должно быть, прибыли на место. — Кончик хвоста Идвира, выглядывавший из-под балахона, мелко задрожал. Больше мерсеец ничем не выдал своего волнения. — Какие вести он принес?

— Он ожидает во дворе. Могу ли я соединить его с датолком?

— Соедините.

Джана подумала, что терранин вначале попытался бы получить инструкции. Людям не хватало мерсейской решительности.

Девушка не могла уследить за беседой, которую Идвир вел с мохнатым существом, стоявшим на заснеженном дворе. Разговор велся на языке посланца. Ученый использовал транслятор. Когда экран погас, мерсеец еще долго сидел, нахмурясь. Кончик хвоста с силой бил об пол.

— Могу я чем-нибудь помочь? — осмелилась спросить Джана. — Или мне лучше уйти?

— Швай … — Идвир только теперь вспомнил о ее присутствии. — Храйх … Нет, я хочу тебе кое-что сказать. Все равно ты сама скоро узнаешь.

Девушка едва сдерживала себя. Мерсейские аристократы редко нервничали. Ее пульс бешено бился.

— Послание от вождя того племени. Странное послание: не в обычаях руадратов пользоваться расплывчатыми фразами, а курьер отказался что-либо добавить к заученной речи. Судя по всему, они набрели на замерзший труп Доминика Флэндри.

У Джаны потемнело в глазах. Она едва удержалась на ногах.

— Очень похоже, что так и случилось, — продолжал мерсеец, уставившись в стену. — По описанию, тело принадлежит человеку, а какой другой человек мог оказаться на планете? По непонятной причине, вместо того чтобы вызвать удивление, находка, кажется, зародила в них подозрения. Как будто появление существа, о котором мы раньше никогда не говорили, доказывает, что у нас есть какие-то дурные замыслы относительно племени. Вождь требует, чтобы я пришел и дал объяснения. — Он пожал плечами: — Что ж, пусть так и будет. В любом случае это дело требует моего личного участия. Недоразумение должно быть улажено, его последствия в отношении племени минимизированы. В то же время наблюдение за реакцией туземцев может научить нас чему-то новому. Я полечу туда завтра с… — Идвир с изумлением взглянул на девушку. — Джана, ты плачешь.

— Простите, — пробормотала она, закрыв лицо руками. Слезы текли по ее щекам и попадали в рот. — Не могу сдержаться.

— Ты ведь знала, что он обречен. Ты сама послала его на чистую смерть.

— Да, но… но… — Терранка прямо взглянула на мерсейца. — Возьмите меня с собой! — взмолилась она.

— Хаадох? Нет. Невозможно. Руадраты увидят тебя и…

— И что? — Девушка встала перед ним на колени и ухватилась за серый балахон. — Я хочу попрощаться. И… и похоронить его… по-христиански, насколько это возможно. Как вы не понимаете, мой господин? Он ведь останется лежать там навечно.

— Дай подумать. — Идвир стал бесстрастным и неподвижным. Джана пыталась унять свои слезы. Наконец он улыбнулся, погладил ее по голове и сказал: — Согласен.

Терранка забыла сделать жест благодарности.

— Спасибо, спасибо, — бормотала она на англике.

— Было бы несправедливо запретить тебе похоронить своего мертвеца подобающим образом. Кроме того, откровенно говоря, я думаю, нам будет полезно показать руадратам живого человека. Я придумаю, что мы им скажем, а ты к утру должна будешь выучить свою роль. Согласна?

— Конечно. — Она выпрямилась. — А потом я буду работать на Мерсейю.

— Не нужно поспешных обещаний. Но надеюсь, ты все же присоединишься к нашему делу. Этот твой талант заставлять других желать того же, что желаешь ты… тебе приходилось применять его на мне? Постой, я понимаю, что ты не пыталась воздействовать на меня сознательно, но подсознательно… Храйх, кажется, в этом случае подобные различия не имеют смысла. Иди к себе, Джана, дочь моя. Отдохни. Через несколько часов я тебя вызову.

Глава 18

В тех местах, где области обитания домратов и руадратов пересекались, оба народа были мало связаны друг с другом. Летние жители были склонны взирать на зимних как на сверхъестественных существ. Зимние, имея возможность осмотреть берлоги домратов, составили себе более здравое представление о своих соседях. Большинство племен домратов не притрагивались к вещам руадратов, а те, в свою очередь, не видели пользы в примитивных орудиях холоднокровных рептилий, предпочитая собственные медные инструменты.

Но у Кипящих Ключей — Ктха-г-клек, место виррдов — возникли традиции совместного существования, корни которых потерялись в мифической древности. По мнению Идвира, все началось в тот незапамятный год, когда необычайный перепад погоды привел к тому, что зимняя стая застала у Кипящих Ключей туземцев-домратов. Руадраты позволяли пользоваться своими крепкими хижинами, совершенными инструментами и тонко сработанными украшениями, а в ответ требовали, чтобы летние жители аккуратно обращались с вещами и перед уходом оставляли в виде платы пищу, кожи и материи. Для домратов подобное соседство стало краеугольным камнем их религии. Руадраты много раз находили предметы культа и в конце концов догадались, что стали объектом поклонения. Это открытие заставило виррдов возгордиться.

Флэндри собирался сыграть на гордости туземцев так же, как на их территориальном инстинкте. Вы еще можете принять, что пришельцы способны делать совершенно невероятные фокусы. Но если вы привыкли быть божеством, в вас возникает естественное раздражение при мысли, что от вас утаили истинное положение дел на небесах.

Ринн и его советники очень скоро согласились с предложением человека: послать на базу туманное послание, которое Флэндри тут же помог составить. Следовало скрыть тот факт, что терранин остался в живых. Также было необходимо, чтобы все туземцы ушли из деревни на то время, когда ожидалось прибытие мерсейского корабля. Они все равно ничего бы не сделали против огнестрельного оружия, а кто-нибудь из молодежи мог не сдержаться и расстроить весь план.

Поэтому, когда прилетел аэробус, в деревне было тихо.

Снег скрыл под собой паутину улиц и переулков. Утопавшие в сугробах дома казались крохотными. Зимнее небо было огромным и синим, белесый зимний горизонт — бесконечно далеким. Флэндри взглянул на пар, поднимавшийся от ключей и гейзеров. Нестерпимый блеск ослепил незащищенные очками глаза. Красные пятна на минуту заслонили побелевшую махину Громовой и слабое свечение ледников на вершинах Смрадных гор. Над Живой рекой больше не клубился пар: слишком быстро он теперь конденсировался. Но сам поток продолжал с грохотом нести свои воды в тишине морозного дня. Раздался вопль наблюдателя:

— Трри-ианн!

Флэндри успел выучить этот знак. Он посмотрел в южном направлении, отыскал на небе светлую точку и спрятался в предназначенном для него доме.

Дверь дома осталась открытой. Вход был занавешен кожаной занавеской — обычная практика туземцев, которая не могла привлечь внимания гостей. Пробивавшиеся сквозь щели в ставнях солнечные лучи тщетно пытались осветить внутреннее помещение хижины, где среди шкур и домашней утвари богатого руада был припрятан арсенал, который Доминик взял из украденного аэробуса. Сейчас в распоряжении терранина были два пистолета, бластер, электрическая дубинка, боевой нож, боеприпасы и аккумуляторы. Это был необходимый минимум. Остальное, в случае неудачи, достанется туземцам.

Дом выходил на площадь. Напротив располагалось жилище Ринна, где должна была состояться встреча. Такое расположение хижин было выбрано для того, чтобы вождь в нужный момент мог выйти и пригласить терранина. Туземец считал, что такой драматический поворот произведет сильное впечатление на мерсейцев. Через маленькую дыру в занавеске Флэндри наблюдал за происходящим. На площади осталось девять вооруженных воинов. Идвир не давал руадратам огнестрельного оружия: такое приобретение слишком радикально изменило бы культуру народа. Но бронзовые ножи и томагавки тоже были не безобидны.

Ринн начал мрачно говорить в свой коротковолновый передатчик. Несколько слов Доминик понял:

— Садитесь на краю деревни, возле сыромятни. Выходите пешком и без оружия.

«Идвир обязательно подчинится. Отказ будет означать прекращение отношений с этим племенем. Кроме того, ему нечего бояться. Он оставит на корабле несколько парней, которые будут следить за ним по радио. Они способны вытащить его из любой заварушки.

Так думает Идвир».

Через несколько минут показались четыре мерсейца. Несмотря на теплозащитные костюмы, Флэндри узнал босса и трех парней, которые участвовали в прошлой экспедиции. Сколько времени прошло с тех пор? Недели? Годы?

В поле зрения терранина появилась новая, совсем маленькая фигура, которая казалась еще меньше по сравнению с хвостатыми громадинами, шагавшими впереди. У Доминика перехватило дыхание. Конечно, он предполагал, что Джана тоже может приехать. Но после столь длительной разлуки тонкие черты лица девушки и ее золотые волосы, видневшиеся в круглом прозрачном шлеме скафандра, просто сразили его.

Руадрат коротко поприветствовал пришельцев и пригласил их в дом. Ринн вошел последним и задернул за собой занавеску. Площадь опустела.

«Пора».

У Флэндри тряслись руки. На коже выступили капли пота, бешено колотилось сердце. Возможно, вскоре ему предстоит умереть. И какой невыносимо прекрасной показалась в тот момент Вселенная!

На незащищенном лице начал замерзать пот. Борода, успевшая отрасти после последнего применения замедлителя роста волос, окончательно заледенела. Через несколько коротких местных дней он использует последнюю диетическую капсулу. С пищей, лишенной практически всех витаминов и двух основных аминокислот, его ожидает мучительная смерть от цинги. Лучше уж быть застреленным мерсейцами или покончить с собой, когда плен окажется неизбежным.

Доминик постоял немного, вдыхая холодный воздух. Усилием воли заставил пульс биться медленнее. Мысленно повторил формулы, которые, после курса употребления наркотиков, всегда ассоциировались у него с состоянием покоя. Академия может здорово натренировать человека, если только он будет обладать дальновидностью и твердым желанием сотрудничать. Холодный и успокоившийся, терранин выскользнул за дверь. С этого момента он был слишком занят, чтобы бояться.

Флэндри быстро забежал за дом, чтобы никто из хижины Ринна не смог его увидеть. Прижимаясь к стенам строений, стремительно полетел по сверкающим улицам. Снег скрипел под ногами. Вот наконец сыромятня. Доминик выглянул из-за угла: так и есть. Аэробус стоял именно там, где ему приказали сесть. Длинная обтекаемая коробка с солнечным блеском в непрозрачных стеклах. Если кто-нибудь из находящихся внутри корабля парней заметит терранина и подымет тревогу, все будет кончено. «Все шансы за то, что никто из них не станет следить за этим направлением. Но ты же знаешь, какие они лжецы, эти шансы». Доминик вынул электрическую дубинку, нагнулся и в две секунды добежал до главного шлюза.

Прижавшись к борту корабля, он прислушался. Ничего не случилось, только щека коснулась холодной обшивки. Боль обожгла лицо. Флэндри дернулся и оставил на металле кусок примерзшей кожи. Вытерев слезы, он крепко сжал зубы и подобрался к внешнему люку.

Тот оказался не заперт. Да и зачем иначе, если мерсейцам в любую минуту могло понадобиться спешно войти на корабль? Доминик проскользнул в шлюзовую камеру. Снова прислушался. Ни звука. Открыл внутренний люк и выглянул в коридор. Пусто.

«Наверняка большинство сидит возле пульта управления и переговорного устройства. Возможно, кто-то остался в главной комнате. Скоро сам все узнаю». Флэндри тихо пошел вперед.

Один из мерсейцев, должно быть, услышал шум или почувствовал струю холодного воздуха в этой поразительно теплой атмосфере, пропахшей машинным маслом. Он выглянул из кабины управления. Флэндри выстрелил. Вспыхнул ярко-красный луч, и мерсейца поразила сверхзвуковая волна. Не успело громадное тело упасть на пол, как Доминик оказался в кабине. На месте пилота сидел другой мерсеец.

— Гви… — только и успел пробормотать он, прежде чем замереть на панели управления.

Резко повернувшись, терранин поспешил обратно. Окна салона корабля выходили на три стороны света. Из наблюдательного отсека можно было увидеть четвертую. Там оказалось еще два мерсейца. Первый уже был обеспокоен. В руке он держал пистолет, но Флэндри, который вошел, стреляя на ходу, успел свалить незадачливого воина. Обезвредить второго оказалось еще проще, поскольку тот был заперт в наблюдательной башне. Не создавая лишнего шума, мерсеец мирно затих на сиденье. Не делая передышки, терранин побежал дальше. Из громкоговорителя звучали голоса: транслятор преобразовывал басы мерсейцев в нежное мурлыканье руадратского. Доминик проверил: передатчик был установлен только на прием. Нельзя было раньше времени поднимать тревогу.

Лишь затем он позволил себе сесть и перевести дух. Голова у него кружилась. «Я сделал это. Я и вправду сделал это».

Пока на его стороне была внезапность. Но главные шаги еще предстояло сделать. Он встал и осмотрелся. Взяв необходимые вещи, вернулся к своим пленникам. Они проснутся еще очень нескоро, но зачем рисковать? Один из них был Книф. Доминик криво усмехнулся: «Кажется, у меня появилось хобби: коллекционирую Книфов».

Стащив всех мерсейцев в одно место, юноша привязал их к койкам («Спасибо, Джана, научила») и заткнул рты кляпом. На обратном пути он позаимствовал транслятор и пару магнитофонов. В кабине пилота остановил передачу из дома Ринна.

Пора было приниматься за главное. Хотя у Флэндри было много времени, чтобы порепетировать, без соответствующей аппаратуры тренировка могла мало чем помочь. Вновь и вновь он читал свой текст, прокручивал пленку назад, регулировал преобразователь, крутил ручки скорости и высоты звука. (Между пробами юноша следил за ходом переговоров. Они с Ринном договорились, что вождь будет всеми силами затягивать разговор, чтобы как можно больше выведать у мерсейцев. Однако старого ксенолога нельзя было заподозрить в наивности. Напротив, он был одним из самых коварных существ, с какими только Флэндри приходилось встречаться, и в любой момент мог выкинуть неожиданный фортель. Тем не менее беседа пока продолжалась.) Наконец терранин решил, что больше ему не улучшить имитацию голоса. Он установил магнитофоны возле радиопередатчика дальнего действия. Импульсы должны были преодолеть триста занесенных снегом километров. Машина произнесла:

— Датолк Идвир вызывает дежурного по связи. Срочное сообщение. Прием.

— Вызов датолка принят меем Квиохом, вах Галлен, — ответил громкоговоритель.

Флэндри нажал кнопку пуска.

— Запишите приказ и немедленно передайте его по начальству. Мои предположения оказались ошибочными. Терранин Флэндри жив и находится здесь, у Кипящих Ключей, на грани смерти от плохого питания и обморожения. Необходимо попытаться его спасти, поскольку он, кажется, применил некоторую новую и адски эффективную технику уничтожения руадратов. Мы должны получить информацию о ней. Терранские медикаменты находятся в захваченном нами разведывательном корабле. Если пытаться их найти, уйдет слишком много времени. Поэтому пришлите сюда сам корабль.

— Приказание датолка принято. О нем будет доложено. Кто-нибудь знает, как управлять терранским судном?

Флэндри включил второй магнитофон.

— Храйх. — Ответ на все случаи жизни.

Терранин надеялся, что в данном контексте «храйх» сойдет за презрительную насмешку. «Если пилот не способен разобраться в управлении, которое устроено на тех же самых основных принципах, его нужно сослать драить камбуз». Первый магнитофон произнес:

— Приземляйтесь на открытом круге в центре деревни. Терранин лежит в доме, расположенном поблизости. Поторопитесь! Теперь я должен вернуться к руадратам и попытаться исправить положение. Прошу не прерывать меня до приземления корабля. Передача окончена. Слава Господу, расе и ройдхуну.

Доминик дождался ответа, прекратил передачу и вновь подключился к переговорам. Обстановка там сильно накалилась.

«Да, лучше не медлить. Тем более что «Джеки» прилетит в считанные минуты. Если, конечно, план сработает.

Если.

Впрочем, в военном секторе плохо знакомы с голосом Идвира… за исключением старших офицеров, вроде Мориоха, но ему могут и не доложить об этом деле, чтобы не терять времени. Ведь на Мерсейе любят поощрять инициативу со стороны молодежи… Но даже если командующий получит сообщение, он может не заметить ничего необычного, или отнесет все странности на счет больного горла, или…»

Флэндри снова влез в одежду, которую скинул, пока работал. Положил в карман моток веревки. Часы показывали, что прошло около часа. Доминик выстрелил из бластера в главный радиопередатчик. Часовой механизм остановился. На пути к выходу юноша вывел из строя двигатель. Он поднял защитный экран и расстрелял компьютер, который руководил запуском гравитационного ускорителя. Флэндри надеялся, что во время побега ему не придется никого убивать. Но нельзя же позволить мерсейцам связаться с базой раньше, чем беглецы окажутся далеко в космосе. Впрочем, если у него появится необходимость убить, он убьет и в оставшейся жизни будет спокойно спать ночами. Если, конечно, она еще будет, оставшаяся жизнь.

От холодного воздуха у него заболела рана на щеке. Флэндри понесся большими прыжками по скрипучему снегу к хижине Ринна. Ближе к дому стал двигаться осторожнее, а на пороге остановился, снял очки и крепко зажмурил глаза. Только полный идиот мог зайти в помещение прежде, чем зрачки привыкнут к темноте. Наконец с электрической дубинкой в правой руке и бластером в левой Доминик шагнул сквозь занавеску. Та с характерным шорохом вернулась на место у него за спиной.

И мерсейцы, и руадраты одновременно повернулись, чтобы взглянуть на незваного гостя. Они сидели друг против друга в дальнем конце комнаты. Флэндри мимоходом заметил, как удивительно живо были расписаны стены у них за спиной, и пожалел, что вскоре ему предстоит потерять расположение художника.

Джана вскрикнула. Ринн зашипел. Идвир издал восклицание на языке, который терранин никогда раньше не слышал. Несколько мужчин обеих рас вскочили на ноги. Доминик погрозил им бластером и громко предупредил на эрио:

— Всем оставаться на своих местах! Эта штука установлена на широкий луч. Я могу спалить всю вашу шайку за два выстрела.

Злобно рыча, и туземцы, и ученые подчинились приказу. Джана, которая тоже вскочила вместе со всеми, во все глаза смотрела на своего спутника. Она явно пыталась что-то сказать, но не могла произнести ни звука. Идвир резко произнес несколько слов в транслятор. Ринн так же резко ответил. Терранин мог догадаться, о чем шла речь.

— Что это за вероломство?

— Он действительно пришел к нам живым. Но я не знаю, что на него нашло.

Флэндри перебил их беседу:

— Сожалею, но я должен лишить вас сознания. Большого вреда это не причинит. Только голова будет болеть, когда вы очнетесь. Если кто-нибудь попытается наброситься на меня, я буду вынужден применить бластер. Выстрел, возможно, убьет и остальных. Ринн, в твоем распоряжении всего несколько мгновений. Переведи своим мужчинам то, что я сказал.

— Ты не сделаешь этого! — закричала Джана.

— С тобой ничего не случится, дорогая, — успокоил ее Флэндри, пока руадраты переговаривались. — Подойди ко мне.

Девушка посерьезнела, сжала кулаки, выпрямилась и твердо ответила:

— Нет.

— Что?

— Я не собираюсь, как ты, менять своих убеждений.

— А я и не знал, что меняю убеждения. — Доминик пристально взглянул на Идвира. — Что вы с ней сделали?

— Показал истину, — ответил мерсеец. Ему удалось справиться с волнением. — Что вы собираетесь делать?

— Сами увидите, — сказал терранин и обратился к Ринну: — Ты закончил?

— Сснага! — Совсем не важно, что руад принадлежал к другой расе. Невыразимую ненависть нельзя ни с чем спутать.

Флэндри вздохнул:

— Мне очень жаль. Все же мы вместе путешествовали. Желаю тебе доброй охоты на все времена.

Направленный луч разил и разил. Туземцы попытались было спрятаться, но не смогли найти укрытия. Мерсейцы приняли свою дозу с непоколебимым достоинством. Через минуту стоять оставались только Идвир и Джана.

— Теперь, — терранин кинул девушке моток веревки, — свяжи ему руки на спине, затем прикрепи к ним хвост, а оставшимся куском веревки спутай ноги.

— Нет! — закричала Джана.

— Девочка, — произнесло мрачное, потемневшее от загара, израненное лицо с заледеневшей бородой, — в этом деле ставка больше, чем моя собственная жизнь. Да и жить я тоже люблю. Мне необходим заложник. Я бы предпочел, чтобы он шел своими ногами. Но если мне все же придется лишить его сознания, я свалю вас обоих.

— Делай, как он сказал, — приказал Идвир. Он внимательно посмотрел на Флэндри. — Неплохая работа. Что вы собираетесь предпринять дальше?

— Без комментариев, — последовал ответ. — Мне бы не хотелось показаться невежливым, но чем меньше вы будете знать, тем меньше у вас будет возможностей для противодействия.

— Совершенно верно. Теперь мне ясно, что все ваши прежние успехи далеко не случайны. Примите мои комплименты, Доминик Флэндри.

— Думаю, датолк… Поторопись, женщина.

Джана ошарашенно смотрела на двух противников.

Ей едва удавалось не закричать.

Неумелые руки девушки не могли надежно связать мерсейца, но Флэндри, который внимательно следил за ее действиями, решил, что Идвир, прежде чем выпутаться, должен будет немало потрудиться. Когда работа была закончена, Доминик поманил Джану к себе.

— Я хочу, чтобы ты держалась подальше от нашего приятеля. — Взглянув в знакомые голубые глаза, он улыбнулся. Теперь можно было на время опустить оружие. Терранин положил обе руки на грудь своей подруги. — Лучше будь поближе ко мне.

— Ники, — прошептала она, — ты сам не понимаешь, что делаешь. Пожалуйста, пожалуйста, послушай.

— Позже. — Раздался сильный грохот, от которого подпрыгнули все горшки на полке. Вопреки строгой сдержанности, которую юноша всеми силами старался удержать в себе, что-то внутри его екнуло в ответ горшкам. — Ого, кажется, я лечу домой.

Он выглянул за занавеску. Так и есть. «Якобини-Циммер», милая востроносая «Джеки», резко снизилась, зависла над площадью и села, поднимая вокруг себя клубы снега… Погоди-ка! Высоко в небе…

Флэндри застонал. Похоже, появился еще один летательный аппарат. Мориох или кто-то другой решил сыграть осторожно и послал вдогонку эскорт.

Ничего, Доминик учитывал такую возможность. «Комета» может дать сто очков вперед практически любому типу кораблей. А в атмосфере, особенно такой, как на Талвине…

Люк открылся. Трап съехал на землю. В шлюзовом отсеке появился мерсеец, по всей видимости врач, поскольку он нес аптечку, которую ему удалось найти по дороге сюда. Он не надел скафандра — только зимнее военное обмундирование. Неожиданно Флэндри стало невыносимо смешно при виде этого существа, озадаченно осматривающего пустынную площадь. На его хвосте был надет специальный носок. Никогда еще терранину не приходилось с таким трудом сдерживать в себе вопли радости. Стараясь как можно лучше сымитировать голос мерсейца, Доминик крикнул:

— Идите сюда! Вдвоем! Ваш пилот пусть тоже придет.

— Пилот…

— Поторопитесь!

Доктор позвал пилота. Вдвоем они спустились по трапу и пошли через площадь. Напряженный как натянутая струна Флэндри следил за ними через щель между косяком и занавеской. Время от времени он оглядывался на своих пленников, которые стояли у него за спиной. Так и поворачивался: туда-сюда, туда-сюда. Если кто-то из прилетевших заподозрит неладное или Идвир с Джаной попытаются предупредить их, придется пустить в ход бластер, а затем пулей бежать к кораблю.

Мерсейцы вошли. Доминик свалил обоих.

Забрав аптечку, терранин помахал оружием:

— Пошли, Идвир, — и, помедлив, добавил: — Джана, если хочешь, ты можешь остаться.

— Нет, — ответила девушка так тихо, что ее едва было слышно. — Я тоже пойду.

— Останься, — посоветовал Идвир. — Положение очень опасное. Мы имеем дело с отчаянным человеком.

— Возможно, я смогу тебе чем-нибудь помочь, — возразила Джана.

— Твоя помощь нужна Мерсейе, — мягко упрекнул ее Идвир.

Флэндри не упустил случая броситься в атаку.

— Вот он и проговорился! — воскликнул он на англике. — Ты для него только инструмент в руках его треклятой планеты. — И на эрио: — Давай двигай!

Девушка машинально покачала головой. Было неясно, на какое из двух восклицаний она пытается возразить. Совершенно разбитая, бедняжка поплелась вслед за высокой фигурой, впереди человека с оружием.

Высоко в небе глаз мог различить светлую точку: вражеский корабль по-прежнему занимал наблюдательную позицию. Флэндри надеялся на удачу. Возможно, мерсейцы решат, что трех солдат послали на корабль что-нибудь принести… Трап загремел у них под ногами.

— На корму! — скомандовал Доминик.

Терранин подвел своих пленников к койкам.

— Извини, — сказал он и разрядил дубинку в Идвира. Связав веревкой неподвижного мерсейца, Флэндри подтолкнул Джану вперед. Губы девушки, все ее хрупкое тело дрожали.

— Что ты собираешься делать? — умоляюще спросила она.

— Попытаюсь сбежать. А ты что думала?

Она опустилась в кресло рядом с местом пилота. Доминик пристегнул ее к креслу, стараясь скорее обезопасить себя от необдуманных, импульсивных действий своей спутницы, чем свою спутницу от внутренней гравитации. Наконец он и сам занял сиденье возле пульта управления. Джана взглянула на него невидящим взглядом.

— Ты не понимаешь, — то и дело повторяла она. — Он добрый, он мудрый. Ты совершаешь ужасающую ошибку. Пожалуйста, не делай этого.

— Значит, ты хочешь, чтобы мне прочистили мозги?

— Не знаю, не знаю. Оставь меня в покое.

Флэндри начал проверять датчики и забыл о ее существовании. Ни отклонений, ни повреждений, ни ловушек, кажется, не наблюдалось. Он включил двигатель. Раздался приглушенный гул. Трап убрался, люк закрылся. «Прощай, Талвин. Прощай, жизнь? Ну, это мы еще посмотрим». Пилот коснулся панели управления. Пальцы не потеряли своих навыков. «Джеки» стала подниматься в воздух. Деревья, гейзеры, горы начали стремительно удаляться. Доминик почувствовал себя богом.

Внешнее переговорное устройство мигало и пищало. Флэндри не обращал никакого внимания на вызовы до тех пор, пока не взял курс на север. Вражеский корабль развернулся и пустился в погоню. Несколько километров спустя выяснилось, что за «Джеки» гонится корвет — не слишком мощное судно, но оно могло съесть «комету», не поперхнувшись.

— «Санио» — терранскому судну. Куда вы направляетесь и с какой целью?

Доминик решил ответить:

— Терранское судно… — «А оно и вправду терранское судно…» — вызывает «Санио». Слушай меня внимательно. Говорит Доминик Флэндри. Да-да, тот самый Доминик Флэндри, который и так далее. Я направляюсь домой. Вместе со мной летит датолк Идвир из ваха Урдиолх, племянник высокоуважаемого ройдхуна, или как там вы его называете. Если не верите, можете проверить деревню туземцев. Никакого датолка вы там не найдете. Как только он оправится от небольшого недомогания, я вам покажу его физиономию на экране. Подстрелите меня, и Идвир отправится к праотцам.

Пауза.

— Даже если это правда, Доминик Флэндри, неужели вы думаете, что датолк продаст свою честь за несколько лет жизни?

— Нет. Я думаю, что вы захотите всеми способами спасти его.

— Что ж, верно. Вас догонят и возьмут на абордаж. Страшные несчастья обрушатся на вашу голову, если с датолком что-нибудь случится.

— Во-первых, меня еще нужно догнать. А во-вторых, вряд ли какое-нибудь из ваших несчастий страшнее того, что уже выпало на мою долю. Советую, прежде чем сделать необдуманный шаг, поговорите с кванрифом. А до тех пор, — здесь пилот перешел на англик, — всего хорошего! — и дал отбой.

Не снижая скорости, он пересек Смрадные горы. Внизу расстилалась пустынная равнина северных земель: светящийся лед, блистающий снег, темные пятна буранов. С помощью своих инструментов Доминик поискал в округе настоящий, сильный шторм. В это время года наверняка должен найтись хотя бы один… Так и есть!

С земли до самого неба поднималась стена мрака. Прежде чем войти в нее, Флэндри почувствовал дрожание воздуха и услышал вой ураганных ветров. В следующий момент он оказался в царстве хаоса и непроницаемой тьмы.

Корвет ни за что не осмелится попасть в такую бурю. Никто, кроме метеорологических аппаратов, не испытывал необходимости проделывать подобный фокус. Гораздо проще облететь опасную зону сверху или стороной. Но маленький космический корабль с первоклассным пилотом на борту — пилотом, который начинал свою карьеру в воздушном флоте и воздушных битвах, — сможет справиться с непогодой. Справиться и уйти от детекторов, которые будут пытаться засечь судно с внешней стороны.

Флэндри бросился в битву, чтобы остаться в живых.

Через полтора часа он распрощался с бураном и устремился в открытый космос.

На смотровых экранах вращался громадный шар Талвина. Возле каждого полюса сверкали зимние шапки снегового покрова. Испещренная мраморными облаками синь зажатого между айсбергами океана по сравнению с ослепительной белизной казалась черной. Терранин помахал планете рукой.

— Всего хорошего, — снова сказал он. — Удачи!

Датчики кричали о патрульных кораблях, поджидавших «Джеки». В нормальных условиях пилоты не рискуют включать гипердвигатель вблизи солнца или планеты: слишком велика плотность вещества, равно как велики шансы на то, что гравитация десинхронизирует квантовый прыжок. Но эта ситуация была далека от нормальных условий. Пальцы Флэндри танцевали по панели управления.

Переход во вспомогательное состояние происходил в таком сильном поле тяготения, что оболочка звенела. Экраны переключились в режим сверхсветовой оптической компенсации. Талвин исчез, а Сикх быстро уменьшался, становясь одной из многочисленных звезд. Кабина дрожала.

Через несколько минут гудок привлек внимание Флэндри к сигнальному устройству.

— Так, — сказал он, — один из тех парней решил стать героем и повторил наш фокус. Теперь ему удалось сесть нам на хвост. Иначе он бы не смог так твердо держать курс. «Джеки», конечно, быстрее, но, боюсь, мы не успеем оторваться раньше, чем он наведет своих приятелей, которые встретят нас впереди.

Джана пошевелилась. Прежде, во время полета через полярный шторм, она молчала. «Совсем потерялась», — думал о ней Доминик в те минуты, когда мог себе позволить посторонние мысли. Девушка повернула к нему лицо, обрамленное тяжелой шапкой волос.

— У тебя есть хоть какая-нибудь надежда? — безразлично спросила она.

Пилот затребовал навигационные данные.

— Погоня еще не закончена, — ответил он. — Правда, я слышал об одном пульсаре в нескольких парсеках отсюда. Думаю, он поможет нам отвязаться от наших назойливых коллег.

Джана ничего не ответила. Просто отвернулась и снова уставилась в пустое пространство. Она либо не знала, как опасны бывают пульсары, либо потеряла всякий интерес к жизни.

Глава 19

Давным-давно была во Вселенной одна гигантская звезда, и горела она в пятьдесят тысяч раз ярче, чем Сол. Так продолжалось несколько миллионов лет. А затем водородное топливо кончилось, и звезда взорвалась: в одночасье она разлетелась на целую галактику.

Огромные энергии не исчезают мгновенно. За несколько веков отнесенные взрывом верхние слои образовали изящную облачность вокруг ядра, которое теперь светилось не столько тепловыми, сколько рентгеновскими лучами. Постепенно газы рассеялись. Некоторая их часть образовала новые солнца и планеты. Оставшийся шар продолжал сжиматься под действием собственного веса до тех пор, пока его плотность не стала исчисляться в тоннах на кубический сантиметр, а спин — в секундах. Звезда светилась все слабее и слабее: белый карлик, черный карлик, нейтронная звезда…

Сжатые до последней степени, какую только могут позволить законы природы, атомы (если теперь их уместно было называть атомами) претерпели свое последнее изменение. Фотоны выплеснулись наружу, прошли сквозь причудливо искривленный пространственно-временной континуум внутри и вокруг ядра и наконец обрели свободу, чтобы разлететься со скоростью света. Подобные вспышки происходили на удивление регулярно, хотя их частота, амплитуда и скорость медленно снижались до окончательного затухания — последние вздохи умирающего.

Пульсар дышал.

Джана завороженно смотрела на экран. Среди звезд периодически возникали маленькие, но постепенно увеличивающиеся красные вспышки. Она не помнила, чтобы ей приходилось раньше видеть более тягостное зрелище. Тепло и уют кабины делали внешнюю пустоту еще более черной. Биение двигателя и тихое жужжание вентилятора подчеркивали вечную тишину бесконечных пространств.

Девушка положила ладонь на руку Флэндри.

— Ники…

— Спокойно.

Его глаза и не подумали оторваться от датчиков. Пальцы продолжали бегать по клавишам компьютера.

— Ники, в любую минуту мы можем умереть, а ты еще слова мне не сказал.

— Перестань меня отвлекать, а то мы и вправду умрем.

Она вернулась в свое кресло. «Будь сильной. Будь сильной».

Доминик привязал Джану к креслу почти на все время полета. Она не жаловалась. Флэндри необходимо было помыться и немного поспать. Не мог же он оставить ее на свободе без присмотра. Отдохнув, пилот принес своим пленникам бутерброды (пришлось сделать самому: терранка могла подсыпать в пищу какое-нибудь зелье) и развязал девушку. Вслед за тем он немедленно вернулся к инструментам и вычислениям. Все его поведение говорило о том, что желания Джаны не оказывают на него ни малейшего влияния. Воля к свободе не желала считаться ни с чем, кроме себя самой.

Он сгорбился над панелью управления. Ему не удалось подстричься. Длинная грива волос плохо соответствовала гладко выбритому лицу, свежему комбинезону и быстрым пальцам, умело снующим по кнопкам. Поэтому, несмотря на все усилия обрести человеческий облик, терранин сейчас напоминал загнанное животное.

И он действительно был загнанным животным. Четыре мерсейских корабля наступали на пятки «Джеки». Прежде чем отправиться на отдых, Флэндри рассказал своей подруге о преследовании. Расстояние между охотниками и их добычей составляло тогда двадцать пять световых лет. От Сикха до пульсара было сто семьдесят световых лет.

Вспышки следовали одна за другой, раз в 1,3275 секунды.

На встроенном в панель табло появились цифры. Флэндри кивнул и повернул штурвал. С переменой курса на экране закружились звезды.

Через некоторое время, возможно обращаясь к самому себе, он произнес:

— Да. Они замедляют ход. Боятся лететь быстро.

— Что? — шепотом спросила Джана.

— Погоня. Они заметили, что мы несемся прямо к тому маяку. Подойди к нему слишком быстро — а это очень легко сделать на гиперскорости — и гравитация разнесет тебя на куски. Зачем им рисковать вместе с нами? Если фокус не удастся, все будут сожалеть о гибели Идвира и никто не вспомнит об исчезновении целого корабля с командой. А если мы выживем, они смогут схватить нас позднее.

«Корабли сблизятся, мерсейцы возьмут терранское судно на абордаж, чтобы спасти Идвира… и ее… но Ники… Ники они обязательно схватят и лишат мозга.

Так уж ли это важно? Мне будет жаль тебя, нам обоим будет жаль тебя, но Мерсейя…»

Флэндри повернул голову. Его серо-зеленые глаза казались ей похожими на зарю.

«Я беспокоюсь только потому, что ты мужчина, единственный мужчина в этой Богом забытой местности. Но что мне до мужчин? Они нужны только моему телу, моему грешному телу». И она постаралась представить себе лицо Идвира.

Доминик перегнулся через ручку кресла и взял Джану за подбородок.

— Мне очень жаль, что я обошелся с тобой грубо. Еще больше мне жаль, что сейчас приходится рисковать твоей жизнью. Я должен был настоять, чтобы ты осталась на Талвине. Когда ты согласилась лететь, из всей сумятицы охвативших меня тогда мыслей я выбрал одну и решил, что тебе все же милее свобода.

— Я была свободна, — истово сказала она. — Я следовала за своим учителем.

— Странное желание. — Загудел зуммер. — Прости, работа не ждет. Некоторое время мы должны будем лететь на ручном управлении. Я запрограммировал автопилот, но в такой сложной ситуации ему нельзя доверять.

— Некоторое время? — Джану охватило отчаяние. — Да они схватят тебя прямо сейчас. — «И хорошо, что схватят. Правда ведь, хорошо?»

Звук двигателя переменился. Изображение звезд исчезло — экраны не могли приспособиться к новым условиям. Корабль перешел на действительную скорость, ограниченную скоростью света. Позади кабины раздалось надсадное гудение: машины кинетического противодействия заработали с максимальной мощностью.

Кроваво-красный маяк горел все ярче и ярче. Тем не менее Джана могла смотреть на него, не прикрывая глаз. Но сколько она ни вглядывалась, ей не удавалось увидеть никакого диска. Звезды делали звездную ночь еще более холодной. В какой стороне находится Империя?

Флэндри с головой погрузился в контроль за датчиками. Дважды ему пришлось вручную поправлять курс корабля.

Прошло несколько минут, во время которых Джана молила Бога вернуть ей мерсейскую храбрость, — и шум и вибрация машин прекратились. Замороченная окружающим грохотом, девушка поначалу не заметила наступившей тишины. Затем ей пришлось сдерживаться, чтобы не произнести ни слова. Она не хотела выглядеть испуганной перед Флэндри.

Когда тот начал говорить, измученная пленница задрожала.

Доминик держался спокойно. Создавалось впечатление, будто вернулись старые, добрые дни, когда они вместе летели за сокровищем.

— Кажется, я все рассчитал точно. Теперь остается расслабиться и ждать, пока Вселенная сделает свою работу.

— Ч-ч-что происходит?

— Мы находимся в свободном падении по гиперболической орбите вокруг пульсара. Мерсейцы отстали. Они попытаются блокировать весь этот регион. Они не осмелятся подойти ближе. Сама подумай, каким огромным должен быть потенциал поля, если такая невероятная масса сконцентрирована в совсем небольшом объеме. Дифференциальные силы разорвут их корабли. Нашему малышу, благодаря небольшому размеру, приходится легче. С помощью внутреннего поля, того самого, которое создает искусственную силу тяжести и уравновешивает воздействие ускорения, он может не разлететься на куски. Мерсейцы, конечно, надеются дождаться момента, когда мы снова включим гипердвигатель, и возобновить погоню.

— Что с нами будет? — «Неужели зимнее одиночество на Талвине свело его с ума?»

— Мы пройдем по краю искривленного пространства. При сильной концентрации массы деформация неизбежна. При чуть большей плотности ядра из него перестал бы вылетать даже свет. Конечно, нам подобная опасность не грозит, но зато нашим преследователям не удастся проследить за нами дальше периастра. Излучение «Джеки» будет слишком рассеянным. Лучи радара начнут искривляться под странными углами. Мерсейцы смогут лишь приблизительно вычислить, где и когда мы вышли в нормальное пространство. А до тех пор… — Флэндри освободился от ремней, встал и с хрустом потянулся. — Кстати, о мерсейцах. Надо бы проверить, как там поживает старина Идвир.

Джана копалась со своими застежками.

— Я никак не пойму, Ники, — бормотала она, — что мы… что ты выигрываешь, кроме времени? Зачем ты взял нас на борт?

— Что касается первого вопроса, ответ на него будет слишком техническим. Что до второго, Идвир является единственной причиной, почему мы до сих пор целы и невредимы. Без него нас бы давно расстреляли ракетами. — Флэндри встал за спиной ее кресла. — Дай-ка я тебе помогу.

— Что ты делаешь? Ты меня не расстегиваешь!

— Разве? — равнодушно спросил он и, наклонившись, ткнулся носом в то место, где должен был находиться рот девушки. Последовавший вслед за этим поцелуй вызвал сильное головокружение, которое не оставляло пилота все время, пока они шли на корму.

Идвир спокойно сидел на своем месте. Перед тем как усыпить пленника, Флэндри взял небольшой кусок легкого кабеля, привязал ногу мерсейца к основанию койки, а затем снял с него веревку. Вряд ли подобная мера предосторожности была способна сдержать такое сильное существо. Поэтому, двигаясь по коридору, Доминик внутренне собрался и вынул оружие.

— Вы слышали нашу беседу? — спросил он. — Я оставил переговорное устройство включенным.

— Благодарю за любезность, — последовал ответ, — но я не понимаю англика.

— Ах! — Джана зажала себе рот ладонью. — Я забыла.

— Я тоже, — признался Флэндри. — Мы, терране, привыкли считать, что любое образованное существо знает наш официальный язык. И конечно, всякий раз ошибаемся. Что ж, могу пересказать вкратце смысл разговора.

— Я догадываюсь, о чем шла речь, — сказал Идвир. — Вы свободно вращаетесь вокруг пульсара. Опасная затея, но она помогла вам на время скрыться от погони. Оказавшись в релятивистской зоне, вы собираетесь выпустить свои курьерские торпеды, связав их вместе, и одновременно включить гипердвигатель. Далее должен сработать эффект искривления пространства. Вы надеетесь, что мои люди примут импульсы торпед за корабль и пустятся вдогонку. Если приманка уведет мерсейцев на расстояние одного светового года, корабль окажется вне поля действия их гиперволновых датчиков. В этом случае можно будет безбоязненно лететь к дому, выбрав какой-нибудь окольный маршрут. Необъятность и однородность пространства сделают так, что охотники, вернувшись обратно, не сумеют обнаружить вибрацию вашего судна.

— Все точно, — с восхищением промолвил Доминик. — Да, вас не проведешь. Мне бы очень хотелось поболтать с вами.

— Если ваша схема удастся… — Идвир жестом выразил свое почтение. — Если же нет и мы после захвата останемся в живых, вы будете находиться под моим покровительством.

Джана вспыхнула от радости: «Мои мужчины могут стать друзьями!»

— Вы очень добры, — поклонился Флэндри и, повернувшись к девушке, сказал на англике: — Может, сделаешь нам по чашке чая?

— Чая? — удивленно переспросила та.

— Он любит этот напиток. Давай будем гостеприимными хозяевами. Включи переговорное устройство на камбузе, и ты сможешь нас слышать.

Флэндри говорил спокойно и беззаботно, но Джана почувствовала скрытый смысл в последнем предложении. Вся ее радость мгновенно увяла. «Зачем ему это нужно? Зачем?»

— Желает ли… датолк… чаю? — спросила она на эрио.

— Да, благодарю, — машинально ответил мерсеец. Он гораздо больше интересовался сейчас мужчиной, чем женщиной.

Словно сомнамбула девушка двинулась вперед. Беседа за ее спиной продолжалась:

— Я не столько хочу казаться добрым, Доминик Флэндри, сколько желаю сохранить в дееспособном состоянии дерзкое и многообещающее существо.

— В качестве слуги?

— Храйх. Согласитесь, нам никак невозможно отправить вас домой. Я…

Джана закрыла за собой дверь камбуза. Плохо слушающимися пальцами повернула выключатель переговорного устройства:

— …Жаль. Думаю, вы судите по мерсейским стандартам, Идвир. Но я по-прежнему нахожусь во власти архаичного предрассудка, который заставляет меня предпочитать свободу любому, даже самому комфортабельному, рабству. Нечто подобное вы привили моей бедной девочке.

— Да, пришлось ее немного… подкорректировать. Думаю, изменение пошло ей на пользу как в физическом, так и в психологическом отношении.

«Нет! Он словно говорит о животном!»

— Она действительно стала выглядеть — как бы поточнее выразиться? — более уравновешенной. Но это только внешняя оболочка, которая будет держаться до тех пор, пока вы поддерживаете иллюзию своего отцовства.

— Храйх. Вы когда-нибудь слышали о методах Айхарайха?

— Айхарайха? Нет, а кто это? Надо будет справиться у Макса Абрамса… Проклятье! Кажется я сам начинаю плясать под вашу дудку. Один-ноль в вашу пользу: я попался на удочку. Но вернемся к Джане. Любому стороннему наблюдателю очевидно, что она предана вам как своему отцу.

— А что еще я мог сделать? В наши руки попал случайный агент. Этот агент получил сведения, которые ни в коем случае не должны попасть на Терру. Девушка обладала явно выраженными способностями. Вместо того чтобы сразу ее убить, мы попытались развить эти способности. В конце концов, убить мы всегда успеем. Кроме того, задача глубокого психологического воздействия на человека заинтриговала меня. Позднее у нее появился дар внушения своих желаний другим лицам, и мы были вознаграждены за терпение. Я был просто вынужден привязать девушку к себе.

— И тогда, чтобы завоевать ее доверие, вы предупредили о грозящей мне опасности.

— Совершенно верно. Сказать по правде, Доминик Флэндри, — но надеюсь, что это останется между нами, — опасность была чисто фиктивной. Никакого приказа о вашем уничтожении не существовало. Мне разрешили оставить вас на планете. Но я не хотел упускать случая, чтобы окончательно сломить Джану.

Англик:

— Нет, в это невозможно поверить.

— Надеюсь, вы не слишком сердитесь?

— Н-нет. Но согласитесь, со мной обошлись несправедливо.

Англик:

— Это тем более несправедливо, что мне пришлось выбираться из западни, наделав столько шума. И гораздо раньше, чем я рассчитывал.

— Поверьте, я не хотел жертвовать вами. У меня не было никакого желания ввязываться в это неприятное дело. Но я должен был выполнить свой долг, хоть и укорял себя каждую свободную от исследований минуту.

Джана опустилась на колени и заплакала.

На экранах вспыхивало ярко-красное зарево. Оболочка стонала от невыносимых перегрузок. Воздух тонко звенел. Выглянув в коридор, можно было заметить, что по воздуху бежит мелкая рябь. Должно быть, корабль в тот момент проходил какой-нибудь особенно искривленный участок пространства. Время от времени к горлу подступала отвратительная тошнота, в голове мутилось. Экраны, направленные к пульсару, становились то красными, то беспросветно черными. Экраны, направленные к звездам, не показывали ни созвездий, ни других источников света — только радужные пятна. Джана помогла Флэндри вывести почтовые торпеды на стартовую площадку. Программу пилот поставил заранее, в нормальных условиях. Когда аппараты оказались вне корабля, Доминику пришлось надеть скафандр и выйти в открытый космос, чтобы сцепить их. Работа отняла у него много времени. Вернувшись, он едва держался на ногах и был белый как снег.

— Готово, — только и смог вымолвить он.

Они добрели до кабины. Флэндри упал в кресло, Джана — ему на колени. Терране долго держали друг друга в объятиях, защищая себя от кошмаров долгих ночных часов.

— Ты — настоящий, — не переставая бормотала Джана. — Ты — настоящий.

Наконец ужас кончился. Появились покой, устойчивость. На экраны одна за другой вернулись звезды. Изможденный пилот склонился над приборами, чьи показания вновь обрели смысл в его прояснившейся голове.

— Затухающие гиперволны, — выдохнул он. — Наш план сработал. Скоро мы перестанем их засекать. Но прежде нам нужно отключить все наши системы.

— Зачем? — спросила девушка, которая, полностью лишенная сил, вновь сидела в своем кресле.

— Я не знаю, сколько всего кораблей улетело. Пространство еще не до конца разгладилось. Они могли оставить одно судно, чтобы подстраховаться. Как только мы перейдем порог чувствительности, наше присутствие тут же будет обнаружено. Радиация, исходящая от оболочки, поток нейтрино из энергетического блока — все это легко засекут датчики. Если, конечно, мы не замедлим работу корабля.

— Делай как знаешь, милый.

Невесомость напоминала бесконечное падение с крутого утеса. Тьма кабины, вспышки пульсара с одной стороны и звезды — с другой создавали мрачное и торжественное зрелище. Все замерло, кроме еле слышного шептания вентилятора, который работал от аккумуляторов. Становилось холодно.

— Обними меня! — взмолилась ослепшая Джана. — Согрей меня!

Тоненький луч связал руку Флэндри с панелью управления. Слабый отраженный свет обнаружил призрачные очертания юноши. Молчание тянулось бесконечно, пока наконец:

— Ого. Они и вправду не дураки. Гравитационные волны. Что-то движется с первичным ускорением. Должно быть, мерсейский корабль.

«Сын Человеческий, помоги нам».

«Джеки» развила большую скорость. Пульсар начал уменьшаться и исчез с глаз терран.

— Луч радара, — безразличным тоном объявил Флэндри.

— Они засекли нас?

— Быть может, они примут нас за обломок какого-нибудь космического тела. Трудно проверить каждое пятно на экране… Ух! Они направили луч в другом направлении. Как бы мне хотелось воспользоваться компьютером. Кажется, их корабль маневрирует, чтобы пересечься с нами. Но без математики ничего определенного сказать нельзя.

— А что, если ты не ошибаешься? — «Ужаснее всего эти абстракции — формулировка, уравнение… А затем меня отделят от тебя, запретят дотрагиваться до тебя, запретят видеть тебя. Мы перестанем быть людьми, станем предметами. Как будто мы уже мертвы — нет, это неправильно. Иисус обещал, что мы будем жить. Он обещал».

— Пока бояться нечего. До сих пор ни один луч не остановился на нас. Думаю, они просто прочесывают пространство. Мы проявились на их радаре. Они могли бы заинтересоваться нами, но вместо этого ушли в сторону и потеряли нас из виду. Межпланетное пространство значительно больше, чем обычно думают. Впрочем, не исключено, что мерсейцы решили подойти к орбите, которую имеет заинтересовавшая их штуковина, чтобы осмотреть наш корабль с более близкого расстояния.

— Правда?

— Не знаю. Если нас поймают… думаю, нам следует стоять до конца. Хотя какой может быть конец в беспредельном вакууме? Конечно, мы можем сдаться в надежде, что Идвир сдержит свое слово. Наверняка у нас еще будет шанс выскользнуть из его лап. — Голос юноши звучал в темноте не так спокойно, как ему бы хотелось.

— Ты доверяешь Идвиру? — вырвалось у Джаны. Лучик из руки Флэндри пробежался по датчикам.

— Корабль быстро приближается. Они действительно могут принять нас за астероид, но, учитывая вероятность естественного перемещения за фиксированное время… — Девушка почувствовала и одновременно услышала отчаяние Доминика. — Прости, милая. Все же мы заставили их побегать.

На мгновение перед глазами Джаны встало видение: огромный черный силуэт, напоминающий акулу, затмил собой Млечный Путь — вооруженный до зубов враг рода человеческого. Она потянулась к звездам.

— Боже милосердный, — всем своим существом кричала девушка, — пошли их туда, откуда они пришли!

Луч света танцевал в пространстве. Там, где он заканчивался, образовывалась небольшая лужица, окруженная мириадами звезд.

— Погоди-ка, — прошептал Флэндри. — Минуточку… Они уходят! — разразился он радостным восклицанием. — Черт возьми, они… они, должно быть, решили не придавать большого значения пятну на радаре.

— Уходят? — услышала Джана свое собственное бормотание. — Неужели?

— Да, уходят. Видимо, не смогли разобраться в путаных показаниях датчиков. Ого! Уже включили гипердвигатель! Похоже, взяли курс на Сикх. Теперь мы можем включить все наши системы. Дай-ка я запущу приемник вторичных волн. Да-да, четыре точки: наши торпеды и три мерсейских корабля. Выходят из зоны досягаемости. Джана, нам удалось оторваться! Черт возьми!

— Не черт возьми, дорогой, — поправила его девушка в приливе благоговения, — а слава Богу!

— Как пожелаешь. — Флэндри включил освещение. Радость била из него фонтаном. — Джана, ты удивительная, ты прекрасная…

Появилась сила тяжести. Сердца терран согревали теплые порывы воздуха. Доминик плясал фанданго по всей кабине.

— Через час уже можно сниматься с места. Лететь придется кружным путем: рисковать нельзя. Но в конце концов мы окажемся дома! — Он порывисто обнял девушку. — И плюнь ты на этого Идвира, — шептал пилот. — Мы будем праздновать наше возвращение всю дорогу.

Глава 20

Стоя в тесном, гудящем пространстве между переборками, вне пределов досягаемости связанного мерсейца, терранин сказал:

— Вы понимаете, что правдивая история о том, что случилось, поставит меня в неловкое положение. Я хочу, чтобы вы дали торжественное обещание подтвердить мой рассказ, ни словом не упоминая о Велунде.

— А почему я должен согласиться? — равнодушно спросил Идвир.

— Потому что, если ты откажешься, — ответила Джана — яд сочился из каждого ее слова, — я буду иметь удовольствие убить тебя.

— Ну-ну, зачем так драматично, — успокоил девушку Флэндри. — Не забывай, что он не станет придавать значение клятве, вырванной у него под угрозой смерти. Идвир, в навигационных данных содержится список нескольких планет, где я бы мог вас высадить. Не исключено, что вы там выживете. На некоторых из них обитают разумные существа. У вас появится возможность продолжить свои исследования. Только вот вряд ли у кого-нибудь возникнет необходимость вновь посетить те места. Так что вам грозит небольшая опасность никогда не найти издателя для ваших наблюдений. Но если вы настаиваете, я готов пойти вам навстречу.

— Разве это не угроза? — прорычал пленник.

— Это всего лишь ответ на вашу угрозу пролить свет на мои… э-э… побочные финансовые интересы. Рано или поздно Талвин потеряет свое военное значение. Его судьба никак не зависит от того, что станет с вами или со мной. Предположим, я пообещаю, что сделаю все возможное, чтобы сохранить вашу научную станцию. Может быть, тогда вы согласитесь, что в данных обстоятельствах вам предлагают выгодную сделку.

— Договорились, — отрезал Идвир. Он произнес ритуальные формулы клятвы чести. Затем протянул руку. — Давайте скрепим наш союз рукопожатием.

Джана наблюдала за происходящим, сжимая в руках электрическую дубинку.

— Надеюсь, ты не собираешься освободить его прямо сейчас?

— Нет, боюсь, этот пункт не может быть включен в условия контракта, — сказал Флэндри. — Если только вы не дадите мне слово, Идвир.

Девушка раздраженно нахмурилась, но затем облегченно вздохнула, поскольку мерсеец ответил:

— Слова я не дам. Вы слишком много знаете. Мой долг — убить вас при первой же возможности. — Он улыбнулся. — А теперь, когда все улажено, не сыграть ли нам в шахматы?

Несмотря ни на что, в некоторых местах той системы, к которой принадлежала Ирумкло, по-прежнему продолжалась разработка месторождений. Поэтому на многих планетах существовали маленькие колонии с постоянно меняющимся контингентом. Тамошний народ привык воздерживаться от излишнего любопытства, и, уж конечно, никто бы не поспешил разболтать об увиденном официальным властям.

«Джеки» совершила короткую посадку в космопорте мира под номером четыре. Порт — захудалое местечко, заброшенное посреди выжженной пустыни; атмосфера непригодна для дыхания, ее плотности едва хватало на то, чтобы собрать несколько пыльных облаков в пурпурном небе. Подали герметичную трубу, которая связала шлюзовой отсек со зданием аэропорта. Флэндри проводил Джану до выхода.

— Ты скоро управишься с делами? — с тоской спросила она.

На короткое мгновение маленькая изящная фигурка в скромном платье, тонкие черты лица, голубые, глубокие как озера глаза, чуть раскрытые и дрожащие губы заставили Доминика забыть обо всем, что произошло между ними. Ему почудилось, что он стоит рядом с ребенком. Этот опытный пилот всегда распускал слюни при виде маленьких девочек.

— Постараюсь не задерживаться, — ответил Флэндри. — Возможно, через неделю все будет закончено. Но обещай не высовываться до тех пор, пока от меня не придет сообщение. Очень важно, чтобы мы умело разыграли разговор с Леоном Аммоном. Те деньги, которые ты получила, должны подрасти. На почту ходи каждый день. Как только получишь мою телеграмму, сразу же дай знать о себе Аммону. Он пришлет кого-нибудь за тобой. Я буду рядом. — Он поцеловал девушку. Поцелуй вышел более холодным, чем ему хотелось. — Бодрись, партнер.

Джана бросилась на шею юноше.

— Да, мы партнеры, — запинающимся голосом произнесла она. По ее щеке покатилась слеза. Девушка повернулась и быстро пошла прочь.

Флэндри вернулся в кабину и немедленно потребовал разрешения на взлет.

Над великолепным мундиром адмирала Юлиуса сидело самое незапоминающееся лицо из всех, какие только приходилось видеть Флэндри.

— Да, — сказал он, — ну и история. Ну и история.

— Так точно, сэр, — ответил Доминик.

Он стоял рядом с Идвиром, который вольно развалился на собственном хвосте, плохо скрывая свое презрение к богатой обстановке кабинета. Одет мерсеец был в сшитый на скорую руку балахон. Дело в том, что его зимняя одежда плохо подходила к климату космического корабля. Поэтому хвостатый пленник разделся и провел все путешествие в голом виде. В том же виде он сошел на землю в порту Ирумкло. Редко кому приходилось принимать у себя обнаженных принцев крови.

— Так… — Юлиус переложил несколько бумаг на своем столе. — Насколько я смог понять из… из того, что мне рассказал ваш непосредственный начальник… надеюсь, вы напишете рапорт в соответствии с установленной формой… насколько я смог понять… так… почему бы вам не изложить эту историю с самого начала?

— Слушаюсь, сэр. Совершая полет по заданному маршруту, я обнаружил «след» более крупного судна. Согласно установленным правилам, я пошел на сближение, чтобы определить принадлежность летательного аппарата. Вне всяких сомнений, это был мерсейский военный корабль. Как известно адмиралу, правила позволяют пилоту самому выбирать, что ему делать: либо сообщить о случившемся, либо попытаться продолжить выяснение. Верно или неверно, но я решился последовать по второму пути. Слишком мала была вероятность того, что нам удастся во второй раз встретить мерсейское судно, а иначе мы бы потеряли все нити. Я развернулся и послал почтовую торпеду, которая, по-видимому, не достигла цели. В моем сообщении рекомендовалось усилить инспекционные полеты. Так вот. Я следовал за мерсейцем, стараясь держаться на самой границе пределов досягаемости моих датчиков. Я надеялся, что военный корабль не сумеет обнаружить маленький разведывательный аппарат. К сожалению, мы вошли в поле досягаемости другого, патрульного судна. Оно обнаружило меня, приблизилось и взяло на абордаж. Мой корабль был доставлен на планету Талвин, где, как оказалось, мерсейцы построили военную базу. После нескольких довольно забавных приключений мне удалось бежать, укрывшись возле пульсара. Этого важного сановника я захватил в качестве заложника.

— Хм-м. — Юлиус скосил глаза в сторону Идвира. — Щекотливое дело. Конечно, мерсейцы имели право выстроить эту базу. Но по какому праву они задержали имперское судно и имперского офицера… в районе, который по договору считается свободным? Хм. — Адмирал Юлиус пытался избежать дипломатического кризиса.

— Если будет угодно адмиралу, — сказал Флэндри, — я говорю на эрио. Ранее мне приходилось много беседовать с датолком. Нисколько не пытаясь вмешиваться в высокую политику, сэр, — мне известно, что это строго запрещено, — я все же считаю себя вправе высказать некоторые свои мысли. Может быть, адмирал согласится назначить меня переводчиком?

Случилось так, что единственный на базе лингвокомпьютер в который раз оказался неисправен и никто не знал, как его починить.

— Да… конечно. Скажите его… его высочеству, что мы считаем его гостем Империи и приложим все усилия к тому, чтобы, хм, выказать ему соответствующие почести и организовать незамедлительную доставку его высочества домой.

— Больше всего на свете ему хочется выкинуть вас поскорее отсюда и забыть об этом деле, — проинформировал Доминик Идвира. — Мы можем делать с ним все, что захотим.

— Вы собираетесь действовать в соответствии с нашим планом? — спросил ученый. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но Флэндри давно научился распознавать сардоническую усмешку в глазах мерсейцев.

— Храйх, не совсем. К сожалению, существование Талвина скрыть невозможно. ГСК прочтет рапорт и назначит расследование. Все, что мы можем сделать в данной ситуации, — это сохранить лицо. Как я и рассчитывал, вам только что предложили отправиться домой. Принимайте предложение и улетайте как можно скорее. Прибыв на Талвин, прикажите Мориоху эвакуировать свои корабли и весь персонал. В любом случае планета потеряет всякое значение для разведслужбы. Ваше правительство наверняка прикажет им сворачиваться. Если наша военная экспедиция обнаружит, что на планете ничего не происходит, кроме мирных ксенологических исследований, терране смогут закрыть глаза на признаки другой, факультативной, активности. Скорее всего, обе стороны постараются не упоминать о тех неприятных происшествиях, в которые мы с вами оказались втянуты.

— Я даю свое согласие на то, чтобы вы изложили этот план от моего имени. Действуйте.

Флэндри так и сделал, в более обтекаемых выражениях. Юлиус сиял. Подумать только! По его приказу будет остановлен нежелательный мерсейский проект. Подобная новость обязательно попадется на глаза вышестоящему начальству. В голове адмирала замелькали мысли о повышении, переводе в более перспективный мир и других приятных вещах. И никто не обратит внимания, что операция будет проведена с чрезмерной осторожностью. «Главным результатом этой осторожности будет то, что никто не станет копаться в моей истории», — думал Флэндри.

— Великолепно, лейтенант, — сказал Юлиус. — Я сам собирался предложить то же самое. Переведите его высочеству, что я немедленно сделаю все необходимые распоряжения.

Идвир мрачно произнес:

— Боюсь, научные исследования долго не протянут. Без финансовой поддержки военных…

— Я сделал все, что мог, — ответил Флэндри. — Кроме того, у меня есть новый план. Я не хотел пускать его в ход раньше, чем буду уверен, что наш договор выполнен. Теперь можно открыть карты. Слушайте, я предлагаю вам изобразить негодование. Предположим, ваши военные не собирались долго меня задерживать. Тем не менее я запаниковал и позволил себе бесцеремонно обращаться с членом ваха Урдиолх. Тем самым я нанес оскорбление расе. Юлиус из кожи вон лезет, чтобы вам угодить. Можно попытаться что-нибудь выдоить из старого идиота. Позвольте ему успокоить себя, но при условии, если он пообещает содействовать тому, чтобы Империя помогла поддержать научные исследования, которые были официальной причиной пребывания мерсейцев на Талвине.

Огромное зеленое тело напряглось.

— Неужели это возможно?

— Думаю, да. Нам в любом случае придется наблюдать за Талвином, чтобы ваши военные опять туда не пролезли. И совсем не обязательно посылать на планету разведывательные корабли. Гораздо проще и дешевле субсидировать работу нескольких студентов, которые будут там писать свои дипломы. Имея деньги с нашей стороны, вам будет легче найти средства у себя дома.

«Небольшой ренессанс терранской науки? Едва ли. Очередная академическая халтура. Впрочем, никогда не следует оставлять надежду на лучшее. Этим мы лишаем себя большого удовольствия».

— Господи Боже! — Идвир безучастно уставился в пространство и просидел так довольно много времени, отчего Юлиус нервно заерзал на стуле. Наконец мерсеец схватил Флэндри за обе руки и произнес: — Кажется, наши государства смогут положить начало совместной работе. Что же последует вслед за этим?

«Боюсь, ничего особенного, кроме, быть может, слабого усиления внимания к этому участку наших границ. Мерсейцы будут постоянно напоминать нам о том, что любое свободное пространство окажется немедленно занятым. Кто его займет, нетрудно догадаться».

— Датолк витает в благородных мечтах.

— Что происходит? — занервничал Юлиус. — О чем вы там шепчетесь?

— Сэр, боюсь, возникли некоторые осложнения, — сказал Флэндри.

— Серьезно? Сколько времени уйдет на то, чтобы их уладить? Я приглашен на обед…

— Может быть, нам удастся разрешить проблему довольно быстро, сэр. Вы позволите мне сесть? Благодарю, адмирал. Я сделаю все, что от меня зависит, сэр. Заодно я должен разобраться со своими личными делами.

— Несомненно. — Юлиус смерил юношу оценивающим взглядом. — Насколько я знаю, вы попросили об отпуске и новом назначении?

— Так точно, сэр. Думаю, что благодаря месяцам, проведенным на Талвине, я отбыл свой срок службы. Нисколько не хочу умалять достоинств здешнего командования, но моя специализация предполагает работу в других областях. Вдобавок в ближайшем будущем я надеюсь получить наследство. Мой богатый дядюшка на одной из колониальных планет в последнее время неважно себя чувствует. Я должен получить свою долю раньше, чем меня сочтут без вести пропавшим и отдадут мои денежки кому-нибудь другому.

— Понимаю. Я дам положительный ответ на ваше заявление, лейтенант, и представлю вас к повышению. — («Если, конечно, ты вытащишь меня из этих неприятностей», — подразумевалось под благосклонными словами адмирала.) — Но вернемся к делу. Что это за проблема, о которой вы говорили?

Комната за дверью номер 666 ничуть не изменилась. Она представляла собой менее безвкусное и гораздо более опасное место, чем кабинет командующего. Горзунианский охранник не пошевелил ни одним мускулом, но за поясом у него сверкал турецкий ятаган. За столом потел и тоненько попискивал Леон Аммон. Толстяк не сводил своего проницательного взгляда с Флэндри. Джана, в ответ на невнимание, приняла гордый и независимый вид. Однако ее кулаки нервно сжимались и разжимались, а свое кресло она вплотную придвинула к стулу Доминика.

Тот рассказывал историю полета, весело, громогласно и в целом, за исключением некоторых недомолвок, вполне правдиво.

— Думаю, мне удастся принять от вас гонорар, в мелких купюрах, конечно, — сказал он в заключение с небывалым доселе изяществом.

— Ты заставил меня ждать, — попытался увильнуть Аммон. — Я должен был выяснить, что случилось, и собирался нанимать другого человека. Все это стоило немалых денег. Согласись, что убытки необходимо взыскать из твоего гонорара.

— Задержка произошла не по моей вине. Вам бы следовало лучше охранять своих агентов или платить им больше, чтобы у них не было соблазна ходить ко всяким темным личностям. — Флэндри потер ногти о материю мундира и принялся придирчиво их разглядывать. — Вы получили то, что было оговорено контрактом: отчет о Велунде, причем благоприятный отчет.

— Но ведь произошла утечка информации. Ты сам сказал, что мерсейцы…

— Мой друг Идвир Искатель дал слово, что никому не расскажет о Велунде. Остальной персонал Талвина, которому удалось прослышать о Мимире и его системе, в скором времени будет переведен в другие места службы. В любом случае, зачем им распространять сведения, которые могут помочь Терре? Конечно, совсем без слухов не обойтись, но при нынешнем состоянии систем связи вам будет достаточно в течение пяти-десяти лет соблюдать известную осторожность, и все упоминания о планете исчезнут. — Доминик потянулся за сигаретой. После многомесячного воздержания он с огромным удовольствием вернулся к этой пагубной привычке. — Само собой разумеется, — продолжал пилот, — если я освобожу Идвира от данного мне обещания, он не преминет передать интересующую нас информацию, вместе с точными координатами места, капитану первого же имперского судна, которое прибудет, чтобы посмотреть, как протекают научные изыскания.

Аммон радостно хмыкнул.

— Другого ответа я и не ожидал. Ты толковый парень, Доминик. — Он потер подбородок. — Ты никогда не думал о том, чтобы уйти в отставку? У меня бы нашлась работа для толкового парня. Я бы хорошо заплатил. Ты же знаешь, я не скуп.

— Узнаю, когда буду пересчитывать банкноты, — ответил Флэндри. Он глубоко затянулся и выпустил колечко дыма.

Жирная туша подалась вперед. Безволосое лицо стало мрачным.

— Так что это за агент, который перевербовал Джану? — спросил Аммон. — И что мне делать с ней самой?

— Ах да, — ответил юноша. — Думаю, вы понимаете, что должны ей хорошо заплатить.

— Что? После того как она…

— После того как она, попав в ловушку из-за вашей дурацкой скаредности, узнала, что за вами постоянно следят, вы у нее в долгу, мой дорогой. — Флэндри улыбнулся хищной улыбкой. — Естественно, я не упомянул о произошедшем инциденте в своем официальном рапорте, но никогда не поздно пустить военных по следу шпионской сети. Мне даже не придется себя компрометировать. Напишу анонимное письмо — и дело с концом. Однако я подумал, что, может быть, вы захотите лично разобраться с мерсейскими агентами. Подобная перспектива сулит немалые выгоды. Среди них наверняка окажутся подкупленные члены тех организаций, которые имеют честь быть вашими конкурентами. В ваши руки могут попасть факты, полезные в дальнейших деловых отношениях. Мне известно, что у вас работают люди, которые умеют убеждать.

— Умеют, — согласился Аммон. — Так кто же шпион?

Джана чуть было не начала говорить. Флэндри жестом заставил ее замолчать.

— Информация является собственностью вот этой молодой леди. Она желает обсудить условия продажи. Я намерен стать ее агентом.

У толстяка пот выступил на лице.

— Платить этой девчонке после того, как она пыталась меня продать?

— Мой клиент Джана собирается покинуть Ирумкло с первым же космическим кораблем. Случилось так, что я зарезервировал себе место на том же судне. Молодая леди нуждается в деньгах на билет, а также в разумной сумме, способной обеспечить ее будущее, каким бы оно ни оказалось.

Аммон грязно выругался. Горзуни почувствовал ярость хозяина и сгруппировал свое косматое тело, собираясь броситься в атаку.

Флэндри выпустил из носа струйку дыма.

— В качестве агента, — спокойно продолжил он, — я принял обычные меры предосторожности, чтобы любое действие, направленное против моего клиента, не принесло никакой выгоды. Леон, вы можете расслабиться и получать удовольствие. Раскошелиться вам все равно придется, но сумма ущерба только увеличится, если вы будете терять свое драгоценное время. Повторяю, вы с лихвой окупите все убытки за счет шкуры шпиона, когда получите его имя.

Аммон жестом приказал охраннику-головорезу сдать назад. Севшим от ярости голосом толстяк принялся торговаться.

Так далеко не залетало ни одно рейсовое судно. Флэндри и Джана устроились на «Ка-Рина», грузовом корабле-бродяге, который имел также несколько кают, устроенных для представителей разных рас. «Ка-Рина» был плохо приспособлен для перевозки пассажиров. Путешественникам пришлось закупить все нужные, равно как и ненужные, вещи в магазинах Старого Города. Наши герои оказались единственными терранами на борту. За исключением шкипера (существа женского рода, которое проводило все свободное время за сочинением невыносимой для человеческого слуха сонаты), команда, состоявшая из одних цинтиан, едва лопотала на англике. В результате неразлучная парочка осталась в полном одиночестве.

Первые несколько дней полета терране утопали в чистейшем гедонизме. Спать беспробудным сном во время ночной вахты, валяться в постели до тех пор, пока часы не пробьют полдень, слоняться без дела по кораблю, есть, пить, читать, смотреть кино, играть в гандбол, слушать музыку, заниматься любовью в комфортабельных условиях… Добавьте сюда полное отсутствие опасности и каких-либо обязанностей — и вы получите картину безоблачного рая. Но «Ка-Рина» уже приближался к Изабо, планете, которая, помимо того что сама по себе была щедро обласкана плодами цивилизации, служила еще и пересадочным пунктом в любую точку обширного, обезличенного, зараженного бессмысленной суетой пространства под названием Империя. Корабль подлетал к пункту назначения, а путники до сих пор не сказали ни слова о своем будущем.

— Обед, — объявил Флэндри.

Пока юноша наблюдал за работой повара и сам готовил множество деликатесов, Джана принялась украшать их каюту всевозможными тканями и шкурами, какие только она смогла найти. Затем девушка долго украшала свою собственную персону. Из одежды она выбрала самое тонкое и воздушное платье. Доминик вернулся, облачился в красный, расшитый золотом штатский костюм и выстрелил пробкой из первой бутылки шампанского.

Терране обедали, пили, болтали, смеялись. Прошло два часа. Флэндри делал вид, что не замечает деланной веселости своей подруги. Однако наступил момент, когда ему стало невозможно притворяться. Доминик разлил бренди, откинулся в кресле, вздохнул и сделал первый глоток.

— У-ух, это почти так же вкусно, как ты, любовь моя!

Девушка пристально посмотрела на него через маленький, покрытый белой скатертью стол. Расположенный у нее за спиной экран показывал бездонную тьму и величественное сияние звезд. Корабль тихонько гудел и подрагивал. Воздух был наполнен запахами только что съеденной пищи и ароматом духов Джаны. Глаза девушки безучастно смотрели вперед, и Доминик никак не мог оторваться от них.

— Как часто ты произносишь это слово, — тихо проговорила она. — Любовь.

— На то есть причины, правда? — Флэндри почувствовал сильную неловкость.

— Разве? Что ты собираешься делать, Ники?

— Ну… совершить фиктивную поездку, «чтобы заявить о своих правах на наследство». Никто, конечно, за мной не следит, но это хороший повод поиграть в туриста. Когда отпуск окончится, отправлюсь на Терру за следующим назначением. Смею надеяться, что кто-нибудь из верхнего эшелона прослышал об истории с Талвином и решил со мной поговорить. Думаю, такой разговор пойдет мне на пользу, а?

— Это я уже слышала. Ты же понимаешь, что вопрос не о том. Почему ты никогда ничего не говоришь о нас двоих?

Он глотнул бренди и потянулся за сигаретой.

— Почему не говорю? Говорю, — ответил пилот, натянуто улыбаясь. — С приличной суммой в кошельке ты можешь прекрасно устроиться, если, конечно, последуешь моему совету и вложишь деньги, куда следует. С твоим капиталом тебе обеспечена спокойная жизнь на какой-нибудь приличной планете. А если ты предпочитаешь играть по-крупному, твоих средств хватит, чтобы попасть по крайней мере на задворки высшего света.

— Именно этого я и боялась.

— Как? Кажется, ты немного перебрала. Сейчас попрошу принести кофе.

— Нет. — Она сильно сжала ножку бокала, залпом выпила его содержимое и поставила опустевший сосуд на стол. — Да, сегодня вечером я напилась. Специально напилась. Понимаешь, с годами мне пришлось выработать привычку не думать о будущем в то время, когда мне хорошо. Потому что если я буду думать о будущем, то испорчу себе все удовольствие. Торможение. Идвир научил меня, как справляться с торможением, но я не хочу пользоваться никакими фокусами этого ублюдка…

— Все же он не совсем законченный ублюдок. Я даже успел влюбиться в него.

— Кроме того, я хотела казаться неотразимой, а для этого мне нужно было стать на время счастливой, по-настоящему счастливой. Сегодня вечером решается моя судьба. О, конечно, я могла бы остаться еще немного…

— Лучше не стоит, — поспешил возразить Флэндри. Он уже предвкушал веселые похождения по злачным местам Империи. — Я собираюсь много ходить пешком.

Джана подтолкнула ему свой бокал. Доминик налил. Раздался булькающий звук, прозвучавший очень чисто в наступившей паузе. Сквозь гудение двигателя пилот слышал дыхание девушки.

— Сегодня вечером должно все решиться, — произнесла она. — Вот почему мне было необходимо стать немного сумасшедшей: чтобы посметь спросить.

Она подняла бокал. Пока девушка пила вино, ее взгляд не отрывался от Флэндри. Звезды образовали морозный нимб вокруг золотистой головы. Шампанское никак не подействовало на терранку.

— Буду говорить прямо. Я подумала… из нас получилась отличная пара, Ники, правда ведь? Особенно когда наши дела пошли на лад… Вот я и подумала, что, наверное, не будет ничего страшного, если спросить… как ты посмотришь, если мы и дальше будем оставаться вместе? Постой, я не собираюсь становиться агентом. Просто я могла бы ждать тебя, когда бы ты ни вернулся.

«Так. Пора с этим кончать». Флэндри накрыл руку девушки своей ладонью.

— Слишком большая честь для меня, дорогая, — сказал он. — Это невозможно…

— Так я и думала. — Разве не учил ее Идвир становиться в подобные моменты холодной и твердой как сталь? — Ты никогда не сможешь забыть, чем я была.

— Уверяю тебя, я не ханжа, но…

— Я имею в виду мои измены, предательства… О, давай забудем об этом разговоре, Ники. Я просто хотела попытаться. Ничего, со мной будет все в порядке. Давай не будем портить наш вечер. Может быть… знаешь, может быть, мы и вправду когда-нибудь снова встретимся.

Неожиданно Доминика осенило. Он выпрямился и пробормотал неопределенное восклицание. «Почему я раньше об этом не подумал?»

От Джаны не укрылось волнение Флэндри.

— Что-нибудь случилось?

Пилот рассмотрел неожиданную мысль со всех сторон, радостно хмыкнул и сжал пальцы девушки.

— Ничего страшного. Кажется, я нашел выход. Конечно, если тебя это заинтересует.

— Что ты задумал?

— Ты с ходу отбросила мысль о работе агента как нелепую фантазию. Не слишком ли ты поспешила? За последнее время в тебе обнаружились твердость и ум. Я уж не говорю о твоей красоте и очаровании. Но главное, ты владеешь практически уникальным, удивительным даром. Идвиру теперь никогда не удастся переманить тебя на свою сторону. Наша разведслужба подпрыгнет от радости, едва я сообщу о твоем существовании по доступным мне каналам. Мы будем часто видеться друг с другом. Не исключено, что время от времени нам придется работать вместе. Даже если тебя пошлют в Ройдхунат в качестве двойного агента…

Доминик остановился. Лицо девушки выражало отчаяние.

— В чем дело? — пробормотал он.

Ее губы беззвучно двигались. Она не могла вымолвить ни слова. Глаза оставались сухими. Они внезапно выцвели, словно позади них вспыхнуло пламя. Лицо стало матово-бледным.

— Ты тоже, — выдавила она.

— Что? Я не…

Джана подняла руку, приказывая ему замолчать.

— Каждый, в течение всей моей сознательной жизни, включая Идвира, а теперь тебя.

— Да в чем дело?

— Все используют меня. — Девушка говорила совершенно спокойно, ничуть не повышая голос. Ее взгляд устремился в пустоту. — Ты знаешь, самое смешное заключается в том, что я действительно хотела, чтобы меня использовали. Я хотела давать, служить, помогать, принадлежать каждому… Но ты видел только инструмент. Вещь. Все видели во мне только лишь вещь.

— Джана, клянусь честью…

— Честь? — Она медленно покачала головой. — Это странное чувство, — теперь девушка обращалась к своему Богу, ее голос стал высоким и удивленным, как у ребенка, который не может чего-то понять, — раз и навсегда узнать, что никто обо мне не заботится. Никто. Даже Ты. — Она расправила плечи. — Ничего, я справлюсь.

Сфокусировав свой взгляд на Флэндри, который, беспомощно хлопая глазами, сидел в кресле, Джана равнодушно сказала:

— Что касается тебя, ты не пропустишь ни одной юбки. Я здесь ничего не смогу поделать. Но я желаю, чтобы ты никогда не получил той женщины, которая привлечет тебя по-настоящему.

В тот момент Флэндри пропустил последнее замечание мимо ушей.

— Ты спятила, — сказал он, надеясь, что резкость этих слов приведет ее в чувство. — У тебя пьяная истерика.

— Вполне возможно, — устало ответила она. — Пожалуйста, уходи.

Он ушел и устроился на ночь в другом месте. Наутро корабль приземлился на Изабо. Джана сошла по трапу не попрощавшись. Флэндри долго смотрел ей вслед, затем пожал плечами, вздохнул: «Женщины! Никогда их не поймешь», — и неторопливо пошел к самолету, отправлявшемуся в город, где пилот собирался достойно отпраздновать свою победу.

МЯТЕЖНЫЕ МИРЫ

(роман)

Вновь Империи угрожает опасность — уже изнутри. В системе Вергидия поднимается мятеж против императорского фаворита, беспринципного и жестокого губернатора Снелунда. На чью сторону встанет Доменик Фландри — мятежников, законной власти… или женщины, которую от любит безнадежно?

Пролог

Создай единство.

Я/мы: ноги Хранителя Северных Врат и других, которые могут быть, а также Плотогона и Исполненного Печали, которых уже никогда не будет, и Многомудрого, Открывателя Пещер и Великого Песнопевца, которые тоже оставили нас навсегда; крылья Знающего Руды, и Молнии, Которая Попала в Дом, и тех, что будут потом, и Многомудрого, которому уже не быть; а вот руки — те совсем еще юные, им только предстоит разделить воспоминания и вступить в единство.

(О свет, о ветер, о река! Они несутся слишком быстро, они рвут меня/нас на части.)

Могущество. Это не первые юные руки, которые приходят сюда, чтобы вспомнить о странствии, проделанном столько лет назад, задолго до того, как он/она были рождены на свет. Да наверняка и далеко не последние. Думай же упорно. Не торопись.

(Смутно, смутно… Пара ног, лица не различишь… а может быть, у них клювы?)

Вспоминай же. Вольготно расположись там, где тихо шепчутся листья в тени ярко окрашенных сухопутных кораллов; впитывай в себя свет, и ветер, и звон речных струй. Пусть свободно потекут в тебя воспоминания о делах, свершенных задолго до того, как мои/наши руки появились на свет.

(Теперь яснее: они такие странные, что непонятно, как можно охватить их взглядом, не говоря уж о том, чтобы удержать в моей/нашей памяти?.. Ответ: глаза привыкают видеть их, нос — обонять, ухо слышать язык ног, члены крыльев и рук — дотрагиваться до их кожи и осязать ее, а щупальца — пробовать на вкус то, что они выделяют.)

Пока все идет хорошо. И гораздо быстрее, чем обычно. Возможно, я/мы сможем образовать единство, которому захочется часто возникать.

(Вспышка радости, волна страха, воспоминания: отчужденность, опасность, боль, смерть, возрождение для новых мук.)

Лежи спокойно. Это было так давно.

Время тоже едино. Настоящее — неуловимо, только прошлое и будущее достаточно длительны, чтобы стать реальностью. И то, что когда-то произошло, нам известно. Пусть почувствуют мои/наши юные руки, что я/мы — лишь частица Нас — Камней, Рожденных Молнией, Рудокопов, Лесорубов и Строителей, Землепашцев, Горожан, а потом и Торговцев, и что каждая создаваемая нами личность обязана знать о тех, кто может явиться к нам из заоблачных сфер, дабы не позволить их опасным чудесам довести нас до гибели.

А потому да соединятся руки с ногами и крыльями. Пусть народившаяся личность опять вспомнит и переживет поход Открывателя Пещер и Исполненного Печали в те дни, когда чужеземцы, имеющие всего одно тело, но несмотря на это обладающие речью, отправились через горы навстречу битве. И с каждым новым воспоминанием, с каждой новой встречей с ними я/мы станем обретать более ясное понимание и хоть чуть-чуть продвинемся по пути, приближающему нас к постижению их сущности.

Правда, нельзя исключить возможность того, что, двигаясь по этому пути, мы идем в ложном направлении. Та личность, что вела их, как-то ночью обмолвилась, что она/он/оно сомневается, понимают ли они сами себя и способны ли прийти к такому пониманию в будущем.

Глава 1

Спутник-тюрьма вращался по широкой вытянутой орбите вокруг Ллинатавра, расположенного вдали от оживленных космических трасс. В иллюминаторе камеры Хью Мак-Кормака эта планета была видна в различных фазах. Иногда это было лишь темное пятно, слегка тронутое по краям розово-золотистой краской рассвета, с яркой звездочкой — столицей Катавраяннисом, — сияющей в ночи. Иногда же планета походила на изогнутый турецкий ятаган, рядом с которым ослепительно сверкало солнце этой системы. Когда же она была видна целиком, то напоминала круглый щит, расписанный лазурью океанов, над которыми стремительно проносились серебристые гряды облаков, пересекая континенты, окрашенные в коричневато-желтые и зеленые тона.

На таком расстоянии Терра выглядела бы точно так же (только на ней с приближением все четче проступали бы следы разрушения, как то бывает с красотками, которые в юности слишком увлекались мужчинами), но Терра находилась в двухстах световых годах отсюда. К тому же оба эти мира нисколько не походили на ржаво-красный и желто-бурый Эней, по которому так истомились глаза Мак-Кормака.

Спутник не вращался вокруг своей оси. Нужная сила тяжести внутри него обеспечивалась специальными генераторами, создающими гравитационное поле. Однако благодаря движению по орбите небеса величественно проплывали мимо иллюминатора камеры адмирала. Когда Ллинатавр и его солнце исчезали, глаза наблюдателя привыкали к новому освещению: в небе появлялись другие звезды. Они покрывали все видимое пространство — немигающие, сверкающие, как разноцветные драгоценные камни, острые, как осколки льда. Ярче всего горела альфа Южного Креста — двойной бело-голубой гигант, находившийся отсюда всего лишь в десяти парсеках. Немногим дальше была и бета Креста — звезда того же типа, но одиночная. А в другой части небесной сферы опытный глаз мог обнаружить красное свечение Альдебарана и Арктура. Они напоминали узнику о далеких кострах, согревающих людские становища. Отсюда взор сам собой скользил к Денебу и Полярной — несказанно далеким от Империи и ее извечных противников. Они вызывали ощущение вечного космического холода.

Легкая усмешка искривила губы Мак-Кормака. «Если бы Кэтрин настроилась на волну моего мозга, — подумал он, — она наверняка сказала бы, что в Книге Левит можно отыскать предостережения против подобного нагромождения метафор».

Он не мог себе позволить долго думать о Кэтрин. «Мне повезло, что камера расположена на внешней поверхности спутника. Да тут и достаточно комфортабельно. Что навряд ли соответствует намерениям Снелунда».

Помощник начальника тюрьмы проявил столько огорчения случившимся и сочувствия, сколько мог себе позволить.

— Мы… Мы получили приказ задержать вас, адмирал Мак-Кормак, — выдавил он из себя. — Приказ самого губернатора. До суда или… отправки на Терру, до дальнейших распоряжений, — он глянул на текст факса, лежащий у него на столе, будто надеясь, что формулировки изменились за то время, которое прошло с тех пор, как он впервые прочел его. — Хм… одиночное заключение, никаких внешних контактов, в соответствии с положением о повышенных мерах безопасности… Честно говоря, не понимаю, почему вам не разрешены ни книги, ни бумага, ни хотя бы кинопроектор, чтобы скоротать время… Я обращусь к его превосходительству и попрошу изменить этот пункт…

«Я-то знаю, почему, — подумал Мак-Кормак, — отчасти по злобе, а главное — это начальная стадия процесса, который должен сломить меня. — Адмирал расправил плечи. — Что ж, пусть попробует».

Сержант дворцовой гвардии, доставивший арестованного из космопорта Катавраянниса, грубо вмешался в разговор, прикрикнув:

— Не сметь обращаться к предателю с титулом, который он опозорил!

Помощник начальника тюрьмы резко выпрямился, бросил на гвардейца яростный взгляд и рявкнул:

— Сержант, прежде чем уйти в отставку и занять это место, я двадцать лет прослужил во Флоте. Я имею звание главного старшины. Согласно табели о рангах, введенной его императорским величеством, любой офицер Имперского Флота выше чинов полувоенизированных местных служб. Адмирал Мак-Кормак может быть отстранен от командования, но до тех пор, пока его не лишили звания по постановлению Военного суда или декрету его величества, ты обязан относиться к нему почтительно, если не хочешь крупных неприятностей.

Багровый от гнева, тяжело дыша, он, казалось, хотел добавить еще кое-что, но передумал. После нескольких минут гробовой тишины, пока пара здоровенных солдат-гвардейцев переминалась с ноги на ногу, он сухо добавил:

— Распишись в приказе о доставке арестованного и убирайся.

— Но мы должны… — начал было сержант.

— Если у тебя есть письменный приказ о чем-то, кроме передачи этого джентльмена в мои руки, предъяви его. — Последовало долгое молчание. — Распишись и выметайся. Я не собираюсь повторять что-либо дважды.

Мак-Кормак запомнил имя и лицо помощника начальника тюрьмы так же тщательно, как и имена и лица всех, кто принимал участие в его аресте. Когда-нибудь… если, конечно, такой день наступит…

А куда делся его начальник? Мак-Кормак не знал. За пределами Энея он никогда не занимался ни гражданским правосудием, ни тюремным персоналом. А о своих преступниках Флот заботится сам. Даже его отправка в эту тюрьму была гнусным оскорблением, которое объяснялось стремлением изолировать адмирала от товарищей-офицеров, которые могли бы помочь ему. Мак-Кормак предполагал, что Снелунд заменил прежнего начальника тюрьмы либо своим фаворитом, либо проходимцем, который дал ему взятку, подобно тому как распорядился многими постами с тех пор, как стал губернатором этого сектора. А новый начальник, разумеется, смотрит на свою должность как на чистую синекуру.

Так или иначе, адмиралу пришлось сменить мундир на серую робу арестанта; правда, эту процедуру ему разрешили проделать в специальной кабинке. Его поместили в одиночную камеру, но хотя она была голой и неуютной, в ней можно было ходить и она обладала удобствами, продиктованными соображениями гигиены. На потолке находилось приспособление для аудиовидеосканирования, но размещалось оно так, что от его объективов можно было отгородиться с помощью простыни. И никто ему этого не запретил. Адмирал никого не видел и не слышал, но пища была съедобной, через окошко подавалось чистое белье, а для удаления отходов имелось специальное устройство. Но самое главное — у него был иллюминатор!

Без этого солнца, без этих планет и созвездий, без этого морозного кипения Млечного Пути и тусклого отблеска далеких галактик адмирал просто не выдержал бы. Он умолял бы о свободе, признался бы в чем угодно, целовал бы руки своего палача, а честняги-врачи сообщили бы на Терру, что на теле адмирала следов пыток не обнаружено, равно как и следов промывания мозгов. И случилось бы это вовсе не из-за отсутствия внешних впечатлений как таковых. Причиной была бы невозможность отвлечься хоть чем-нибудь от неотвязных мыслей о Кэтрин, от отсутствия способов надежно определить, сколько же времени прошло с того момента, как она попала в лапы Аарона Снелунда. Мак-Кормак не стал скрывать этой слабости от себя самого — ведь это было совсем не то, чего бы мог устыдиться мужчина.

Почему все же губернатор не распорядился посадить его в глухой мешок? Может быть, простая оплошность, вызванная занятостью другими делами. А может, Снелунд настолько самовлюблен, что даже не подозревает: есть люди, которые любят жен больше собственной жизни.

Конечно, по мере того как один стандартный день сменяется другим (здешнее холодное белое освещение никогда не меняется), Снелунд может и призадуматься, почему к нему не приходят известия об изменениях в поведении адмирала. Если бы его соглядатаи информировали его о сложившейся ситуации, губернатор, без сомнения, приказал бы перевести Мак-Кормака в другую камеру. Но агентура, завербованная среди тюремной охраны на крохотной искусственной луне, надо думать, не отличается особым рвением. Кроме того, они, конечно, не докладывают лично губернатору сектора — вице-королю пространства, охватывающего пятьдесят тысяч кубических световых лет вокруг альфы Южного Креста, да к тому же очень близкому другу его императорского величества. Нет, это им не по силам, даже если речь идет об адмирале Флота, ранее отвечавшем за оборону этой части владений Империи.

От ничтожных агентов донесения будут сначала поступать мелким чиновникам, а потом пойдут вверх по инстанциям. И кто-то, возможно, позаботится о том, чтобы эти материалы — нет, не пропадали, — а просто ложились под сукно, дабы затеряться в недрах архивов.

Мак-Кормак вздохнул. Его вздох прозвучал неожиданно громко на фоне бессмысленного шепота вентиляторов и клацанья адмиральских сапог по металлическому полу. Как долго еще сможет заботиться о нем неизвестный союзник?

Данных об орбите спутника у адмирала не было. Тем не менее он довольно легко мог прикинуть угловой диаметр Ллинатавра, да и основные параметры планеты, в том числе ее массу, он помнил. Пользуясь этим, Мак-Кормак мог приблизительно вычислить радиус-вектор и период обращения спутника. Конечно, трудновато произвести в уме расчеты, связанные с применением законов Кеплера, но ведь все равно других занятий-то нет, верно? Полученные результаты более или менее подтвердили его предположение, что еду приносят трижды в сутки. Он, конечно, не мог вспомнить, сколько раз его кормили до тех пор, пока он не стал завязывать узелки на ниточке. Десять? Пятнадцать? Что-то в этом роде. Добавим это к тридцати семи узелкам и получим сорок-пятьдесят корабельных вахт, или тринадцать — шестнадцать суток Терры, или пятнадцать-двадцать энейских.

Эней! Башни Виндхоума — высокие, серые, их флаги мечутся в ветреном небе. Обрывы утесов, провалы расселин, алые, охряные, бронзовые пятна там, где Илионский шельф обрывается к серо-синим равнинам Антонина, некогда лежавшим на дне. Рев Вилдфосса, бешено прыгающего по камням, срывающегося с немыслимой высоты. И смех Кэтрин, когда они верхом мчались по степи, взгляд ее глаз, более синих, чем синяя глубина неба.

— Нет! — крикнул он. Это у Рамоны глаза были синие! У Кэтрин они зеленые! Неужели он уже путает живую жену с той, которая давно умерла?

Но есть ли у него жена? Всего двадцать дней назад придворная гвардия губернатора вломилась в их спальню, арестовала обоих и увела из дома через разные двери. Кэтрин отрывала их лапы от своих запястий и шла под прицелом пистолетов, храня презрительно-гордое выражение, хотя по лицу катились слезы.

Мак-Кормак стиснул руки с такой силой, что суставы затрещали. Боль была как приход нежданного друга. «Не надо, — подумал он. — Если я погублю себя только потому, что сейчас не могу сделать ничего лучшего, я просто выполню за Снелунда его грязную работу. Но что же я могу сделать?»

Сопротивляться. До самого конца.

Уже не в первый раз в его памяти всплыл образ существа, которое он хорошо знал: одинита, огромного, чешуйчатого, хвостатого, четырехпалого, с мордой древнего ящера, но верного соратника по оружию и умницы.

— Вы — человеки — чудной народец, — рокотал его гулкий голос. — Когда вас много, вы демонстрируете образцы мужества, стоящие на грани безумия. Но когда рядом нет никого, кто мог бы рассказать потом о том, как вы погибли, из вас выходит весь Дух, а пустая оболочка безвольно падает на землю.

— Наследственный инстинкт, я думаю, — отвечал Мак-Кормак. — Наша раса начинала как животные, охотившиеся стаей.

— Инстинкт можно победить тренировкой, — отозвался дракон. — Неужели понятие самодисциплины настолько чуждо вашему сознанию?

Теперь, сидя в своей камере, Хью Мак-Кормак кивнул головой.

«У меня, во всяком случае, есть свидетель в лице этой проклятой телекамеры. Возможно, в один прекрасный день кто-нибудь — Кэтрин, или дети от Рамоны, или какой-нибудь незнакомый мальчуган — увидит эту пленку. — Адмирал лег на койку — единственный предмет меблировки, кроме умывальника и стульчака, — и закрыл глаза. — Сегодня до ужина я обязательно сыграю в мысленные шахматы — по очереди за обоих игроков. Если времени хватит, я, пожалуй, неплохо освою эту технику. А перед едой я проделаю полный комплекс гимнастических упражнений. Те помои, что затем попадут в мое брюхо, вряд ли станут еще противнее оттого, что остынут. Зато после этого я, может быть, легче засну».

Он не стал опускать свой импровизированный занавес. Телекамера показывала наблюдателям высокого, поджарого мужчину, сохранившего гораздо больше живости, чем мог бы дать обычный комплекс процедур против старения. Немногое выдавало его пятидесятилетний возраст (в стандартных годах), кроме проседи в черных волосах и глубоких морщин на длинном сухощавом лице. Адмирал явно никогда не прибегал к омолаживанию и не прятался от сурового ветра множества планет, на которых побывал. Его кожа потемнела и задубела. Выдвинутый вперед треугольник, образованный носом, прямым ртом и тяжелым подбородком, служил как бы противовесом долихоцефальному черепу. Когда адмирал открывал глаза под нависшими мохнатыми бровями, они казались двумя осколками вечного льда. Когда он говорил, его голос казался грубым: десятилетия имперской службы, истекшие с тех пор, как он вернулся в свой сектор, почти уничтожили мягкий энейский акцент в его речи.

Адмирал улегся на койку. Он настолько увлекся попыткой сконцентрировать внимание на воображаемой шахматной доске, которая все время норовила исчезнуть в туманной дымке, что даже пропустил звук первого взрыва. Только когда раздалось еще одно «бах!» и стены содрогнулись, адмирал вдруг осознал, что это уже второй взрыв.

— Что, во имя хаоса?.. — Адмирал вскочил на ноги.

Третий взрыв показался более глухим, зато от него зазвенели металлические стены тюрьмы. «Тяжелые штурмовые ружья», — подумал он. На лбу Мак-Кормака выступил пот. Сердце стучало кузнечным молотом. Что происходит? Он бросил взгляд в иллюминатор. В нем виднелся Ллинатавр — мирный, спокойный, безразличный к происходящему. У самых дверей раздался какой-то шум. Прямо возле молекулярного замка возникло пятно — сначала красное, а потом раскалившееся добела. Кто-то резал сталь с помощью бластера. Мак-Кормак слышал голоса — неразборчивые, но явно возбужденные и злые. Крупнокалиберная пуля провыла в коридоре, срикошетила от стены со звоном и улетела куда-то.

Дверь не отличалась большой толщиной — ведь в ее задачу входило лишь помешать бегству узника, у которого нет ничего, кроме голых рук. Сплав не выдержал и потек вниз, как лава вулкана, тут же застывая странными узорами. Пламя бластера прорвалось в дыру, расширяя ее. Мак-Кормак прикрыл глаза рукой, защищая их от непереносимого блеска. Запах озона обжигал ноздри. В голове почему-то мелькнула дурацкая мысль: к чему так транжирить энергию?

Луч бластера погас. Дверь широко распахнулась. В нее ворвалась дюжина солдат. Большинство из них носило форму Космофлота. Двое в штурмовых скафандрах походили на роботов. Они тащили тележку на антигравах, которая служила подставкой для тяжелой энергетической пушки Холбарта. Был тут и кентавроид-донаррианец, куда более внушительный, чем гиганты в скафандрах. Его украшал целый арсенал разного оружия, висевшего прямо на голом теле, хотя инопланетянин и предпочел всему боевой топор. С топора текла кровь. Обезьянье лицо кентавра расплывалось в улыбке от уха до уха.

— Адмирал! Сэр! — Мак-Кормак не узнал юношу, бросившегося к нему с протянутыми руками. — С вами все в порядке?

— Да! Да! Что… — Мак-Кормак не мог скрыть растерянности. — Что происходит?

Офицер отдал честь:

— Лейтенант Насрелдин Хамид, сэр. Командую группой по вашему освобождению по распоряжению капитана Олифанта.

— Нападение на объект, принадлежащий Империи? — Казалось, голосовые связки адмирала принадлежат кому-то другому.

— Сэр, они собирались прикончить вас. Капитан Олифант в этом абсолютно уверен. — Хамид выглядел совсем растерянным. — Нам надо уходить, сэр. Мы пока не понесли потерь. Человек, который тут командовал, знал о наших намерениях и отослал большую часть своих людей. Он уходит с нами. Несколько человек отказались подчиниться ему и оказали сопротивление. Это люди Снелунда. Мы с ними разобрались, но кое-кто остался жив. Надо думать, они доложат о случившемся, как только наши корабли перестанут глушить их радиосигналы.

Происходящее казалось Мак-Кормаку нереальным. Какая-то часть его рассудка задалась вопросом: а не сошел ли он с ума?

— Губернатор Снелунд назначен самим Императором, — удалось выдавить из себя адмиралу. — Единственный законный способ улаживать противоречия — решать проблемы в судебном порядке.

К ним подбежал еще один человек. Свой энейский акцент он сохранил в неприкосновенности.

— Пожалуйста, сэр! — Он был почти на грани истерики. — Без вас мы бессильны, сэр! На большинстве планет вспыхивают мятежи… и на нашей с вами тоже, в Борее и Айронленде. Снелунд пытается заставить Флот поддержать его бандитские шайки, чтобы подавить мятежи… обычными способами… даже атомными бомбардировками, если не помогут ни огонь, ни меч, ни обращение в рабство…

— Воевать со своим собственным народом, — прошептал Мак-Кормак, — в то время как на границах варвары…

Взор адмирала снова упал на Ллинатавр, ярко горевший за иллюминатором.

— Что с моей женой?

— Я не… не знаю… о ней ничего, — с запинкой произнес Хамид.

Мак-Кормак резко повернулся к нему. Ярость прорвала плотину сдержанности. Он схватил лейтенанта за отвороты мундира.

— Это ложь! — закричал он. — Ты не можешь не знать! Олифант не отправил бы людей в рейд, не сообщив им самых последних деталей!

«Что с Кэтрин?»

— Сэр, скоро обнаружится, что мы глушим сигналы. У нас всего лишь вспомогательный разведывательный корабль. Любой патрульный…

Мак-Кормак встряхнул Хамила так, что у того застучали зубы. Лицо адмирала лишилось всякого выражения, будто оно принадлежало роботу.

— Вся эта суматоха началась из-за похоти Снелунда, возжелавшего Кэтрин, — сказал он безжизненным голосом. — При дворе губернатора обожают смаковать столь пикантные слухи. А то, что знает двор, моментально распространяется по всему Катавраяннису. Она все еще во дворце, не так ли?

Люди прятали глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Я слышал, что это так, — промямлил Хамид. — Прежде чем атаковать, мы остановились на одном из астероидов — сделали вид, будто это обычная смена гарнизона, — и постарались опросить тех, кого там встретили… Один из них был торгаш, прилетевший туда накануне. Он сказал… ну… было объявлено и о вас, сэр, и о том, что ваша леди «задержана для допроса»… но она и губернатор…

Он замолк, не находя слов.

— Не продолжай, сынок, — почти без выражения тихо ответил адмирал. — Пошли на твой корабль.

— Мы не мятежники, сэр, — почти жалобно сказал Хамид. — Вы нужны нам, чтоб сдержать этого чудовищного мерзавца, пока нам не удастся довести истину до ушей Императора…

— Нет, мятежом теперь этого не назовешь, — ответил Мак-Кормак. — Теперь это уже восстание. — Его голос рвал воздух как свист бича. — Вперед. На полусогнутых!

Глава 2

Адмиралтейство представляло собой целый город, поднимавшийся высоко-высоко над той частью Скалистых гор Северной Америки, где он был расположен. На память невольно приходили мифические титаны, взгромоздившие Пелион на Оссу, когда штурмовали Олимп.

— И в один прекрасный день, — шепнул Доминик Флэндри юной даме, которой он показывал Адмиралтейство (сравнение должно было продемонстрировать его высочайшую эрудицию), — боги могут разгневаться так же, как гневались в прошлом. Но будем надеяться, последствия их ярости на этот раз будут менее плачевны.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она. Поскольку цель Флэндри заключалась вовсе не в просвещении дамы, а в том, чтобы соблазнить ее, он лихо закрутил ус и вкрадчиво произнес:

— Я хочу сказать: вы слишком очаровательны, чтобы обременять вас моими глупыми предчувствиями. Вы хотели посмотреть звездный глобус, с помощью которого прокладывают курс в космосе, это здесь — пойдемте.

Он не стал объяснять ей, что великолепные трехмерные изображения звезд предназначены только для туристов. Ведь даже самые ничтожные астрономические расстояния слишком велики, чтобы карты, каковы бы они ни были, могли принести хоть какую-нибудь пользу. Реальная же информация хранилась в огромных банках памяти весьма непрезентабельных компьютеров, которых обычным гражданам видеть не полагалось.

Когда кэб Флэндри сегодня оказался на территории Адмиралтейства, ему вдруг вспомнился этот давний, совершенно незначительный эпизод. Завершился он тогда к полному его удовлетворению. Но ум Флэндри еще долго был занят случайно возникшим сравнением, которое он тогда не разъяснил своей пассии.

Вокруг него поднимались монументальные разноцветные стены, такие высокие, что на самых нижних этажах флюоропанели горели круглосуточно, а по стенам лианами тянулись линии надземок, ведущие к вершинам зданий, которые тонули в облаках или купались в солнечном свете. В небе кишели тысячи воздушных кораблей, и их сверкающий танец был так сложен, что управлять им мог лишь мощный электронный мозг. Между зданиями лились транспортные потоки; они то выползали на свет, то вдруг исчезали в туннелях или в пещерах, расположенных под фундаментами рукотворных монстров. Кэбы и автобусы — воздушные и наземные — были почти бесшумны, как и движущиеся тротуары. Порой раздавались голоса и шорох шагов. И все же Адмиралтейство словно купалось в круглосуточном гуле, подобном гудению пчелиного улья, — отголосках той огромной работы, которая шла в недрах зданий.

Ибо здесь находилась ось имперского могущества. Терра, грубо говоря, правила пространством, имевшим форму сферы, в диаметре составлявшей свыше четырехсот световых лет. В нее входили более четырех миллионов звездных систем, из которых свыше ста тысяч в той или иной степени зависели от Терры.

Такова была внешняя сторона Адмиралтейства — предмет его особой гордости. Ну а ежели заглянуть за сцену… Флэндри очнулся от своих мыслей. Его машина спланировала к Разведывательному управлению. Он в последний раз глубоко затянулся сигаретой, сунул ее в утилизатор и придирчиво оглядел свой мундир. Вообще-то он предпочитал тот щегольской вариант формы с различными элегантными отступлениями от общепринятого, который дозволялся достаточно гибкими правилами, а чаще такой, какой даже они не одобрили бы. Однако если ваш отпуск прерван спустя лишь несколько дней после прибытия на Терру и вам приказано немедленно явиться к вице-адмиралу Хераскову, то для вашего же здоровья полезней, если вы прибудете к нему в простом белом мундире и в таких же брюках, выпустив последние поверх аккуратных ботинок, с ремнем вместо шарфа, в повседневном сером плаще и в берете, скошенном так, чтобы кокарда с солнечным протуберанцем приходилась как раз посередине вашего лба.

«Власяница и пепел больше подходили бы к случаю, — печально подумал Флэндри. — Три пышнотелые девицы, готовые и даже жаждущие украсить своим присутствием празднества по случаю моего дня рождения, каковые — распланированные на неделю — должны были начаться завтра в Эверест-хаузе, не говоря уж о меню, на разработку которого я затратил целых три дня! Мы могли бы растянуть удовольствие на столько времени, сколько понадобилось бы, чтобы доказать: четверть века не такой уж дряхлый возраст, как полагают некоторые! И вместо этого — такая вот неприятность!»

Коммуникационное устройство в здании связалось с кэбом. Флэндри высадили на пятнадцатом этаже гостевого гаража. Гравимоторы автоматически выключились. Доминик опустил свою карточку в прорезь автомата, который снял с нее один кредит, а затем открыл дверь. Морской пехотинец у входа сунул документы капитан-лейтенанта и бланк вызова в другую машину и разрешил ему идти дальше. Направляясь к нужному лифту, Флэндри миновал несколько залов. Боясь опоздать к начальству, он предпочел идти пешком, а не воспользоваться самодвижущейся дорожкой.

Людские толпы текли по коридорам, ручейками ответвляясь во всякие помещения и кабинеты. Тут были все ранги — от младших техников до адмиралов, на чьих плечах лежала ответственность за безопасность тысяч миров. Попадались и ученые, которым с трудом удавалось удерживать Империю на плаву в полной смертельных сюрпризов Вселенной. Формы, краски, звуки речи, осязательные ощущения, когда Флэндри касался одежды какого-нибудь инопланетянина, пестрым вихрем пролетали мимо капитан-лейтенанта.

«Опять бегом, опять беда, и так всю жизнь, и так всегда, — бурчало мрачное настроение Флэндри. — Снова работа, ибо приближается ночь, Долгая Ночь. Империя погрузится в хаос, и завывающие толпы варваров будут разбивать свои шатры на ее развалинах. Ибо разве можно вечно играть роль господ, если даже наше звездное скопление, расположенное где-то на самой окраине Галактики, так огромно, что мы, по сути дела, не в состоянии изучить хотя бы небольшую его часть. Возможно, нам уж никогда не узнать ничего, кроме узкого спирального рукава, который мы так часто видим на картах. Господи, да даже половины солнц в том микроскопическом кусочке пространства, на который мы претендуем, мы и по разочку не посетили.

Наши предки летали куда дальше, чем мы знаем и помним. И когда ад взорвался им в лицо и их цивилизация, казалось, разваливалась на части, они залатали ее с помощью Империи. И превратили Империю в эффективный механизм.

А мы… Мы утратили волю к жизни. Слишком уж долго нам жилось легко и приятно. И потому-то мерсейцы уже стоят у Бетельгейзе, отовсюду прут варварские орды, которые рвутся в цивилизованные миры… А я-то чего беспокоюсь? Ведь если когда-то карьера на Флоте казалась мне блестящей, то теперь, когда мне показали задники декораций, я с наслаждением готов заняться чем-нибудь другим…»

Тут Флэндри остановила какая-то женщина. Надо полагать, она явилась сюда по служебному делу, так как здешние гражданские служащие вряд ли легко отделались бы, будь они одеты в почти прозрачный лоскут радуги. Впрочем, она казалась специально созданной для такого рода одежды.

— Извините, — обратилась она к нему. — Не могли бы вы сказать, как найти кабинет капитана Юань Ли? Боюсь, я безнадежно заблудилась.

Флэндри поклонился:

— Разумеется, миледи. — Поскольку он всякий раз по возвращении на Терру являлся туда, теперь ему не составило труда провести ее к капитану. — Передайте ему, что капитан-лейтенант Флэндри считает его счастливчиком.

Ее ресницы дрогнули.

— О, сэр! — Она дотронулась до эмблемы на его груди: глаз на фоне звезды. — Я ведь поняла, что вы из разведки. Поэтому и остановила вас. Это так интересно… Я хотела бы…

Флэндри расплылся в широкой улыбке:

— Что ж, поскольку мы оба знакомы с дорогим Юань Ли…

Они обменялись именами и адресами. Красотка ушла, покачивая бедрами, Флэндри же двинулся дальше.

Настроение у него чудесным образом улучшилось. «В конце концов, другая работа может оказаться еще более занудной. — Он достиг нужной шахты. — Тут-то я и сяду». Вступив в портал, он с удовольствием отдался в объятия негагравитационного поля, поднявшего его в высшие сферы.

Вернее, Флэндри попытался расслабиться, но не преуспел в этом деле на все сто. Хороша девчонка или нет, а офицеру, только что произведенному в чин капитан-лейтенанта и вызванному к заместителю начальника Оперативного управления, лучше иметь язык на привязи, а ладони — чуть влажными от страха.

Ухватившись за поручень, Флэндри вынырнул на девяносто седьмом этаже и поспешил по коридору. Здесь господствовала тишина. Редкие приглушенные голоса да иногда слабый гул какой-то машины только подчеркивали гробовое молчание, царившее в этих суровых стенах. Все офицеры, которых он встречал, были гораздо старше его по чину, их глаза не замечали Флэндри, их мысли витали где-то среди далеких-далеких солнц.

Когда он достиг дверей кабинета Хераскова, в приемной вместо секретаря оказались сканер и микрофон, соединенные с компьютером столь примитивным, что слово «интеллект» вряд ли было уместно по отношению к нему. Впрочем, большего и не требовалось. Все маловажное было отфильтровано на предшествующих стадиях. Флэндри пришлось минут пять ждать, пока компьютер не велел ему пройти во внутреннюю дверь.

Комната, куда он попал, была большая, с высоким потолком и с великолепным ковром на полу. В одном углу стоял инфотривер с огромным видеофоном, в другом — маленький автомат с прохладительными напитками. На стенах висели три-четыре картины и столько же полок, уставленных сувенирами былых побед. Задняя стена представляла собой большой экран. В данный момент на нем красовалось изображение Юпитера, снятое с приближающегося космического корабля, — изображение настолько яркое, что посетители, попадавшие сюда впервые, надолго теряли дар речи. Флэндри замер по стойке «смирно» возле колоссального письменного стола и отдал честь, от усердия чуть не вывихнув руку.

— Капитан-лейтенант Доминик Флэндри прибыл по вашему приказу, сэр.

Человек, сидевший за столом, тоже был одет в будничную форму. Он не носил никаких наград, которые, наверное, могли бы укрыть всю его грудь, кроме скромного бриллианта, свидетельствовавшего о рыцарском звании, получить каковое было потруднее, нежели титул герцога или графа. Однако туманность и звезда на его погонах сияли куда ярче окруженной кольцом планеты на плече Флэндри. Человек был невысок, широкоплеч, лицом напоминал обиженного мопса, голову его покрывал жесткий ежик седеющих волос. Сердце у Доминика забилось сильнее.

— Вольно, — уронил вице-адмирал сэр Илья Херасков. — Садитесь. Курите? — Он пододвинул Флэндри коробку сигар.

— Спасибо, сэр. — Молодой человек все еще не пришел в себя. Он взял сигару и долго раскуривал ее, пока кресло принимало форму его напряженных мускулов, намекая, что посетитель может немного расслабиться. — Адмирал слишком добр. Не думаю, что существует лучший сорт, нежели «Южная корона». — По правде говоря, Флэндри мог бы назвать с десяток лучших, но и этот недурен. Дым мигом куснул язык, а затем плотным облаком вышел через ноздри.

— Может, кофе? — предложил хозяин, командовавший миллионом агентов в Империи и за ее пределами. — А может, чай или джаин?

— Нет, благодарю вас, сэр.

Херасков изучал Флэндри устало и как бы извиняясь, но тот чувствовал себя так, словно его просвечивают рентгеновскими лучами.

— Я прошу извинить меня, что пришлось прервать ваш отпуск без предупреждения, капитан-лейтенант, — продолжал адмирал. — Надо полагать, у вас были задуманы великолепные развлечения. Вижу, вы даже лицо изменили.

Они никогда не встречались. Флэндри заставил себя выдавить улыбку.

— Да, конечно, сэр. То, которым меня наградили предки, мне успело изрядно поднадоесть. И уж раз я отправлялся на Терру, где биоскульптура распространена так же, как косметика… — Он пожал плечами.

Но изучающий взгляд не отрывался от него. Херасков видел перед собой атлета ростом сто восемьдесят четыре сантиметра, широкоплечего, с узкими бедрами. По белым ухоженным рукам можно было догадаться, что их хозяину осточертело тратить долгие часы на поддержание кошачьей мягкости кистей. На лице выделялись явно подновленные черты — прямой нос, высокие скулы, глубокая ямка на подбородке. Подвижный рот, глаза, меняющие цвет в зависимости от освещения, а также чуть изогнутые брови были явно наследственными. В речи была заметна несколько аффектированная манера растягивать слова.

— Без сомнения, вы удивляетесь, почему именно ваше имя было выбрано из списка личного состава? — спросил Херасков. — И почему вас вызвали сюда, а не к вашему непосредственному начальнику — капитану Юань Ли?

— Да, сэр. Мне кажется, я ничем не заслужил вашего внимания.

— Похоже, вы к этому и не стремились. — В усмешке Хераскова особого юмора не ощущалось. — И тем не менее вы его удостоились. — Адмирал откинулся на спинку кресла, скрестил короткие крепкие ноги и сцепил волосатые пальцы рук. — Что ж, отвечу на ваши вопросы. Во-первых, почему именно вы — скромный офицер — избраны из десятков тысяч таких же? Пожалуй, скажу, если ваше самомнение еще не успело уведомить вас об этом, что на определенном уровне нашего Управления вы вовсе не так уж и незаметны. Если бы дело обстояло иначе, то вы не получили бы свой нынешний чин в столь юные годы. Нет, мы заинтересовались вами еще со времен Старкадского дела. Оно было спущено на тормозах, но его отнюдь не забыли. Последовавший за этим перевод вас в разведку дал небезынтересные результаты. — Тут Флэндри с трудом подавил тревогу, а Херасков опять хмыкнул — будто лязгнули ржавые цепи. — Мы узнали кое-какие факты, которые вы утаили от нас. Можете не беспокоиться… пока. Компетентных людей в наше время ничтожно мало, так что Службе приходится на некоторые эскапады смотреть сквозь пальцы. Вы либо погибнете, либо совершите нечто такое, что заставит нас заняться вами, либо и в самом деле пойдете очень далеко.

Прежде чем продолжить, адмирал перевел дыхание.

— Для нынешнего дела нам требуется темная лошадка. Я не разглашу важных секретов, если скажу, что последний мерсейский кризис гораздо хуже, чем правительство сообщает своим подданным. Эта штука может оказаться для нас бомбой замедленного действия. Но я думаю, нам все же удастся ее обезвредить. На этот раз Империя действует быстро и решительно. Но ситуация требует, чтобы мы держали основные силы своих флотов на границе, пока мерсейцы не поймут, что мы шутки шутить не намерены и Джиханнатом завладеть не позволим. Разведывательные операции достигли там таких масштабов, что Службе пришлось забрать всех опытных полевых агентов из других мест.

А между тем совсем в противоположном конце территории, находящейся под нашей юрисдикцией, возникло новое осложнение. Потенциально худшее, чем какие-то единичные стычки с Мерсейей. — Херасков поднял руку. — Не воображайте, что вы будете единственным, кого мы посылаем туда, не предполагайте и того, что можете добавить к нашим усилиям больше какого-нибудь кванта энергии. И все же при существующей напряженности каждый лишний квант может оказаться бесценным. Может быть, для вас лично это большая неприятность, но для Империи удача, что вы прибыли на Терру неделю назад. Когда я запросил кадровую службу, кто из обладающих нужными качествами офицеров в данное время имеется в наличии, то ваше личное дело оказалось среди дюжины других, которые мне были присланы.

Флэндри выжидательно молчал.

Херасков резко наклонился вперед. Последние остатки добродушия исчезли. Суровый и не очень приятный человек произнес:

— Если же вас интересует, почему вы вызваны ко мне лично, то причиной тому то обстоятельство, что это единственное место, где нет «жучков», а вы — единственный человек, который, по моему мнению, не способен воткнуть мне нож в спину. Я уже говорил вам, что мы нуждаемся в темной лошадке. В дополнение скажу, что если вы начнете шляться повсюду и горланить о том, что я вам сейчас доверю, то моя карьера рухнет, а меня самого, скорее всего, либо расстреляют, либо продадут в рабство. И все же придется рискнуть. Если вам не будет предельно ясна ситуация, то нечего вас туда и посылать.

Флэндри осторожно откликнулся:

— Я очень квалифицированный лжец, сэр, поэтому будет лучше, если вы поверите моему слову, не заставляя меня распинаться о том, что я не болтун.

— Ха! — Херасков молчал несколько секунд. Затем вскочил с кресла и стал ходить взад и вперед, стуча кулаком по ладони. Теперь слова лились из него ручьем.

— Вас тут тогда не было. После Старкада ваши посещения Терры ограничивались только нуждами переподготовки и прочим в том же роде. И вообще вы были слишком заняты, чтоб следить за придворными интригами. О, скандалы, грязные анекдоты, шуточки — это да, это вы слыхали. Да и кто не слыхал? Но новости, имеющие жизненно важное значение… Позвольте, я кратко введу вас в курс дела.

Уже три года прошло с тех пор, как бедный император Георгиос умер, а Джосип III вступил на трон. Все знают, каков этот Джосип: слишком слаб и туп, чтоб его жестокость могла приносить ожидаемые результаты. Мы все считали, что вдовствующая императрица, пока будет жива, сможет держать его на коротком поводке. А он, по всей видимости, не мог пережить ее надолго, ежели учитывать, как он издевается над своим организмом. Детей он иметь не хочет — куда ему! И Политический Совет, и Генеральный штаб, и Служба внутренних дел, и офицерский корпус, и аристократия Солнечной системы, все они имеют в своих рядах больше прохвостов и бездарей, чем в прошлые времена, но некоторое число порядочных людей там все же сохранилось… очень немного… Я ведь ничего нового вам пока не рассказал, верно?

Флэндри еле-еле успел отрицательно качнуть головой. Херасков снова забегал по кабинету, продолжая говорить:

— Уверен, что вы, как и большинство информированных граждан, сделали для себя определенные выводы. Империя так огромна, что один-единственный человек не в состоянии нанести ей непоправимый ущерб, каким бы всемогущим он теоретически ни казался. Что касается вреда от Джосипа, то он, скорее всего, распространится на кучку придворных, политиканов, плутократов и прочего сброда на Терре и поблизости от нее, так что потеря будет невелика. Мы пережили и куда более поганых императоров.

Заключение вполне логичное. И верное… в определенном смысле. Но все же недостаточно верное. Даже мы — столь близкие к источнику могущества — и то были захвачены врасплох Аароном Снелундом. Слыхали когда-нибудь о нем?

— Нет, сэр. Не слыхал, сэр, — ответил Флэндри.

— Средства массовой информации о нем помалкивают, — объяснил Херасков. — Цензура на этой планете пока еще работает, даже если все остальное пробуксовывает. Двор его знает, люди вроде меня — тоже, но, видимо, наши сведения были далеко не полны.

Детали вы узнаете позже. А пока я дам вам факты, которые хранятся в тайне от публики. Родился он тридцать четыре года назад на Венере от матери-проститутки и неизвестного отца. Произошло это в Сублюцифере, где ты либо рано обучаешься быть беспощадным, либо пускаешь пузыри и идешь на дно. Аарон был не глуп, талантлив и очарователен, если брал на себя труд произвести такое впечатление. На втором десятке он оказался уже здесь — на Терре, подвизаясь на мелких ролях в театре сенсей. Теперь-то — задним числом — я понимаю, какие он вынашивал планы, как скрупулезно изучал вкусы Джосипа, как вложил все средства в создание биоскульптурного образа, а время — в изучение нужной манеры поведения. Когда они встретились, все сработало четко… как сила тяготения. К двадцати пяти годам Аарон Снелунд из жалкого мальчонки-педераста превратился во всесильного фаворита наследного принца. Его дальнейшие шаги заключались в том, чтобы избавиться от людей, занимающих ключевые позиции, и передать их тем, кто лизал задницу самому Снелунду.

Тогда возникла оппозиция. И дело тут было не в одной ревности. Честных людей волновала мысль, что Снелунд может стать движущей силой за кулисами Империи, когда на трон взойдет Джосип. До нас стали доходить слухи о тайной подготовке убийства. Не знаю, испугались ли они оба — Джосип и Снелунд, — или же Снелунд почуял опасность и решил ее предотвратить. Во всяком случае, они встревожились.

Как вы помните, Георгиос умер внезапно. А через неделю Джосип сделал Снелунда виконтом и назначил губернатором сектора альфы Креста. Вы понимаете, в чем тут была главная хитрость? Присвоение более высокого титула могло бы вызвать бурю, но виконтов у нас пучок за пятачок в базарный день. Однако такого титула вполне достаточно, чтоб получить назначение на пост губернатора огромного пространства. Есть сектора слишком богатые, есть слишком могучие, есть слишком близкие к Терре, есть важные в каких-то других отношениях, так что Политический Совет ни за что не потерпел бы там человека, которому доверять нельзя.

Ну а альфа Креста — дело другое!

Херасков щелкнул переключателем. Флюоропанели погасли. Ошеломляющая картина Юпитера — огромного и опоясанного хороводом лун — исчезла. На ее месте появились трехмерные изображения главных звездных систем Империи. Возможно, ярость Хераскова требовала, чтобы нашлось хоть что-то, во что можно было бы ткнуть пальцем. Его коренастая фигура четко рисовалась на фоне звездной россыпи.

— Бетельгейзе… — Он ткнул пальцем в красную пылающую точку, изображающую гигантское солнце, доминирующее в пограничном пространстве между империями Терры и Мерсейи. — Здесь нам угрожает война. Ну, а теперь альфа Южного Креста.

Рука Хераскова описала дугу почти в сто градусов против часовой стрелки. Другая снова щелкнула переключателем, сместив изображение почти на семьдесят градусов к югу. Ярко вспыхнули гиганты класса В на противоположном конце терранских владений — близнецы альфы и одинокое солнце бета Южного Креста. А за ними ничего увидеть было нельзя, кроме мрака. И дело было вовсе не в том, что космос в тех краях менее густо засеян звездами, а в том, что тут кончалась власть Терры — дальше лежали области, заселенные дикарями и воинственными варварами, которые слишком рано получили в свое распоряжение космические корабли и атомное оружие. Именно поэтому там и царила тьма.

Херасков обвел пальцем почти цилиндрический контур формы этого сектора.

— Именно здесь, — сказал он, — вернее всего, и произойдет взрыв.

Флэндри осмелился нарушить тяжелое молчание, воцарившееся после этих слов:

— Адмирал предполагает, что дикие народы снова готовы вторгнуться к нам? Но, сэр, мне казалось, что там все под контролем. После битвы… хм… забыл название… Но разве там не произошло сражение…

— Сорок три года назад. — Плечи Хераскова опустились. — Слишком уж огромна эта Вселенная, — продолжал он устало, — ни один мозг и ни один вид мыслящих существ не могут впитать в себя все знания о ней. Поэтому нам пришлось позволить дурным семенам прорасти, а теперь уже поздно говорить об этом. Ладно! — Адмирал выпрямился. — Трудно было предугадать, что вред, который Снелунд может принести в тех краях, стоит даже того, чтобы пойти на конституционный кризис только ради предотвращения нынешней ситуации. Данный регион находится по сравнению с другими нашими секторами очень далеко. Он не слишком богат, не слишком плотно заселен, в его стабильности и лояльности можно было сомневаться не больше, чем в отношении других. Есть только две вещи, которые придают ему особое значение. Одна из них — индустриальная блуждающая планета Сатана. Но она издавна находится во владении герцогов Гермесских. А им можно доверять, они вполне способны защитить собственные интересы. Вторая — положение сектора как щита между нами и всевозможными налетчиками. Их сдерживание — дело адмирала нашего Флота. И у нас там есть, вернее сказать, был такой выдающийся вояка — некий Хью Мак-Кормак. Вы о нем, конечно, не слыхали, но все данные получите позже.

Что касается Снелунда, то он там здорово разбогател. А как же? Один-другой кусок от каждого субъекта Империи, позаимствованный из сборов имперских налогов, вряд ли даст кому-нибудь повод поднять большой шум. Но зато можно составить состояние, которое способно удовлетворить любого транжиру. В свое время Снелунд мог бы уйти в отставку и жить в роскоши до конца своей жизни. А пока военный флот и гражданские чиновники, как водится, делали бы за него всю черную работу. И все были бы счастливы, что Снелунда удалось так дешево спихнуть с Терры. Решения такого рода, если честно, принимаются нередко.

— Только на этот раз, — с ленцой процедил Флэндри, — они забыли учесть особенности натуры этого педика.

Херасков выключил карту, зажег флюоропанели и мрачно посмотрел на шутника. Ответный взгляд Флэндри был безмятежен и даже почтителен. Потом адмирал сказал:

— Он отбыл туда почти три года назад. С тех пор пришло немало жалоб на его жестокость и безмерное вымогательство. Но не нашлось никого, кто решил бы, что этого достаточно, чтобы начать действовать. А если б и нашелся такой, то что он мог сделать? Ведь огромной Империей нельзя управлять из центра. Это просто невозможно. Империя — в лучшем случае — полицейский, пытающийся поддержать внутренний и внешний порядок. Племена, страны, планеты, провинции, все они во многих отношениях автономны. Страдания, испытываемые миллионами разумных существ в двухстах световых годах, мало затрагивают жизнь нескольких триллионов других софонтов… Не могут затрагивать. Да и вообще у нас слишком много дел, чтобы беспокоиться о таких мелочах. Так что подумайте, что может навязать губернатор далекого сектора людям, ежели он сорвется с цепи и решит использовать всю полноту своей власти.

Флэндри подумал, и его шутливость тут же испарилась.

— В конце концов протесты стали исходить от самого Мак-Кормака, — продолжал Херасков. — У двухзвездного адмирала имеются свои рычаги. Политический Совет начал поговаривать о назначении комиссии по расследованию. И сразу же была получена депеша от самого Снелунда. Ему пришлось арестовать Мак-Кормака по обвинению в заговоре и измене. Понимаете, у него есть такие права, равно как и право временно назначить нового командующего Флотом. Военный суд должен состояться либо на главной базе Флота, либо на одном из кораблей эскадры. В состав суда должны войти офицеры высокого ранга. Но с учетом мерсейского кризиса… вы меня понимаете?

— Чертовски сложная ситуация! — слова Флэндри были едва слышны.

— Мятежи в провинциях — вещь не такая уж редкая, — сказал Херасков. — И сегодня они нам еще более нежелательны, чем когда бы то ни было в прошлом.

Стоя за столом, он пристально рассматривал сидевшего по другую сторону молодого офицера. Отвернувшись, адмирал взглянул на изображение Юпитера, снова возникшее на экране.

— Все остальное вы найдете в соответствующих файлах, — сказал он.

— И что же вы хотите от меня… сэр?

— Я уже сказал, что мы посылаем туда столько полевых агентов, сколько можем наскрести, плюс несколько инспекторов. С учетом колоссальных размеров этого сектора им потребуется немало времени, чтобы составить точную картину происходящего. Может быть, даже катастрофически много. Поэтому я хочу предпринять еще кое-что. Я запущу туда человека, который будет там все разнюхивать, не являясь лицом официальным, но и не скрываясь в подполье, наделенного самыми широкими полномочиями на случай необходимости. Командир боевого корабля, посланный на Ллинатавр для подкрепления эскадры, имеет определенный вес. Губернатор Снелунд, например, не сможет отказать ему в приеме. В то же время, если это будет не очень крупный корабль, его шкипер не должен вызвать излишних подозрений.

— Но я никогда не командовал кораблем, сэр!

— Разве?

Херасков тактично отвернулся, чтоб не видеть, каковы будут последствия его небрежного вопроса. Вместо этого адмирал продолжал:

— Мы нашли эсминец, чей капитан получает более высокое назначение. Согласно имеющимся данным, там очень надежный старший помощник. Это обстоятельство поможет вам высвободить время для выполнения вашего главного задания. Вы будете командовать кораблем временно, в порядке переподготовки и проверки командирских навыков. Мы считаем правильным, чтобы в биографии наших полевых агентов был широкий спектр умений и возможностей.

«Значит, и на некоторое время лишусь возможности пополнить свою биографию широким спектром знакомств с терранскими жрицами любви», — мелькнуло в голове Флэндри. Впрочем, сожаление было столь мимолетным, что тут же исчезло. Он уже загорелся новыми перспективами.

Херасков вернулся за стол.

— Возвращайтесь в отель, — приказал он. — Укладывайте вещи и уезжайте. Ровно в шестнадцать ноль-ноль явитесь к контр-адмиралу Ямагучи. Он обеспечит вас жильем, нужными материалами, приборами для самогипноза, синапсовым транзистором, стимтаблетками и всем, что вам может понадобиться. А понадобится многое. Я хочу, чтобы усвоение информации было полным, но уложилось в сорок восемь часов. Сразу после этого вы явитесь на главную базу Флота на Марсе и получите там приказ о присвоении вам звания капитана третьего ранга. Ваш корабль крутится на орбите вокруг Марса. Стартуете немедленно. Надеюсь, вам удастся создать ложное впечатление, что вы хорошо знаете космические корабли, которое продержится до тех пор, пока вы будете приобретать реальные познания такого рода.

Покажете себя хорошо, и мы подумаем о том, как сделать временно полученное звание постоянным. Если же нет, то помоги вам Бог, да и мне заодно. Желаю удачи, Доминик Флэндри.

Глава 3

Третья остановка, которую сделала «Азиенна» на своем пути к Ллинатавру, была последней. Флэндри прекрасно понимал, что надо торопиться. По прямой и на полном гиперприводе его кораблю потребовалось бы чуть больше двух недель, чтоб достигнуть места назначения. Возможно, ему следовало бы положиться на те письменные и устные материалы, которые он соберет там. Однако, с другой стороны, этот шанс может и улетучиться, если Снелунду удастся каким-то образом скрыть правду о том, что происходит за пределами его столичной планеты. Это выглядело вполне реальным, а следовательно, с такой возможностью приходилось считаться. Полученные Флэндри инструкции давали ему весьма широкие полномочия в выборе способов действия. Ему было приказано прибыть на Ллинатавр и поступить в распоряжение нового верховного командования сектора альфы Креста «с максимальной поспешностью, но с учетом вашего истинного задания». Содержимое запечатанного пакета, врученного ему Херасковым, давало ему право вести независимые операции, не подчиняясь командованию Флота. Но этот приказ он мог предъявить только в случае чрезвычайных обстоятельств и нес за подобный поступок личную ответственность.

Поэтому Флэндри пошел на компромисс и решил сделать остановки на трех планетах, выбранных наудачу в пределах губернаторства Снелунда и не требовавших серьезного изменения курса. Остановки добавляли к пути десять дней. Две планеты были колонизованы людьми. Третья же планета, населенная аборигенами, называлась Шалму.

Название происходило от одного из языков, на которых говорили представители самой технологически развитой цивилизации планеты. Эти аборигены к моменту открытия планеты терранами находились на стадии бронзового века, под влиянием спорадических контактов с торговцами достигли железного века, а в настоящее время научились использовать примитивные двигатели внутреннего сгорания, в связи с чем и установили гегемонию над всей планетой. Процесс развития шел медленнее, чем на Терре: шалмуанцы, в отличие от людей, были менее свирепы и не смотрели на своих сопланетян как на вредных паразитов или бездушные механизмы.

Шалму добровольно вошла в состав Империи. Это давало ее жителям защиту от варваров — скитальцев космоса, которые наносили им немалый ущерб. Базу Космофлота, охранявшую шалмуанцев, они даже видеть не могли, так как она болталась совсем в другом месте этой звездной системы. Зачем рисковать обитаемой планетой в случае возникновения локальной драчки, если необитаемая может послужить ничуть не хуже? Но на Шалму разместился небольшой гарнизон морских пехотинцев, сюда приезжали провести отпуск астронавты, что привлекало и гражданскую имперскую публику, охотно торговавшую с аборигенами и с местным обслуживающим персоналом. Шалмуанцы с радостью нанимались на работу к новоприбывшим. Кое-кто из аборигенов даже покидал свою систему. Небольшое, но все возраставшее число их получало рекомендации от терранских друзей для получения образования. Возникли мечты о том, чтобы шалмуанская цивилизация приобрела статус равноправного субъекта Империи. В обмен на защиту Шалму платила весьма скромные налоги в виде металлов, топлива, продовольствия, пользующихся спросом произведений ремесла и искусства и других предметов роскоши, в зависимости от того, чем были богаты те или иные части планеты. Налоги собирались имперским резидентом, чье слово было непреложно, но который практически не вмешивался в повседневную жизнь местных культур. Подчиненное резиденту подразделение морской пехоты подавляло вспыхивавшие локальные войны и защищало население от бандитов, насколько это было возможно, так что большинство аборигенов считало его деятельность полезной. Как гуманоидная, так и негуманоидная молодежь иногда вела себя нагло, но ущерб, который они причиняли мирным шалмуанцам, как правило, влек за собой справедливое возмездие.

Короче, эта планета была типичной представительницей миров, чья независимость пала под натиском терран. В прошлом они выигрывали от этого больше, чем теряли: они видели преимущественно светлую сторону имперской медали.

Точнее, таково было положение дел два года назад.

Флэндри стоял на вершине холма. Позади него вытянулись по стойке «смирно» пятеро матросов из команды корабля. А рядом находился Ч'кесса — Первый в Совете Клана Городов Атта. Здания родной общины Ч'кессы тянулись ниже по склону — множество аккуратных цилиндрических снежно-белых домов. Здесь насчитывалось более тысячи жителей. Хотя крыши построек были сделаны с небольшим наклоном, все они представляли собой цветущие сады, полыхающие разнообразием красок. Дорожки между домами были выложены густым и очень жестким мхом, за исключением тех мест, где росли фруктовые деревья, с которых всякий желающий мог срывать плоды, хотя никто этим правом и не злоупотреблял. Пастбища и возделанные поля занимали долину, лежавшую внизу. Холмы на ее противоположной стороне были покрыты лесом.

Если не считать чуть меньшей силы тяжести, Шалму была планетой земного типа. Отдельные черты ее природы могли показаться странными, но общий вид в целом вполне соответствовал древнейшим человеческим инстинктам. Бескрайние равнины, высокие горы, брызги пены над вечно беспокойными океанами; шелест и испещренные солнечными пятнами тени в лесах, внезапная нежная белизна крохотных цветов меж грубых старых древесных корней; горделивая осанка крупного рогатого животного и печальные крики спускающихся на землю косяков перелетных птиц. И люди. Вообще-то внешность Ч'кессы мало чем отличалась от черт Флэндри. Ярко-зеленая безволосая кожа, хвост, предназначенный для хватания, рост сто сорок сантиметров, кое-какие внутренние отличия, экзотическое, покрытое вышивкой одеяние, украшенный перьями пастушеский жезл — все это вряд ли имело уж такое большое значение.

Направление ветра внезапно изменилось. На таких планетах воздух всегда казался свежее, чем на Терре, в глубине парка какого-нибудь тамошнего аристократа. Вдали от машин легкие наполнялись благовонным дыханием ветра. Но Флэндри вдруг задохнулся. Одного из его людей начало рвать.

— Это потому, что мы покорились приказу нового резидента, — произнес Ч'кесса. Он говорил на довольно чистом англике.

Ниже по склону, вдоль дороги, ведущей в долину, стояло около сотни деревянных крестов. Тела, привязанные к крестам, еще не разложились окончательно. Хищные птицы и насекомые еще вились над ними черными тучами под бессмысленно радостным летним небом.

— Видишь это? — с отчаянием сказал Ч'кесса. — Сначала мы отказались. Особенно учитывая огромные налоги, которые резидент ввел для нас. Мне рассказывали, что он сделал это во всем нашем мире. Он говорит, что нам надо платить за избавление от страшной опасности, которая нам угрожает. А что за опасность — не говорит. Однако мы выплатили эти налоги, особенно когда услышали, что там, где народ протестовал, были сброшены бомбы и посланы солдаты с огнеметами. Не могу поверить, что прежний резидент мог бы с нами так поступить. Не думаю, что сам Император, имя которого будет эхом отдаваться в Вечности, позволил бы творить такие вещи, если бы знал.

«На самом деле, — подумал Флэндри, — Императору было бы наплевать. Но вполне возможно, что он и заинтересовался бы. Потребовал бы кинозаписи экзекуции, любовался и хихикал». Ветер снова изменил направление, и Флэндри благословил его, ибо тот унес хоть часть омерзительной вони.

— Итак, мы заплатили, — продолжал Ч'кесса. — Это было нелегко, но мы хорошо помнили набеги варваров. Затем, совсем недавно, нам предъявили новое требование. Мы, у которых есть ружья, стреляющие пулями, должны были поставить резиденту своих мужчин, чтобы тех отправили в такие места, как Яндувар, где народ безоружен. Там они должны были ловить местных туземцев, которых потом будут отправлять на невольничьи рынки. Я не понимаю, хоть и часто спрашивал, почему Империя, где так много машин, нуждается в рабах?

«Для домашних услуг, — подумал, но вслух не сказал Флэндри. — Для увеличения численности женщин, где это необходимо. Кроме того, рабство — вид наказаний за совершенные преступления. Но все это пустяки, в Империи процент рабов в населении ничтожно мал. А вот варвары неплохо платят за умелые рабочие руки. Причем сделки такого рода, разумеется, не записываются ни в какие имперские отчеты, дабы не всплыть в официальной компьютерной бухгалтерии».

— Продолжай, — попросил он.

— Совет Клана Городов Атта долго обсуждал сложившуюся ситуацию, — сказал Ч'кесса. — Мы очень испугались. И все же такие действия показались нам неправильными. В конце концов мы решили принести извинения, потянуть время как можно дольше, а сами послали гонцов через весь материк к Искойну. Там находится военная имперская база, как ты безусловно знаешь, господин. Гонцы должны были просить командующего базой заступиться за нас перед резидентом.

Флэндри услышал за своей спиной приглушенный разговор:

— Клянусь новой! Неужели он хочет сказать, что морская пехота не делала того, что ей приказывал резидент?

— Точно, — вмешалась чья-то хриплая глотка. — Забудь про свои кабацкие драки с этими ребятами. На такую подлость они не способны. Это работа наемников. А теперь заткни пасть на замок, пока Старик тебя не усек.

«Я? — с глупым удивлением подумал Флэндри. — Это я Старик, что ли?»

— Подозреваю, что наших гонцов схватили, — вздохнул Ч'кесса. — Во всяком случае, они так и не вернулись. Вместо них явился легат и сказал, что мы обязаны повиноваться. Мы отказались. Пришло войско. Согнали нас как стадо. Сотню отобрали по жребию и повесили на крестах. Остальных заставили смотреть на повешенных, пока те не умрут. Они умирали три дня и три ночи. Среди них была и одна из моих дочерей. — Он указал куда-то рукой. — Может, господин видит ее. Совсем крошечное тельце на одиннадцатом кресте слеза. Она черная и распухшая, большая часть мяса уже сгнила, не еще недавно она, спотыкаясь и смеясь, бежала мне навстречу, когда я возвращался с работы. Она звала меня, умоляла спасти. Криков было много, но ее зов я услышал. Но каждый раз, когда я рвался к ней, удар шокового луча останавливал меня. Никогда не думал, что ее смерть может принести мне радость. Нам велели не прикасаться к трупам под страхом бомбардировки. Время от времени тут пролетает самолет, с него смотрят, все ли в порядке.

Он опустился на шуршащую серебристую псевдотраву, уткнулся лицом в колени, а хвостом обвил шею. Его пальцы зачем-то рыли песок.

— После этого, — наконец сказал он — мы пошли ловить рабов.

Флэндри молчал долго. Эта бойня, которая заставила наиболее цивилизованных шалмуакцев обрушиться на самых слабых, привела его в бешенство. Заметив караван скованных рабов, он арестовал вожака и потребовал объяснений. Ч'кесса предложил, чтобы они отправились в его родную общину.

— А где же жители твоей деревни? — спросил Флэндри, так как дома явно были пусты, необитаемы, из трус не шел дым.

— Они не могут жить с мертвецами, — ответил Ч'кесса. — Они разбили лагерь подальше и иногда приходят сюда, чтобы приглядеть за домами. И, без сомнения, они бежали в ужасе, увидев твою лодку, господин, не зная, как ты с ними поступишь. — Он поднял взор. — Ты видел то, что видел. Есть лги на нас вина? Отпустишь ли ты меня к моему каравану? Нам обещаны деньги за каждого раба, которого мы поймаем. Это поможет нам выплатить налог. Если караван придет на аэродром раньше, чем я вернусь, денег мне не видать.

— Да. — Флэндри круто повернулся. Его плащ обвился вокруг тела. — Пошли!

За спиной раздался еще один приглушенный голос:

— Как тебе известно, Сэм, я всегда блевал от этой вонючей брехни насчет всякого там братства разумных существ, но когда наши подданные разбегаются при виде имперского корабля…

— Всем заткнуться! — приказал Флэндри. Командирская шлюпка взмыла с грохотом, который эхо громом пронесло над половиной континента и океана. Все молчали. Когда шлюпка стала снижаться над джунглями, Ч'кесса осмелился заговорить:

— Может, ты заступишься за нас, господин?

— Сделаю все, что будет в моих силах, — коротко ответил. Флэндри.

— Когда Император услышит об этом, то пусть не держит гнева на весь Клан Городов. Мы пошли без охоты. Мы болели лихорадкой и гибли от отравленных стрел народа Яндувара.

«Так потерпела крушение одна из самых многообещающих культур», — подумал Доминик.

— Если за сотворенное нами нас ждет кара, пусть она обрушится только на мою голову, — молил Ч'кесса. — Для меня это не будет иметь большого значения, после того как я видел смерть моей малышки.

— Не спеши, — сказал Флэндри. — У Императора много людей, нуждающихся в его внимании. Но придет и твоя очередь.

С тех пор как корабельные средства слежения обнаружили караван, прошло менее двух часов. Вскоре пилот снова нашел его — хлюпающим по топким болотам, где засада была менее вероятна, чем в лесах. Он посадил шлюпку в километре от каравана и открыл воздушный шлюз.

— Прощай, господин, — Шалмуанец преклонил колено, обвил ноги Флэндри хвостом, а затем затрусил прочь и исчез. Его стройная зеленая фигурка скрылась в том направлении, где находились соплеменники.

— Возвращаемся на корабль, — приказал Флэндри.

— Разве капитан не желает нанести визит вежливости резиденту? — с сарказмом спросил пилот. Он совсем недавно окончил Академию. Судя по цвету лица, ему все еще было плохо.

— Стартуйте, Уиллинг, — отозвался Флэндри. — Вам известно, что наша главная задача — сбор информации и что мы очень спешим. Мы не стали докладывать никому, кроме флотского начальства, о том, что видели в Старпорте и на Новой Индре, верно?

Дрожащие пальцы мичмана забегали по приборной панели. Шлюпка встала на хвост с таким рывком, что они все попадали бы, если б не антиграв.

— Извините, сэр, — сказал офицер сквозь зубы. — С позволения капитана, только один вопрос. Разве мы только что не были свидетелями наглого попрания законов? Я хочу сказать, что на первых двух планетах тоже несладко, но это просто ни в какие ворота не лезет. А все потому, что у шалмуанцев просто нет никакой технической возможности послать жалобу за пределы своей планеты. Разве мы не обязаны подать рапорт о том, что мы здесь видели?

По лицу мичмана ручьем бежал пот, мундир промок под мышками. Оглянувшись, Флэндри увидел, что четверо остальных, вытянув шеи, изо всех сил прислушиваются к разговору, стараясь уловить смысл сказанного сквозь грохот двигателя и свист рассекаемой кораблем атмосферы. «Должен ли я отвечать? — спросил себя Доминик со злостью. — А если отвечать, то что я скажу, чтобы не подорвать дисциплину? Откуда мне знать? Видно, рано мне еще быть Стариком».

Он попытался выиграть время, возясь с сигаретой. Звезды то появлялись, то исчезали с экрана — шлюпка выходила в космос. Уиллинг связался с кораблем, включил автомат на стыковку и, повернувшись, присоединился к тем, кто и до того неотрывно смотрел на капитана.

Флэндри глубоко затянулся и выдохнул густую струю дыма. Потом осторожно начал:

— Вам ведь не раз приходилось слышать, что наша задача в первую очередь заключается в сборе необходимых фактов, а уж во вторую в том, чтобы действовать по приказам командования сектора альфа Креста, причем это ни в коем случае не должно помешать нам выполнять основную задачу. Все, что мы обнаружим, будет передано в соответствующие инстанции. Если кто-либо пожелает сообщить дополнительные сведения или дать ям собственные комментарии, у него есть на это право. Однако должен предупредить, что дело вряд ли зайдет так далеко. И вовсе не потому, что кто-то захочет скрыть неприятные факты. Хотя я ни минуты не сомневаюсь, что подобные случаи бывают сплошь и рядом. А просто потому, что собранные нами данные представляют исключительную важность.

Он махнул рукой.

— Сто тысяч планет, джентльмены, десятком меньше, десятком больше, — сказал он. — Каждая со своими миллионами или миллиардами обитателей, со своими проблемами, тайнами, со своей географией и культурой, со своим прошлым и настоящим и тенденциями развития в будущем, а потому каждая со своим сложнейшим комплексом непрерывно меняющихся отношений с Империей. Мы не можем все это контролировать, верно? В лучшем случае мы можем поддерживать там мир. В лучшем случае, джентльмены.

То, что верно в одном случае, ошибочно в другом. Одни виды воинственны и по природе склонны к анархии. Другие — миролюбивы и дисциплинированны, как муравьи. Третьи миролюбивы и анархичны, четвертые — сборище воинствующих тоталитарных ульев. Я знаю планеты, где убийство и каннибализм — необходимое условие выживания расы вследствие мощного радиационного фона, который определяет высокий уровень мутаций плюс хронический недостаток пищи. Те, кто не соответствует норме, должны быть убиты и съедены. Мне известны разумные гермафродиты и очкарики, у которых число полов больше двух, и такие планеты, где жители регулярно меняют пол. И все они смотрят на наш способ размножения как на невероятную непристойность. Я мог бы перечислять такие вещи часами. Не говоря уж о различиях, определяемых культурой. Вспомните историю самой Терры.

А еще существует невероятное число индивидуальностей с их особыми интересами. И гигантские расстояния. И время, которое проходит, пока донесение из одной точки дойдет до другого края Империи. Нет, мы не можем управлять всем. У нас и народу на это не хватит. А если б и хватило, все равно скоординировать такую уйму данных физически невозможно.

Поэтому нам приходится предоставлять своим проконсулам широчайшие полномочия. Нам приходится позволять им набирать собственные вспомогательные войска и надеяться, что те знают местную обстановку лучше имперской регулярной армии. И превыше всего, джентльмены, хотя бы ради того, чтобы выжить, если не ради чего-то иного, нам приходится хранить наше единство.

Он повел рукой в сторону переднего обзорного иллюминатора. Альфа Креста ослепительно сияла среди созвездий. Но за ней…

— Если мы не будем поддерживать друг друга — мы — жители Терры и наши негуманоидные союзники, — сказал он, — уверен, что либо мерсейцы, либо дикари с восторгом перебьют нас поодиночке.

Ответа он не получил, да и не ждал его. «Может быть, речь прозвучала достаточно весомо? — подумал он. — Но была ли она достаточно правдивой? Вот этого я никогда не узнаю. И не знаю, дано ли мне право вникать в этот вопрос».

Наконец появился их корабль. Крошечное веретенышко, затерявшееся в тени огромной светящейся планеты, вокруг которой оно вращалось, на глазах вырастая в крупную хищную барракуду, покрытую щетиной пушек, прощупывающих мириады созвездий. Корабль был всего лишь конвойным эсминцем, способным развивать колоссальные скорости, но легковооруженным и с командой всего лишь пятьдесят человек. Тем не менее это был первый корабль, которым командовал Флэндри, и кровь капитана быстрее бежала по жилам каждый раз, как он видел его. Даже сейчас, даже сейчас…

Шлюпка пришвартовалась с резким толчком. Видно, Уидлинг еще не до конца очухался. Флэндри почел за благо воздержаться от комментариев. Последний этап швартовки, проведенный под руководством компьютера, был куда лучше. Когда шлюз, ведущий в шлюпочный ангар, закрылся и давление уравнялось, Флэндри отпустил конвой и один отправился в рубку.

Холлы, переходы, соединительные колодцы отличались необычайной теснотой. Красили их в серую и белую краску. При внутренней силе тяжести, поддерживаемой генераторами на уровне терранской, тонкие стальные палубы гулко резонировали под ударами сапог, а металлические переборки отбрасывали эхо во всех направлениях. Голоса тут звучали нестерпимо громко, а машины оглушительно выли и гудели. Воздух, поступавший через вентиляционные решетки, выходил из регенераторов свежим, но по пути вбирал запах смазочных масел. Офицерские каюты походили на собачьи будки, а кубрик можно было набить еще теснее только в том случае, если бы удалось отменить принцип Паули.[104] Возможности для отдыха и развлечений ценились тут преимущественно в качестве предмета для острот, а чем меньше будет сказано о камбузе, тем лучше. Но это все равно был первый корабль, которым командовал Флэндри.

Многие часы полета новоиспеченный капитан провел, изучая историю корабля и проигрывая магнитофонные ленты старых бортжурналов. Корабль был лишь на несколько месяцев старше его самого. Он был назван в честь континента на планете Ардех, которая, видимо, была колонизована людьми (хотя Флэндри никогда прежде ничего о ней не слыхал). Он знал, что название «Азиенна» в различных транскрипциях существует по меньшей мере еще в четырех мирах, и подумал о том, сколько еще судов межзвездного класса именуются точно так же. Придумывать имена для кораблей было вообще делом пустяковым — ведь компьютерам приходилось иметь дело с миллионами судов, которые они обозначали всего лишь номерами. Эсминец несколько раз ходил в составе конвоев, когда на каких-то планетах возникали трудности. Однажды даже участвовал в пограничном инциденте. Капитан рапортовал, что его корабль получил повреждение корпуса в результате попадания снаряда, но доказательств представить не смог. В основном же задания корабля ограничивались рутинным патрулированием… Но разве это занятие само по себе не почетно?

В такой тесноте было не до того, чтобы отдавать честь. Космонавты прижимались к переборкам, чтобы пропустить командира. Он прошел на мостик. Там находился его старший помощник.

Ровиан с планеты Ферра ростом значительно превосходил человека. Его мех был черен, как черный бархат в глухую черную полночь. Цепкий хвост, когти на руках и ногах, клыки как у саблезубого тигра могли наносить смертельные удары. Кроме того, он был великолепным стрелком. Нижняя пара его четырех рук могла в случае необходимости служить и дополнительными ногами. Тогда его медлительная походка вразвалочку могла смениться молниеносным рывком. Обычно он ходил без одежды, если не считать оружия и эмблемы его ранга. Воспитание и характер его были таковы, что вопрос о назначении капитаном исключался, да он и сам к этому не стремился. Однако его любили, он был знающим офицером и имел звание гражданина Терры.

— Ну и ч-ч-что? — встретил он Флэндри. Торчащие зубы сильно мешали ему при разговоре на англике.

Он никогда не придерживался формальностей, оставаясь наедине с Домиником. Ровиана вообще ужасно забавляли ритуалы терран.

— Плохо, — ответил капитан и объяснил, что именно плохо.

— Почему плохо? — спросил Ровиан. — Не считая того, что может вспыхнуть восстание?

— Оставь в покое вопросы морали. Тебе они все равно непонятны. Лучше продумай возможные последствия.

Флэндри поднес зажигалку к сигарете. Он отыскал взглядом диск Шалму, который совершал свое суточное обращение и выглядел при этом удивительно мирно.

— Но почему Снелунд творит такое? — задал он вслух вопрос. — Подобные дела не только весьма хлопотны, но еще и опасны. Обычная коррупция принесла бы ему куда больше, чем он в состоянии истратить. Наверняка у него есть какая-то более важная цель, для осуществления которой необходимы астрономические суммы. Какова же она?

Ровиан поднял антенны, расположенные по обеим сторонам костного выступа на черепе. Нос сморщился, глаза сверкнули желтым огнем.

— Финансирование восстания? Может быть, он хочет стать независимым владыкой?

— М-м-м… нет… не вижу смысла, да и придурком его не считаю. Империя не может себе позволить пренебрежительно относиться к мятежам. Снелунда раздавят. В крайнем случае пойдут даже на низложение Джосипа, если это понадобится для обеспечения подобной операции. Нет, тут что-то другое… — Однако мысли Флэндри снова вернулись к обычным делам. — Получи разрешение на старт через полчаса. Следующая остановка — Ллинатавр.

Вибрации гипердвигателя возникают при запуске мгновенно, хотя философы от науки так и не пришли к общему согласию по поводу словечка «мгновенно». К сожалению, эти вибрации глушат радиосигналы. Каким бы мощным ни был передатчик, передачи не могут быть приняты на расстоянии более одного светового года от источника. Поэтому корабли, летящие с квазиускорением, не могут связаться с местом своего назначения на более отдаленных дистанциях. Кроме того, волновые колебания, несущие эти известия, не могут идти быстрее света, а принцип неопределенности не позволяет передавать их через подстанции, ибо тогда в пути они превратятся в бессмысленное бормотание.

По всем этим причинам «Азиенна» находилась уже всего лишь в двух часах от места назначения, когда на корабле узнали новость: адмирал Флота Хью Мак-Кормак бежал в систему Вергилия. Там он поднял восстание и объявил себя императором. Его признали планеты, точное число которых неизвестно. Так же поступило и неизвестное число кораблей и людей, которыми он ранее командовал. Имели место вооруженные столкновения. Гражданская война казалась неизбежной.

Глава 4

Когда Империя купила Ллинатавр у первооткрывателей этой планеты, цинтиан, ее цель заключалась в укреплении Пограничья путем привлечения сюда колонистов. Большая часть территории нового мира обладала восхитительным климатом и живописным ландшафтом, богатыми природными ресурсами и обширными незаселенными землями. Штаб-квартира Флота располагалась совсем близко — на Ифри. Там были сосредоточены вполне достаточные силы, чтобы обеспечить безопасность столичной планеты. К тому же не все варвары были враждебны, так что существовали прекрасные предпосылки для развития торговли с рядом рас, особенно с теми, которые еще не обзавелись космическими кораблями, а также с имперскими планетами.

Такими виделись дела в теории. Три или четыре сменивших друг друга поколения доказали, что практика и теория — вещи разные. Люди, видимо, утратили страсть к освоению космических далей. Нашлось совсем немного желающих покинуть знакомую и приятную обстановку, чтобы отправиться куда-то к черту на кулички и оказаться в местах, слишком отдаленных, чтобы государство могло обеспечить безопасность. Не говоря уже о современных забавах и развлечениях. Да и с ближних, давно заселенных планет, вроде Энея, уехать стремились не многие. Эти люди тоже успели обзавестись глубокими местными корнями.

Катавраяннис превратился в приличный город. Два миллиона жителей, если считать вместе с временными, средоточие гражданской власти, довольно оживленный торговый центр, хотя большая часть торговли находилась в руках негуманоидов; город-курорт, а также региональный центр связи. Вот и все. А в глубинке латифундии, шахты, фабрики быстро сменялись лесами, горами, морями, по которым не ходили торговые суда, неоглядными пустошами, дикими зарослями, где ночью огонька не увидишь, где тьма непроглядна и глуха.

«Конечно, в том, что планета не превратилась в сплошную выгребную яму, есть свои преимущества», — подумал Флэндри. Представившись начальству, он переоделся в гражданскую одежду и несколько дней провел инкогнито. Пообщался с местными торговцами, с прислугой, но наибольшее внимание уделил весьма шумному и обильно уснащенному развлекательными заведениями Нижнему Городу.

«А вот сейчас я чувствую себя таким респектабельным, что чуть не лопаюсь от важности, — продолжал он свои размышления. — В чем дело — в контрасте, что ли? Нет, об этом думать не следует, особенно сейчас, когда я иду на прием к Аарону Снелунду». Его сердце забилось сильнее. Надо держаться, лицо не должно выражать никаких эмоций. Этим искусством он обязан не столько профессиональной подготовке, сколько сотням сыгранных партий в покер.

Пандус привел его к внушительному портику. Флэндри поглядел вниз. Губернаторский дворец раскинулся на высоком холме. Это было обширное, окрашенное в пастельные тона здание в колоннадно-купольном стиле прошлого века. Ниже пояса садов, окружавших губернаторскую резиденцию, располагались террасами весьма утилитарно-официального вида постройки для чиновников. Холм окружали дома богачей. А за ними шли дома менее состоятельных людей, которые на западе сменялись полями, а на востоке — собственно городом. На берегу реки Луаны возвышались башни торговых центров, а на другом ее берегу лежали городские трущобы. Сегодня туманная дымка затягивала горизонт, дул прохладный ветер, неся запахи весны. По улицам и по небу, словно мошки, сновали экипажи, шум которых сюда доносился лишь в виде слабого шепота. Тут — на вершине холма — трудно было поверить, что, охваченный истерическим страхом, Катавраяннис кипит, готовясь к войне. Порой медлительный гром прокатывался от горизонта до горизонта: космический корабль уходил в небо, направляясь на неизвестное задание…

Двое морских пехотинцев стояли на карауле возле главного входа.

— Сообщите ваше имя и по какому делу вы явились, сэр, — потребовал один из них. Он не направил на Флэндри свой ручной пулемет, но его пальцы, сжимавшие приклад и ствол, побелели.

— Капитан Доминик Флэндри, командир эсминца «Азиенна», прибыл на аудиенцию к его превосходительству.

— Минуту, пожалуйста, — другой морской пехотинец занялся проверкой. Он не только позвонил в секретариат, но и направил на посетителя сканер. — Все в порядке.

— Оставьте мне ваше оружие, сэр, — сказал первый, — и… хм… разрешите обыскать вас.

— Что такое? — не поверил своим ушам Флэндри.

— Приказ губернатора, сэр. Не имеющий пропуска с полной физической идентификацией не может войти сюда вооруженным и необысканным. — Морской пехотинец, совсем еще юный, нервно облизал губы. — Поймите, сэр, когда целые подразделения Флота совершили измену… мы… кому же мы теперь можем верить…

Флэндри посмотрел на испуганное лицо часового, передал ему свой бластер и позволил ощупать себя руками.

Появился лакей, поклонился, провел его по коридору ко входу в гравилифт. Обстановка была роскошная, дурной вкус сказывался скорее в излишней пышности, чем кричащих красках и нелепых пропорциях. То же самое относилось и к залу, куда ввели Флэндри. Ковер из живого меха под ногами становился то черным, то золотым; радуги вспыхивали на стенах; динамоскульптуры шевелились в каждом углу; благоухание и тихая музыка, казалось, сообщали воздуху особый привкус. Вместо ландшафта за окном целую сцену занимало движущееся изображение маскарадного бала в Императорском дворце. За тронным креслом красовался трехмерный, в натуральную величину, невероятно льстивый портрет императора Джосипа с приторно-сладким посвящением.

Караул несли четыре наемника: это были не люди, а гиганты-горзуни. Они были столь же неподвижны, как их шлемы, латы и оружие.

Флэндри вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь. Снелунд вовсе не выглядел исчадием ада. Он купил себе почти девичью красоту: огненно-рыжие пышные волосы, сливочно-белая кожа, слегка раскосые фиолетовые глаза, вздернутый носик и пухлые, будто от пчелиного укуса, губы. Хотя он был невысок, а теперь еще стал и толстоват, былое изящество танцора он все же умудрился сохранить. Его богатый, расшитый золотом мундир, дивно скроенные брюки, туфли в виде лепестков и золотое ожерелье заставили даже Флэндри побелеть от зависти.

Кольца блеснули на его пальцах, когда он нажал кнопку ручного мемо, встроенного в подлокотник кресла.

— Ах да… Добрый день, капитан, — голос был очень приятный. — Могу отвести вам только пятнадцать минут. — Он улыбнулся. — Приношу свои извинения по поводу столь короткой аудиенции и за то, что вам пришлось ожидать ее так долго. Но вы должны понять, что у нас тут очень горячие деньки. Если бы адмирал Пиккенс не проинформировал меня, что вы прибыли непосредственно по поручению штаба Разведывательного управления, я уверен, что вам не удалось бы пробиться сквозь заслон моих секретарей. — Он хмыкнул. — Иногда мне кажется, что они перебарщивают в своих заботах обо мне. Конечно, мне следует высоко оценить их деятельность по отсеву всяких зануд и глупцов, хотя вы удивились бы, капитан, узнав, от скольких подобных мне так и не удается избавиться. Но иногда, к сожалению, нежелательная волокита распространяется и на людей, у которых есть весьма важные поводы искать аудиенции.

— Да, ваше превосходительство, и чтобы не терять времени, я…

— Садитесь, пожалуйста. Так приятно встретиться с кем-то, кто прибыл прямехонько с нашей общей праматери! Ведь письма доходят до нас крайне редко, знаете ли… Ну и как там старушка Терра?

— Что ж, ваше превосходительство, я провел там всего лишь несколько дней и был чертовски занят. — Флэндри сел и наклонился вперед. — Все из-за моего назначения.

— Понимаю, понимаю, — отозвался Снелунд. — Но сначала уделите мне чуть-чуть времени… — Его добродушие вдруг сменилось выражением горечи. — У вас есть свежие новости о ситуации с Мерсейей? Мы волнуемся по этому поводу ничуть не меньше других в Империи, несмотря на свои собственные неприятности. Переброска подразделений Флота к той границе серьезно ослабляет нашу… Если война с Мерсейей все же грянет и из нас будут по-прежнему тянуть соки… это послужит для варваров просто пригласительным билетом. Вот почему мятеж Мак-Кормака должен быть подавлен немедленно и любой ценой.

Флэндри понял: губернатор тянет резину.

— Я не знаю ничего, кроме того, что общеизвестно, — изрек он легкомысленно. — Уверен, что штаб на Ифри регулярно получает донесения с курьерами прямо с болот Бетельгейзе. Информационный провал лежит в другом направлении: если вы разрешите мне воспользоваться метафорой, то я бы сказал, что не все дыры изотропны…

Снелунд расхохотался:

— Отлично сказано, капитан! Нам тут редко приходится слышать хорошую шутку. Пограничные районы традиционно славятся энергией, а не остроумием.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — ответил Флэндри. — Но, может быть, вы разрешите мне изложить мое дело? Прошу господина губернатора извинить меня, если мои рассуждения покажутся ему необоснованными. Необходимо понимание местной обстановки… особенно в моем случае, когда сама миссия несколько неопределенна и заключается в том, чтобы составить доклад, основанный на том, что удастся выяснить…

Снелунд откинулся на спинку кресла:

— Продолжайте.

— Будучи новичком в этих краях, — мямлил Флэндри, — я прибыл сюда, чтобы изучить мнения и опросить довольно широкий круг людей. Я не стал бы просить у вас аудиенции, если бы в ней не было нужды. Я прекрасно понимаю, что вы с головой погружены в этот кризис… Но вышло так, что у меня к вам возникла просьба. К счастью, дело очень простое. Одно лишь ваше распоряжение…

— Какое? — осведомился Снелунд.

«Он явно расслабился, — решил Флэндри. — Принял меня за самовлюбленного племянника какого-нибудь фаворита, который путается в интригах, дабы заработать повод для дальнейшего продвижения по службе».

— Я хотел бы поговорить с леди Мак-Кормак.

Снелунд так и подскочил в своем кресле.

— Согласно моей информации, она была арестована вместе со своим мужем и находится сейчас в личном распоряжении вашего превосходительства. — Это Флэндри произнес с игривой улыбочкой. — Я полагаю, что она может обладать многими ценными сведениями. И еще я подумал, что ее можно использовать в качестве посредника. Переговорный процесс с ее супругом…

— Никаких переговоров с предателями! — Кулак Снелунда опустился на подлокотник кресла.

«Какая театральщина», — подумал Флэндри. И громко возразил:

— Извините меня, сэр, я вовсе не имел в виду, что ему удастся выйти из этой переделки чистеньким. Я просто… что ж… ну, в общем, меня удивило, что никто не позаботился допросить леди Мак-Кормак.

Снелунд возмущенно воскликнул:

— Знаю я, о чем вы слышали! Тут все сплетничают, вся эта свора гнусных похотливых старух! Я уже сообщил все нужные факты офицеру адмирала Пиккенса по разведке, и готов изложить их и вам. У нее оказалась очень неустойчивая психика, пожалуй, даже хуже, чем у ее супруга. Арест привел ее в состояние полной истерии. Психический срыв — даже такой термин будет не слишком большим преувеличением. Сделав гуманный жест, я предложил поместить ее в обычную комнату, а не в камеру. Улик против нее куда меньше, чем против ее супруга. Она находится в жилом крыле моего дворца, ибо это единственное место, где я могу гарантировать, что ее покой не будет нарушен грубым вмешательством. Мои агенты готовились подвергнуть Мак-Кормака строгому допросу как раз в тот момент, когда преступные сообщники освободили его. Леди Мак-Кормак узнала об этом и тут же совершила попытку самоубийства. С тех пор мои врачи держат ее под воздействием сильных успокоительных средств.

Флэндри слышал совсем другое, хотя никто не осмеливался привести ему более веские улики, нежели слухи.

— Прошу у губернатора прощения, — сказал он, — но штаб адмирала Пиккенса считает, что я, имея специальное поручение, могу быть допущен туда, куда другие доступа не получили.

— Их люди встречались с ней дважды, капитан. В обоих случаях она была неконтактна.

«Еще бы, разве трудно сделать заключенной укол или слегка «промыть мозги», когда вам часа за полтора-два известно о грядущем визите».

— Понимаю, ваше превосходительство. И с тех пор ей ни разу не становилось лучше?

— Ей хуже. По совету моих врачей я запретил дальнейшие посещения. Да и о чем может рассказать эта несчастная женщина?

— Вероятно, ни о чем, ваше превосходительство. Однако, как вы понимаете, сэр, от меня ожидают полного доклада, и поскольку мой корабль вскоре уходит вместе со всем Флотом (если я не предъявлю свой приказ о праве на независимые действия), то сегодня, может быть, мой последний шанс. Не мог бы я получить свидание всего лишь на несколько минут, чтобы удовлетворить их… ну тех, которые на Терре?

Снелунд почти взорвался:

— Вы сомневаетесь в моих словах, капитан?

— О нет, нет, ваше превосходительство! Ни в коем случае! Это чистая формальность! Чтобы спасти мою… хм… репутацию, сэр, ибо меня могут спросить: почему я не проверил этот факт. Я могу отправиться прямо сейчас, сэр, и ваши врачи будут там присутствовать, чтобы предупредить малейший вред, который я мог бы причинить!

Снелунд покачал головой:

— Я уверен, что вы его все же причините. Нет, я запрещаю это.

Флэндри с укором смотрел на него. Снелунд помассировал подбородок.

— Я, конечно, сочувствую вам и понимаю ваше положение, — сказал он, сменяя оскал на слабую улыбку. — Терра так далеко, что реалии нашей жизни доходят до нее исключительно в виде слов, фотографий, чертежей… хм… Дайте мне номер вашего телефона, по которому вас всегда можно разыскать. Мой личный врач известит вас, когда вы сможете ее повидать. В некоторые дни она бывает несколько оживленней, чем в другие, хотя, вообще говоря, она всегда неконтактна. Годится?

— Ваше превосходительство очень добры, — расплылся в улыбке Флэндри.

— Но я не обещаю, что это обязательно произойдет до вашего отбытия, — подстраховался Снелунд. — Ведь времени осталось так мало. Что ж, в таком случае вы, конечно, увидите ее по возвращении. Хотя к тому времени необходимость такого свидания может вообще отпасть, ведь Мак-Кормак будет тогда уже раздавлен.

— Формальность, ваше превосходительство, — повторил Флэндри.

Губернатор продиктовал автоматической записной книжке все, вплоть до номера, по которому можно передать поручение на «Азиенну», и Флэндри, после уверений во взаимном почтении, отбыл.

Около дворца он взял такси и постарался, чтобы охранники услышали его приказ ехать в космопорт. Ни для кого не было секретом, что все эти дни он провел в городе — того требовала работа. Но то впечатление лентяя, которое он хотел закрепить, требовало, чтобы он при первом удобном случае снова вернулся на корабль.

Как бы аскетична ни была его каюта, она все же куда лучше того убогого ночлега, который планета сейчас могла ему предоставить. Катавраяннис был переполнен космонавтами и морскими пехотинцами, а корабли прибывали один за другим.

— Почему они собираются именно здесь? — спросил он капитана Леклерка из штаба адмирала Пиккенса, к которому явился. — Штаб-квартира ведь на Ифри.

Леклерк пожал плечами:

— Так было угодно губернатору.

— Но не может же он…

— Может, Флэндри. Я знаю, что флотские и гражданские власти, по идее, должны лишь координировать свои действия. Но губернатор — непосредственный представитель Императора. И как таковой, он, в случае, если у него возникнет желание, может действовать от высочайшего имени. Возможно, потом на Терре он получит кучу неприятностей, но ведь это потом. А здесь Флоту лучше подчиняться его желаниям.

— Но почему такой приказ? На Ифри имеются необходимые службы обеспечения. Это наш естественный центр и место старта.

— Да, конечно. Зато у Ллинатавра нет таких средств защиты, какие есть на Ифри. Самим фактом своего присутствия здесь мы охраняем его от рейдов, которые, возможно, планирует мстительный Мак-Кормак. Так что, пожалуй, здравое зерно в этом есть. Расколошматить столицу сектора, а еще лучше захватить ее. Это здорово продвинуло бы адмирала на пути к успеху и установлению контроля над всем сектором. А к тому времени, когда мы стартуем отсюда, адмирал будет слишком занят, хотя мы, так и быть, тоже оставим тут кое-какое прикрытие. А пока ожидание длится, наши свободные от вахт ребята от пуза могут наслаждаться приличными, хоть и дорогими бардаками за счет губернатора, — цинично добавил Леклерк. — Снелунд старается поддерживать в Катавраяннисе свою популярность.

— Неужели вы полагаете, что нам придется прямо отсюда броситься в жерло кровавой схватки?

— Это опять-таки директива самого губернатора, как я слыхал. Решение это, конечно, не соответствует нраву адмирала Пиккенса. Если б он действовал самостоятельно, я убежден, он сначала бы посмотрел, чего можно достичь небольшими рейдами и стычками патрулей… А превращение целых миров, входящих в Империю, в груду радиоактивных развалин, это, знаете ли… Но приказ есть приказ — мы должны выжечь заразу задолго до того, как она распространится дальше. — Леклерк скорчил гримасу. — А вы коварный собеседник, я не должен был так распускать с вами язык. Давайте-ка займемся вашими бумагами.

Когда Флэндри вышел из такси у терминала, он тотчас же выяснил, что ему придется два часа ждать отправки шаттла на Восьмой спутник, где его подберет капитанская шлюпка. Он позвонил в общежитие и попросил доставить багаж. Поскольку весь багаж состоял из одной сумки, Флэндри не стал его сдавать, а взял с собой в кабинку туалета. Оттуда он вышел вразвалочку, в поношенной одежде, с надвинутым на лицо капюшоном плаща и вывернутой наизнанку сумкой, которая теперь стала совсем другого цвета. У Флэндри не было причин считать, что за ним следят, но он полагал, что подстраховаться никогда не мешает. Такси доставило его к дешевому отелю, там он пересел в другое, на котором добрался до Нижнего Города. Еще несколько кварталов он прошел пешком.

Ровиан отыскал меблирашки, чья клиентура состояла преимущественно из негуманоидов, к тому же невзыскательных. Свою конуру Ровиан делил с огромным субъектом, обладателем множества щупалец, название родной планеты которого произнести было практически невозможно. От субъекта воняло переработанным сернистым ангидридом, но тем не менее он оказался довольно приличным парнем. Среди его бесценных качеств было и то, что он не владел языком эрио. Он заколыхался в своей койке, когда вошел Флэндри, пробормотал приветствие на англике и вернулся к созерцанию.

Ровиан потянулся всеми шестью конечностями и устрашающе зевнул.

— Наконец-то, — произнес он. — Я уж думал, что сгнию тут заживо.

Флэндри сел на пол, ибо стульев не было, и закурил — не столько потому, что хотел, а скорее из-за страшного зловония.

— Как там, на корабле? — спросил он на мерсейском.

— Нормально, — ответил Ровиан на нем же. — Кое-кто удивился, почему это зам уходит в отгул до того, как вернулся капитан. Но я объяснил, что речь идет о снабжении, и оставил Валенсию за главного. Да и ничего не случится, пока мы будем болтаться на орбите, так что никаких особых комментариев не последовало.

Флэндри встретил взгляд узких, как щелочки, зрачков. «Ты, видимо, знаешь о том, что думают твои приятели на корабле, больше, чем следовало бы знать негуманоиду. Не стану притворяться, будто понимаю, как у тебя шевелятся мозговые извилины. Но… должен же я иметь кого-то, на кого можно положиться. Я прощупал тебя, пока мы летели, и решил, что ты достаточно надежен».

— Я просил тебя найти такое логово и сказать мне, где оно находится, не ради развлечения, — объявил он с ясностью, которой требует грамматика языка эрио. — Моя цель заключалась в том, чтобы можно было обсудить планы в полной тайне. Ты это сделал.

Ровиан насторожил уши.

Флэндри описал ему встречу с губернатором. Кончил он так:

— Нет никаких серьезных оснований сомневаться, что Снелунд врет о состоянии леди Мак-Кормак. Через охрану и слуг наружу просочились слухи из частных апартаментов. Всем это дело безразлично, ничего, кроме язвительного любопытства, оно не порождает. Весь двор, вся стража, все чиновничество буквально нашпигованы людьми Снелунда. Я там побродил вокруг, попытался кое с кем подружиться — ну, с теми, кто кончил работу, так что они мне кое-что сболтнули. Двое или трое набрались будь здоров, прежде чем заговорили о том, о чем в трезвом виде умолчали бы. — О некоторых подсыпанных добавках в выпивку Флэндри умолчал.

— А почему же кадровые работники разведки ничего такого не заподозрили? — спросил Ровиан.

— Думаю, заподозрили. Но у них множество других дел, которые, по их мнению, гораздо важнее. И они не думали, что она сможет сказать что-то важное. Так зачем идти на столкновение с губернатором, рискуя своей карьерой ради жены главного мятежника?

— Но ты же собираешься это сделать? — вызверился Ровиан.

— Храйх! — Флэндри закашлялся от дыма, которым заполнил всю комнату. Дым клубился серо-голубыми нитями в лучах солнца, пробившихся сквозь окно, грязь на котором копилась в течение нескольких геологических эпох. Газ, пахнущий тухлыми яйцами, вызывал головную боль, хотя вполне возможно, что пахло тут всего лишь обыкновенной местной гнилью. Снаружи слабо доносился шум транспорта и время от времени — чьи-то сиплые вопли.

— Понимаешь, — объяснил Флэндри, — я нахожусь в свободном поиске. Сохранность моего носа не зависит от множества жерновов, которые необходимо привести в действие, чтобы флотские могли начать действовать по своему выбору. И об Аароне Снелунде и его прошлом я знаю куда больше местных офицеров и даже больше офицеров в моем собственном подразделении; даже больше того, что хранится в архиве самого Снелунда. Я свободен от других забот, у меня есть время остановиться и подумать. Вот я и пришел к выводу, что вряд ли логично предполагать, что он держит Кэтрин Мак-Кормак взаперти только по той причине, о которой все шепчутся при дворе. В штабе адмирала тоже могут думать так и, следовательно, беспокоиться. Я глубоко сомневаюсь, что Снелунд может подняться выше мимолетного влечения к любому человеческому существу. Но почему же тогда он не желает отдать ее для допроса? Значит, она что-то знает, а? А кроме того, ее ведь можно использовать и при переговорах с ее собственным мужем.

— Ну, это вряд ли, — отозвался Ровиан. — Его жизнь сейчас гроша ломаного не стоит.

— Хм… Именно поэтому мои прыткие коллеги дальше и не пошли. Но… Не берусь предсказывать, однако думаю, если ее отдать, можно было бы выторговать у него кое-какие уступки… отдать ее, чтобы он стал… Что ж, полагаю, нужно быть хладнокровным подонком вроде меня, чтобы увидеть ряд подобных возможностей. Дело в том, что мы ничего не теряем, пытаясь ее вытащить, а выиграть кое-что можем. А следовательно, должны этим заняться. Но все-таки почему Снелунд прячет ее, прикрываясь этой дурацкой выдумкой о болезни? Почему? Что такое она представляет для него, если отвлечься от вопроса о ее теле? Его сектор разваливается. Так почему же в этом пустяковом деле он отказывается идти на уступки?

— Ну, этого я не знаю, — буркнул Ровиан.

— А я вот подумываю, не знает ли она чего-то такого, что он предпочитает держать под крепким запором, — сказал Флэндри. — Все, например, считают, что Снелунд дерьмовый губернатор, но лояльный, а Мак-Кормак — враг. Но и то и другое — просто предположения.

— Так не лучше ли тебе воспользоваться властью, которой ты облечен согласно секретному приказу, и потребовать ее выдачи?

Флэндри скорчил ему рожу:

— А ну-ка потише! Тогда, если они хотя бы на пять минут задержат меня у ворот, я получу лишь ее хладный труп. А если на десять — то ловкий укол в мозг даст мне лишенную памяти идиотку. Именно поэтому я играл свою роль безо всякого педалирования. Но я все равно не жду, что меня вызовут к ней до ухода Флота.

— А после возвращения…

— Она вполне может отдать концы еще до конца операции.

Ровиан насторожился. Койка под ним жалобно заскрипела.

— А ведь ты мне это говоришь не зря, капитан, — сказал он.

Флэндри кивнул:

— И как ты об этом догадался?

Ровиан опять ничего не ответил, так что Доминик вздохнул и продолжил:

— Мне кажется, мы сумеем ее освободить, если спланируем и проведем операцию с точностью до… Ты останешься тут в городе с несколькими парнями из команды, которых сам подберешь, и с воздушным такси под рукой. Час спустя или около того, когда армада наберет скорость, я предъявлю свой тайный приказ адмиралу и официально выйду из его подчинения. Можно поручиться, что все помыслы Снелунда в это время будут обращены к армаде, а не ко дворцу. Ты же возьмешь свое отделение, предъявишь приказ, который я тебе дам, и заберешь Кэтрин Мак-Кормак раньше, чем кто-нибудь сумеет отыскать губернатора и спросить его разрешения. При необходимости — стреляй: тот, кто попробует тебе противиться, — изменник Империи. Но я полагаю, этого не случится, если будешь действовать быстро. Неподалеку вас будет ждать моя шлюпка. Ты и твои ребята запихнете в нее леди Мак-Кормак, запустите антигравы для подъема в космос, выйдете в точку рандеву с «Азиенной», и мы немедленно дадим деру из этой системы.

— План представляется мне чертовски опасным, — проворчал Ровиан, — а выигрыш весьма сомнительным.

— Но это все, что мне удалось придумать, — ответил ему Флэндри. — Я ведь понимаю, что именно тебе придется держаться голой рукой за рабочую часть сверла. Так что, если считаешь меня дураком, можешь отказаться.

Ровиан облизал свои сабельные клыки и распушил хвост.

— Я своим капитанам не отказываю. Я — член Братства Клятвы, — ответил он. — Полагаю, мы можем продолжить обсуждение. Мне кажется, есть кое-какие тактические детали, которым можно придать большую элегантность.

Глава 5

Корабль за кораблем эскадра Пиккенса покидала орбиту и направлялась в глубины космоса. Когда солнце Ллинатавра превратилось в маленькую яркую точку, космические корабли выстроились в походный порядок и включили гипердвигатели.

Пространство вскипело от невообразимых вихрей энергии. Все, как один, и боевые корабли, и корабли системы обеспечения, нацелились на звезду Вергилий, взяв на мушку человека, пожелавшего стать императором.

Кораблей было и не так уж много. Приказы, отданные с целью укрепить флоты, противостоявшие Мерсейе, сильно подорвали мощь эскадры сектора. Огорчительно большое число кораблей перешло на сторону Мак-Кормака. Из сохранивших верность многие остались, чтобы прикрыть, а вернее, держать в блокаде ключевые планеты. Предполагалось, что силы мятежников равны трем четвертям сил адмирала Пиккенса, двигавшихся на Вергилий. С учетом ракет с ядерными боеголовками и боевых лучей подобные расчеты имеют меньше смысла, чем кажется невеждам. Прорыв всего лишь одной ракеты сквозь линии защиты способен вывести из строя или уничтожить целый космический корабль.

По этой причине Пиккенс вел свой флот осторожно, фланги его главных сил охранялись роем разведывательных судов. Его самые быстрые корабли могли прибыть к месту назначения через полтора дня, а самые медлительные — за вдвое больший срок. Он же отвел на сближение пять суток, ибо не забыл ловушку, подстроенную его бывшим начальником для валдотарианских корсаров.

А на мостике «Азиенны» Доминик Флэндри, сидя в своем капитанском кресле, наклонился вперед и приказал пилоту:

— Двадцать градусов по оси икс, четыре градуса по оси игрек, значение зет — три тысячи. Достичь крейсерской псевдоскорости.

— Есть, сэр. — Пилот повторил приказ и ввел программу в компьютер, контролировавший действия гипердвигателя.

Флэндри внимательно всматривался в консоль, находившуюся перед ним, где шла обработка гораздо более сложных данных, чем у пилота, и наконец решился задать вопрос:

— Ты можешь держать этот курс, гражданин Ровиан?

На самом же деле он спрашивал своего первого помощника, выполняется ли тот маневр, который они спланировали раньше, — тащиться за флотом, чтобы вибрации двигателя эсминца тонули в волне излучений двигателей остальной эскадры; это в свою очередь должно было затруднить действия преследователей. Оба знали — прекрасно знали, — что ритуал, демонстрирующий непогрешимость капитана, должен быть непременно соблюден. Ровиан бегло оглядел приборную доску и совершенно спокойно ответил:

— Конечно, сэр.

Тогда Флэндри включил канал общей связи.

— Слушать всем, — произнес он негромко. — Капитан обращается к офицерам и команде. Вы все знаете, что наш корабль выполняет особое задание, в высшей степени секретное и исключительно важное. Мы почти завершили его. Для окончательного успеха нам требуется соблюдать полное молчание коммуникационных систем. Никакие сообщения извне не могут быть приняты никем, кроме капитан-лейтенанта Ровиана и меня, и ни одно не может быть передано без моего личного письменного разрешения. В условиях, когда измена проникла даже во Флот его величества, необходимо быть настороже в ожидании провокационных выпадов и обманных маневров. — (Хорошенький образчик казуистики? — внутренне ухмыльнулся он.) — Приказываю офицеру-связисту произвести соответствующее переключение каналов связи. Выполняйте.

Флэндри отключился. Его взгляд скользнул по изображению неба на экранах рубки. На них не было видно ни единого корабля. Самые крупные из них уже исчезли в необозримости космоса, и их можно было отыскать лишь с помощью специальных инструментов или совершенно эзотерических вычислений. Звезды их игнорировали — отчужденные от войн и болезней жизни, они были бессмертны… Нет, даже не то… Их подстерегала в будущем своя собственная Долгая Ночь.

— Внешняя связь переключена, сэр, — сообщил Ровиан, взглянув на главную консоль.

Флэндри надел наушники. Каждый входящий сигнал теперь поступал прямо к нему, и только к нему.

— Прими командование. — Он встал. — Я пойду допрашивать арестованную. Когда наступит время менять вектор, немедленно известить меня, но при срочной необходимости меня не ждать.

На самом же деле он сказал Ровиану совсем другое: следи за передачами. Снелунд обязательно взвоет, как только узнает о том, что произошло. Если к этому времени мы уже будем в гиперпространственном прыжке, он, возможно, пошлет за нами погоню. Так или иначе, он потребует нашего возвращения, и, боюсь, адмирал Пиккенс может ему подчиниться. Возникнет весьма пикантная ситуация. И в тот момент, когда нам покажется, что она настала, нам следует рвать когти и удирать ко всем чертям. Мне легче доказать, предъявив корабельный журнал, что мы не получали приказа Пиккенса, нежели пытаться убедить военный суд, что я был вправе его игнорировать.

Этот код был известен только им двоим. Парни, ходившие с первым помощником во дворец, возможно, тоже кой о чем догадались, но это значения не имело. Ребята были крутые и рот на замке держать умели. А после всего, чего они насмотрелись за время путешествия с Терры, они с радостью сделали бы посильную пакость его превосходительству.

— Есть, сэр, — отозвался Ровиан.

Флэндри спустился по трапу и прошел гулким коридором к своей каюте. Звонка на двери не было, и он постучал.

— Кто там?

Голос, донесшийся через тонкую переборку, был хрипловатым контральто с легким акцентом, страшно усталым и начисто лишенным эмоциональной окраски.

— Капитан, милели. Разрешите войти?

— Помешать вам не могу.

Флэндри ступил через порог и прикрыл за собой дверь. В его каюте хватало места для койки, письменного стола, стула, шкафа, нескольких полок и ящиков. За занавеской находились раковина, туалет и душ. Притащить сюда какие-то личные пожитки у него возможностей не было. Шум, вибрации и маслянистый запах электропроводки заметно украшали атмосферу.

Флэндри никогда не видел фотографий Кэтрин Мак-Кормак. Поэтому все в каюте внезапно перестало для него существовать. Позже он предположил, что, должно быть, отвесил ей глубокий придворный поклон, так как фуражка оказалась у него в руке, но наверняка ничего вспомнить не смог.

Она была старше Флэндри на пять стандартных лет, это он знал. Как знал и то, что, по меркам Терры, красоткой она не считалась. Ее фигура казалась слишком высокой, слишком широкоплечей, грудь слишком пышной, а мышцы под еще сохранившей, несмотря на длительное заключение, загар кожей слишком твердыми. Лицо было широковато: большое расстояние между высокими скулами, между пылающими глазами (испещренные золотыми брызгами зеленые озера под черными густыми бровями), широкий крепкий нос, пухлые губы и сильный подбородок. Волосы, подстриженные ниже ушей, густые и волнистые, цветом напоминали янтарь с отсветами золота и меди. Кэтрин была одета в короткое перламутрового оттенка платье и почти хрустально-прозрачные туфельки, в которых ее взяли из дворца.

«Мама была чем-то похожа на нее», — подумал Флэндри. Ему наконец удалось собраться с мыслями.

— Приветствую вас на борту, миледи. — Он чувствовал, что его улыбка выглядит не совсем уместной. — Разрешите представиться. — Он назвал себя. — Всецело к вашим услугам, — закончил он и протянул руку.

Она свою не протянула — ни для пожатия, ни для поцелуя. Даже со стула не поднялась. Он видел черные круги вокруг глаз и черную глубину в глазах, видел провалы на щеках и легкую пыль веснушек.

— Добрый день, капитан. — Тон не был ни холодным, ни теплым. Он был никаким.

Флэндри опустил койку и сел на нее.

— Что я могу вам предложить? — спросил он. — У нас обычный набор напитков и наркотиков. — Он протянул ей свой портсигар. — А может быть, вам угодно перекусить?

— Ничего.

Он внимательно посмотрел на нее. «Перестань, сынок, валять дурака. Слишком уж долго ты хранил свое целомудрие. Она, конечно, красива и… — Тут он наконец сообразил, в чем заключается истина. — Ты, небось, думаешь о ее возможной доступности… после того, что с ней недавно было. Забудь. Оставь свои хищные замашки для врагов».

Он медленно выговорил:

— Вы не хотите принять гостеприимство от Империи? Я прав? Пожалуйста, будьте благоразумны, миледи. Вы же знаете, что для того, чтобы жить, надо питаться, что вы и делали в доме Снелунда. Почему бы не поесть и сейчас? Мои намерения отнюдь не обязательно противоречат вашим интересам. Я доставил вас сюда, несмотря на сопряженный с этим риск, чтобы обсудить с вами ряд серьезных вопросов.

Она повернула к нему лицо. Их взгляды скрестились. После молчания, которое, казалось, длилось чуть ли не бесконечно, он увидел, что ее напряженность чуть ослабла.

— Спасибо, — сказала она. (Неужели ему показалось, что ее губы дрогнули и в уголках рта показался намек на улыбку?) — Сказать по правде, кофе и сандвич были бы вполне уместны.

Флэндри передал по интеркому распоряжение на камбуз. Кэтрин отказалась от сигареты, но разрешила ему курить. Он сделал несколько глубоких затяжек, а потом быстро сказал:

— Боюсь, удобства на эсминце оставляют желать лучшего. Конечно, вы останетесь в этой каюте. Я переселюсь к помощникам. Но мне придется оставить свою одежду и личные вещи там, где они находятся сейчас. Надеюсь, что стюард и я не доставим вам чрезмерного беспокойства тем, что время от времени будем появляться в этой каюте, быстро исчезая из нее. Питаться вы можете или здесь, или в столовой, как вам будет угодно. Я позабочусь, чтобы вы получили комбинезон… Извините, я не подумал о том, что может понадобиться женская одежда. И я очищу вам ящик для ваших вещей. Кстати, о ящике… — он встал и выдвинул один из ящиков стола. — Я его не закрываю. В нем нет ничего секретного, в том числе и в этом сувенире. — Он вынул из ящика мерсейский боевой нож. — Знаете, как обращаться с этим дешевым, но очень славным резаком? Могу продемонстрировать. Конечно, перед пулей, бластером или лучом станнера он не устоит. Но вы не поверите, как удобен он в рукопашной. — Флэндри снова поймал ее взгляд. — Будьте осторожны с ним, миледи, — произнес он очень тихо. — Вам нечего бояться на моем корабле. Но ведь ситуация может и измениться. Однако мне не хотелось бы, чтобы вы обращались с моим сувениром легкомысленно и ушли бы из этой Вселенной, когда в том нет никакой реальной необходимости.

Сквозь ее зубы со свистом вырвалось дыхание. Красная и белая краска сменяли друг друга на ее лице. Протянутая за ножом рука дрожала. Сначала она уронила руку, потом поднесла ее к глазам, сжав в кулак и стараясь изо всех сил не разрыдаться.

Флэндри повернулся к ней спиной и зарылся в аутентичное издание перевода «Гэндзи-Моногатари», который взял с собой для того, чтобы разогнать скуку в полете. Принесли еду. Когда Флэндри закрыл дверь за коком и поставил поднос на стол, Кэтрин Мак-Кормак уже успела полностью овладеть собой.

— А вы страйдер, сэр, — сказала она.

Он поднял бровь.

— Это энейское слово, — объяснила женщина. — Сильный, хороший человек… я бы перевела — джентльмен.

Он погладил усики.

— Скажем, несостоявшийся джентльмен. — Флэндри сел на койку. Их колени соприкасались. — Никаких разговоров за едой. Это отвратительное извращение. — Она вздрогнула. — А как насчет музыки? — быстро переменил он тему. — У меня плебейские вкусы, но я искренне пытался постигнуть то, что называется высоким искусством. — Доминик повозился с селектором. Раздалась радостная мелодия Eine Kleine Nachtmusik.[105]

— Как это прекрасно, — сказала Кэтрин, когда они кончили есть. — Это Терра?

— Да, еще до эры космических полетов. В наши дни в ядре Империи очень высоко ценится антиквариат — в широком смысле. Возрождается все — от фехтования до аллеманды… хм… от спортивных соревнований со шпагами до классических танцев. Тоска по прошлому, конечно, не дает в полной мере увидеть его красочность, жестокость, сложность. Впрочем, я не уверен, что все это было в действительности. Сами же прошлые проблемы уже похоронены.

— А наши еще нет. — Кэтрин быстро допила свою чашку кофе и со звоном поставила ее на пустую тарелку. — Если только они не похоронят нас. Давайте поговорим, Доминик Флэндри.

— Если вы готовы. — Он закурил новую сигарету.

— Я бы предпочла сделать это сейчас. Может, у нас не так уж много времени для того, чтобы вы могли решить, что делать со мной. — Русая головка поднялась. — Я чувствую себя возрожденной. Доброта пробуждает мои печали сильнее, чем удар.

— Как угодно, миледи. — «Ах, почему у меня нет такого очаровательного местного акцента!»

— Зачем вы спасли меня? — спросила она тихо. Флэндри долго и внимательно изучал горящий кончик сигареты.

— Вряд ли это можно назвать спасением, — произнес он наконец.

Кровь с ее лица снова схлынула.

— Избавление от Аарона Снелунда, — сказала Кэтрин, — это всегда спасение.

— Так плохо?

— Я бы покончила с собой, если б у меня была возможность. К сожалению, ее не было. Тогда я попыталась спасти свой рассудок, выдумывая способы убийства Снелунда. — Она беззвучно ломала пальцы, пока наконец не поняла, что делает. — Привычка, заимствованная у Хью, — пробормотала она и опустила руки с крепко сжатыми кулаками.

— Вы можете частично отомстить Снелунду, — сказал Флэндри, выпрямившись на койке. — Выслушайте меня, миледи. Я — оперативный агент разведки. Меня отправили изучить обстановку в секторе альфы Креста. Мне показалось, что вы можете рассказать мне о таких вещах, о которых больше никто не знает. Вот почему вы здесь. Учтите, что официально я не могу полагаться на ваши ничем не подкрепленные показания и что я не желаю прибегать к таким методам, как гипноз, для того, чтобы вырвать у вас эти показания против вашей воли. Но если вы солжете мне, это будет хуже для дела, чем если бы вы просто молчали. Хуже для нас обоих, поскольку я искренне намереваюсь вам помочь.

К ней уже вернулось спокойствие. Видно, она происходила из благородной семьи.

— Лгать я не стану, — пообещала она. — Что же касается показаний… то это зависит от обстоятельств. Верно ли то, что я слышала, — будто мой муж поднял мятеж?

— Да. Мы следуем за эскадрой, чья задача — подавить мятеж, захватить и оккупировать планеты, которые поддержали восставших, среди которых и ваша родная планета, милели.

— И вы находитесь на стороне имперцев?

— Я офицер Терранской Империи, это так.

— Но и Хью — тоже. Он… никогда не хотел… ничего, кроме добра своему народу, вернее всем народам, где бы они ни обитали. Если б вы сами тщательнее продумали ситуацию… Вы, я думаю…

— На это не следует рассчитывать, миледи. Но я выслушаю все, что вам заблагорассудится мне сообщить.

Она кивнула:

— Я расскажу все, что знаю. Потом, когда я окрепну, вы можете воспользоваться допросом под гипнозом, чтобы убедиться, что я не лгу. Я считаю, что могу вам довериться и что гипноз будет применен только для получения подтверждения моих слов, а не для глубокого зондажа памяти.

— Да, можете.

Несмотря на бедственное положение Кэтрин, Флэндри чувствовал возбуждение, все бушующие в нем чувства обострились. «Клянусь ледяным шаром Юпитера, я вышел на свежий след!»

Кэтрин выбирала слова тщательно и произносила их ровным тоном, нимало не колеблясь. За время всего последовавшего разговора с ее лица не сходила маска спокойствия.

— Хью никогда не замышлял предательства. Иначе я бы знала. Он добился для меня допуска к делам высшего уровня секретности, чтобы мы могли вместе обсуждать его служебные проблемы. Иногда мне даже удавалось подать ему интересную мысль. Мы оба были просто в бешенстве от тех бесчинств, которые творили бандиты Снелунда. Цивилизованные миры, подобные Энею, поначалу страдали лишь от несправедливых налогов.

Потом, конечно, появились и штрафы, и конфискации, и политические аресты — все больше и больше, — а уж когда политическая полиция была создана официально… Но все это пустяки по сравнению с тем, что творилось на многих отсталых мирах. У нас были связи и знакомства, в конце концов мы могли поднять на Терре шум, даже невзирая на то, что Снелунд — любимчик Императора. Но эти несчастные дикари…

Хью написал на Терру. Для начала он получил выговор за вмешательство в дела гражданской администрации. Но постепенно весомость его обвинений стала производить впечатление на бюрократическую систему. Он начал получать ответы от Адмиралтейства, требующие предоставления дальнейшей информации. Подобные документы доставлялись флотскими курьерами. Почте мы больше не доверяли. Хью и я целый год собирали факты — показания под присягой, фотографии, материалы аудиторских проверок, — которые не могли быть опровергнуты. Мы собирались лично отправиться на Терру, чтобы отвезти туда микрофильмы с досье.

Снелунд почуял грозу. Мы принимали меры предосторожности, но были новичками в конспирации и слежке, а вам и в страшном сне не приснится, как жутко и бессмысленно жить под колпаком у тайных агентов, когда нельзя даже словом перемолвиться… Снелунд официально потребовал, чтобы Хью явился к нему обсудить планы обороны наших передовых постов. Что ж, там действительно было тревожно, а Хью — не такой человек, чтобы оставить их без помощи. Я больше, чем он, опасалась ловушки, но все же последовала за ним. Мы в последние дни старались держаться вместе. Однако я предупредила старшего адъютанта Хью и старинного друга моей семьи капитана Олифанта. Он должен был быть наготове в случае предательства. Мы остановились во дворце. Это нормальная процедура при визитах гостей высокого ранга. На вторую ночь, когда мы готовились ложиться спать, нас арестовал отряд стражи.

Меня отвели в личные покои Снелунда. Неважно, что было потом. Но через некоторое время я заметила, что он склонен к бахвальству. Притворяться, что я изменила к нему отношение, смысла не было. Наоборот, он был в восторге, когда получал возможность еще чем-то помучить меня. Это доставляло ему наслаждение — было приятным развлечением. Нанести болезненный удар в правильно выбранный момент. Я, конечно, не думала, что когда-нибудь смогу передать кому-то то, что он мне говорил. Ведь он сказал, что от него я уйду с начисто промытыми мозгами, со стертым сознанием. Но надежда… И как же я счастлива сейчас: есть хоть один процент вероятности, что эта надежда осуществится.

Она остановилась. Глаза были сухи, как у рептилии. Они, казалось, смотрели сквозь Флэндри.

— Никогда не предполагал, что губернаторские доходы предназначались только для обеспечения его пожизненной карьеры, — сказал еле слышно Флэндри. — Что же он задумал?

— Возвращение. Назад к трону. Быть кукловодом, прячущимся в складках императорской мантии.

— Хм. А его величеству это известно?

— Снелунд похвалялся, что они задумали это вместе, еще до того, как он отбыл сюда, он утверждал, что они с Императором находились в непрерывном прямом контакте.

Флэндри ощутил острую боль. Догоревшая сигарета обожгла ему пальцы. Он швырнул ее в утилизатор и закурил новую.

— Вообще говоря, я никогда не верил, что в мозгах нашего Джосипа есть хоть три извилины, способные как-то взаимодействовать друг с другом. Но, разумеется, братишка Снелунд дал Императору возможность ощущать себя почти гением. Такие приемчики входят в систему манипулирования личностью.

Теперь Кэтрин снова увидела собеседника.

— И вы говорите такие вещи?!

— Если вы об этом сообщите, я буду уничтожен за lese-majeste,[106] — признался Флэндри. — Но я почему-то сомневаюсь, что вы захотите это сделать.

— Конечно, нет! Потому что вы… — Она вовремя спохватилась.

Он подумал: «Я вовсе не пытался вводить ее в заблуждение. Но видно, это получилось само собой, раз она рассчитывает, что я присоединюсь к жалкому мятежу ее мужа. Что ж, это склонит ее к сотрудничеству, что пойдет на пользу делу, а также на несколько дней сделает ее счастливой».

— Частично техническая сторона заговора мне ясна, — сказал он. — Император хочет получить своего Аарона обратно. Дорогой Аарончик указывает ему, что для этого из сектора альфа Креста придется выдоить колоссальные суммы. Имея их, он скупит на корню избирателей, средства массовой информации, сможет манипулировать событиями, возможно, организовать несколько политических убийств… пока большинство в Политическом Совете не переметнется на его сторону.

Следовательно, от трона идут распоряжения к некоторому числу могущественных, тщательно отобранных людей. Факты, касающиеся губернаторства Снелунда, кладутся под сукно, распоряжения об их расследовании отправляются в долгий ящик, или же дела, если они все же начаты, затягиваются с помощью различных ухищрений. Именно так. Я это испытал на собственной шкуре. — Он нахмурился. — Но скандал таких масштабов не может вечно оставаться тайной. Ведь все основано на том, что огромное число людей должно встать на сторону Снелунда, счесть его за всесильного серого кардинала… при условии, что не понимают, что он тут творит. А если понимают, то могут принять собственные меры, хотя бы из боязни, что он потом расправится с ними.

Снелунд, к сожалению, не дурак. Возможно, ни один важный и могучий военачальник, ни один видный государственный деятель не может сбросить его с пьедестала. Но рой мелких дрянных бухгалтеришек и шпиков — этих одолеть труднее. Наверняка у него должен быть план, как с ними совладать. Так какой же?

— Гражданская война, — ответила ему Кэтрин.

— Как? — Флэндри выронил сигарету.

— Снелунд вовсе не желает, чтобы эта армада одержала легкую и скорую победу. Ему нужна долгая кампания, где планеты одна за другой будут подвергаться атакам: в этом случае руки у него будут развязаны. Но предположим (хотя я в этом и сомневаюсь), что ваш адмирал разобьет Хью одним ударом. Тогда у Снелунда останется процесс умиротворения, которым будут ведать его наемники, а они уже сейчас получили указания, как и что им надлежит делать.

А потом он их распустит, вместе со своими личными войсками. Набирал же он их из отбросов общества по всей Империи, и они расползутся по своим норам, тем самым навсегда исчезнув из виду. Ответственность за мятеж он возложит на подрывные элементы, а сам предстанет героем, вождем и спасителем Пограничья.

Кэтрин вздохнула:

— О да, конечно, он понимает, что какие-то концы останутся необрубленными. Но он не считает их опасными, тем более что некоторые он оставит умышленно.

— Риск есть, и значительный, — задумчиво сказал Флэндри. — Но, Кришна, ставки в этой игре будь здоров!

— Мерсейский кризис оказался ему в высшей степени на руку, — продолжала Кэтрин Мак-Кормак. — Все внимание приковано к тому региону, большая часть Космофлота ушла туда же. Снелунд хотел убрать Хью с дороги и потому, что тот представлял для него опасность, и из-за того, что это давало ему возможность мучить энейцев, пока те не восстанут и подожгут тем самым запал для гражданской войны. Для сектора Хью был больше чем просто командующий флотом. Он еще Архонт Илиона, что ставит его выше всех на планете, кроме резидента. По закону наш кабинет смог ему присвоить лишь должность советника-эксперта, но фактически он стал спикером во всем, кроме титула, а по сути возглавлял сопротивление клевретам Снелунда. Как известно, энейцы традиционно задают тон всем планетам-колониям терран в этом секторе и многим негуманоидным тоже. — К Кэтрин возвращалась жизнь. Ее ноздри трепетали. — Но Снелунд никогда не думал, что Хью возьмется за оружие.

Флэндри раздавил уроненный окурок каблуком и сказал:

— Боюсь, Империя не сможет позволить мятежникам победить, какими бы благородными целями они ни руководствовались.

— Но ведь они узнают истину, — запротестовала Кэтрин.

— В лучшем случае они получат ваши показания, — ответил он. — А вы перенесли множество тягот. Вас долго держали на наркотиках, вам, среди всего прочего, промывали мозги, верно? — Он видел, как она прикусила губу. — К сожалению, я должен напомнить вам об этом, миледи, ибо с моей стороны было бы подло оставить вас во власти сладких сновидений, которые неминуемо должны развеяться. Сам факт, что вы искренне верите, будто Снелунд излагал вам свои планы, ровным счетом ничего не доказывает. Так — путаница в голове, паранойя, намеренное навязывание фальшивых представлений агентами, решившими дискредитировать губернатора… Любой хитрый адвокат или ловкий психиатр разорвут ваши показания в клочки. Вы не пройдете даже барьера в виде первого следователя, отбирающего свидетелей для судебного разбирательства.

Она смотрела на него так, будто получила пощечину.

— И вы мне тоже не верите?

— Хочу верить, — ответил Флэндри. — И среди прочего потому, что ваши показания намекают, где и как надо искать доказательства, которые не смогут быть отброшены или опровергнуты. Да, я отправлю капсулы с вашими закодированными сообщениями в различные стратегически важные инстанции и места.

— Вы не собираетесь возвращаться домой?

— А зачем, если слова, написанные мной, могут иметь больший вес, чем сказанные вами? Хотя разница в весе у них и не так уж велика, чтобы на этом строить расчеты. — Флэндри еще раз выстроил боевые порядки своих доводов. Они выглядели не такими уж надежными и убедительными. — Понимаете, — сказал он, — голословные обвинения стоят недорого. Значит, нужны улики. Горы улик, если вы хотите взять за шкирку любимчика Императора и тех шишкарей, что хотят стать еще важнее, оказав ему поддержку. И… Снелунд прав… планета, которая испытала удары современного оружия, вряд ли может представить весомые доказательства… их там просто не останется. Нет, я думаю, что следующая остановка этого корабля будет на Энее.

— Что такое?

— Я попробую побеседовать с вашим супругом, миледи. Я надеюсь, что вам удастся уговорить его сложить оружие. А уж тогда мы, возможно, сможем предъявить нечто такое, с помощью чего Аарона Снелунда можно будет поджарить по всем правилам юриспруденции.

Глава 6

Звезда Вергилий относится к классу F7, ее масса чуть больше, чем у Сола, по светимости она превосходит его в полтора раза, и в ее излучении гораздо выше доля ультрафиолетовых лучей. Эней — четвертая планета. Она совершает оборот вокруг своей звезды за 1,73 стандартных года на среднем расстоянии от нее, равном 1,50 астрономических единиц, благодаря чему получает на треть меньше излучения, чем Земля. Средний диаметр планеты 10700 километров, масса 0,45 массы Терры, благодаря чему сила тяжести у поверхности составляет 0,635 g. Этого достаточно, чтобы удержать пригодную для дыхания человека атмосферу, сравнимую на равнинах с атмосферой Денверского Комплекса, а в горах — с Альтиплано в Перу. При этом следует помнить, что замедленное вращение создает пониженный градиент плотности, а это определяет и слабость горообразовательных процессов, вследствие чего высоких гор на Энее нет. Бесчисленные века молекулы воды оседали в разреженной атмосфере и подвергались воздействию квантов энергии. Водород уходил в космос, а кислород не обнаруживал тенденции окислять минералы. Поэтому от океанов мало что осталось, а площадь пустынь все росла.

Сначала главной причиной колонизации Энея был научный интерес: удивительные расы, обитавшие на соседней планете, Дидоне, которая сама по себе не являлась тем миром, где бы хотел поселиться человек со своей семьей. Конечно, на Энее оседали разные люди, но доминировал исследовательско-интеллектуальный контингент. Затем настали Смутные Времена, и энейцам пришлось бороться за выживание, ибо они на несколько поколений были отрезаны от Терры. Они адаптировались.

В результате сформировалось население более энергичное и одаренное, общество, отмеченное сильным чувством патриотизма и уважения к науке, чем в большинстве других миров. Когда цивилизация вернулась в сектор альфы Креста, Эней стал местным лидером. И до настоящего времени Университет Вергилия в Новом Риме привлекает студентов и ученых с самых отдаленных миров, какие только можно вообразить.

В конце концов Империя решила, что правильная организация этого важнейшего сектора требует, чтобы независимости Энея был положен конец. Интриги и сила убеждения привели этот процесс к желанному концу. Сотню лет спустя какое-то недовольство еще тлело, хотя общество согласилось с тем, что инкорпорирование Энея в Империю в целом желательно и что планета поставляет Терре множество талантливых ученых и военачальников.

Военно-интеллектуальные традиции существуют и по сей день. Каждый энеец тренируется во владении оружием, включая и женщин, которые воспользовались преимуществами низкой силы тяжести. Старинные баронские семьи все еще задают тон. Их титулы, возможно, и не признаются аристократией Терры, но они признаны собственным народом. Все они владеют крепостями и огромными землями. Из этих семей вышло очень много офицеров и профессоров Университета. Отчасти это связано с тем, что они выбирали себе жен и мужей независимо от социального статуса последних. На самых верхних уровнях энейское общество сурово и аскетично, хотя и там занимаются спортом, находят время для развлечений и других форм отдыха. На нижних же этажах общества веселья больше, но манеры все равно несравненно лучше, чем на Терре.

Данное описание содержит много фактов, но опускает самый важный: для четырехсот миллионов человек Эней был Домом.

Солнце почти зашло. Золотые лучи ложились поперек равнины Антонина — бывшего морского дна, — превращая рощи и плантации в мозаику теней и зеленовато-голубых пятен, вспыхивая на зеркалах каналов и зажигая огнем туманную дымку, поднимавшуюся над солеными болотами. На востоке лучи солнца высвечивали пропасти и утесы — там древний Илионский Шельф вздымал многоярусные, изъеденные эрозией лабиринты пурпурных, розовых, охряных, желто-коричневых утесов к королевской мантии ярко-синего неба. Дальняя луна — Лавиния — выглядела как холодный небольшой рожок, подвешенный над этим горным массивом.

Ветер тоже был холоден. Его свист сливался с отдаленным шумом водопада, со стуком копыт, звоном и поскрипыванием упряжи коней, осторожно ступавших по крутой каменистой тропе. Это были лошади энейской породы — косматые, поджарые. Их побежка, выработанная в условиях сравнительно невысокой силы тяжести, казалась более медленной, чем была на самом деле.

На передней ехал Хью Мак-Кормак. Его сопровождали трое сыновей от первой жены. Предлогом для их поездки служила охота на волкопауков, но добычи не было, что никак не отражалось на настроении всадников. На самом же деле им просто хотелось побыть вместе и поскакать по этим обширным пространствам, которые издавна находились во владении их рода. Другого такого шанса у них могло и не быть.

Небо прочертили широко распахнутые крылья вулча. Джон вскинул ружье. Отец повернул к нему лицо.

— Не надо, — сказал, он. — Пусть живет.

— Прибережем смерть для терран, а? — спросил Боб. В свои девять (шестнадцать стандартных) лет он был поражен внезапным открытием, что его Вселенная далеко не так проста, как преподавали в школе.

«Ничего, он быстро повзрослеет, — подумал Мак-Кормак. — Хороший мальчуган. И остальные тоже. Да и сестры не хуже. Иначе и быть не может, если их матерью была Рамона».

— Я вообще не люблю убивать кого-либо без нужды, — сказал он. — Даже война не для этого.

— Ну, не знаю, — вмешался Колин — самый старший. Так как в дальнейшем он должен был стать Архонтом Илиона, семейный обычай мешал ему пойти на военную службу. Сам Хью Мак-Кормак унаследовал этот титул после смерти старшего брата, который попал в песчаную бурю и умер бездетным. Возможно, планетологические исследования Колина в системе Вергилия не удовлетворяли его врожденной любознательности. — Тебя не было тут, отец, когда волна революции докатилась до Нового Рима. Но я видел толпы самых добродушных обыкновенных граждан, которые охотились на прихвостней Снелунда из политической полиции, хватали их, подвешивали за руки и забивали до смерти. И все считали, что так и надо. Мне и сейчас так кажется, как вспомню, что они тут творили.

— И сам Снелунд подохнет так же, если я его поймаю! — с пылом заявил Джон.

— Нет! — рявкнул Мак-Кормак. — Вы не должны опускаться до его уровня. Он будет убит так же просто, как мы убиваем бешеных собак. А его прислужников мы станем судить справедливым судом. Существуют же разные степени виновности!

— Если, конечно, нам удастся выловить этих вшей, — пробормотал Боб.

Мак-Кормак невольно подумал о том множестве солнц и миров, среди которых прошла его жизнь, и сказал:

— Вполне возможно, что большинству удастся бежать. Ну и что? У нас найдутся дела поважнее, нежели месть.

Некоторое время они ехали молча. Тропа вывела их на одно из степных плато, где слилась с мощеной дорогой, ведущей к Виндхоуму. Почвы тут были мощные, смытые с окружающих высот, и растительность процветала, резко контрастируя с редкими карликовыми кустарниками на эродированных склонах. Трава одевала землю почти так же плотно, как культурные растения на бывшем морском дне. Это была преимущественно огневка, чьи зазубренные листья окаймлялись алой полосой. Кое-где блестели побеги кинжальника, а иногда ветер клонил кисточки перьевицы. Стебли растений к ночи, когда температура падала, скручивались и приникали к земле, образуя пружинистую, сохраняющую тепло подстилку. Кое-где росли деревья, и не только низкие, твердые, как железо, местные породы, но и ввезенные с других планет дубы, кедры, расмин. Ветер доносил ароматы. Справа поднимался к небу столб дыма из трубы каменного фермерского дома. Помещичьи латифундии, обрабатываемые роботами, на Энее считались невыгодными, что очень радовало Мак-Кормака. Он всем нутром чувствовал, что здоровое общество нуждается в йоменах.

Колин пришпорил лошадь и поравнялся с отцом. В четких юношеских чертах ясно читалась тревога.

— Отец… — начал он и умолк.

— Ну, говори же, — ответил Мак-Кормак.

— Отец, ты не думаешь… Ты и в самом деле думаешь, что мы это осилим?

— Не знаю, — сказал Мак-Кормак. — Мы будем действовать как положено мужчинам, вот и все.

— Но… сделать тебя Императором…

Мак-Кормак снова ощутил, как ничтожно мало шансов он имел, чтобы поговорить со своими близкими, с тех пор, как его освободители доставили его на Эней. Слишком много дел, и какой-нибудь жалкий час, когда наконец ничто не требует внимания адмирала, необходимо отдавать сну. Нынешний день он буквально украл удел.

— Пожалуйста, не воображай, что мне нравится эта работенка, — сказал он. — Вы же не были на Терре. А я был. И мне она отвратительна. Я никогда не был счастливее, чем в тот раз, когда меня перевели с Терры сюда — в родные мне места.

«Имперская рутина, — промелькнуло у него в уме. — Переводить карьеристов из одного региона в другой. А в конце концов, если это возможно, возвращать их в те сектора, откуда они родом. Теория: они будут защищать свои родные пепелища свирепей, нежели защищали бы чужие. Практика: когда назревает мятеж, то многие офицеры Флота, равно как и гражданские чиновники, осознают, что их родина для них важнее Терры, которую кое-кто из них и в глаза не видал. Проблема-то вот в чем: одержав победу, поломаю ли я эту практику, как безусловно сделает Джосип, если победит его адмирал?»

— Но тогда зачем? — спросил Колин.

— А что я мог еще предпринять? — ответил Мак-Кормак вопросом на вопрос.

— Ну, — свобода…

— Нет, Империя еще не настолько обветшала, чтобы позволить себе развалиться на части. А если бы позволила она, то не позволю я. Разве ты не видишь, что она — единственная преграда между цивилизацией… нашей цивилизацией… и Долгой Ночью?

Что касается протеста военных, то он может стимулировать политические изменения, но Империя никогда не позволит себе простить вожаков. С тем же успехом можно было бы предложить всем недовольным поднять пальбу. Это только приблизило бы тот кошмар, который начнется с распадом Империи. А кроме того… — Костяшки пальцев адмирала побелели — с такой силой он сжал поводья. — Это не вернуло бы Кэтрин, если у нас есть хоть капля надежды на ее спасение.

— Значит, ты собираешься сохранить Империю и хочешь лишь захватить в ней власть, — быстро произнес Колин. Его стремление увести мысли отца от мачехи, находящейся в заточении, было столь очевидно, что сердце Мак-Кормака пронзила острая боль. — Я на твоей стороне. Ты это знаешь. Я уверен, ты вдохнешь в Империю новую жизнь и будешь самым лучшим императором со времен Исаму Великого, может быть, и самого Мануэля Первого, и я принесу ради этого в жертву не только себя, но и жену и сына. Только… достижима ли эта цель? — Он повел рукой, охватывая горизонт. — Империя так огромна!

И будто в ответ на эти слова Вергилий ушел за горизонт. В атмосфере Энея сумерек как таковых не бывало: Альфа и бета Креста ослепительно засверкали, тут же вспыхнули еще тысячи звезд и морозный иней Млечного Пути. Обрыв Шельфа справа сделался бархатно-черным, но Лавиния продолжала серебрить дно моря под утесами, громоздившимися слева. Колючий ветер пискнул, как испуганный мышонок.

Мак-Кормак ответил:

— Революции необходим лидер, и выбор пал на меня. Зачем нам ложная скромность? Я контролирую правительство на главной планете этого сектора. Мой послужной список доказывает, что я — лучший стратег, которым располагает Империя. Мои люди знают, что я сурово отношусь к крупным промахам, снисходителен к мелочам и во всех случаях стараюсь действовать справедливо. То же самое известно еще сотням планет, населенных людьми и негуманоидами. Если бы я считал иначе, то никому пользы этим не принес бы.

— Но как… — Голос Колина прервался. Лунный свет дрожал на его кожаной куртке и окованной серебром луке седла.

— Мы захватим контроль над этим сектором, — ответил ему Мак-Кормак. — Тут главная проблема — разбить силы Джосипа. Как только это будет сделано, каждый более или менее значимый мир в радиусе десяти световых лет перейдет на нашу сторону. Потом… Мне эта идея самому не слишком по душе, но я знаю, где и как обрести союзников-варваров. Я говорю не о тех нескольких кораблях с Дартана, которые я уже нанял. Нет, речь идет о настоящих диких воинах из глубинных варварских регионов. Не беспокойся, я не дам им разбойничать и не позволю поселиться здесь, даже если они принесут клятву верности. Это будут просто наемники, которым мы будем платить из налоговых сумм.

Весь имперский Флот выйти против нас не сможет. У него слишком много других неотложных дел. Если мы будем действовать быстро и жестко, мы сумеем отразить те силы, которые попытаются нас атаковать.

А потом… Я не могу загадывать так далеко. Надеюсь, нам удастся создать хорошо управляемый сектор, который послужит своего рода образцом. Это, как я считаю, может подкрепить наше требование: покончить с коррупцией и тиранией, попытаться начать все сначала с новой династией и под флагом давно ожидаемых реформ… Империи нужен толчок, нам необходим тот снежный ком, который повлечет за собой лавину. А тогда уже никакие пушки нас не остановят, хотя бы потому, что большая часть их будет на нашей стороне.

«Почему я говорю о лавине? — возмутился его разум. — Кто видел снег на Энее? Разве что тонкий покров, который сметает ветер в полярные зимы?»

Они объехали рощу и увидели замок. Виндхоум стоял на том месте, которое когда-то было высоким мысом, а теперь стало огромной скалой, обрывающейся в головокружительную пропасть. В черной массе замка желтыми огнями светились окна, обрисовывая очертания стен и башен. Река Вилдфосс глухо ревела на порогах.

Однако глаза Мак-Кормака не сразу привлекло это зрелище. Его взор не мог оторваться от плоско уходящей к горизонту равнины Антонина прямо у них под ногами. Над последним чуть зеленоватым отблеском заката, над бледным отсветом короткой вечерней зари чистым белым огнем полыхала Дидона — вечерняя звезда.

«Это там работала ксенологом Кэтрин, в тамошних джунглях она занималась исследованиями до того часа, когда мы встретились с нею пять лет назад. Нет, прошло три энейских года. Неужели я так долго прожил в Империи, что стал забывать счет времени на родной планете? И мы полюбили друг друга и поженились. Ты всегда мечтала о собственных детях, Кэтрин, дорогая, и мы собирались их завести, но всегда подворачивались какие-то дела, и вот теперь…»

И он вознес благодарность своему Железному Богу за то, что в этих широтах нельзя наблюдать солнце Ллинатавра. Горло сжимала петля непролитых слез. Мак-Кормак погнал лошадь галопом.

Прежде чем достичь ворот замка, дорога пересекала обработанные поля. На лужайке перед самым входом разбил лагерь караван бродячих актеров. Повозки сгрудились в стороне, сумрак почти скрывал их. Свет из окон замка падал только на ярко раскрашенные полосатые полотнища шатров, плещущиеся в воздухе флаги и еще не законченные большие палатки. Мужчины, женщины и дети сновали вокруг костров. Музыка и топот пляшущих ног смолкли, как только господин замка подъехал, и люди почтительно склонились перед ним. Завтра эти бродячие бедняки откроют свой цирк… и он соберет всех бездельников в радиусе ста километров. И это несмотря на то, что бронированный кулак Империи уже занесен.

«Не понимаю я этого», — подумал Мак-Кормак.

Копыта коней звонко процокали по плитам двора. Грум принял поводья. Мак-Кормак спрыгнул на землю. Повсюду видна стража — преимущественно флотские последнего набора и слуги семьи Мак-Кормак, которые подозрительно поглядывали друг на друга. Из башни поспешно вышел капитан Эдгар Олифант. Хотя Мак-Кормак в роли Императора произвел его в адмиралы, он до сих пор даже не подумал о том, что пора сменить капитанские звезды на погонах. Он только добавил нарукавную повязку цветов Илиона.

— С возвращением, сэр! — воскликнул он. — А я уже собирался послать за вами поисковую группу.

Мак-Кормак через силу усмехнулся:

— Клянусь космосом, неужто вы полагаете, будто я или мои мальчики можем заблудиться в собственных наследственных владениях?

— Н-н-нет. Нет, сэр. Но если вы разрешите мне быть откровенным, то разумно ли ездить так вот — безо всякого эскорта?

Мак-Кормак пожал плечами:

— Со всем этим мне придется мириться позже — на Терре. А пока оставьте мне хоть немного свободы. — Приглядевшись к офицеру, он добавил: — У вас какие-то новости?

— Да, сэр. Известие пришло только два часа назад. Не пожелает ли адмирал… э-э-э… Император следовать за мной?

Мак-Кормак постарался послать сыновьям как можно более горестный взгляд. В душе же он вовсе не жалел, что та ответственность, которую он взвалил на свои плечи еще на орбите, снова взывает к нему.

Старинная, исполненная достоинства обстановка кабинета Архонта Илиона за последние несколько недель полностью исчезла под напором новых предметов: аппаратуры связи, компьютеров, электронных сейфов и сканеров. Мак-Кормак погрузился в кресло, стоявшее у старого облезлого стола. По крайней мере оно было его давним знакомым.

— Ну? — спросил он. Олифант прикрыл дверь.

— Первое сообщение было проверено и подтверждено двумя разведывательными кораблями, — сказал он — Имперская армада приближается. Она будет здесь примерно через три дня. — Было, в общем, безразлично, что имел в виду Олифант — стандартные сутки или двадцатичасовой оборот Энея.

Мак-Кормак кивнул.

— Я не сомневался в правильности первого сообщения, — сказал он. — Наши планы остаются прежними. Завтра в шесть ноль-ноль по времени Нового Рима я поднимусь на борт флагмана. Через два часа после этого наши силы уйдут в поход.

— Но вы уверены, сэр, что неприятель не оккупирует Эней?

— Нет. Но я был бы очень удивлен, если бы он на это пошел. Какой смысл? Ни меня, ни моих родных, которых можно было бы захватить в плен, тут не будет. Я принял меры, чтобы это стало известным неприятелю, как только он сюда заявится. А какую еще добычу он сможет взять на Энее до того, как закончится битва? Тот, кто одержит победу в космосе, может очень быстро прибрать к рукам любые планеты. А до того… нужно ли тратить силы, которые остро нужны в другом месте, на то, чтоб захватить такое осиное гнездо, как этот мир? Уж если оккупировать, так всерьез. Я полагаю, что неприятель уйдет из системы Вергилия в ту же минуту, как узнает, что мы не собираемся тут защищаться, что мы ушли, чтоб захватить истинное сокровище — Сатану.

— Но наши силы прикрытия, сэр… — начал с сомнением в голосе Олифант.

— Вы имеете в виду защиту внепланетных баз типа Порт-Фредериксена? Там всего по одному легковооруженному кораблю, главным образом, чтобы предотвращать случайные разрушения.

— Нет, сэр, я думаю о наших межпланетных патрулях. Какая роль отведена им?

— Это всего лишь наемники из Дартана. У них нет другого назначения, кроме как отвлечь внимание неприятеля и выиграть время для нашего флота, — ответил Мак-Кормак. («Неужели же я в самом деле не сказал ему обо всем этом? Что же еще я успел проморгать с тех пор, как лавина подхватила меня? Нет, все правильно, Олифант слишком погряз во всевозможных административных мелочах на планете».) — Несколько кораблей оставлены в космосе с приказом атаковать любое судно Джосипа, которое им попадется. Это будут, конечно, слабовооруженные разведчики, которых нетрудно уничтожить. Те, что спасутся, сообщат об этом начальству. Я хорошо изучил образ мыслей Пиккенса. Он решит, что мы хотим обороняться где-то в окрестностях Вергилия, и с сугубой осторожностью станет пробираться вперед, благодаря чему и не заметит нашего полета к бете Креста. — «Ох, добрый старина Пиккенс, всегда приносивший цветы Кэтрин, когда мы приглашали его на обед! Неужели же мне придется использовать против тебя то, что я узнал о твоем характере во времена нашей дружбы?»

— Что ж… Император — вы, сэр. — Олифант указал на аппаратуру, гулящую на разные голоса. — Дел, как всегда, невпроворот. Мы тут в штабе делали все, что могли, но ряд вопросов требует вашего внимания.

— Займусь ими еще до ужина, — сказал Мак-Кормак. — Но потом будьте под рукой, на случай, если мне понадобится ваша консультация.

— Есть, сэр! — Олифант отдал честь и вышел.

Мак-Кормак не сразу занялся аппаратурой связи. Сначала он вышел на балкон. С балкона открывался вид на скалы и на обширные богатые земли к востоку от них. Креуса — ближняя из лун — должна была вот-вот взойти. Адмирал наполнил легкие прохладным сухим воздухом и стал ждать.

Почти полный диск спутника внезапно выскользнул из-за горизонта. Порожденные им тени двигались с доступной глазу быстротой. Луна всходила так поспешно, что скоро должна была перейти в следующую фазу. Затопленный этим живым белым светом океан Антонина, казалось, вновь обрел свои испарившиеся воды. И вот уже по просторам моря бежит волна, и снова прибой обрушивается на подножие мыса Виндхоум…

«Ты часто вспоминала об этом. Ты любила эти минуты сильнее всего в тот год, что мы провели здесь вместе. Кэтрин, дорогая, придется ли тебе любоваться этим еще хоть раз?..»

Глава 7

Когда Вергилий превратился в отчетливо видимый невооруженным глазом яркий кружок, «Азиенна» выключила гиперпривод и пошла на одних антигравах. Каждый датчик был установлен на режим повышенной чувствительности, но ни один не уловил ничего, кроме бесконечного шепота энергетических потоков космоса.

— Даже радиопередач нет? — спросил Флэндри.

— Пока нет, — ответил голос Ровиана. Флэндри выключил интерком.

— Надо бы мне самому быть на мостике, — пробормотал он. — И чего я торчу тут в моей… прошу прощения, в вашей каюте?

— Собираете разведданные, — с легкой улыбкой сказала женщина.

— Ну разве что! Но почему такая полная тишина? Неужели вся система эвакуирована?

— Вряд ли. Но, надо полагать, им известно, что неприятель дня через два-три будет здесь, Хью совершенно гениально оперирует разведывательными кораблями. Впрочем, он хорош и во всем остальном.

Флэндри бросил на нее острый взгляд. Слишком встревоженный, чтобы сидеть на месте, слишком смущенный, чтобы ходить, он стоял у притолоки и выстукивал пальцами дробь на филенке. Кэтрин Мак-Кормак сидела на единственном стуле. Она выглядела совершенно спокойной.

И не удивительно. Ей же не оставалось ничего другого, как спать все то время, что истекло между их первым разговором и этим. По-видимому, сон неплохо залечил ущерб, причиненный ее плоти, а возможно, и ее разуму. Зато на него в это время свалилось множество всяких хлопот. Даже принять решение обогнать флот, идя все время на квазискорости, чтобы доставить пленницу к главарю мятежников, было делом отнюдь не легким. У Флэндри не было даже намека на право ведения переговоров. Его действия можно было бы хоть как-то оправдать лишь невообразимо свободным толкованием полученных им распоряжений. Разве прощупывание руководителя восстания не представляет интереса, и разве присутствие его жены не создает для этого совершенно исключительной возможности?

«Но почему же любовь, прозвучавшая в ее голосе, так волнует меня?» — удивился Флэндри.

Вместо этого он сказал:

— Моя гениальность заключается в красноречии, но она не спасет мою корму от порки, если наш маневр не принесет хоть каких-то дивидендов.

Ее глаза цвета медной зелени под янтарными прядями волос твердо глянули ему в лицо.

— Вы не заставите Хью сдаться, — предупредила она. — Мне никогда не удавалось заставить его отступить, о чем бы ни шла речь. Его расстреляют, правда?

Флэндри слегка изменил позу. Под мышками выступил горячий пот.

— Ну… просьба о помиловании…

Ему еще никогда не приходилось слышать такой мрачный смех.

— Пожалуйста, капитан, избавьте нас обоих от подобных выражений. Я, конечно, всего лишь уроженка колонии и юношеские годы вплоть до замужества провела, изучая живых существ, которые интересуются людьми еще меньше, чем имириты, но все же я учила историю, а в бытность мою первой леди Флота мне довелось многое повидать. Империя просто не может пощадить Хью. — На мгновение ее голос дрогнул. — И я… скорее предпочла бы, чтобы он умер, нежели видеть его рабом с промытым мозгом или пожизненным заключенным… Такого гордого бизона, как он…

Флэндри взял новую сигарету, хотя во рту было горько от табачного дыма.

— Моя идея, миледи, состоит в том, чтобы вы рассказали ему о том, что вам известно. Как минимум, он, возможно, не захочет подыгрывать Снелунду. Он может отказаться от решения дать бой вблизи тех планет, которые Снелунд очень хотел бы подвергнуть бомбардировке.

— Но без баз, без источников снабжения… — Она прерывисто вздохнула. Вздох приподнял на пышной груди надетый на ней простой комбинезон так, что Флэндри опять бросило в дрожь.

— Что ж, поговорить, конечно, можно, — сказала она грустно. Напускная уверенность покинула ее. Она чуть не протянула к Флэндри руки. — Капитан… вот если б вы отпустили меня…

Доминик отвернулся и покачал головой:

— Извините, миледи. Против вас выдвинуты серьезные обвинения, вы не оправданы и не прощены. Единственная причина, по которой я могу вас отпустить, — это то, что в обмен ваш муж сложит оружие, однако вы говорите, что об этом и думать нечего. Поймите, я никогда не отдам вас Снелунду. Я скорее присоединюсь к мятежникам, чем сделаю это. Вы отправитесь со мной на Терру. Вы расскажете там о мучениях, которые терпели по вине Снелунда, и о том, чем он перед вами бахвалился… Это может создать для него определенные трудности. Как минимум эти рассказы привлекут к вам симпатии людей, достаточно могущественных, чтобы защитить вас…

Случайно взглянув на нее, он поразился, увидев, что вся кровь отхлынула от ее лица. Ее глаза были пусты, на коже выступили крупные капли пота.

— Миледи! — Он отшвырнул сигарету, сделал к ней два быстрых шага и тут же остановился. — Что случилось? — Он положил ей ладонь на лоб. Тот был холоден как лед. Такими же были и руки, когда его ладони сами собой скользнули по ее плечам и рукам. Флэндри сжал их и стал массировать. — Миледи!

Кэтрин Мак-Кормак едва заметно шевельнулась.

— Стимтаблетку, — еле слышно пробормотала она. Доминик было подумал, не обратиться ли к судовому врачу, потом отказался от этого и подал ей таблетку вместе со стаканом воды. Она проглотила все одним глотком. Когда он увидел, что трупная бледность уходит, а дыхание выравнивается, бурная радость охватила Флэндри.

— Извините меня, — сказала она еле слышно. Ее слова почти заглушались шумом двигателей. — Все вспомнилось так внезапно…

— Я сказал то, чего не надо было говорить, — с трудом выдавил он, глубоко потрясенный случившимся.

— Это не ваша вина. — Ее глаза не могли оторваться от палубы. Даже сейчас он не мог не заметить, как четко вырисовываются длинные ресницы на ее бронзовой коже. — Нравы Терры отличны от наших. Для вас то, что произошло со мной… это несчастье, очень тяжелое, да, но не какое-то там омерзительное, от которого я никогда уже не смогу очиститься, не такое, которое заставляет меня думать, захочу ли я когда-нибудь снова увидеть своего Хью… Возможно, вы поняли бы лучше, если бы я рассказала вам, сколько раз он прибегал к наркотикам и мозговому зондажу… Снова и снова я погружалась в кошмары, теряла способность мыслить, теряла возможность понимать, я это или не я. Лишалась воли, превращалась в животное, выполняющее его капризы, чтобы избежать боли…

«Я не должен это слушать, — думал Флэндри. — Она не стала бы говорить такое, владей она собой. Надо уходить».

— Миледи, — предпринял он попытку. — Вы совершенно правильно сказали, что это были не вы. Вот так и следует к этому относиться. И если ваш муж хотя бы наполовину таков, как вы говорите, он именно так и поступит.

Какое-то время она сидела как каменная. Стимулятор действовал на нее быстрее, чем на других: по-видимому, у нее не было привычки к возбуждающим препаратам. Наконец она подняла голову. Лицо еще горело, но крупное тело, казалось, постепенно утрачивало былую напряженность. Она улыбнулась:

— Вы действительно страйдер.

— Хм… Теперь вам хорошо?

— Во всяком случае лучше. Можем мы поговорить о делах?

Флэндри незаметно облегченно вздохнул. У него все еще тряслись поджилки, когда он уселся на койку и закурил новую сигарету.

— Да, мне бы этого очень хотелось, — сказал он. — Начнем с того, что у нас в определенном смысле есть общие интересы, а информация, которой вы владеете, может помочь нам продолжить нашу миссию, вместо того чтобы спрятаться, как испуганные ребятишки за мамину юбку.

— Что вы хотите знать? Только помните, что на некоторые вопросы я не смогу ответить, а на другие — не захочу.

— Согласен. Но все равно попытаемся. Мы не заметили в этой системе никакой активности. Флот таких размеров, как у Хью Мак-Кормака, должен так или иначе обнаружить свое присутствие. Ну хотя бы эмиссией нейтрино из силовых установок. Так где же он? Он может находиться где-то возле вашего солнца, прячась за ним и присматриваясь к нашим действиям. Или же затаиться где-то на огромном расстоянии отсюда, скажем, в половине светового года. Или же адмирал увел флот в неизвестном нам направлении. Или… У вас есть какие-нибудь соображения?

— Нет.

— Вы уверены?

Она закусила губу.

— Да если б и были, неужели вы думаете, что я их вам выложила бы?

— Остыньте. Один эсминец не ровня целому флоту. Скажем иначе: каким образом мы могли бы вступить с ним в контакт до того, как развернутся военные действия?

Она сдалась.

— Я не знаю, и это правда, — сказала Кэтрин, отвечая на его взгляд честным и прямым взглядом. — Могу сказать вот что: любой план, разработанный Хью, будет смелым и неожиданным.

— Чудненько, — простонал Флэндри. — Ладно, но как насчет радио?

— О, это объяснить легче, мне кажется. У нас мало станций, обладающих достаточной мощностью, чтобы работать на волнах, которые можно обнаружить издалека. Вергилий все равно их глушит своими солнечными бурями. Мы посылаем их через подстанции, расположенные на спутниках. Чаще всего мы пользуемся радиофонами — в далеких деревушках и поместьях… Но они, разумеется, работают на частотах, не способных преодолеть ионосферу. Благодаря Вергилию ионосфера у Энея очень мощная. Короче, мы вообще можем обходиться без радиостанций межпланетной связи, и я догадываюсь, что это затруднит действия вражеских крейсеров, которым будет вдвойне непросто рассчитать свои позиции в системе.

«Ты тоже применяешь этот принцип — никогда добровольно не сообщать своих догадок, никогда не упускать шанса усложнить ситуацию для врага, — подумал Флэндри с уважением. — Я знаю множество гражданских, включая жен офицеров, — больших мастеров в этом искусстве».

— А как же межпланетные связи? — спросил он. — Как я понимаю, вы добываете руды и ведете научные исследования на других планетах вашей системы. Вы даже упомянули, что сами занимались этим. Думаете, эти базы эвакуированы?

— Н-нет. Во всяком случае, не главная из них — на Дидоне. Это почти самодостаточная колония, и в нее вложено слишком много — ив аппаратуру, и в архивы, и в отношения с туземцами. — В ее голосе зазвучала гордость. — Я знаю своих прежних коллег. Они не покинут свой пост из-за какого-то там вторжения.

— Но ваши люди могут прекратить связь между планетами на время чрезвычайного положения?

— Да, это вполне возможно. Особенно потому, что сторонники Джосипа наверняка не имеют сведений о том, где и что находится в нашей системе. А чего они не знают, то им и разрушить не удастся.

— Да они и не стали бы, — запротестовал Флэндри, — делать такое из чистой злобы.

— Откуда вам знать, что мог его превосходительство приказать своему адмиралу? — ядовито спросила она.

Жужжание интеркома спасло Флэндри от необходимости придумывать достойный ответ. Он щелкнул переключателем.

— Рубка рапортует капитану, — раздался низкий шипящий голос Ровиана. — На предельной дальности обнаружен корабль. По-видимому, идет на высокой скорости наперерез нашему курсу.

— Сейчас приду, — ответил Флэндри. — Вы слышали, миледи?

Она кивнула. Он подумал о том, с каким, должно быть, усилием ей удается сохранять видимое спокойствие.

— Если будет объявлена тревога, явитесь на третий пост, — распорядился Флэндри. — Пусть дежурный старшина выдаст вам боевой скафандр и объяснит процедуру поведения во время боевых действий. Когда мы сблизимся с тем кораблем, все должны быть одеты и вооружены соответственно. Третий пост — ваш. Он находится примерно в середине корабля и считается наиболее безопасным местом, хотя, конечно, безопасность — понятие относительное. Скажите старшине, что я приказал ваш переговорник, встроенный в шлем, связать напрямую с мостиком и рубкой связи. А пока оставайтесь в каюте и постарайтесь не путаться под ногами.

— Вы полагаете, нам грозит опасность? — спросила она тихо.

— Считаю, что лучше уж ждать ее, чем чего-нибудь другого, — ответил он.

Экраны на мостике показывали заметно выросший Вергилий. «Азиенна» шла на весьма высокой истинной скорости. Ускорение размазало бы ее команду по стенкам, если б не компенсационное действие внутреннего поля тяготения. Звезда четко выделялась на экранах на фоне короны и зодиакального света.

Флэндри сел в командирское кресло. Ровиан отрапортовал:

— Предполагаю, корабль противника находился на орбите, с работавшими на минимуме генераторами, до тех пор, пока не засек нас. Если мы намерены встретиться с ним вблизи Энея, — когтистая лапа указала на крошечное пятнышко в правой четверти экрана, — то нам следует сбросить скорость.

— М-м-м… думаю, нет. — Флэндри потер подбородок. — Будь я на месте того шкипера, мне очень не понравился бы вражеский корабль поблизости от моей родной планеты, независимо от того, мал он или велик, даже если он заявляет, будто готов к переговорам. Он может даже предположить, что разговор записан на пленку и что на борту нет никого, кроме машин. — Не было необходимости разъяснять, какие разрушения могут быть вызваны ракетами с ядерными боеголовками или самоубийственным ударом многотонного корабля на скорости, превышающей сто километров в секунду. — Когда у вас на планете есть всего один важный город, всегда следует учитывать опасность появления камикадзе. Так что у него будут основания проявить некоторую импульсивность.

— И что же тогда намерен делать капитан?

Флэндри вызвал на экран астрономическую схему.

Пятнышки планет, круги орбит, стрелки векторов дали ему общее представление о взаимосвязях внутри системы, а точные расчеты должен был сделать штурманский отдел.

— Посмотрим. Следующая планета ближе к светилу — Дидона, как ее тут именуют, — отстоит от Энея достаточно далеко, чтобы сомнения в том, что мы идем именно туда, у командира корабля полностью улеглись. И еще там есть научная база, а у ученых холодные умы…

Да я думаю, противник еще больше укрепится во мнении, что наши намерения чисты и благородны, если мы ляжем там на околопланетную орбиту. Прокладывай курс к третьей планете, гражданин Терры Ровиан!

— Есть, сэр. — Приказ был передан по интеркому, машины запели на басах, когда их мощь была снова переведена на больший ход.

Флэндри подготовил магнитофонную запись, в которой разъяснялась цель прибытия корабля.

«Если переговоры желательно начать до того, как мы достигнем стационарной орбиты, будьте добры сообщить об этом. Наш приемник работает непрерывно в стандартном диапазоне».

Флэндри закончил сообщение и отдал приказ о ее непрерывной трансляции.

Время тянулось невыносимо медленно.

— А что, если они потом не разрешат нам покинуть эту систему? — спросил Ровиан на эрио.

— Конечно, мы рискуем, — ответил ему Флэндри. — Но не слишком сильно, учитывая, какая у нас заложница. Кроме того, несмотря на то, что жену мы ему отдавать не собираемся, я все же верю, что наш приятель Мак-Кормак должен быть нам благодарен за избавление его супруги от этой свиньи Снелунда… Нет, не стоит зря оскорблять свинячий род. Его по ошибке зачали родные братья.

— И чего же вы рассчитываете достичь?

— Один Бог знает, но Он, видимо, не расположен рассекречивать имеющуюся у Него информацию. Возможно, что ничего. А может, откроется какой-нибудь узенький проток, пользуясь которым удастся смягчить военные действия, если не прекратить их совсем. Побудь на мостике минут десять, ладно? Если я не выйду на перекур, то наверняка лопну.

— А почему бы не покурить тут?

— Предполагается, что капитан корабля, принадлежащего людям, не подвержен человеческим порокам, — это вдолбили в меня еще в мою бытность кадетом. Мне и без того придется держать ответ перед начальством за множество прегрешений.

Ровиан издал звук, который, возможно, означал короткий смешок.

Шли часы. Вергилий на экранах распухал все больше. Ровиан снова доложил:

— Последние данные по тому кораблю говорят, что он учел перемену нашего курса на Дидону и планирует прибыть туда практически одновременно с нами. Связи с ним пока нет, хотя к этому времени он уже должен был бы получить наше сообщение.

— Странно. А еще какие-нибудь характеристики его известны?

— Судя по характеру излучения и данным радаров, он примерно равен нам по размерам и мощности, но остальные его параметры не соответствуют тем, что существуют в нашем флоте.

— Без сомнения, энейцы включили в состав своего флота все, что может летать, — от ведьминских метел до ступы бабы-яги. Ладно, это облегчает ситуацию. Вряд ли у него хватит нахальства атаковать настоящий боевой корабль.

— Если, конечно, его компаньон… — Ровиан имел в виду второй корабль, замеченный недавно, когда он вышел из-за солнца.

— Ты же говорил, что до Дидоны он доберется в лучшем случае несколькими часами позже нас, если не прибегнет к гипердвигателю. А я предполагаю, что капитан корабля вряд ли станет так горячиться из-за Дидоны, тем более в столь мощном гравитационном поле. Нет, должно быть, это еще один разведчик, вызванный на подмогу по принципу «на-всякий-пожарный».

Тем не менее, когда «Азиенна» стала приближаться к третьей планете, Флэндри отдал приказ о готовности первой степени постам, ведавшим оборонительным и наступательным оружием.

Планета громоздилась перед ним — огромный, в фазе между тремя четвертями и полнолунием — скользящий в пространстве шар, снежно-белый из-за окутывающих его облаков. «Справочник пилота с приложением астрономических таблиц» для данного региона приводил данные об умеренном эксцентриситете орбиты, радиус которой в среднем составлял около стандартной астрономической единицы. Масса, диаметр и сила тяжести на поверхности были чуть меньше, чем у Терры. Зато период вращения вокруг оси равнялся всего лишь восьми часам и сорока семи минутам, а наклон оси к плоскости эклиптики был невероятно большим — тридцать восемь градусов. Атмосфера состояла из кислорода и азота, была для человека слишком жаркой и плотной, но для дыхания все же годилась. Биохимия основывалась на наборе аминокислот, который делал ее для человека не ядовитой, но и не подходящей… Вот, собственно, и все, о чем говорилось в справочнике. Миров было такое множество, что даже книга с записью на молекулярном уровне и то не могла содержать много информации — только самую основную. Когда Флэндри надел боевой скафандр, кроме рукавиц и щитка, защищающего лицо, он вызвал Кэтрин Мак-Кормак по системе личной связи. Ее лицо, возникшее перед ним на экране, выглядывало из шлема, напоминая Доминику дев-воительниц, о которых он читал в старинных книгах.

— Ну? — спросила она.

— Я хотел бы связаться с вашей научной базой, — ответил он, — но как мне разыскать ее в этой чечевичной похлебке?

— Они могут не отвечать на ваши вызовы.

— Но ведь могут и ответить? А это случится тем вернее, если я буду вести передачу по лучу и они решат, что я их обнаружил. Корабль, который идет на сближение с нами, хранит гордое молчание, и… Что ж, раз на поверхности планеты есть ваши старые друзья, то они ответят вам.

Она задумалась.

— Ладно. Я вам верю, Доминик Флэндри. Эта база — Порт-Фредериксен, — на ее лице выступила легкая улыбка, — основана одним из моих предков. Она находится на самом западном выступе Барки — как мы называем тамошний самый крупный континент. Тридцать четыре градуса пять минут восемнадцать секунд северной широты. Думаю, вы можете их нащупать отсюда радаром.

— А также тепловой, магнитной и всякой другой аппаратурой. Спасибо. Готовьтесь вступить в разговор… скажем, через полчаса или час.

Взгляд Кэтрин посуровел.

— Я буду говорить им правду.

— Сойдет и это до тех пор, пока мы не найдем чего-нибудь получше и подешевле. — Флэндри отключился, хотя ее лицо все еще заполняло экран. Он повернулся к Ровиану. — Мы выйдем примерно на стомильную орбиту, пока не свяжемся с базой, а затем уравняем нашу скорость с планетарной.

Помощник взмахнул своим защищенным броней хвостом:

— Сэр, это означает, что мятежный корабль обнаружит нас чуть ли не на верхней границе атмосферы…

— Тогда как нам лучше бы находиться вне гравитационного поля планеты. Но разве ты не говорил мне, что тот корабль идет со слишком большой скоростью, так что сможет выйти лишь на гиперболическую орбиту?

— Да, сэр, разве что он способен тормозить куда резче нас.

— Капитан корабля, видно, здорово нервничает. Он, должно быть, намеревается пролететь над Дидоной с большой скоростью, чтобы мы не смогли атаковать его. Я бы и сам боялся вражеских эсминцев, если б сидел в переделанном торгаше или в чем-то подобном. Когда он увидит, что мы миролюбивы, он перейдет на орбиту, а мы — при удаче — к этому времени уже будем разговаривать с ученой публикой где-то в десяти — пятнадцати тысячах километров от него.

— Есть, сэр. Не разрешит ли капитан включить защитные поля на полную мощность?

— Только после того, как мы свяжемся с Порт-Фредериксеном. Они помешают работе приборов. Но на остальных постах и в детекторной группе — полная боевая готовность, разумеется.

«А прав ли я? Ведь если ошибаюсь, то…» Командирское одиночество навалилось на плечи Флэндри. Чтобы хоть немного избавиться от него, он занялся расчетами маневров при подходе к планете.

Теперь «Азиенна» свободно падала на Дидону. Прекращение рева двигателей и вибрации было похоже на наступление полной глухоты. Планета полностью заняла экран по правому борту. Ее дневное полушарие излучало ослепительный свет, но когда корабль сделал полоборота, Флэндри увидел лишь тьму, где только молнии плели свою пряжу да слегка светились слабые отблески зари. Эта штормовая атмосфера сильно затрудняла навигацию. Молодой человек обнаружил, что сидит в пилотском кресле, так крепко вцепившись в подлокотники, что кончики пальцев совершенно побелели.

— Теперь, сэр, если бы не этот диск, мы могли бы с помощью самой простой оптики увидеть корабль, идущий нам навстречу.

— Возможно, — отозвался Флэндри. Тревога старшего помощника начала передаваться и ему.

Голос по интеркому произнес:

— Мне кажется, мы их обнаружили, сэр. Широта подходящая, изображение в инфракрасном диапазоне показывает сушу к востоку и океан к западу, радар выявил строения, и, по-видимому, мы обнаружили вспышки нейтрино от работающей атомной станции. Хотя, конечно, возможность ошибок велика из-за этой высокой отражательной способности проклятущей атмосферы. Повторить наблюдения на следующем витке, сэр?

— Не надо, — ответил Флэндри, обнаружив, что говорит слишком громко и взволнованно. Усилием воли он вернул голосу прежний спокойный тон. — Пилот, начиная с этой точки идите по лучу, одновременно производя постепенное снижение. Мы синхронизируем орбиты и тогда засечем новые координаты. — Я хочу сохранить скорость к тому моменту, когда этот клоун, продолжая прикидываться глухонемым, прибудет к планете. И… ах да… Защитное поле установите на предельную мощность, гражданин Терры Ровиан.

Радость офицера была очевидна, когда он прошипел приказ в интерком. Корабль ожил. Изменившийся характер гравитационных полей поднял его по кривой, которая походила скорее на прямую, нежели на спираль.

Полумесяц планеты, полыхающий бурями, стал уменьшаться.

— Дайте мне сразу же изображение идущего на сближение корабля, как только он окажется в пределах видимости, — сказал Флэндри. (Я почувствую себя куда лучше, когда увижу его своими глазами.) Он заставил себя спокойно откинуться на спинку кресла и стал ждать.

Неожиданно на экране возникло изображение. Кто-то вскрикнул. Ровиан громко зашипел.

Тот стройный корпус, который с ревом преодолевал последние километры, никогда не предназначался для мирного использования. Просто они обманулись, ибо корабль не имел никакого отношения к имперскому военному Флоту. Вооружение его было столь же мощным, как у «Азиенны», и точно так же не нарушало обтекаемость корпуса. Похожий на иглу нос и небольшие закрылки говорили, что этот тип кораблей пронзал атмосферу планет куда чаще, чем соответствующий тип терранских… Ну, например, при нападении на города, отданные на разграбление.

«Варвары! — мелькнуло в голове Флэндри. — Из каких-нибудь диких стран на далеких диких планетах, где еще сто лет назад воевали с помощью закаленных клинков, пока кто-то не счел возможным — по политическим или экономическим соображениям — обучить их принципам космической навигации, дать им машины и кое-какое образование… Неудивительно, что они нам не ответили! Наверняка на борту нет никого, знающего англик».

— Белую ракету! — рявкнул он. — И непрерывно радировать «рах» — должны же они знать сигнал мира! Хью Мак-Кормак не мог бы нанять их, поскольку ясно, что это дело его рук, не находись они в контакте с цивилизацией Энея.

Приказ бы выполнен немедленно.

Наемник метнул в них бело-голубой поток энергии. Вслед за ним появились ракеты. Флэндри услышал скрежет рвущегося металла. Он нажал кнопку боевой тревоги. Ответ «Азиенны» был мгновенен. И новая атака чужого корабля — такой же. На таких близких расстояниях человеческая плоть не могла уследить за последовательностью событий, не говоря уж о том, чтобы реагировать с соответствующей быстротой. Бластерные пушки дали залп. Ракеты-перехватчики вырвались наружу, чтобы встретить то, что уже было послано против корабля. Секундой позже открылись дюзы, чтобы спустить на противника «птичек» крупного калибра.

Безумствовали ядерные взрывы. Электромагнитные защитные поля могли преградить путь потокам ионов, но не спасали от тепловой радиации, от икс-излучения, ударов энергетических таранов и тупого давления металла торпед. Мегагравитационные силы могли замедлить продвижение последних, но остановить не могли. Это было делом ракет-перехватчиков, если у них хватало времени.

У варваров было преимущество в скорости и в высоте над планетой. К их кораблю было труднее подобраться для точного прицела, труднее поразить в случае попадания в цель.

Тем не менее многолетний опыт Ровиана принес свои плоды. Внезапно огненная пелена заволокла корабль варваров. Раскаленные добела обломки шрапнелью полетели во все стороны от того места, где только что был могучий броневой лист. Разорванные, скрученные, обожженные, наполовину расплавленные обломки, превращенные в комету, обогнули планету и унеслись в глубины космоса.

Но и терранскому кораблю не дано было уйти целым и невредимым. Знатоки тактики боя определили бы возможную продолжительность жизни корабля, попавшего в такую ситуацию, не больше чем в три минуты. Огненные лучи нащупали и разорвали внутренности «Азиенны». И хотя ни одна боеголовка не попала непосредственно в эсминец, чтобы уничтожить его на месте, три взрыва произошли так близко от него, что острые обломки снарядов врезались в корпус, разрывая, сжигая, ломая машины, будто это был хрупкий фарфор, расшвыривая людей, отрывая у них руки и ноги, как у окровавленных тряпичных кукол.

Флэндри увидел, как вскрывается, точно консервная банка, стена рубки. Кусок зазубренной стали прошел сквозь Ровиана подобно циркулярной пиле, надвое кромсающей ствол дерева. Кровь хлынула потоком под влиянием невесомости, вызванной внезапным падением давления, тут же превратившись в туман из мельчайших капелек. Туман тут же исчез, оставив лишь несколько сухих кровавых пятен. Оглушенный, почти теряющий сознание, захлебывающийся собственной кровью, Доминик еле успел опустить защитный щиток шлема и натянуть рукавицы, прежде чем последний воздух с воем вырвался наружу.

А потом пришла тишина. Эсминец с мертвыми двигателями, достигнув максимальной высоты, куда вознесла его былая скорость, падал к поверхности планеты.

Глава 8

Не осталось ни одной исправной шлюпки. Там, где разрушения не были полными, в негодность пришли важнейшие системы. Времени на ремонт или на замену одних агрегатов механизмами из других не оставалось. Только одна из четырех схем еще подавала слабую надежду. Хотя индуктор не работал, но аккумуляторы могли дать достаточно энергии для двух сопел, казавшихся неповрежденными. Приборы и система управления тоже вроде были в порядке. В общем, аэродинамическая посадка выглядела вполне возможной. Все пилоты были или убиты, или ранены, но Флэндри доводилось водить боевые машины, прежде чем уйти в разведку.

Инженеры еле-еле успели разобраться с этим, как возникла экстренная необходимость покинуть корабль. Вскоре он должен был войти в атмосферу, что закономерно довершило бы разрушение корпуса. Продираясь по лишенным воздуха темным проходам, где царила невесомость, космонавты тащили раненых товарищей в отсек для шлюпок. Для всех этих тел в шлюпке не хватило бы места, останься они в бронированных скафандрах Флэндри наполнял их кислородом из баллонов, а после того, как каждого члена экипажа протаскивали через воздушный шлюз в шлюпку, с него сдирали громоздкое снаряжение, а скафандры выбрасывали через люк наружу. Капитану все же удалось найти место для трех скафандров, включая свой, хотя он тут же вспомнил, что не может надеть его, раз его люди не защищены. Он взял эти скафандры только ради встроенных индивидуальных антигравов.

Наиболее сильно пострадавших поместили в кресла, снабженные ремнями безопасности. Жизнь остальных, битком набившихся в проход между креслами, зависела только от работы гравитационного поля. Флэндри увидел, что Кэтрин заняла место среди них. Ему страстно хотелось посадить ее в кресло второго пилота — ведь цепи, формирующие поле, вполне могли не выдержать под воздействием тех перегрузок, которые им еще предстояло вынести. Но мичман Хэвлок проходил тренировку примерно в сходных ситуациях. Его помощь могла быть тем решающим фактором, который спас бы Кэтрин и остальных.

Дрожь прошла по шлюпке и телам экипажа — результат первого соприкосновения со стратосферой Дидоны. Флэндри вышвырнул шлюпку в пространство.

Дальнейшее описанию не поддается. Превращение в раскаленный добела метеорит. Дикая тряска. Рвущий уши гром. Штормовой ветер. Ночь. Торы и пропасти облачного покрова. Дождь, автоматными очередями стучащий по бортам. Безумные пируэты и наклоны. И все время оглушительный шум, рев, вибрации, сотрясающие мозг, дьявольская пляска тревожных огней на панели управления.

Каким-то чудом Флэндри и Хэвлоку удавалось удерживать подобие контроля над движением шлюпки. Они сумели погасить опасную скорость еще до того, как шлюпка достигла уровня, где ускорение могло стать причиной их верной гибели. Они не завертелись беспомощно при переходе через тропопаузу, не покатились кубарем, гонимые могучими воздушными потоками, когда попали в нижние слои атмосферы. Им удалось избежать столкновения с вершинами гор, жадно тянущими к ним свои острые скалы, чтобы погубить. Они ушли от чудовищного тайфуна, не сравнимого с самыми страшными тайфунами Терры, который мог подхватить их лодку как пушинку и унести ее в океан. И, сгибаясь над приборами и дисплеями, нажимая дрожащими пальцами на клавиши управления на приборной доске, с бешенством вжимая ногами педали, вслушиваясь в свирепую какофонию звуков, задыхаясь от жары и дрожа, они думали об одном — сохранить заданное направление полета.

Теперь единственной их целью было добраться до Порт-Фредериксена. А долгий спуск мотал их чуть ли не по всему северному полушарию. Определив, где должен был находиться самый крупный континент, они яростно сражались за то, чтобы сохранить курс на те широты, которые были им нужны, и не терять западного направления.

Возможно, им бы и удалось добраться до цели, или во всяком случае подойти к ней поближе, если б начальный импульс послал их в нужном направлении. Последняя инструментальная разведка проводилась перед переходом «Азиенны» на посадочную орбиту — с движением с востока на запад. Теперь вращение планеты работало против них, заставляя расходовать уйму энергии на ранних стадиях торможения. К тому времени, когда шлюпка уже почти достигла порога безопасности, аккумуляторы оказались истощенными. Перегруженность шлюпки не давала никаких шансов совершить пологий планирующий спуск с выключенными двигателями. Другого выхода не было — приходилось тратить последний резерв джоулей на почти вертикальную посадку.

Хвостовые дюзы тоже помочь не могли. Люди без поясов безопасности были бы с силой брошены на своих товарищей в случае отказа гравитационных компенсаторов. Флэндри выбрал для посадки открытое пространство, со всех сторон окруженное лесом. Между кочками и кустами осоки посверкивала вода. Уж лучше болото, нежели вершины деревьев. Килевые полозья громко зашипели, соприкоснувшись с болотной жижей одновременно с последним выхлопом двигателя. Шлюпку бросало из стороны в сторону, опасно кренило, крутило вокруг своей оси, и наконец она замерла, наклонившись под опасным углом. Тысячи летучих существ, шелестя крыльями, взметнулись вверх. И наступила тишина. На мгновение сознание Флэндри погрузилось куда-то во тьму. Под еле слышные ему крики радости он с трудом стряхнул ее с себя.

— Вс-с-се целы? — заикаясь, еле выдавил он. Его пальцы тряслись, пока он расстегивал ремни безопасности.

— Новых раненых нет, — отозвался кто-то.

— Новых, может, и нет, — проворчал другой, — а вот О'Брайен отдал концы при посадке.

Флэндри зажмурился. «Это был мой подчиненный, — пронзила его мысль. — Мои люди. Мой корабль. Сколько их осталось? Я считал… Двадцать три легкораненых плюс Кэтрин и я. Семнадцать, нет, теперь шестнадцать тяжелых. А остальные… Те, жизни которых я держал в руках…»

Хэвлок сказал нерешительно:

— Наше радио вышло из строя. На помощь позвать нельзя. Каковы будут распоряжения капитана?

«Ровиан, это мне полагалось получить тот железный обломок, а не тебе. И теперь эти жизни снова находятся в моих слабых, но смертоносных руках».

Флэндри с трудом поднял тяжелые веки. Звон в ушах стоял такой, что он не слышал собственных слов, но ему почему-то показалось, что они должны звучать без всякого выражения, механически.

— Мы не сможем долго поддерживать внутреннее силовое поле. На исходе последние эрги энергии. Давайте выносить раненых, пока наклон шлюпки не стал слишком опасным. — Он встал и повернулся лицом к своей команде. Еще никогда в жизни ему не приходилось вкладывать в такое простое движение столько усилий. — Леди Мак-Кормак, — сказал он. — Вы знаете эту планету. Что вы можете нам посоветовать?

Она была скрыта от глаз Флэндри телами тех, кто окружал ее. Ее чуть хрипловатый голос прозвучал обыденно просто:

— Постепенно уравняйте давление с наружным. Если мы находимся на высоте уровня моря, то атмосфера тут в полтора раза плотнее, чем на Терре. Вам известно, где мы сделали посадку?

— Общее направление было на энейскую базу.

— Если я правильно помню, то в это время в северном полушарии самое начало весны. Можно предположить, что мы не слишком далеко от полярного крута, так что дни тут длиннее ночи, но пока разница не слишком велика. Надо помнить еще об очень коротком периоде суточного вращения. Так что на длительную освещенность рассчитывать не приходится.

— Благодарю вас. — Флэндри отдал необходимые распоряжения.

Сааведра — офицер-связист — отыскал кое-какие инструменты, снял панель с передатчика и принялся осматривать повреждения.

— Пожалуй, я смогу что-то сварганить из него, чтобы передать сигнал на базу.

— И сколько это займет временя? — спросил Флэндри. Его мышцы уже начали отходить, к ним возвращалась сила, да и в голове вроде как просветлело.

— Несколько часов, сэр. Придется ведь изворачиваться и придумывать всякие фокусы, чтобы выйти на стандартный диапазон.

— И тогда окажется, что там в это время никто радио не слушает. А когда они услышат, то появится необходимость в триангуляции, чтобы найти нас и… Хм-хм… — Флэндри покачал головой. — Мы не можем ждать. Сюда идет другой вражеский корабль. Когда он обнаружит обломки шлюпки, то сразу откроет сезон охоты на нас. А шансы, что мы будем обнаружены, велики — всего-то и нужно, что прочесать эту примитивную планету детектором металла. Мне не хотелось бы находиться вблизи шлюпки. Очень велика вероятность, что по нам жахнут ракетой.

— Так что же нам делать, сэр? — спросил Хэвлок.

— Как вы думаете, миледи, — обратился к Кэтрин Флэндри, — у нас есть шансы добраться до базы пешком?

— Это зависит от того, где мы сейчас находимся, — ответила Кэтрин. — Местная топография, местные культуры, все это варьирует на Дидоне так же, как и в большинстве других миров. Продовольствия у нас достаточно?

— Да, полагаю, достаточно. Обычно такие шлюпки несут на себе большое количество мороженых и сухих продуктов. Надо думать, тут найдется пригодная для питья вода?

— Она есть. Может, вонючая и мутная, но пока еще ни один дидонский микроб не вызвал заболеваний у человека. Все дело в различиях биохимического порядка.

Когда шлюз был полностью открыт, атмосфера в шлюпке превратилась в подобие горячей бани. Их окружили странные запахи — ядовитые, ароматные, резкие, гнилостные, пряные, неизвестно какие. Люди задыхались, исходили потом. Кто-то из рядовых начал сдирать с себя рубашку. Кэтрин коснулась его руки.

— Не надо, — предупредила она. — Несмотря на облачность, поверхность получает достаточно ультрафиолета, чтобы обжечь вам кожу.

Флэндри первым спустился по трапу на землю. Изменения в весе были почти неощутимы. Ему показалось, что он чувствует привкус озона в болотном зловонии, и он подумал, что увеличение содержания кислорода было бы тут весьма кстати. Его сапоги хлюпали по болотной жиже, доходившей до колен. Постепенно до него стали доноситься звуки местной жизни: стрекотание, карканье, свист, хлопанье крыльев. В плотном воздухе они звучали неправдоподобно громко, особенно сейчас, когда слух стал только возвращаться к нему. Мелкая живность перепархивала в листве деревьев.

Этот лес не был похож на дождевые леса планет истинно земного типа. Разнообразие видов деревьев просто невероятное — начиная от корявых и колючих кустарников до могучих и стройных гигантов. Лианы и грибы покрывали стволы. Листва тоже отличалась многообразием форм. Зеленый цвет почти отсутствовал, преобладали бурые и красные тона, хотя кое-где они оттенялись пурпуром и золотом. То же самое относилось и к пористому и пружинящему наземному покрову. Создавался странный эффект какого-то угрюмого богатства. Настоящих теней не было, но взгляд Флэндри тонул в сумраке, царившем под кронами. Он видел густые кустарниковые заросли, и ему становилось страшно от мысли, как они будут продираться через эту путаницу ветвей.

Вверху виднелось жемчужно-серое небо. Нижний слой облаков медленно струился над головой, не создавая сколько-нибудь отчетливых форм. Какое-то более яркое пятно, должно быть, означало скрывающийся за облаками Вергилий. Вспомнив, где проходила линия терминатора, Флэндри понял, что сейчас еще утро. Если поднапрячься, они уйдут отсюда до заката.

Он тут же включился в работу. Она была физически очень тяжела, за что он был глубоко благодарен. Работа избавляла его от воспоминаний о мертвых и о погибшем корабле.

Прежде всего надо было вынести раненых на более высокий и сухой участок. Повреждения состояли преимущественно из ушибов и переломов костей. Ведь если ваш скафандр в космосе разорвется, вам тут же конец. У двух человек были жуткие ранения в живот, нанесенные металлическими осколками, оставившими столь маленькие входные отверстия, что-либо сами раненые, либо их товарищи сумели зажать дыры в скафандре ладонями и предотвратить фатальную утечку воздуха. Один человек был без сознания, его кожа была холодной и липкой, дыхание еле слышным, а пульс нитевидным. И О'Брайен умер.

К счастью, судовой врач не пострадал. Он тут же занялся своим делом. Проходя мимо с охапкой всякого оборудования, Флэндри увидел, что врачу с полным знанием дела помогает Кэтрин. С тупым удивлением он припомнил, что она куда-то исчезала. На нее было не похоже лодырничать где-то в сторонке.

К моменту, когда последний предмет был вынесен из шлюпки, Кэтрин уже завершила свою деятельность в качестве сестры милосердия и теперь возглавляла похоронную команду. Флэндри мельком видел, что она и а работала лопатой. Когда он дотащился до могилы, О'Брайен уже лежал в ней. Со дна траншеи, пузырясь, поднималась вода. Гроба не было. Кэтрин укрыла мертвеца имперским флагом.

Капитан прочтет похоронную молитву? — спросила она.

Флэндри поднял глаза. Кэтрин была такой же грязной и измученной, как и он, но стояла выпрямившись. Мокрые волосы липли к голове и щекам, но они все равно были единственным ярким пятном в этом мире. Из ножен, висевших на ремне, подпоясывавшем комбинезон, торчала рукоятка-кастет его собственного мерсейского боевого кинжала. Отупев от усталости, Флэндри пробурчал:

— И вы хотите, чтобы я это сделал?

— Он не был врагом, — сказала она. — Он служил вместе с Хью. Мы должны оказать ему последние почести.

Она вручила Флэндри молитвенник. «Я? — подумал он. — Но я ведь никогда не верил…» Кэтрин смотрела на него. И остальные тоже смотрели. Его пальцы оставляли грязные следы на страницах, когда он читал величественные слова молитвы. Пошел мелкий дождь. Когда железо лопаты лязгнуло последний раз, Кэтрин потянула Доминика за рукав.

— На одну минуту, будьте добры, — попросила она.

Они отошли в сторону.

— Я немножко побродила тут одна, — продолжала Кэтрин. — Посмотрела на растительность, влезла на дерево и видела горы на западе… Если бы мы находились к востоку от хребта, то вряд ли в это время я заметила бы столько птероподов, поэтому увиденные мной горы, Должно быть, Маурузийские… Так что приблизительно я представляю себе наше местонахождение.

Флэндри затаил дыхание.

— А о самой территории тоже знаете?

— Меньше, чем хотелось бы. Я ведь работала преимущественно на Гетулии. Однако свой первый полевой сезон я провела примерно в этих краях… Это была скорее тренировка, чем исследовательская работа. Самое главное — у нас есть шанс встретить дидонцев, которые знакомы с людьми, и местная культура стоит на довольно высоком уровне развития. И если мы набредем на существо, которое знает хоть один из наших пиджинов, а мне они тоже почти все известны, то после некоторой практики я смогу понять его речь. — Темные брови Кэтрин почти сошлись. — Не стану скрывать, было бы гораздо лучше, если бы мы совершили посадку западнее Маурузийских гор, и не только потому, что это сильно сократило бы нам путь. В горах могут оказаться дикие и злобные племена. Однако возможно, что мне удастся сторговаться и получить эскорт для прохода на ту сторону гряды.

— Это здорово. А может, вы и тропу для нас разыскали?

— А как же! Я ведь главным образом ее и разыскивала. Нам до заката не одолеть и километра из-за мхов и колючего кустарника, даже если мы опустошим все наши бластеры, прожигая себе дорогу. Я нашла тропу, которая начинается буквально в нескольких ярдах от берега болота и ведет примерно в нужном нам направлении.

— Ладно, пробьемся, — сказал Флэндри. — Но главное, чего мне хотелось бы, — это чтобы мы были по одну сторону баррикад — вы и я.

— А оно так и есть, — улыбнулась Кэтрин. — Вам же ничего другого, кроме как сдаться в Порт-Фредериксене, не остается.

Воспоминание о его поражении вызвало во рту омерзительный вкус блевотины.

— Конечно, ничего. Сейчас погрузимся — и вперед.

Он круто повернулся на каблуках и ушел, хотя не мог не заметить того взгляда, который она бросила на него и который, казалось, прожигал ему дыру между лопаток.

Груз из шлюпки лег тяжелым бременем на плечи людей, которым к тому же приходилось еще по очереди нести раненых на самодельных носилках. Кроме продовольствия, смены белья, утвари, ручного оружия, боеприпасов, рулонов пластиковой пленки для сооружения палаток и прочих необходимых вещей, Флэндри настоял на том, чтобы взять с собой три скафандра. Хэвлок осмелился выразить протест:

— С разрешения капитана, может быть, мы их выкинем? Гравиторы еще могли бы пригодиться, чтобы посылать разведчиков, но в плотной атмосфере планеты они не смогут пролететь больше нескольких километров, а встроенные в скафандры переговорники действуют лишь на очень малых расстояниях. И я не думаю, что мы встретимся с какими-нибудь типами, для драки с которыми потребуется тяжелая броня.

— Мы могли бы их бросить, — ответил капитан, — но я рассчитываю получить туземцев-носильщиков. А на какое-то расстояние мы их и сами донесем.

— Сэр, у наших людей и без того ноги подламываются от усталости.

Флэндри посмотрел в бледное лицо юноши.

— Тогда уж пусть заодно и спина ломается, — рявкнул он. Его глаза обежали строй измученных, грязных, согбенных людей, за которых он нес всю ответственность. — Грузите их. И помогите мне взвалить на плечи мешок, гражданин Терры Хэвлок. Я не собираюсь нести груз меньше, чем кто-то из вас.

Сквозь изматывающую морось до него донесся общий вздох, но все повиновались.

Тропа оказалась настоящим Божьим даром. В густую грязь были накиданы камни и сучья. По словам Кэтрин, это сделали дидонцы. Получилась плотная широкая гать, петляющая в окружившем их со всех сторон лесу, но все же идущая в направлении горного массива.

Пластами наваливался сумрак. Флэндри приказал своему отряду продолжать движение, пользуясь фонариками, чтобы освещать дорогу. Он притворился, будто не слышит замечаний, sotto voce[107] отпускаемых за его спиной, хотя они и больно ранили его гордость.

Наступила ночь, вряд ли более прохладная, чем день, черная как могила, полная кваканья и отдаленных воплей, а люди все шли, спотыкаясь на каждом шагу.

Прошел еще один кошмарный час, и Флэндри приказал остановиться. Тропу пересекал маленький ручеек. Высокие деревья окружали небольшую лужайку, прикрывая ее сверху своими почти смыкающимися кронами. Фонарик Флэндри, шаривший по лужайке, вырывал из мрака то листву, то глаза человека.

— Вода и прикрытие, — сказал он. — Как вы думаете, миледи?

— Хорошо, — ответила Кэтрин.

— Понимаете, — попытался он объяснить, — нам нужен отдых, а рассвет уже близок. Я не хочу, чтобы нас обнаружили с воздуха.

Она не ответила. «Я даже ответа не заслуживаю… Ведь я человек, потерявший корабль», — подумал он.

Люди сбрасывали свой груз. Кое-кто успевал сгрызть питательный брикет, прежде чем рухнуть рядом с уже спящими товарищами. Врач — Филип Капунян — сказал Флэндри:

— Без сомнения, капитан считает, что он должен отстоять первую вахту. Но я еще час или два буду занят своими больными. Нужно переменить повязки, раздать энзимы, сделать противорадиационные уколы, дать болеутоляющие таблетки, словом, обычная рутина, без которой обойтись нельзя. Вы пока можете отдохнуть, сэр. Я разбужу вас, как только кончу.

Последнюю фразу Флэндри вряд ли услыхал. Он уже летел куда-то — все глубже и глубже, прямо в блаженное Ничто. Его последним ощущением было то, что покрывающая землю трава, которую Кэтрин называла ковровым сорняком, хотя и похожа на тонкую губку, представляет собой мокрый, но все равно удобный матрас.

Врач разбудил его, как и обещал, и предложил стимулирующую таблетку. Флэндри тут же ее проглотил. Хорошо бы глотнуть кофейку, но он запретил разжигать костры. Молодой человек обошел поляну, отыскал местечко между двумя огромными корнями и позволил себе расслабиться, привалившись спиной к стволу. Дождь прекратился.

Рассвет на Дидоне подкрадывается медленно. Свет как бы конденсируется в жарком вонючем воздухе — капля за каплей, как туман, чьи щупальца тянулись к спящим. Кроме журчания ручья и шороха капель, срывающихся с листьев, над всей округой лежала огромная тишина.

Послышались шаги. Флэндри привстал, наполовину вытащил из кобуры бластер. Когда он увидел Кэтрин, то тут же убрал оружие и поклонился, с трудом удерживая колотящееся в ребра сердце.

— Миледи… Что… Что разбудило вас в такую рань?

— Не могла заснуть. Слишком много мыслей. Не возражаете, если я посижу с вами?

— Буду только рад.

Они сели рядом. Флэндри немного изменил позу так, чтобы все время видеть ее. Она же упорно глядела в джунгли. Усталость обвела черным ее глаза и обескровила губы.

Внезапно она повернула к нему лицо.

— Поговорите со мной, Доминик Флэндри, — молила она. — Я думала о Хью, о том, смею ли я надеяться хотя бы еще раз увидеться с ним… Смогу ли остаться с ним? Неужели прошлое всегда будет стоять между нами?

— Я уже говорил, — (как же невероятно давно это было!), — что если он… ну… оттолкнет от себя по какой бы то ни было причине такую женщину, как вы, значит, он невиданный идиот!

— Спасибо. — Она наклонилась и коснулась его руки. Еще долго потом он чувствовал это прикосновение. — Давайте будем друзьями. Такими, которые обращаются друг к другу по имени.

— С восторгом.

— Нам следовало бы провести эту церемонию по обычаю Энея. — На ее губах появилась мечтательная улыбка. — Надо произнести тост и… Но это потом, потом. — Она запнулась. — Для вас, во всяком случае, эта война кончилась. Вас интернируют. Не в тюрьму. Хватит и комнаты в Новом Риме. Я стану навещать вас каждый раз, как найдется время, я приведу с собой Хью, когда он будет свободен. Может, мы уговорим вас присоединиться к нам. Я бы так хотела этого…

— Давайте для начала доберемся до Порт-Фредериксена, — сказал он, не отваживаясь на что-нибудь более банальное.

— Да! — Кэтрин наклонилась вперед. — Давайте обсуждать это! Я же сказала вам, что мне необходимо выговориться. Бедный Доминик, вы сначала спасли меня от плена, потом от смерти, а теперь принуждены спасать от моих ночных кошмаров. Пожалуйста, поговорим о чем-то простом и практичном.

— Совершенно безумная планета, не так ли?

Она кивнула.

— Считается, что первоначально это должна была быть планета типа Венеры, но ей довелось столкнуться с гигантским астероидом. В результате удара большая часть ее атмосферы улетела в космос, оставив лишь тонкий слой, достаточный для того, чтобы биохимическая эволюция могла продолжаться, причем довольно сходно с Террой — фотосинтез и все прочее, хотя аминокислоты, которые тут появились, имеют цепи, преимущественно закрученные вправо, а не влево. Вероятно, то же самое столкновение вызвало и огромный угол наклона оси, а также быстрое вращение планеты. В результате последних факторов океаны тут не так спокойны, как должно быть на безлунной планете, а штормы прямо ужасные. Очень высока тектоническая активность, что неудивительно. По этой причине, как считается, мы тут не находим следов оледенений, но обнаруживаем геологические эры с очень сухим климатом и высокими температурами. Впрочем, все это еще слабо изучено.

За время, равное тысяче человеческих жизней, мы лишь слегка приоткрыли краешек покрова тайны. Это же целый мир, Доминик.

— Это я усвоил, — сказал он. — Хм… а есть ли тут участки, пригодные для жизни человека?

— Очень мало. Слишком влажно и слишком жарко. Территории в высоких и приполярных широтах лучше этих, а Порт-Фредериксен наслаждается ветрами, несущими прохладу с холодных течений. Тропики же убивают вас за несколько дней, если вы не защищены. Нет, эта планета нам самим не нужна. Но она необходима науке. Да она, кстати, и принадлежит местным жителям. — Ее настроение вдруг изменилось. — Когда Хью станет императором, он позаботится, чтобы к местным культурам относились справедливо.

— Едва ли он когда-нибудь станет… — Казалось, кто-то чужой сел у пульта, управляющего мозгом Флэндри, и заставил его спросить: — Зачем он призвал варваров?

— Наверное, он куда-то отбыл и должен был оставить их, чтобы охранять Вергилий. — Она отвела взгляд в сторону. — Я опросила нескольких ваших людей, которые видели на экране тот корабль. По их описанию, это корабль с Дартана. Это не очень злой народ.

— Ну да, до тех пор, пока они не получат шанса проявить свою злость! Я предложил им мир, но они предпочли открыть стрельбу.

— Они… Люди Дартана часто так поступают. Их культура не позволяет им верить, что призыв к переговорам честен. Хью пришлось использовать то, что было под рукой, — он торопился. После всех этих событий разве он мог предположить, что кто-то явится сюда для переговоров? Он же смертный все-таки! Он не может думать обо всем!

Флэндри сдался:

— Думаю, нет, миледи.

В джунглях прозвучало что-то напоминавшее пение флейты. Кэтрин подождала несколько минут, а потом тихо спросила:

— Вы заметили, что еще ни разу не назвали меня по имени?

Его ответ прозвучал глухо и пусто:

— Я не смею. Ведь из-за меня погибли люди.

— О, Доминик! — По ее щекам лились слезы. Флэндри с трудом удержал свои.

И вдруг они обнаружили, что стоят на коленях, что его лицо прижимается к ее груди, его руки обвивают ее стан, ее левая рука обнимает его за шею, а правая рука гладит волосы Доминика, сотрясающегося от рыданий.

— Доминик, Доминик, — шептала она. — Я знаю. О как хорошо мне это известно! Мой муж тоже капитан. Только на его плечах больше кораблей и больше жизней, чем ты мог бы сосчитать! Сколько раз я видела его читающим донесения о потерях! Я говорю тебе, он приходил ко мне и закрывал дверь, чтобы дать волю слезам. Он допускал ошибки, которые обрекали людей на гибель. А какой командир не совершал их? Но должен же кто-то командовать? Это был и твой долг. Ты взвешивал факты по своему лучшему разумению, а затем действовал исходя из этого. А когда действуешь, нельзя оглядываться назад. В этом нет нужды, и у тебя нет на это права. Доминик, не мы сотворили эту кровожадную Вселенную! Мы только живем в ней и стараемся победить ее. Кто сказал, что ты наделал ошибок? Твои оценки были совершенно разумны. Я не допускаю мысли, что какая-нибудь комиссия по расследованию нашла бы тебя виновным хоть в мелочах! Если Хью не мог предвидеть, что ты явишься сюда со мной, так как же ты мог предвидеть… Доминик, подними глаза, стань прежним…

И в это мгновение адское пламя сверкнуло сквозь листву на востоке. Через секунду воздух заревел, а почву сотрясла безумная вибрация.

Полусонные люди вскакивали на ноги. Флэндри и Кэтрин отшатнулись друг от друга.

— Что случилось? — вопил Сааведра.

— Это, — заорал Флэндри, стараясь перекричать завывания ветра, — это был второй корабль варваров, который взял на себя заботы о нашей шлюпке.

А еще минуту спустя они услышали приближение в громовых раскатах огромного тела, идущего на сверхзвуковой скорости. Гром постепенно стихал, потом превратился в свист, а затем исчез. Шквал тоже умчался, а испуганная живность с шумом летала вокруг деревьев.

— Мощная боеголовка, — оценил Флэндри. — Они намеревались уничтожить все живое в радиусе нескольких километров. — Он подставил мокрый палец слабому утреннему бризу. — Радиационные осадки отнесет к востоку. Нам нет нужды волноваться. Чертовски рад, что вчера мы прошли так много.

Кэтрин схватила его за руки.

— Это только ваша заслуга, Доминик! — воскликнула она. — Может, это утишит ваше горе?

Нет, горе никуда не делось. Но Флэндри обрел смелость подумать: «Ладно, интеллигентскими переживаниями ничего не добьешься. Мертвые мертвы. Моя работа — спасти живых… а уж потом, если это самое «потом» состоится, мне придется выкинуть кое-какие фокусы, чтобы мои начальнички не осудили меня слишком сурово. Наверняка за них это сделает моя совесть… Но, может быть, я научусь, как от нее избавиться. Офицер Империи будет действовать куда эффективнее, если ее у него не окажется».

— Вольно, парни, — приказал он. — Следующий период обращения планеты мы проведем здесь, чтоб набраться силенок, а потом двинем дальше.

Глава 9

Лес резко оборвался у границы расчищенного поля. Выйдя на расчистку, Флэндри увидел ровные ряды кустов. С трех сторон поле было окаймлено джунглями, а с четвертой — спускалось к долине. Все шесть дидонских суток отряд шел по постепенно повышающейся местности.

Флэндри даже не сразу понял, что земля обработана.

— Стой! — крикнул он. В его руке появился бластер. (Что это — стадо носорогов?)

Нет… Быть того не может… Африканский заповедник Лорда-Советника Мулеле лежит в двухстах световых годах отсюда. Полдюжины животных, находившихся перед ним, по размерам и общему облику соответствовали носорогам, хотя их безволосые голубовато-черные шкуры были гладкими, а не морщинистыми, а хвосты начисто отсутствовали. Зато их плоские плечи выступали вбок, образуя что-то вроде платформ. Уши большие, похожие на веера. Череп поднимался горбом над парой хитрых глаз, а на носу торчал рог. Вытянутое рыло кончалось удивительно мягкими и подвижными губами. Рог, разумеется, особенно привлекал внимание — большой черный клинок с зубцами, как у пилы, на тыльной стороне «лезвия».

— Доминик, подождите! — Кэтрин быстро подбежала к нему. — Это же ногасы!

— Хм? — Он опустил оружие.

— Это наше слово. Люди не могут воспроизводить речь дидонцев ни на одном из известных нам диалектов.

— Вы хотите сказать, что это… — Флэндри приходилось видеть немало инопланетян удивительных форм, но он еще не встречал таких, у которых не было бы эквивалента рук. Какую цену может иметь разум, если ему нечем активно преобразовывать свою среду обитания? Приглядевшись повнимательнее, он заметил, что эти животные вовсе не пасутся. Двое из них находились в одном углу поля, выкорчевывая пни, тогда как третий катил срубленный ствол в направлении здания, чья крыша выступала над склоном холма. Четвертый тащил грубый деревянный плуг по только что расчищенной земле. Пятый шел за плутом, надетая на нем сбруя позволяла ему управлять рукоятями. Этот участок поля находился вдалеке, и отдельные детали было трудно разобрать сквозь туманный влажный воздух. Шестое животное стояло к Флэндри поближе. Оно не столько кормилось, сколько вырывало сорняки между кустами.

— Пошли! — Кэтрин бросилась вперед. Движения ее были легки, несмотря на тяжелую ношу за спиной.

Последний их переход длился безостановочно целые дидонские сутки. В лагере и Кэтрин, и Флэндри были слишком заняты — только у них и был опыт пребывания в джунглях, так что времени на разговоры перед сном у них не оставалось. И тем не менее они были вознаграждены — на скорбь тоже времени не хватало, так что настроение у них стало улучшаться. Сейчас Кэтрин была так воодушевлена, что Доминик от счастья забыл обо всем. Она ведь стала для него центром Вселенной, солнцем — таким близким и так надежно укрытым облаками.

— Хелло! — Она остановилась и стала махать руками. Ногас тоже остановился и стал близоруко присматриваться к ней. Его уши и нос подергивались, прощупывая пронизанный моросью жаркий воздух. Флэндри внезапно вернулся к действительности. Эти скоты могли напасть на Кэтрин!

— В цепь! — крикнул он тем своим парням, у которых было оружие. — Полукольцом, за мной! Остальным стоять у конца тропы! — Он подбежал к Кэтрин.

Раздалось хлопанье крыльев. Какое-то существо пикировало к ним, почти невидимое из-за низкой облачности. Оно опустилось прямо около шестого ногаса.

— Это крылос! — Кэтрин схватила руку Флэндри. — Мне надо было предупредить вас заранее. Смотрите! Это безумно интересно!

Ногасы по первому впечатлению были чем-то вроде млекопитающих. Об этом говорили первичные половые признаки: у самок имелось вымя. Крылос же походил на птицу. Но была ли это действительно птица? Его тело напоминало тушку очень крупного гуся с серо-бурыми перьями на спине, светло-серыми на животе и чуть голубоватыми на горле и на концах крыльев и большого треугольного хвоста. Сильные когтистые лапы предназначались для хватания, на них можно было также висеть. Шея была довольно длинной, а на ней сидела голова с далеко выступающим назад черепом. Переднюю часть головы занимали главным образом два больших, похожих на крупные топазы глаза. А клюв вообще отсутствовал, его заменяла красная хрящеватая трубка.

Крылос сел на правое плечо ногаса. Он высунул из трубки длинный, похожий на скрученную веревку язык. На боках ногаса Флэндри заметил нечто вроде узлов, расположенных чуть ниже «платформ». Правый из них развернулся и превратился в орган, похожий на щупальце, в вытянутом виде доходившее до двух метров.

Эквивалент этого органа у крылоса — «язык» соединился с помощью своеобразного сфинктера с щупальцем. Соединенные таким образом животные рысцой двинулись к людям.

— Нам все еще не хватает рукаса, — сказала Кэтрин. — Нет, подождите! — Ногас, который шел за плугом, вдруг заревел. — Вон то существо зовет его. Собственный рукас хииша должен сначала снять с него сбрую, чтобы хииш мог подойти к нам.

— Но остальные… — Флэндри показал рукой. Четыре ногаса просто стояли там же, где были и раньше.

— Естественно, — отозвалась Кэтрин. — Без своих партнеров это просто тупые животные. Они не могут действовать самостоятельно, если не считать выполнения черной работы, которой они будут заниматься, пока не услышат сигнала от полностью укомплектованного дидонца. Ну, а вот и оно!

Новое существо соскочило с одного из деревьев и помчалось, перескакивая через канавки. Оно немного меньше походило на человекообразную обезьяну, чем ногас на носорога или крылос на гуся. Однако любой терранин подумал бы о нем именно как об обезьяне. Ростом около метра, когда он стоял выпрямившись, он, должно быть, пользовался своими короткими кривыми ногами главным образом для лазанья по деревьям, так как бежал он на четвереньках, а каждая ступня оканчивалась тремя хорошо развитыми хватательными придатками. Хвост тоже выполнял хватательные функции. Грудь, плечи и руки были непропорционально велики в сравнении с телом — они были крупнее, чем у рослого мужчины. Помимо трех хватательных отростков, каждая рука имела еще настоящий большой палец. Голова тоже была массивной, круглой, с ушами, похожими на плошки, и с большими карими глазами. Подобно крылосу, этот зверь не имел ни носа, ни рта, а лишь трубочку с ноздрями. Черный мех покрывал его целиком, и только на ушах, ладонях и зобе виднелась голубоватая кожа. Оно… Он был самцом. Его талию охватывал ремень, на котором висели сумка и металлический нож.

— Это и есть дидонец? — спросил Флэндри.

— Это рукас — одна треть дидонца.

Рукас бежал к ногасу, стоявшему ближе к людям. Он вспрыгнул на его левое плечо, сел рядом с крылосом и высунул «язык», который тут же соединился со вторым щупальцем.

— Понимаете, — говорила быстро Кэтрин, — нам надо было их как-то обозначить. На большинстве дидонских диалектов названия всех трех частей приблизительно соответствуют понятиям «рука», «нога» и «крылья». Но тут возникла возможность возникновения путаницы с английским языком, а так как некоторые диалекты на Энее содержат русский элемент, мы и взяли русские слова, «нога», «рука» и «крыло». — Набор из трех элементов дидонца остановился в нескольких метрах. — Оставьте бластер в покое. Хииш нас не тронет.

Она подошла к дидонцу вплотную. Флэндри шел за нею, чувствуя, как у него ум заходит за разум. Отношения симбиоза не были для него полной новостью. До сих пор самым удивительным случаем он считал симбиоз Торгу-Кон-Танакх на Ванриджне. Там гориллоподобное существо давало силу и руки, а маленький одетый роговым панцирем партнер — ум и острое зрение. Органы, скреплявшие их, содержали особые клетки, которые объединяли их нервные системы в одно целое. Видимо, эволюция на Дидоне пошла по сходному пути.

«Но как далеко она зашла! — думал Флэндри. — До той точки, где оба более мелких партнера даже не едят самостоятельно, а получают пищу от самого крупного. Бог мой, это же просто ужасно. Никогда не попробовать самому жаркого под соусом или мороженого!»

Они с Кэтрин остановились перед аборигеном. Легкий, почти не охлаждающий воздуха бриз донес до них запах лошадиного пота — отнюдь не противный. Флэндри недоумевал — в какую именно пару глаз он должен смотреть.

Ногас хрюкнул. Крылос издал трель, внутри его носоглотка, видимо, имела нечто вроде струн и резонансную камеру. Рукас надул зоб и произвел удивительно сложный набор звуков.

Кэтрин внимательно вслушивалась.

— Я в их языке не эксперт, — сказала она наконец, — но в окрестностях Порт-Фредериксена говорят на сходном диалекте, так что смысл я улавливаю. Имя этого хииша Повелитель Песен, хотя слово «имя» тут не совсем годится.

Она издала несколько звуков. Флэндри показалось, что он разобрал искаженные слова англика, но понять ничего не смог. «Думаю, дидонцы слишком чужды нам, чтобы овладеть человеческим языком. Ксенологи должны были выработать нечто вроде собственного пиджина для разных языковых семей, где сочетаются звуки, которые надгортанники землян могут воспроизвести, и семантические ряды, доступные для понимания дидонцев. — Он посмотрел на Кэтрин чуть ли не с преклонением. — Какой же ум требуется для этого!»

Ей ответили сразу три голоса. Невозможность для человека говорить на дидонском языке, думал Флэндри, должно быть, происходит не только от голосовых связок. Вокализатор еще как-нибудь справился бы с этим, но тут, видимо, сами речевые структуры контрапунктны.

— Хииш не знает пиджина, — сказала Кэтрин. — Но Открыватель Пещер его знает. Они соберут для нас новый хииш.

— Хииш?

Она усмехнулась:

— Личные местоимения в подобной ситуации ничего не значат. Некоторые культуры дидонцев настаивают на определенном соблюдении полового признака при образовании единства. Но для большинства пол не так важен, важны лишь индивидуальные качества отдельных составных частей; поэтому они формируют единства в комбинациях, которые кажутся наилучшими для достижения данной цели. Мы называем партнерство — полное или частичное — словом «хииш». Какого-либо жесткого значения оно не имеет.

Крылос снялся с места, громко хлопая крыльями. Рукас остался на платформе ногаса. Но, казалось, в них погас какой-то внутренний свет. Оба постояли, рассматривая людей, затем рукас почесался, а ногас принялся снова выпалывать сорняки.

— Для высокой результативности, должно быть, нужны все три части, — решил Флэндри.

Кэтрин кивнула:

— Наиболее развитым передним мозгом обладают рукасы. В одиночку они примерно равны шимпанзе. Кажется, так называются самые сообразительные человекообразные обезьяны на Терре? А ногасы в одиночку просто тупицы. Но соединенные по трое, они думают не хуже, чем вы или я. А может, и лучше, если подобные сравнения вообще возможны. Мы все еще пытаемся найти тесты и единицы измерения, которые дали бы нам сколько-нибудь объективные показатели. — Она вдруг нахмурилась. — Пусть ваши люди уберут оружие. Мы среди доброго народа.

Флэндри подчинился, но своих солдат оставил там, где они были. Если что-либо пойдет наперекосяк, они будут удерживать тропу. Сзади на носилках лежали раненые.

Другое содружество кончило отделять себя… нет, отделять хииша от сбруи на плуте. Земля загудела от галопа ногаса этого хииша. Крылосу и рукасу, должно быть, приходилось изо всех сил цепляться за платформу. Кэтрин обратилась и к этому дидонцу, когда он поравнялся с нею, но тоже без толку, хотя он ей и ответил. Ответ она перевела так:

— Познакомьтесь с Великим Знатоком Почв, который знаком с вашим народом, но ни одна из частей этого хииша не знает пиджина.

Флэндри потер подбородок. Последняя порция энзима, прекращающего рост бороды, еще действовала — кожа была совсем гладкой, но приходилось пожалеть, что средство, которое должно было придать его усам мужественную красоту, не сработало — усы росли клочками.

— Я так понимаю, что инди… хм-м… отдельные части могут переходить от одного единства к другому, чтобы единство стало оптимальным для решения определенной задачи?

— Да. В большинстве культур, с которыми мы знакомы, это так. Великий Знаток Почв, по-видимому, является выдающимся фермером. В других комбинациях части хииша могут дать выдающегося охотника, художника, музыканта — кого угодно. Вот почему здесь не существует потребности в многочисленном населении, дабы иметь множество специалистов, в которых нуждается коммуна.

— Вы сказали — коммуна?

— Мне кажется, это слово более точно, нежели община.

— Но почему же не все воспринимают то, что умеет один из них?

— Что ж, нашей расе обучение действительно многое дает, но оно требует времени. Кроме того, память необходимо упражнять, иначе она выветривается; опыт и умение приобретаются в процессе практики. Конечно, мозг кое-что усваивает, в том числе и воспоминания и опыт, которые он складирует. Например, у ногасов есть знания ботаники, потому что ногасы питаются травами. Рукасы помнят кое-какие виды физических работ — у них есть руки и пальцы. Крылосы хранят некоторые данные из области географии и метеорологии… Действительность всегда сложнее теоретических построений. Все части хиишей хранят разную информацию… так, во всяком случае, считаем мы… в том числе языковую. В общем, вы, наверное, понимаете, что я хочу сказать.

— И тем не менее…

— Дайте мне закончить, Доминик. — Кэтрин прямо пылала энтузиазмом. Флэндри такого еще не приходилось наблюдать. — Вопрос упирается в проблемы культуры. Дидонские общины варьируют так же сильно, как когда-то варьировали племена на Терре. В некоторых культурах отдельным частям позволяется формировать хииши неупорядоченно. В результате единства способны почерпнуть от других меньше, чем могли бы, из-за недостатка специального руководства и внимания. Эмоциональная и интеллектуальная жизнь там мельчает, вся община застревает где-то на стадии дикости. Другие культуры, напротив, очень ограничивают возможности образования единств. Например, считается, что части целого должны принадлежать друг другу долго, пока смерть их не разлучит. Исключением являются временные связи с молодняком, необходимые для его обучения. В области технологии такие общества продвинуты дальше, но не выше уровня каменного века. В них наблюдается определенное эмоциональное оскудение. Ни тот, ни другой типы сообществ не реализуют своего потенциала.

— Понятно, — протянул Флэндри. — Плейбои и пуритане.

Она моргнула, потом засмеялась:

— Если угодно. Тем не менее большинство культур, в том числе, очевидно, и наши знакомцы, поступают иначе. Каждая часть входит в круг определенных стабильных единств, причем проводит в каждом из них примерно равное время. Таким образом, единства или хииши приобретают личностные черты, обладают широким набором знаний и навыков, но при этом каждое обладает талантом в определенной области. Кроме того, время от времени создаются хииши, соединение которых производится в случае особой необходимости.

Кэтрин подняла глаза вверх.

— Я думаю, для нас вот-вот возникнет Открыватель Пещер, — сказала она.

Два крылоса кругами снижались к ним. Один, по-видимому, принадлежал Повелителю Песен, а другой — Открывателю Пещер, хотя Флэндри и не видел между ними никаких различий. Видимо, Повелитель Песен и Открыватель Пещер состояли из одних и тех же рукасов и ногасов.

Крылос, летевший впереди, опустился на платформу ногаса. Его спутник покружился еще немного, видимо отыскивая для себя подходящего ногаса. Над деревьями появились еще крылосы, а то ли из леса, то ли из дома выбежали новые рукасы. «Через минуту у нас тут соберется целый городской митинг», — подумал Флэндри.

Теперь его внимание полностью сосредоточилось на Кэтрин и Открывателе Пещер. Между ними завязался разговор. Сначала он шел как бы с запинками: видимо, ни одна из сторон уже несколько лет не упражнялась в употреблении пиджина, да и диалект этой общины был не совсем тот, на котором говорили дидонцы вблизи Порт-Фредериксена. Но постепенно беседа стала более оживленной.

Остальные члены общины появились явно для того, чтобы смотреть, слушать и обдумывать то, что им сейчас переводили. Тут собрались все, кроме тех, что сейчас охотились или собирали еду в джунглях, как после узнал Флэндри. Один хииш приблизился к нему. Его рукас соскочил с «платформы» и подбежал вплотную, таща на плече толстый соединительный «шланг» от ногаса. Голубые пальцы ощупали одежду Флэндри и попробовали вытащить из его кобуры бластер, видимо чтобы лучше ознакомиться с ним. Доминик не решился отдать ему оружие, хотя оно и стояло на предохранителе, но Кэтрин могла рассердиться, если б он отказал хиишу наотрез. Сняв со спины самодельный мешок, он высыпал его содержимое прямо на землю. Это сразу привлекло к нему внимание нескольких свободных рукасов. Поняв, что они не собираются ничего красть или ломать, молодой человек уселся на землю и позволил себе расслабиться. Мысли его разбежались, но затем сосредоточились на Кэтрин, как это теперь чаще всего и бывало. Так прошло около часа. Короткий день уже близился к вечеру, когда Кэтрин сделала Флэндри знак.

— Они рады встретиться с нами и с удовольствием предлагают свое гостеприимство, — сказала она, — но сомневаются, что в состоянии помочь пересечь горы. Тамошние обитатели очень опасны. Кроме того, сейчас много работы как в лесу, так и в полях. В то же время эта община была бы рада получить обещанное мной вознаграждение — такие вещи, как хорошие стальные инструменты или огнестрельное оружие. Они соберут хииш Многомудрого и поручат ему обдумать проблему. Пока же нам предлагают отдохнуть.

Лейтенант Капунян был особенно рад такой возможности. До сих пор все его силы уходили на то, чтобы раненым не стало еще хуже, — тяготы пути не позволяли им выздоравливать. Если он вместе с больными останется тут, пока остальные пойдут за помощью… Флэндри согласился. Их поход мог сопровождаться появлением новых раненых, а раз так, надо постараться, чтобы их общее число не стало чрезмерным.

Все пошли к дому. Людям казалось, что они стали вдруг меньше ростом — следствие того, что со всех сторон их окружали такие громадины. И только одна Кэтрин всю дорогу смеялась и весело болтала.

— Я чувствую себя так, будто вернулась домой, — говорила она своим спутникам. — Я ведь почти забыла, как ведутся на Дидоне полевые работы и как я… ну… люблю их.

«Как велики у тебя запасы любви», — сказал про себя Флэндри. Он подумал, что эта фраза, скажи он ее другой девушке, могла бы звучать как комплимент, но он постеснялся бы сделать его Кэтрин.

Когда они поднялись на вершину холма, то увидели противоположный склон. Он плавно спускался вниз, а потом снова поднимался, образуя отличное укрытие для жилья. Искусственные каналы вели к ручью: они должны были предотвращать затопление местности. Вдали над деревьями торчал голый каменный отрог, чья вершина уходила в низкие облака. Оттуда доносился грохот большого водопада. Кэтрин указала в ту сторону.

— Они называют это место Ревущий Камень, — сказала она. — Правда, у него есть и другие имена. Названия местностей у них более реально отражают действительность, нежели имена самих дидонцев.

Поселок состоял из нескольких бревенчатых зданий, крытых торфом, и грубого забора, который опоясывал большой мощеный двор. Большая часть строений представляла собой амбары и сараи. Самым большим было одноэтажное барачного вида здание, отличавшееся тщательностью отделки и очень красивой резьбой. Оно поражало огромными размерами. Флэндри вначале больше заинтересовал крааль. Там находился молодняк всех трех видов плюс по четыре взрослых особи каждого вида. Взрослые образовывали различные комбинации по две особи, а третьей был кто-то из молодняка. Что касается остальной молодежи, то она бродила по двору, дремала или кормилась. Самки-ногасы кормили своих телят. Из четырех взрослых двое были молочные самки, одна яловая, а последний — самец. Время от времени к ним подбегали покормиться юные мохнатые рукасы и подлетали крылосы.

— Школа? — спросил Флэндри.

— Можно назвать и так, — ответила Кэтрин. — Ранняя стадия обучения и развития. Это очень важное дело, и мы не должны им мешать. Нет, эти некомплектные единства на нас внимания не обратят. Пока они растут, молодежь находит себе молодых же партнеров. Но потом, как правило, они пополняют собой те единства, где какая-то из частей умерла.

— Ха! «Если бы молодость знала, если бы старость могла!» А ведь дидонцам, видимо, удалось решить эту проблему?

— И в каком-то смысле победить смерть. Конечно, через несколько поколений данное единство полностью станет совершенно иным и большая часть прежней памяти будет утеряна. И все же продолжительность совместного существования… Теперь вы понимаете, чем они нас привлекают?

— Еще бы! У меня нет темперамента, необходимого для исследователя, но из-за вас я остро ощущаю этот недостаток.

Кэтрин серьезно поглядела на Флэндри:

— В своем роде вы, Доминик, куда больший философ, нежели все, кого я до сих пор встречала.

«Мои парни — смелые ребята, — думал он, — и они заслужили мою преданность и те силы, которые я отдаю руководству отрядом, но в эти минуты я предпочел бы, чтобы они вместе со своими похожими на лопухи ушами оказались где-нибудь в десяти парсеках отсюда».

Двери и ставни на окнах большого дома были открыты, и его внутренность выглядела гораздо более светлой и прохладной, чем Флэндри мог предположить. Пол был выложен обожженным глиняным кирпичом, на который набросали сверху множество свежих веток. Украшенные фантастической резьбой столбы и балки поддерживали крышу. На стенах висели шкуры, грубо связанные занавеси, инструменты, оружие и какие-то предметы, которые Кэтрин посчитала священными. Среди всего этого богатства находились пристроенные к стенам стойла для ногасов, насесты для крылосов и скамьи для рукасов. Еще выше на стенах были укреплены скобы для факелов, предназначенных для ночного освещения. В специальных углублениях горели костры. Экраны из кожи, натянутой на деревянные рамы, направляли дым к вентиляционным отверстиям. Детеныши, телята и птенцы — слишком юные для обучения — шмыгали под ногами, подобно домашним животным, какими они, собственно, и являлись. Дидонцы, слишком старые или больные, чтобы работать, занимали середину зала. Уединение явно принадлежало к числу тех идей, о которых дидонцы и понятия не имели. Но зато сколько у них было других идей, о которых людям не дано даже догадываться?

Флэндри покосился на шкуру.

— Если эти здоровенные ребята травоядные, то зачем же они охотятся?

— Из-за продуктов животного происхождения — шкур, костей, жил, жира… Ш-ш-ш…

Процессия остановилась перед насестом, на котором сидел очень старый крылос. Согбенный, с одним поврежденным крылом, он почему-то все же напомнил Флэндри орла. Каждый ногас, проходя мимо, почтительно преклонял перед ним свой рог. Птица, принадлежавшая Открывателю Пещер, взлетела и опустилась на собственное место. Ногас предложил свое освободившееся щупальце Древней птице, которая тут же соединилась с ним. Ее глаза остановились на гостях и вдруг ярко вспыхнули.

— Многомудрый, — шепнула Кэтрин. — Самый умный из них. Этому хиишу потребуется всего мгновение, чтобы усвоить то, что ему скажут остальные.

— А партнеры этой пичужки тоже принадлежат к числу уважаемых граждан?

— Ш-ш-ш… не так громко… Я не знаю местных обычаев, но они, по-видимому, глубоко почитают Многомудрого. Что ж, вы же тоже считаете, что существа с наилучшими наследственными данными должны занимать и наиболее важные места, не так ли? Я думаю, что Открыватель Пещер — исследователь и искатель приключений. Его хииш впервые познакомился с людьми, наткнувшись на лагерь ксенологов в двухстах километрах отсюда. Многомудрый черпает силу и смелость у тех же ногаса и рукаса, но сейчас приключения этого хииша — это приключения духа и мысли… Ну, кажется, он уже готов. Мне придется повторить ему всю информацию, которая улетела куда-то вместе с прежним крылосом.

Разговор затянулся до ночи. Зажгли факелы, подбросили дров в очаги, в каменных горшках поставили вариться еду. Хотя ногасы могли питаться одной сырой зеленью, они все же предпочитали более вкусную и питательную пищу, если могли ее получить. Из джунглей вернулись еще несколько дидонцев, освещавших себе дорогу домой светящимися грибами. Они притащили корзины съедобных корней. Без сомнения, охотникам и сборщикам дикорастущих растений приходилось скитаться по джунглям по несколько дней подряд. Помещение наполнилось щебечущими, кашляющими и хрюкающими звуками, Флэндри и его людям пришлось ограждать своих раненых от любопытства охотников, стараясь делать это предельно дружелюбно.

Наконец Кэтрин, постаравшаяся как можно точнее скопировать жест уважения, отозвала в сторону своих товарищей-терран. В красном колеблющемся свете факелов ее глаза и волосы сверкали.

— Это было нелегко, — говорила она возбужденно. — Но мне удалось убедить его. Мы получим эскорт — довольно скромный, проводников и носильщиков. Я думаю, уже через часов сорок — пятьдесят мы сможем выступить… домой!

— Это для вас дом, — пробурчал кто-то.

— Заткни пасть! — рявкнул на него Флэндри.

Глава 10

Столетиями раньше бродячая планета прошла мимо беты Креста. Планеты, не имеющие своих солнц, не такая уж редкость, но в астрономически безбрежных просторах натолкнуться на такую планету — почти чудо. Этот шар пролетел мимо и перешел на гиперболическую орбиту. Приблизительно равная Терре по величине, планета еще во времена своей пылкой юности успела отравить свою атмосферу ядовитыми газами. Затем, когда ее внутренний жар улетучился в космическое пространство, эта атмосфера замерзла. Огромное голубое солнце, мимо которого она прошла, вскипятило ее океаны и расплавило атмосферу. Несколько лет на планете безумствовали штормы. В конце концов космический холод снова вернул себе свои владения, и этот короткий инцидент не имел бы никакого значения, если б не приключился в старые добрые дни Торгово-технической Лиги и не был замечен теми, кто понял, какие колоссальные прибыли можно из этого извлечь. Синтез изотопов в тех гигантских количествах, которые требовались цивилизации, основанной на космических перелетах, был узким местом тогдашней экономики. Моря и атмосфера использовались для охлаждения, континенты — для свалок радиоактивных отходов. Если небесное тело было безжизненным, оно, как правило, оказывалось слишком холодным или слишком раскаленным для использования. И вдруг появляется Сатана с идеальной температурой с точки зрения производства расщепляющихся материалов. И как только штормы и землетрясения утихли, на планету хлынули орды предпринимателей.

В Темные Времена собственность, легальная принадлежность, инвестиции и доходы, каждый аспект взаимоотношений с обжитой частью Вселенной менялись для Сатаны так же, как и для всех остальных миров. На какое-то время ее забросили. Но ведь там и раньше никто не жил. Ни одно живое существо не могло жить в этой ядовитой атмосфере и в условиях убийственного радиоактивного фона. Роботы, компьютеры и автоматика — вот обитатели Сатаны. И они продолжали функционировать, даже когда цивилизации распадались, сражались друг с другом и снова поднимались из руин. Когда же какой-то имперский аристократ направил туда автоматически пилотируемый грузовик, автоматы доверху нагрузили его сокровищами.

Защита Сатаны стала главной причиной создания системы гарнизонов и колонизации планет в секторе альфы Креста.

Диск Сатаны темнел на фоне созвездий, видимых на экранах командной рубки Хью Мак-Кормака. Бета уже давно уменьшилась и превратилась всего лишь в самую яркую звезду среди прочих. Но машины не нуждаются в естественном солнечном свете. На экранах был виден шар, окутанный дрожащими газовыми испарениями, слабое свечение облаков и океанов с черными пятнами — надо полагать, сушей. Это была унылая пустыня, особенно если вы выводили на экран изображение ее поверхности: безжизненные горы, бездонные провалы, голые каменные равнины, холодные мертвые моря, окутанные вечной тьмой, нарушаемой лишь светом редкого фонаря или голубым свечением радиоактивных горных пород. И ни звука, кроме воя ветра или наката стерильных вод океана на берег, и никаких событий в течение многих веков, кроме бездушной, бессмысленной работы машин.

Но для Хью Мак-Кормака Сатана означала Победу! Он отвел глаза от этой планеты и дал им возможность отдохнуть, направив взгляд в открытый космос. Туда, где сверкали созвездия. Туда, где сейчас гибли люди.

— Мне надо было быть там, — сказал он. — Надо было настоять на своем.

— Вы там ничего бы не сделали, сэр, — ответил ему Эдгар Олифант. — Раз тактические диспозиции разработаны и вручены, игра идет сама собой. А вас могли убить.

— Вот то-то и отвратительно, — буркнул Мак-Кормак, изо всех сил стискивая руки. — Мы сидим тут на орбите в уюте и безопасности, а там идет битва, чтобы сделать меня императором!

— Но вы же еще и Главнокомандующий, сэр. — Сигара во рту Олифанта дергалась и дымила, пока он говорил. — Вам надлежит быть там, куда стекается вся информация, и принимать решения в тех случаях, когда происходит нечто непредвиденное.

— Да знаю я, знаю! — Мак-Кормак почти бегал взад и вперед из одного конца балкончика, на котором они стояли, в другой. Под ними лежал шелестящий комплекс компьютеров; люди, согнувшиеся над письменными столами и консолями, посыльные, которые на цыпочках входили в зал и выходили из него. Никто — начиная от адмирала — не был озабочен такой чепухой, как соблюдение внешних признаков субординации. У них были гораздо более важные дела по координации сражения против флотилии адмирала Пиккенса. О том, где они находятся, Пиккенс узнал от герцогской стражи, разбитой и изгнанной из этих краев, и вот теперь флот Мак-Кормака был обнаружен. Даже понимание взаиморасположения кораблей и их энергетических возможностей было не по силам человеческому уму.

Адмирал же проклинал себя за то, что «Персей» стоит тут на приколе, тогда как каждая лишняя пушка — дело жизни и смерти для его флота, сражающегося против превосходящих сил противника. Ведь этот корабль — один из двух дредноутов класса «Нова», которыми он располагал. Но никакое другое судно не имело всего необходимого оборудования.

— Мы могли бы поучаствовать в драке, помимо своих функций, — сказал он. — Мне приходилось действовать так в прошлом.

— Но это было до того, как вы стали Императором, — ответил Олифант.

Мак-Кормак остановился и с гневом поглядел на него. Толстяк продолжал жевать свою сигару и спокойно закончил мысль:

— Сэр, у нас очень мало по-настоящему деятельных союзников. Большинство из них способны только возносить молитвы, чтобы не принять участия в борьбе ни на той, ни на другой стороне. Зачем им рисковать всем, что у них есть, ради революции, когда они не уверены, что вы подарите им счастливое будущее? Мы, конечно, могли бы рискнуть своим центром управления. Но вами мы рисковать не можем. Без вас революция заглохнет еще до того, как сюда прибудут подкрепления с Терры, чтобы подавить ее.

Мак-Кормак сжал кулаки и перевел взгляд на Сатану.

— Извините меня, — пробормотал он. — Я вел себя как ребенок.

— Вполне простительно, — откликнулся Олифант, — ведь двое ваших сыновей сейчас участвуют в бою.

— А сколько там чьих-то еще сыновей? Человеческих или инопланетянских… они умирают, их калечат… Ладно! — Мак-Кормак оперся о поручень балкончика и стал всматриваться в большой дисплей, расположенный прямо под ними. Его разноцветные огоньки передавали лишь часть информации — в свою очередь ненадежной и неполной, — которая обрабатывалась множеством компьютеров. Но подобные трехмерные изображения нередко стимулировали возникновение гениальной мысли, чего ни одной цивилизации еще ни разу не удалось извлечь из электронных мозгов.

Если верить этому изображению, тактика адмирала была обоснованной. Он постулировал, что разрушение заводов на Сатане осторожный Дейв Пиккенс сочтет катастрофически большой экономической потерей. А поэтому сторонники Джосипа будут строго придерживаться тактики — ни в коем случае не приближаться к самой планете. А стало быть, у сил Мак-Кормака окажется надежное убежище, что сделает для них возможными такие действия, которые в других условиях были бы сочтены безумными. Конечно, Пиккенс мог бы и с ходу рвануться в атаку, отбросив соображения осторожности. Такая возможность тоже была предусмотрена. Если бы так случилось, то Мак-Кормак должен был бы без сожаления воспользоваться Сатаной как щитом. Будет ли Сатана уничтожена или же станет добычей его флота, все равно продукция этой планеты не попадет в руки врага. И в свое время это неизбежно вызовет нехватку расщепляющихся материалов и последующее ослабление Империи.

Но было похоже, что Пиккенс решил не рисковать, а следовательно, будет разбит.

— Ну а если мы победим, — спросил Олифант, — то что будет дальше? — Эта тема обсуждалась многократно, часами, но Мак-Кормак был рад отвлечься от мыслей о сражении.

— Это будет зависеть от того, какие силы окажутся у противника. Мы хотим установить контроль над возможно большим объемом пространства, но так, чтобы не слишком сильно растянуть свои коммуникации и не рассредоточить свои силы. Снабжение и материально-техническое обеспечение — для нас проблемы более тяжелые, нежели собственно военные действия. Пока мы еще слишком плохо организованы, чтобы восполнить свои потери или просто обеспечить нормальные потребности.

— Мы будем атаковать Ифри?

— Нет. Это слишком опасно. Если нам удастся отрезать их, мы выполним ту же задачу, но более экономными средствами. Кроме того, эта база скоро понадобится нам самим.

— А Ллинатавр? Я хочу сказать… Ведь у нас есть информация, что ваша супруга была взята под охрану каким-то имперским агентом… — Олифант смолк, увидев, к каким результатам привела его речь, вместо того чтобы успокоить Мак-Кормака.

Мак-Кормак, словно окаменев, долго молча стоял, глядя на Сатану. Наконец он с трудом выговорил:

— Нет, они будут защищать его всеми наличными силами. Что же до Катавраянниса, то он будет уничтожен. А о Кэтрин забудьте. Мало ли их — таких Кэтрин.

«Может ли Император позволить себе другие мысли?» Экран пискнул и включился. На нем появилось чье-то радостное лицо.

— Сэр!.. Ваше величество… Мы победили!

— Что? — Мак-Кормаку потребовалась целая секунда, чтобы понять смысл сказанного.

— Точно, Ваше величество! Донесения отовсюду, непрерывным потоком! Конечно, окончательные подсчеты еще не сделаны, но… хм… у нас нет никаких сомнений. Все ясно, будто мы читаем их собственные коды…

Какая-то часть расщепленного сознания Мак-Кормака зацепилась за эти слова. Имелись в виду не передачи от человека к человеку, а от машины к машине. Коды теперь не просто менялись. Ключевые компьютеры получали задание составить уже не новые коды, а изобрести совершенно новый язык, который другие компьютеры должны были выучить и использовать. Поскольку базовые элементы этого языка определялись случайными факторами, то дешифровка противником исключалась. Она была если не невозможна, то настолько трудоемка, что не могла уложиться во время действия данного кода. Поэтому разговоры в космосе между судами, входившими в состав флота, были для неприятеля неразрешимой загадкой, а для самого флота — безотказным средством сообщения. Шансы на дешифровку кода служили оправданием для множества попыток захвата кораблей, но такие попытки редко бывали результативными. Как правило, они вели лишь к появлению еще более изощренных кодов. Вот если бы узнать сам язык, на котором говорили враждебные машины…

Нет. Все это мечты среди белого дня… Мак-Кормак снова обратился к экрану.

— Потеря «Дзеты Ориона» доконала их. Бегут во всех направлениях. — Надо бы что-то делать. Надо бы преследовать их, пока они бегут, но не слишком далеко. Нужны новые тактические импровизации. — Хм… мы получили подтверждение, что «Лисица» цела. — Корабль Джона… — Пока нет донесения с «Нового Фобоса», но особых опасений за его судьбу не возникает.

— Корабль Колина. Боб со мной.

— Одну минуту, сэр, поступило важное сообщение… Сэр, подтверждается, что «Ахилл» получил серьезные повреждения. А ведь это почти наверняка их флагман. Теперь им от нас не уйти. Мы слопаем их поодиночке. — Дейв, жив ли ты?

— Отлично, капитан, — сказал Мак-Кормак. — Я сейчас присоединюсь к вам в командной рубке.

Снелунд позволил адмиралу в его расшитой золотом синей форме простоять навытяжку еще некоторое время дабы тот ощутил свое полное ничтожество, а сам пока небрежно вынул сигарету из украшенного драгоценными камнями портсигара, размял ее пальцами, вдохнул аромат настоящей, выращенной на Терре Королевской марихуаны, поднес к сигарете зажигалку, изящно раскинулся на троне и глубоко втянул дым. Больше в зале не было никого, кроме неподвижных горзуни. Динамики были выключены. Живая картина работала, но музыку отключили, так что лорды и леди в полумасках двигались по залу беззвучно, в двухстах световых годах отсюда и полстолетия назад.

— Как это очаровательно, — протянул Снелунд, кончив курить. Он кивнул крупному седовласому мужчине, который молча дожидался все это время. — Вольно!

Это не слишком подбодрило Пиккенса.

— Сэр… — Его голос звучал теперь тоньше, чем раньше. Он постарел за одну ночь.

Снелунд прервал его мановением руки:

— Не вибрируйте, адмирал. Я прочел ваш доклад. Знаком и с ситуацией, возникшей после вашего поражения. Я ведь не совсем безграмотен, даже если речь идет о вашей пошлой флотской прозе, хоть и являюсь губернатором. Не так ли, адмирал?

— Так точно, ваше превосходительство…

Снелунд откинулся на спинку, скрестил лодыжки, опустил веки.

— Я вызвал вас сюда не для того, чтоб вы viva voce[108] повторили мне то, что я уже прочел, — продолжал он мягко. — Нет, я хотел поговорить с вами откровенно, поскольку беседа будет протекать с глазу на глаз. Скажите, адмирал, что вы мне посоветуете?

— Это… в моем докладе… сэр…

Снелунд изогнул брови. По щекам Пиккенса струями бежал пот.

— Слушаюсь, сэр, — выдавил он из себя. — Оставшиеся у нас силы не так уж сильно уступают силам… силам врага. Если считать вместе с теми кораблями, которые к Сатане не ходили. Мы можем сконцентрировать войска в небольшом пространстве космоса и удерживать его, отдав противнику все остальное. Мерсейский кризис не будет продолжаться вечно. Когда мы получим подкрепления, тогда мы пойдем в решающий бой…

— Ваш последний и решительный бой меня несколько разочаровал, адмирал.

Тик передернул угол рта Пиккенса.

— У губернатора есть мое прошение об отставке.

— И он ее не принял. И не примет.

— Сэр?.. — Челюсть адмирала отвисла.

— Успокойтесь. — Снелунд сменил тон с язвительного сарказма на добродушный, в его голосе вместо ленивого юмора теперь звучали четкость и прозорливость. — Вы не опозорили себя, адмирал. Вы просто вступили в схватку с более талантливым человеком. Вы оказались менее умелы, и ничто не могло избавить вас от поражения. И все же вам удалось спасти половину своих сил. У вас мало воображения, но у вас есть опыт. В эти времена всеобщей деградации опыт — великая драгоценность. Нет, мне не нужна ваша отставка. Я хочу, чтоб вы продолжали командовать.

Пиккенс весь дрожал. В его глазах стояли невыплаканные слезы.

— Садитесь, — предложил Снелунд.

Адмирал забился в самый уголок мягкого кресла. Снелунд, продолжая играть, придвинул к себе сигареты и табак, но позволил Пиккенсу обрести некоторое равновесие, после чего продолжил:

— Компетентность, профессионализм, отличная организованность и прекрасное руководство — все это обеспечите вы. Я же дам вам воображение. Другими словами, с этой минуты я буду ставить вам стратегические зада-аи которые вы будете неуклонно выполнять. Вам ясно?

Его вопрос прозвучал как свист бича. Пиккенс сглотнул слюну и хрипло каркнул:

— Да, сэр.

Для Снелунда это была ювелирная работа — все последние дни он последовательно превращал этого офицера в желе, нисколько не умаляя при этом его профессиональной пригодности. Это было восхитительное и возбуждающее занятие.

— Ладно, ладно. Кстати, можете закурить, если угодно, — сказал губернатор. — И давайте я изложу вам свои планы. Первоначально я намеревался оказать кое-какое давление на Мак-Кормака с помощью леди Мак-Кормак. Но затем этот болван Флэндри исчез вместе с ней. — Злоба кипела в Снелунде, как жидкий гелий. — У вас есть какие-либо сведения о том, что с ними произошло?

— Нет, сэр, — ответил Пиккенс. — Наш разведывательный отдел пока еще не успел проникнуть в штаб противника. На это нужно время… Э-э… из очень обрывочной информации следует, что она, по-видимому, не воссоединилась с мужем. Но мы ни слова не слышали о ее прибытии куда-то еще, например на Терру.

— Ладно, — оборвал его Снелунд. — Не завидую гражданину Флэндри, когда я вернусь обратно на Терру. — Он молча курил некоторое время, пока не остыл. — Впрочем, это не так уж важно. Вся картина изменилась. Мне придется продумать все ходы заново. То, что предлагаете вы: разрешить Мак-Кормаку захватить большую часть сектора без сопротивления, а потом сидеть и ждать помощи, представляется мне консервативным курсом. А потому — смертельно опасным. Мак-Кормак будет рассчитывать именно на него. Дайте ему объявить себя императором на нескольких десятках миров, дайте ему воспользоваться их ресурсами и организовать их защиту со свойственной ему дьявольской энергией, и вполне возможно, что когда сюда явятся силы Терры, они уже не смогут его сместить. Оцените его короткие коммуникационные линии, популярность, энтузиазм, который всячески возбуждают его пропагандисты и ксенологи. Оцените вероятность все новых и новых предательств и перехода на его сторону, если его дела пойдут хорошо. Оцените вирус, который распространится за границы этого сектора по всей Империи, и вы поймете, что может случиться и так, что в один прекрасный день он с триумфом въедет в Аргополис.

Пиккенс, заикаясь, произнес:

— Я-я-я думал об этом, ваше превосходительство.

Снелунд только расхохотался.

— Далее. Если принять, что Империя сможет раздолбать его, как вы думаете, что произойдет с вами и, что еще более важно, со мной, если мы встанем на вашу точку зрения? Нам вряд ли принесет награды то, что мы сначала допустили мятеж, а потом не сумели его подавить. Досужие языки поднимут крик. Умники начнут качать головами. Соперники воспользуются возможностью очернить нас. И наоборот, если мы сумеем сломить Мак-Кормака сами, без чужой помощи, проложив дорогу моему ополчению, чтоб оно выкорчевало измену на планетах… Что ж, победные трофеи — универсальная валюта. Она поможет нам обрести многое, если мы потратим ее с умом. Рыцарское звание и новые чины вам, возвращение ко двору его величества — мне. Я прав?

Пиккенс облизал пересохшие губы.

— Интересы личностей не следует учитывать. Во всяком случае не тогда, когда миллионы и миллионы жизней…

— Но они-то тоже личности, не так ли? И если мы будем служить своим интересам, то тем самым будем служить и Империи, то есть будем выполнять то, что поклялись делать. Давайте-ка позабудем всякие прекраснодушные сопли и вопли. Будем заниматься делом, и мы подавим этот мятеж.

— И что же предлагает губернатор?

— Не предлагает, адмирал. Приказывает. Детали отработаем потом. Но в общем ваша миссия будет состоять в том, чтобы поддерживать пламя войны. Правда, необходимо наладить надежную охрану главных коммуникаций. Но и тогда у вас останутся значительные силы чтобы действовать немедленно. Избегайте новых реальных сражений. Вместо них — рейды, налеты, укусы и немедленные отступления, никаких нападений на группы кораблей, если они не заведомо слабее наших. Ваша главная цель — промышленность и торговля.

— Сэр? Но ведь это же наши люди!

— Мак-Кормак объявил их своими. И из того, что я слышал о нем, тот факт, что он станет причиной их страданий от наших рук, будет угнетать его и, надеюсь, сделает его куда менее энергичным. Заметьте, я вовсе не говорю о поголовном истреблении. Напротив, у нас будут хорошо продуманные причины для ударов по важным гражданским объектам. Эти решения вы предоставите мне. Главная мысль — подрыв сил мятежников.

Снелунд выпрямился. Одна его рука вцепилась в подлокотник трона. Его волосы сверкали, как венок победителя.

— Снабжение и пополнение людьми, — звенел его голос, — вот что станет для Мак-Кормака Немезидой. Возможно, он способен сломить нас в открытом сражении, но в войне на истощение он победить не сможет. Пища, одежда, медикаменты, оружие, приборы, запчасти, новые компьютеры, все это необходимо флоту, причем все должно поступать бесперебойно, иначе Мак-Кормак обречен. Ваша задача — уничтожить источники получения и перекрыть каналы поступления всего этого.

— Можно ли этого достичь надежно и быстро? — спросил Пиккенс. — Он ведь станет защищаться, будет организовывать конвои, совершать контррейды…

— Да, да, я знаю. Но пока у вас будет лишь одна линия поведения. Хотя и важнейшая. Остальное — не дать Мак-Кормаку создать эффективное гражданское управление.

— Я… хм… не понял, сэр.

— И многие другие не понимают, — сказал Снелунд. — Но подумайте о той армии бюрократов и функционеров, которая составляет основу любого правительства. Независимо от того, платят ли им из кармана государства или какой-то номинально частной организации. Именно на них лежит тяжесть каждодневной работы. Они управляют космопортами и транспортными путями, они разносят письма, они поддерживают в рабочем состоянии каналы электронной связи, они собирают и распределяют важнейшие данные, они отвечают за здоровье людей, они удерживают в узде преступность, они подготавливают решение важнейших вопросов, они ведают распределением ограниченных ресурсов. Надо ли продолжать?

Он улыбнулся еще шире.

— Между нами говоря, — продолжал он, — именно этот вывод я извлек из опыта, полученного здесь. Как вам должно быть известно, я задумал ряд изменений в политике и в административных процедурах, которые хотел воплотить в жизнь. Но мне это удалось лишь отчасти, главным образом на отсталых планетах, где не было автохтонной административной службы. В других местах бюрократия не пожелала даже приподнять задницу. Это ведь совсем не то, что на флоте, адмирал. Представьте себе, что я нажал бы там на кнопку интеркома, отдал бы приказ — аллюр три креста — и… ничего бы не случилось! Дела путешествуют месяцами от одного стола к другому. Технические задержки из-за споров о том, на месте ли стоит запятая. Бесчисленные запросы о необходимости уточнений и разъяснений, направляющиеся ко мне тем же черепашьим ходом. Доклады, подшитые в дело и забытые там. Словно дерешься на дуэли с туманом. И большинство чиновников нельзя даже уволить. Не будем говорить об отсутствии для этого законных оснований — они были мне просто необходимы. Их некем было заменить. Я хочу, чтоб Мак-Кормак теперь лично испытал вкус этого лекарства.

Пиккенс заерзал на месте:

— Как именно, сэр?

— Это и есть вопрос, который я хочу обсудить сегодня днем. Нам надо донести до всех планет «слово». Мелкие функционеры должны убедиться, что не в их интересах усердствовать на службе у мятежников. Присущие им медлительность и леность должны стать нашими союзниками. Если к тому же мы подкупим часть из них, другую часть напугаем и даже организуем несколько удачных убийств и взрывов, то… вы понимаете? Мы должны разослать своих агентов по всему миру, который Мак-Кормак потенциально считает своим, и делать это до того, как он захватит его или разместит там свои гарнизоны. А затем мы станем давить по нарастающей: наладим контрабандную доставку агентуры, пропаганду, перережем космические трассы рейдерами… Да, я верю, что мы можем заставить гражданскую администрацию Мак-Кормака еле-еле плестись и буксовать. А без нее его флот сдохнет с голоду. Вы на моей стороне, адмирал?

Пиккенс с трудом проглотил комок в горле:

— Да, сэр. Разумеется.

— Отлично! — Снелунд встал. — Пошли в конференц-зал. Мой штаб уже ждет. Нам надо разработать специальные планы. Не хотите ли принять стимулирующую таблетку? Заседание, вероятно, продлится до ночи.

Они узнали его — сначала на Венере, потом на Терре, а затем в секторе альфы Креста; он был сластолюбцем, — но когда чувствовал приближение опасности, то работал как двадцать чертей в одной упряжке.

Глава 11

Кэтрин оценивала расстояние от Ревущего Камня до Порт-Фредериксена примерно в две тысячи километров. Но то было расстояние на карте, которое флайер по прямой мог бы покрыть за пару часов, космический корабль — за несколько минут или даже секунд, ну а пешком, да еще с обходами, путешествие должно было занять несколько недель.

И дело не только в пересеченности рельефа — дидонцы очень плохо знали окрестности.

Подобно большинству примитивных культур, они редко уходили далеко от границ территории своего племени. Торговцы обычно странствовали от одной деревни к другой, а не через всю страну одним и тем же караваном. Поэтому три дидонца, сопровождавшие людей, шли почти ощупью. В первую очередь это относилось к горам — там продвижение должно было быть особенно медленным и сопровождаться частыми и, возможно, ошибочными обходами.

Больше того, короткий период обращения планеты вокруг своей оси вообще делал путешествие чрезвычайно медленным. Туземцы отказывались идти после наступления темноты, и Флэндри пришлось согласиться с этим, ибо места были почти незнакомые. По мере наступления весны дни удлинялись, и к середине лета они могли бы располагать почти семью часами светлого времени для путешествия. Но более четырех-пяти часов дидонцы идти не могли. Причина тоже была веская: в пути, вдалеке от ферм, где выращивалась питательная пища, ногасам приходилось есть за троих и только подножный корм. Растительная же пища куда менее питательна, чем мясная. Туземцам нужно было много времени на то, чтобы обеспечить энергией свои тела.

— В поход нас уходит двадцать четыре человека, — считал Флэндри. — Еще шестнадцать мы оставляем вместе с хорошим врачом. Не знаю, хватит ли нам наших рационов при таких темпах.

— Мы можем частично использовать местную пищу, — успокаивала его Кэтрин. — В некоторых местных растениях и животных ДНК закручена влево, так же как на Терре есть организмы, у которых она закручена вправо. Я покажу вам и остальным, как выглядят такие плоды и дичь.

— Что ж, полагаю, мы вполне можем заняться их поисками, раз уж нам столько времени придется устричать в лагере.

— Устричать?

— Поступать подобно устрицам. Сидеть сиднем на месте. — Флэндри встопорщил усы. — Они тут, черт бы побрал, растут, будто какие-то треклятые грибы! Две я забыл спасти при крушении — ножницы и зеркало.

Кэтрин расхохоталась:

— Чего ж вы молчали? У аборигенов есть ножницы, грубые, тупые, но волосы они, пожалуй, состригут. Разрешите мне быть вашим брадобреем?

Прикосновение рук Кэтрин вызвало головокружение. Он очень обрадовался, когда остальным его людям Кэтрин предоставила пользоваться услугами друг друга.

Она их всех приворожила. И Флэндри не думал, что это потому, что она тут единственная женщина. Все стремились чем-то порадовать ее, все были до отвращения вежливы с ней. Он хотел это прекратить, но никак не мог найти подходящей формы. Отношения и так складывались напряженные.

Теперь он уже не был для них капитаном, а всего лишь старшим по званию. Его временное звание как бы противопоставлялось потерянному посту шкипера. Они слушались его, но дисциплина все же расшаталась даже среди младших командиров и офицеров. Он чувствовал, что должен требовать соблюдения прежних форм обращения, и это приводило к известной… нет, не к враждебности, а к холодку в отношениях, к корректному обособлению его от того содружества остальных, которое постепенно складывалось.

Однажды ночью, когда он не спал, лежа с закрытыми глазами, он случайно подслушал разговор нескольких рядовых. Двое из них высказали намерение не только не противиться интернированию, но даже перейти к Мак-Кормаку, если к моменту их появления на базе его шансы покажутся им достаточно благоприятными. Они уговаривали своих товарищей поступить так же. Те отказались, во всяком случае на данное время, но добродушно, со смешками. Вот это больше всего обеспокоило Флэндри: ни одного из них разговор не возмутил. После этого он принялся подслушивать всерьез. Доминик никому не собирался жаловаться, но ему было необходимо знать настроения каждого человека в отряде. Правда, в особых моральных оправданиях своего поведения он не нуждался — шпионить было так забавно!

Это случилось довольно много времени спустя после того, как они покинули Ревущий Камень. Три дидонца сопровождавшие их, были названы Кэтрин Открывателем Пещер, Подателем Благ и, ко всеобщему удовольствию, Смитом. Было более чем сомнительно, что эти существа, думая о себе, именовались именно так. Эти названия были удобными кличками, основанными на каких-то личных качествах, воспоминанием о событиях, имевших место давно. Что касается отдельных частей этих трех единств, то у них имен вообще не было — одни личные сигналы.

Часто аборигены обменивались составными частями, образуя новые единства, которые именовались Знающим Руды, Хранителем Северных Врат, Молнией, Которая Ударила в Дом. Кэтрин уверяла, что это делается отчасти ради разнообразия, отчасти потому, что освежает в памяти какие-то события, присущие всем единствам, а частично как квазирелигиозный обряд.

— Единство в этой культуре — идеал, как я понимаю, равно как и в ряде других культур, — говорила Кэтрин Флэндри. — Они рассматривают весь мир как потенциальное Единство. С помощью церемоний, мистических размышлений, галлюциногенной пищи и тому подобного они пытаются достичь слияния с этим Единством. А каждодневный способ достижения этого — как можно чаще обретать новые связи. Брачный сезон, который приходится на период вблизи осеннего равноденствия, является у них наивысшей точкой года, главным образом благодаря экстатическим, трансцендентальным переживаниям, которые становятся возможными только в это время.

— Да, я думаю, такая странная раса должна отличаться весьма интересным сексуальным поведением, — сказал Флэндри. Кэтрин вспыхнула и отвернулась. Почему она так реагирует, она, которая смотрит на мир глазами ученого? Может быть, возникают какие-то ассоциации со временем ее плена? Нет, подумал он. В ней слишком много жизненной силы, чтобы это могло искалечить ее надолго. Шрамы останутся навсегда, но уже сейчас она вернула себе жизнерадостность. Тогда почему такая застенчивость?

Они шли вдоль гряды. Земли эти принадлежали другой общине, которая, будучи родственной Ревущему Камню, легко разрешила проход по своей территории. Отряд уже поднялся выше зоны джунглей. Атмосфера тут еще была тропической — по стандартам Терры, — но здесь дул более сухой ветер, который овевал лица, ласково ворошил волосы и почему-то пах имбирем. Земля была одета бурым губчатым ковром сорняков, массой цветов самых разных оттенков, отдельными кустами стрелолиста и фонарными деревьями. Слева поднимался массив сухопутных кораллов, чьи синие и красные тона ярко выделялись на вечно серебристо-сером фоне неба.

Ни один из дидонцев не был укомплектован полностью. Один хииш состоял из рукаса и ногаса, два рукаса отправились собирать ягоды, три крылоса взмыли в воздух — на разведку. Отдельные части единств могли выполнять простые задачи и хорошо понимали необходимость объединения, когда таковая наступала.

Помимо того, что было произведено рукасами, — копий, луков и боевых топоров, — ногасы легко несли на себе еще и грузы из космической шлюпки. Освобожденные от такой тяжести, люди легко обгоняли пасущихся четвероногих. Отсутствие опасности и невозможность заблудиться позволили Флэндри дать своим людям распоряжение помочь рукасам в сборе продовольствия. Теперь они рассыпались где-то по склону холма.

Оставив его тем самым наедине с Кэтрин.

Он ощущал ее присутствие всем телом. Изгиб груди и бедер под комбинезоном; свободную, покачивающуюся походку; локоны, то развеваемые ветром, то липнущие к загорелой бронзовой коже; большие зелено-золотые глаза; запах теплой плоти… Он немедленно переменил тему разговора:

— А присуща ли дидонцам… хм… естественная пантеистическая концепция?

— Не более, чем людям присуща естественная монотеистическая концепция, — ответила Кэтрин. — Некоторые почитают самую коммуну как Единство, отличное от всего остального мира, включая в него и прочие коммуны. Их обряды напоминают мне о человеческих толпах, прославляющих свои государства и их вождей. Подобный культ связан с воинственностью и жестокостью. — Она показала на горные пики, смутно рисующиеся в вышине. — Боюсь, что нам предстоит переход именно по территории такого общества. Именно поэтому в Ревущем Камне так настороженно отнеслись к нашему путешествию. Слухи-то разносятся независимо от странствий самих хиишей. Мне пришлось напомнить Многомудрому о нашем огнестрельном оружии.

— Народ, который не боится смерти, — опасный противник, — сказал Флэндри. — Однако я сомневаюсь, чтобы дидонцам нравилось терять свои части. Кроме того, хиишам должно быть присуще желание избежать боли.

Кэтрин улыбнулась:

— Вы быстро обучаетесь. Из вас получился бы первоклассный ксенолог.

Он пожал плечами:

— Мне по делам службы приходилось немало контактировать с другими расами. И я убедился, что мы — люди — самый странный народ. Впрочем, ваши дидонцы нам почти не уступают. Вам что-нибудь известно об их происхождении?

— Да. Проводились кое-какие палеонтологические изыскания. Но очень скромные. Почему-то всегда получается, что на войну деньги находятся, а на все остальное — нет. Может быть, первое обуславливает второе?

— Сомневаюсь. Думаю, люди просто любят воевать.

— Когда-нибудь они об этом пожалеют.

— В вас говорит слабость веры в блистательное качество мужчин — игнорировать то, что история кричит им во весь голос, — ответил Флэндри.

И немедленно, пока мысли Кэтрин не обратились к Хью Мак-Кормаку, который возжелал реформировать Империю, он продолжил:

— Впрочем, ископаемые остатки куда более жизнерадостная проблема. Так как же насчет эволюции на Дидоне?

Насколько можно судить, имел место очень длительный жаркий период — возможно, в несколько миллионов лет. Предки ногасов кормились сочными растениями, которых из-за засухи стало мало. Предполагается, что ногасы стали собираться вблизи еще остававшихся деревьев, чтобы собирать листву, которую бросали на землю древние рукасы, очищая сорванные плоды. Примерно тогда же у ногасов установились с пракрылосами контакты, примерно того же типа, который возникает у птиц, выбирающих насекомых из шкур млекопитающих. Деревья тоже стали вымирать. Крылосы же были способны издалека выискивать зелень и направляли туда ногасов. Следовавшие за ними по пятам рукасы получали защиту, за которую платили тем, что обрывали листву и бросали ее на землю.

В конце концов некоторые из этих животных добрались до восточных пределов континента Барка. Их миграции были вызваны отвратительным паразитом — гигантским клещом, который не только сосал кровь, но и заражал ее вирусом, из-за которого раны не заживали неделями. Древние ногасы были меньше современных и имели гораздо более тонкую шкуру. Они сильно страдали от клещей. Вполне возможно, что рукасы и крылосы помогали им освободиться от паразитов, вылавливая и поедая последних. Но тогда же, вероятно, они научились и сами сосать кровь ногасов, чтобы хоть как-то обогатить свою скудную диету.

— Отсюда я могу и сам домыслить все остальное, — прервал ее Флэндри, — включая обмен гормонами, выгодный для всех и сцементировавший создавшееся сообщество. Еще счастье, что какой-нибудь одиночный организм в те ранние времена не развил в себе сознание, иначе он наверняка бы уничтожил это неуклюжее трехчленное сообщество симбионтозы еще на начальных стадиях существования. Но теперь симбиоз явно работает. Заманчивые возможности для цивилизации.

— Мы их почти не знакомили с достижениями нашей, — ответила Кэтрин. — И не только потому, что хотим изучать их такими, какие они есть. Мы просто не знаем, что для них хорошо, а что может закончиться катастрофой.

— Боюсь, такие вещи познаются только методом проб и ошибок, — задумчиво сказал Флэндри. — Хотелось бы мне понаблюдать процесс воспитания дидонцев, начиная со дня рождения, в технологическом обществе…

— А почему бы не попробовать воспитывать наших детей среди дидонцев? — вспыхнула Кэтрин.

— Извините. — «Ты и в негодовании прекрасна». — Я просто неудачно сболтнул. На практике я такого ни за какие коврижки не сделал бы. Сам нагляделся на печальные результаты подобных опытов. А кроме того, я забыл, что они ваши друзья.

«Но какая мысль!»

— Я тоже хотел бы стать их другом, — продолжал Флэндри. — Нам предстоит идти вместе с ними еще два-три месяца, а в лагере свободное время просто некуда девать. Почему бы вам не поучить меня их языку?

Она поглядела на него в изумлении:

— Вы это серьезно, Доминик?

— Еще как! Только я не обещаю сохранить эти знания на всю жизнь. Моя голова и без того забита всякого рода информацией как паутиной. Но сейчас мне бы очень хотелось научиться разговаривать с ними напрямую. В какой-то степени это нас подстрахует. И кто знает, а вдруг я выдам какую-нибудь хилую гипотезу насчет аборигенов, слишком заумную, чтоб она могла родиться в голове энейца?

Кэтрин положила руку на плечо Флэндри. Жест был типичен для нее. Она любила касаться тех, кто ей нравился.

— Вы не похожи на сторонника Империи, Доминик, — сказала она. — Вы наш.

— Даже если и так… — начал он смущенно.

— Ну почему вы на стороне Джосипа? Вы же знаете, каков он есть? Вы же видели его приятелей вроде — Снелунда, который вскоре подменит его во всем, только не будет сам именоваться императором. Почему же не присоединитесь к нам, которые одной породы с вами?

Он-то знал почему — начиная хотя бы с того, что он не верил в успех революции, было множество и других причин. Но не говорить же ей об этом в такой восхитительно волшебный день!

— Возможно, вам и удастся обратить меня, — ответил он. — А пока — как насчет уроков?

— Разумеется, разумеется. — Флэндри не мог запретить своим людям слушать, поскольку некоторые из них проявили большой интерес к занятиям. Использовав все свои немалые способности, он быстро опередил их, вызвав тем самым скуку, так что слушатели вскоре разошлись. После этого он на целые часы завладевал вниманием Кэтрин… Теперь он игнорировал ревнивые взгляды, но сам не чувствовал ревности, когда она оживленно болтала с кем-то из рядовых или присоединялась к кружку любителей попеть возле костра.

Не взволновало его и то, что сержант Роббинс вернулся с экскурсии, на которую отправился вместе с Кэтрин, чтобы поискать съедобные растения, с большим фингалом под глазом и чрезвычайно глупым видом. Она вернулась немного позже, совершенно спокойная, и обращалась с Роббинсом так, будто между ними ничего не произошло. Должно быть, это событие широко обсуждалось, так как никакие новые инциденты такого рода места не имели.

Успехи Флэндри в языке поражали Кэтрин. Помимо того, что он имел нужные для этого гены, Флэндри в свое время прошел в разведывательных подразделениях весьма непростые курсы по лингвистике и металингвистике, семантике и метасемантике и усвоил массу фокусов по части концентрации внимания и умения запоминать. Тогда его обучили тому, как надо учиться. Вряд ли многие гражданские ученые имели подобную подготовку. У них просто не было нужды в том, в чем постоянно нуждались оперативные агенты. Через неделю Флэндри уже освоил структуру языка общины Ревущего Камня и человеческого пиджина… положив на это немало труда, ибо разум дидонцев был ему совершенно чужд. А может, все-таки не совсем? Изучив основы грамматики и накопив некоторый словарный запас, Доминик подкрепил уроки Кэтрин беседами с Открывателем Пещер. Сначала получалось нечто чудовищное, но через несколько недель он уже мог вести настоящий разговор. Дидонец тоже заинтересовался им и Кэтрин, поскольку рассматривал их как хиигя. Она с удовольствием принимала участие в разговорах, что Флэндри нисколько не стесняло. Открыватель Пещер обладал более авантюрным складом характера, чем остальные. И личность этого хииша тоже была куда ярче, чем у тех единств, которые комплектовались из остальных ногасов, рукасов и крылосов, имевшихся в отряде дидонцев. Дома — в Ревущем Камне — Открыватель Пещер охотился, рубил деревья, а когда других дел не было, предпринимал отважные вылазки. Ежегодно хииш бывал на озере, именовавшемся Золотым, где менее развитые общины устраивали что-то вроде ярмарки. Там он выменивал металлические изделия на меха и сушеные фрукты. Там же его ногас привык встречаться с рукасом из хииша из одних мест и крылосом из других, образуя единство по имени Плотогон. В Ревущем Камне, помимо Многомудрого, ногас и рукас Открывателя Пещер входили в состав Великого Песнопевца, а крылос (она) — в Водителя Хороводов; рукас же хииша — в состав Пивовара. Кроме того, все они время от времени включались в случайные единства, созданные по какому-то особому случаю.

Никто из них не соединялся (кроме как в экстренных ситуациях) с кем попало. Зачем терять время какой-то части хииша, соединяясь с менее одаренными, если она может находиться в составе выдающегося единства? Качественные различия между хиишами, возможно и не очень большие, все же реально существовали в Ревущем Камне в виде «первых семей» и «пролей». При этом там не было ни зависти, ни снобизма. В таких отношениях правит прагматика. А альтруизм настолько встроен в жизнь общины, что не выделяется как особая концепция.

Во всяком случае, таковы были впечатления Кэтрин и Флэндри. Она считала, что может и ошибаться. Как можно проникнуть в психику создания, у которого три мозга, каждый из которых хранит какие-то воспоминания многих других личностей, да еще кое-какие события, случившиеся за много поколений до рождения этого создания?

Если говорить об отдельных элементах хиишей, то ногасы в целом были миролюбивы, хотя Кэтрин утверждала, что они легко возбуждаются и впадают в бешенство. Крылосы легко приходили в волнение и обладали музыкальными способностями: они издавали удивительно чистые музыкальные ноты, сплетая их в дивные узоры. Рукасы — народ беспокойный, любопытный и игривый. Впрочем, все это не более чем обобщение. Индивидуальные различия очень велики, как и у всех животных с хорошо развитой нервной системой.

Открыватель Пещер обожал исследовать окружающий мир. Сейчас он с трепетом предвкушал волнующее событие — знакомство с Порт-Фредериксеном, и его занимала мысль о возможности путешествия на космическом корабле. После того как этот хииш получил в свое распоряжение кое-какие факты, касающиеся астрономии, ксенологии, галактической политики, его вопросы стали столь глубокими, что Флэндри задумался над тем, не являются ли дидонцы по своим генетическим данным более разумными, чем люди. Возможно, их технологическая отсталость связана с какими-то случайными факторами, которые перестанут действовать, когда обнаружится возможность твердо ступить на путь систематического прогресса?

«Может статься, будущее принадлежит им, а не нам, — думал Флэндри. — А Кэтрин сказала бы: а почему не всем вместе?»

А тем временем отряд шел вперед сквозь дожди и грозы, сквозь туманы и жару, через земли, населенные странными, но не враждебными племенами, пока наконец не вошел в горы, где люди могли насладиться прохладой. Однако дидонцам было зябко и голодно в этой стране скудной растительности, и несмотря на то, что крылосы все время вылетали на разведку, они часто натыкались на непроходимые места, из-за чего всем приходилось возвращаться назад и искать новых путей.

Именно в высокогорной Маурузии их и поджидала засада.

Глава 12

Самый легкий путь к перевалу шел через каньон. За тысячелетия вздувающаяся от зимних дождей река прорезала глубокое ущелье; летом она сально мелела. Высокие стены каньона давали защиту от ветра и отражали часть иссушающих лучей. В таких условиях вегетация растений продолжалась тут и в сухой сезон, особенно вдоль русла реки, где наносная почва была и для ног приятней, нежели голый камень в других местах. Соответственно, берег реки, несмотря на многочисленные валуны и извилистость, казался вполне приемлемым путем.

Пейзажи тут были красивые, хоть и мрачноватые. Река текла по левую руку — широкая, бурая, шумная и опасная, хотя уровень воды уже заметно упал. Ковер однолетних трав покрывал берег, его приглушенные тона оживлялись белыми и красными цветами. Здесь и там были разбросаны искривленные деревья, запустившие корни глубоко в землю и привычные к периодическим наводнениям. Чем дальше от реки, тем более голым и бесплодным становилось дно каньона — черные мрачные скалы, фантастически изгрызенные ветром замки и шпили, возвышающиеся на покрытых осыпями склонах, отдельные базальтовые столбы-палисады. Серое небо, рассеянный свет, не дающий тени и скрадывающий краски и отдельные детали. Вид несколько подавлял, но воздух для легких землян был приятнее, суше, живительнее.

Два крылоса вились над головами, ведя разведку. Податель Благ был в полном комплекте, все остальные рукасы на своих местах. Люди шли сзади, кроме Кэтрин, Флэндри и Хэвлока. Она двигалась правее, явно глубоко погруженная в какие-то сугубо личные мысли. Этот ландшафт почему-то заставлял ее еще острее тосковать по родному Энею. Командир и лейтенант старались держаться подальше от ушей своих подчиненных.

— Черт побери, сэр, откуда вы взяли, что мы сдадимся в Порт-Фредериксене без драки? — протестовал Хэвлок. — Такие представления делают нашу затею безнадежной и даже рождают изменнические мысли.

Флэндри воздержался от того, чтобы рассказать о подслушанных разговорах. Хэвлок держался с ним менее отстранение, чем другие, но барьер все же существовал, и Доминик всячески старался наладить с ним отношения, пока наконец ему не удалось добиться нынешней степени доверительности. Он знал, что на Терре у Хэвлока есть девушка.

— Что ж, лейтенант, — ответил он, — я не могу ничего обещать по причине того, что никогда не собирался вести вас на верную смерть. Но как вы сами сказали, нас не обязательно ждет неудача. Почему бы вам не прощупать наших ребят? Я вовсе не требую, чтобы мне кого-то выдавали (потому что и сам кое-что знаю), но вы могли бы выяснить, кто именно… не будем говорить ненадежен — надежны все, но кто, скажем, относится к делу с прохладцей. Вы могли бы деликатно настроить их так, чтобы они поддержали меня, если я приму решение прорываться. Мы обговорим это — вы и я — еще неоднократно на виду у всех или наедине — предпочтительно последнее, чтобы не вызывать подозрений. Мы устроим так, чтобы Кэтрин рассказала подробно о Порт-Фредериксене — всякие мелочи могут оказаться для нас жизненно важными в том деле, которое я надеюсь провернуть.

«Ты, Кэтрин, все равно останешься важнее всего».

— Отлично, сэр, — сказал Хэвлок, — я надеюсь…

Тут-то и началась схватка.

Отряд был атакован из-за горного отрога, чье подножие было изрезано множеством пустот. Из них выплеснулась толпа дидонцев. Флэндри только успел подумать — «Ах, черт побери, они, должно быть, прятались в пещере». И тут же густо запели стрелы.

— В цепь! — заорал он. — Огонь! Кэтрин, ложись!

Копье со свистом пронеслось мимо его уха. Какой-то ногас закряхтел, какой-то рукас взвизгнул. Лежа на животе, Флэндри через прицел бластера глядел на атакующих врагов. Они все были в варварских украшениях в шкурах, перьевых накидках, ожерельях из зубов, а тела их горели боевой раскраской. Оружие относилось к эпохе неолита — топоры из сланца, стрелы с наконечниками из костей, копья… Впрочем, в бою это оружие убивало не хуже другого, а сама засада была организована отлично.

Флэндри посмотрел сначала налево, потом направо. Во время похода он не раз проводил учения со своими людьми по технике наземного боя. Сегодня он пожинал плоды своей предусмотрительности. Парни залегли широким полукругом по обеим сторонам от него. Каждого, у кого был бластер, — ведь на борту космических кораблей легкого стрелкового оружия много не бывает — прикрывали с тыла двое-трое товарищей с копьями и кинжалами, готовые драться или забрать оружие у раненого.

Огненные лучи вспыхивали и крушили неприятеля. Бухали гранатометы, жужжали станнеры. Рев ногасов и стук копыт заглушили шум реки. Какой-то крылос мгновенно превратился в огненный комок, какой-то рукас рухнул на землю, какой-то ногас умчался прочь, ревя от боли. Краем глаза Флэндри видел еще нескольких раненых дидонцев.

Но то ли из-за презрения к смерти, то ли по чистой инерции атака не прекратилась. Расстояние, которое требовалось преодолеть атакующим, было невелико, но Флэндри даже не думал, что ногасы способны развивать такую скорость. Выжившие дидонцы-нападающие, оказавшись вплотную к отряду, набросились на троицу из Ревущего Ручья, прежде чем Доминик понял, что случилось. Одному из терран еле-еле удалось откатиться в сторону от огромного сине-черного тела. У летавших крылов едва нашлось время, чтобы соединиться со своими партнерами.

— Кэтрин! — кричал Флэндри, пытаясь преодолеть шум битвы.

Он вскочил на ноги и круто повернулся. Между ним и Кэтрин мчались атакующие. Какую-то секунду он смотрел, как сражаются дидонцы. Ногасы, почти неуязвимые для режущего и колющего оружия, кидались друг на друга, пытаясь пронзить противника рогом. Рукасы кололи и рубили. Крылосы старались получше укрыться упорно цеплялись, чтоб не потерять связь с хиишем, и отбивались крыльями. Цель боя была одна — поразить противника, уничтожив его «верхние этажи». Некоторые ногасы горцев, уже искалеченные огнем, бесцельно метались по берегу. Несколько двучленных единств стояли в резерве на тот случай, если крылос или рукас погибали в битве. Восемь или девять полностью укомплектованных хиишей окружили трех дидонцев из Ревущего Камня, построившихся треугольником.

Нет, теперь уже двух с половиной. За время похода Флэндри хорошо научился отличать своих дидонцев друг от друга. Крылос Подателя Благ был убит стрелой, выпущенной из лука. Его пронзенное тело, удивительно маленькое, с перьями, шевелящимися от легкого ветерка, лежало на земле, пока какой-то ногас не превратил его в кровавое месиво. Его партнеры продолжали драться автоматически, но уже не с тем искусством, как раньше.

— Бей проклятых подонков! — кричал кто-то.

Люди осторожно приближались к сражающейся, хрюкающей, орущей массе уничтожающих друг друга дидонцев. Было совершенно непонятно, почему атакующие игнорируют людей, которые нанесли им главный урон. Может быть, из-за их странного вида, который просто не давал возможности понять и оценить, кто они такие?

Флэндри обежал эту сражающуюся массу, чтоб посмотреть, цела ли Кэтрин. «Я же не дал ей бластера», — в ужасе повторял он.

Вот наконец в его поле зрения возникла ее высокая фигура. Она отошла подальше, чтобы оказаться под деревом, на которое могла взобраться в случае чего. В руке у нее сверкал мерсейский кинжал. Держала она его со знанием дела. Рот крепко сжат, взгляд внимательный и твердый.

Флэндри с облегчением перевел дух. Круто развернувшись, он двинулся к месту сражения.

Каменный топор рассек череп рукасу Смита. Рукас Открывателя Пещер отомстил за его смерть двумя ловкими ударами, но не сумел уберечь спину от окруживших его врагов. Копье сразило его. Он упал на рог дикого ногаса, который подкинул его вверх и растер по земле, когда тот упал вниз.

Люди открыли огонь.

Началась бойня.

Горстка уцелевших горцев мчалась вниз по ущелью. У них не осталось ни одного целого хииша. Молодой терранин стоял над ногасом, который был наполовину изжарен лучом, но все же еще подавал признаки жизни. Он нанес ногасу coup de grace,[109] но тут же залился слезами и стал блевать. Дидонцы из Ревущего Камня сумели собрать только одно полное единство. Из всех возможных комбинаций они выбрали Стража Северных Врат, который теперь методично лишал раненых жизни.

Все сражение от начала до конца заняло меньше десяти минут.

Прибежала Кэтрин. Она тоже рыдала.

— Столько смертей, столько раненых… неужели мы им не поможем?

Какой-то варвар-рукас шевельнулся. На нем не было ран, видимо, он попал под удар луча стайера, и луч подействовал на него так же, как на человека. Страж Северных Врат приближался, Кэтрин закрыла рукаса своим телом:

— Нет, я запрещаю тебе!

Дидонец не понял ее пиджина, так как только ногас в этом хиише входил раньше в единство Открывателя Пещер. Но ее намерения были совершенно очевидны. Секунду, чуть ли не пожимая плечами, Страж Северных Врат приказал оставшимся рукасам связать пленника.

Затем вместе с людьми, помогавшими чем можно, хииш занялся теми из частей дидонцев Ревущего Камня, которые остались в живых. Боль они переносили терпеливо. У одного крылоса была сломана лапа, другие отделались ранами или ушибами, но, судя по всему, все они были готовы продолжать путь. Никто не высказал вслух желания поскорее покинуть место боя. Никто вообще ничего не говорил. Просто они прошли два-три километра, прежде чем остановились.

В высоких широтах Дидоны ночи в середине лета не только коротки, но и очень светлы. Флэндри шел под сине-черным небом, чуть-чуть подкрашенным серебром — слабыми отблесками зари там, где ионные потоки Вергилия прорывались сквозь верхний слой облачной атмосферы планеты. Света было достаточно, чтобы не спотыкаться. Еще дальше овраги и утесы порождали глубокие тени, которые постепенно растворялись в царившем здесь сумраке. Взобравшись на вершину утеса, нависшего над лагерем, Доминик мог видеть костер, похожий на то разгоравшуюся, то затухавшую искру или на умирающего красного карлика. Звон речных струй доносился сквозь прохладный воздух приглушенно, но чисто. Сапоги Флэндри скрипели по гравию, иногда он оступался на более крупном камне, попавшем под каблук. В кустах издавала трели какая-то неизвестная пичуга.

Из тени появилась Кэтрин. Он видел, как она пошла в этом направлении, отказавшись от ужина, и догадывался, что найдет ее здесь. Когда он подошел ближе, он различил ее лицо — просто белое пятно.

— Ох, Доминик, — только и сказала она. Жизнь под открытым небом приучила ее доверять не только зрению, но и другим чувствам.

— Не следует одной заходить так далеко. — Доминик остановился прямо перед ней.

— Надо было.

— Тогда как минимум берите с собой пистолет. Вы же наверняка умеете с ним обращаться?

— Да. Конечно. Но вряд ли захочу после сегодняшнего дня.

— Но вам приходилось встречаться с насильственной смертью?

— Да, несколько раз. Но сама я не была виновницей этих смертей.

— Мы не спровоцировали эту атаку. Сказать по правде, я ни о чем не сожалею, кроме как о собственных потерях, но даже их мы не должны оплакивать.

— И все же мы шли по земле дикарей, — сказала она. — Возможно, им это не понравилось. У дидонцев чувство территориальной принадлежности развито не меньше, чем у людей. Ну, а может, им понравилась наша кладь. Не было бы ни бойни, ни ран, если б не наш поход.

— Вам придется смириться с последствиями войны, — резко ответила ей его боль. — Ведь сегодняшняя стычка результат вашей драгоценной революции!

Он услышал, как у нее перехватило дыхание. Раскаяние пронзило его.

— Я… я сожалею, Кэтрин, — сказал он. — Не к месту сорвалось. Оставляю вас в одиночестве. Но, пожалуйста, возвращайтесь в лагерь.

— Нет. — Впервые ее голос звучал так тихо, что слов почти нельзя было разобрать. — Я хочу сказать… Позвольте мне остаться здесь еще немного. — Она взяла его за руку. — Но хотя бы из вежливости не покидайте меня. Я рада, что вы пришли, Доминик. У вас есть способность понимать.

«Неужели…» В небе, казалось, заиграли радуги. Они стояли, все еще держась за руки, а потом она, неуверенно засмеявшись, сказала:

— На меня опять нашло. Давайте поговорим о чем-нибудь повседневном.

«Ты достаточно смела, чтобы жить со своими невзгодами, — подумал он. — И так сильна и мудра, что можешь повернуться к ним спиной при первом же случае, если надо будет бороться с нашим общим врагом — Вселенной» — Он ждал чего-то. Ему очень пригодилась бы одна из немногих оставшихся у него сигарет, но он не мог достать портсигар, не потревожив Кэтрин, а тогда она отпустила бы его руку.

— Что ж, — сказал он, чтобы нарушить неловкость молчания, — я думаю, послезавтра мы сможем двинуться в путь. Когда вы ушли, они составили Молнию, Которая Ударила в Дом, — все части этого хииша когда-то комбинировались с теми, которые в свое время входили в состав Открывателя Пещер. Среди прочих причин была и та что этот хииш в памяти сохранил хоть какие-то остатки пиджина. Мы обсудили кое-что. Теперь на возвращение ушло бы больше времени, чем на преодоление остатка пути, и те дидонцы, которые лишились своих частей, могут выполнять простейшие обязанности. Что же до наших парней, то они приобрели недурной опыт пеших переходов. Мы учтем сегодняшние события и будем избегать мест, где засаду нельзя обнаружить сверху. Поэтому, я думаю, мы сможем осилить оставшийся путь.

— Я сомневаюсь, что нас еще раз потревожат, — сказала Кэтрин, к которой, видимо, начинала возвращаться прежняя энергия. — Слухи разносятся быстро.

— Теперь о том хиише, которого мы взяли в плен.

— Да? А почему бы не отпустить беднягу на свободу?

— Потому что… Ну, Молнии не очень нравится, что мы не можем собрать еще хоть одно полное единство. Есть много работ, например спуск грузов на крутых склонах, которые куда легче и безопасней производить, если таких единств хотя бы двое, особенно учитывая, что рукасы — это руки. Кроме того, большую часть времени мы можем иметь в воздухе только одного крылоса. Другой же должен все время оставаться в составе троицы, чтобы вести некомплектных куда надо и принимать решения в тех случаях, когда мы находимся в сложных горных условиях. Одна пара глаз в воздухе — это дьявольски мало.

— Верно. — Кэтрин кивнула, и Флэндри показалось, что он слышит слабый шорох ее волос, которые уже сильно отросли. — Я не подумала об этом раньше — очень силен был шок, но вы правы. — Она опять сжала его руку. — Доминик, уж не думаете ли вы использовать пленника?

— А почему бы и нет? Молнии мысль понравилась. Хииш говорит, что так иногда делалось.

— В экстремальных ситуациях. Но… конфликт… жестокость…

— Выслушайте меня. Я довольно много думал об этом, — сказал Флэндри. — Проверьте мою логику и самые факты. Мы заставим дикого рукаса войти в контакт с ногасом и крылосом, которые входили в состав Открывателя Пещер, — то есть с частями самого сильного и опытного хииша. Под дулом пистолета он согласится. Кроме того, он должен кормиться или же умереть от голода, верно? Один из моих ребят всегда будет сторожить его, чтобы предотвратить нежелательные выходки. Но надо думать, что две трети против одной и так должны пересилить. Мы сделаем этот союз постоянным или почти постоянным — на время путешествия. Таким образом, эмоциональный настрой Ревущего Камня войдет в рукаса быстро и должен держаться крепко. Рискну предположить, что новая личность поначалу будет не слишком умна и даже враждебна, но все равно хиишу придется взаимодействовать с нами, пусть даже и без особой охоты.

— Что ж…

— Нам необходим еще один полностью укомплектованный хииш, Кэтрин! И я вовсе не предлагаю рабства. Рукаса не поглотят. Он будет отдавать, но будет и получать… Он научится чему-то, что принесет в свою общину. Возможно, это будет призыв к дружбе, предложение установить постоянные связи… и дары, когда мы отпустим его здесь же — на обратном пути к Ревущему Камню.

Она молчала до тех пор, пока у нее не вырвалось:

— Хитроумен, но честен. В этом вы весь, Доминик! Вы гораздо больше заслуживаете рыцарского титула, чем все, кого я знаю, ставящие словечко «сэр» перед своим именем.

— О, Кэтрин!

И вдруг Флэндри обнаружил, что обнимает ее, что целует, что она отвечает на его поцелуи, — что небо горит фейерверками, и трубы победно поют, и карусели кружатся, и на всем лежит благодать.

— Я люблю тебя, Кэтрин! О Боже, как я люблю тебя!

Она вырвалась из его рук и отскочила назад:

— Нет! — А когда он снова протянул к ней руки, Кэтрин оттолкнула его: — Нет, пожалуйста… Не надо! Остановись. Я не знаю, что на меня нашло…

— Но я же люблю тебя! — вскричал Флэндри.

— Доминик, нет, мы слишком долго были рядом в этом безумном походе! Я отношусь к вам куда серьезнее, чем думала… Но я принадлежу Хью.

Он опустил руки. Возбуждение уходило от него, пока он молча смотрел на нее.

— Кэтрин, — сказал он, — ради тебя я мог бы перейти на вашу сторону.

— Ради меня? — Она снова придвинулась ближе, положила руки ему на плечи и, полуплача, полусмеясь, прошептала: — Ты и представить себе не можешь, как я счастлива.

Он стоял, вдыхая ее аромат и сжимая кулаки. Потом ответил:

— Нет, не ради тебя. За тебя.

— Как ты сказал? — прошептала она и отпустила Флэндри.

— Ты назвала меня рыцарем. Ошиблась. Я никогда не смогу играть роль друга дома, отвергнутого поклонника. Не мой это стиль. Я хочу быть твоим мужчиной во всех смыслах, которые подобают мужчине.

Выл ветер, грохотала река.

— Ладно, — мрачно сказал Флэндри, обращаясь к тени Кэтрин. — Пусть так будет до тех пор, пока мы не достигнем Порт-Фредериксена. Пусть не дольше. Он ни о чем не узнает. Я буду служить его делу и жить воспоминаниями.

Она села на землю и разрыдалась. Когда он попытался успокоить ее, Кэтрин снова оттолкнула его — не сильно, но и не шутливо. Он отошел на несколько метров и одну за другой выкурил три сигареты. Наконец она произнесла:

— Я понимаю, о чем ты думаешь, Доминик. Если Снелунду можно, то почему же нельзя тебе. Но разве ты не видишь разницы? Начать хотя бы с того, что ты мне очень нравишься.

Он ответил, с трудом приводя в порядок голосовые связки:

— Я вижу, ты верна идеалу, который выбрала для себя в условиях, больше не существующих.

Она снова заплакала. Это был плач без слез: их она уже, видимо, успела выплакать.

— Прости меня, — сказал Флэндри. — Я не хотел причинить тебе боль. Скорее откусил бы себе язык. Не будем больше говорить об этом, разве что ты сама захочешь. Если ты передумаешь, завтра или через сто лет, если я все еще буду жив, то буду ждать.

«И это святая истина, — усмехнулась какая-то часть его эго. — Хотя и признаю, что речь была состряпана неплохо, я до сих пор питаю надежду, что мое благородство перевесит ее тягу к этому пустоголовому маньяку — Хью Мак-Кормаку».

Он вытащил бластер и сунул его в холодную безвольную руку Кэтрин.

— Можете оставаться тут, — сказал он. — А это держите. Вернете мне, когда придете в лагерь. Спокойной ночи.

Он повернулся и ушел. А в голове звучало: «Отлично! Если у меня нет причин отрекаться от его величества Джосипа II, то мне предстоит выполнить план, который я разработал, чтобы доставить некоторым из его мерзких подданных побольше неудобств».

Глава 13

Весь следующий день и ночь отряд отсыпался. Затем Флэндри объявил, что необходимо идти быстрее и дольше, чем раньше. Оставшийся дидонец (дидонцы?) последовательно образовал несколько неполных хиишей, согласно обычаю, соблюдавшемуся в тех случаях, когда было принимать важные решения. Они согласилась с Флэндри. Для них в горах было слишком холодно, им грозил голод. А впереди лежали самые тяжелые переходы, особенно если принять во внимание раны потери. Лучше уж как можно скорее пройти через горы и спуститься на приморскую равнину.

Это был великий подвиг. Люди проводили большую часть времени, собирая по пути пищу для ногасов. Когда усталость заставляла их останавливаться на ночевку, они были способны только завалиться спать. Хотя Кэтрин была очень спортивна, но и ей — тридцатилетней женщине — было трудно угнаться в ходьбе и работе за парнями, недавно вступившими во второй или третий десяток. У нее не было никаких шансов поговорить ни с Флэндри, ни с кем бы то ни было еще — ни в пути, ни на привале.

Наверное, только Флэндри был способен на такое. Его отряд балансировал на грани мятежа, когда он вдруг объявил, что должен быть освобожден от большей части черной работы, чтобы установить контакт с новым единством. Однако Хэвлоку удалось успокоить возмущенных и даже, рассмешив, вывести их из мрачного состояния.

— Слушайте, вы же видели Старика в деле. Вы можете его недолюбливать, но он не истерик и не дурак. Кто-то же должен наладить контакт с этим инопланетянином. Если сами ничего придумать не можете, то подумайте хотя бы о том, как нам нужен проводник через эту дерьмовую страну… Почему не Кэтрин? Ну хотя бы потому, что она жена того парня, который отправил нас на ту свалку, где мы сейчас находимся. Нас, знаете ли, не погладят по головке, если мы будем полностью полагаться на нее в столь важном деле… Так что советую подумать о своих головках… я имею в виду тех, кто намерен вернуться домой.

Флэндри провел с ним предварительное собеседование насчет ситуации.

Сначала разговор между человеком и дидонцем оказался невозможным. Личность хииша раздирали противоречия, пленный рукас изливал ненависть и страх всего своего племени в кровь ногаса и крылоса, которым это самое племя было просто отвратительно. И язык, и привычки, и вкусы, и образ мышления, и все Weltanschauungen[110] были странными и с обеих сторон взаимно противоречащими. Соединенное почти что насильно, «единство» еле передвигало ноги, иногда приходило в неистовство, иногда удивлялось и всегда было готово взорваться по первому попавшемуся дурацкому поводу. Дважды Флэндри приходилось вмешиваться. Однажды рог ногаса прошел всего лишь в паре сантиметров от его кожи. Но капитан был дьявольски настойчив. Такими же были и двое животных, входивших когда-то в состав Открывателя Пещер. К тому же у ногаса был опыт обращения с партнерами из чужой общины, парочка которых ежегодно соединялась с ним, чтоб составить Плотогона, Флэндри пытался представить себе, как выглядит вся ситуация с их точки зрения, но не смог. Шизофрения? Острый конфликт противоположных стремлений, сходный с тем, который он сам испытывает, когда думает о Кэтрин Мак-Кормак и Терранской Империи? Сомнительно. Существо, с которым он имел дело, было слишком чуждым ему.

Он пытался ускорить процесс установления взаимопонимания сначала своими поступками, потом словами. Когда нервная система дикого рукаса несколько успокоилась благодаря исчезновению угрозы неминуемой пытки или смерти, появилась известная степень доверия. Затем появилась речь. Часть словаря Ревущего Камня умерла вместе с рукасом Открывателя Пещер. Но кое-что удержалось, а кое-что запомнилось вновь, когда на некоторое время крылос единства был заменен вторым рукасом. Дикий рукас страшно сопротивлялся этому. Выяснилось, что его культура рассматривает хииш из трех частей, где две части одинаковы, как своего рода извращение, но выбора-то у него не было. Контакт нейронов, а также кровеносных сосудов происходил автоматически когда «щупальца» соединялись. Флэндри пустил весь свой талант лингвиста, проведя эту комбинацию через множество речевых упражнений. Получив толчок науки, свойственная дидонцам способность к адаптации дала быстрые положительные результаты.

К тому времени, когда отряд преодолел перевалы и вышел на западный склон гор, Флэндри уже мог беседовать с разумом, который он, можно сказать, создал лично.

Это новое единство явно не слишком нравилось самому себе. Названием, которое принял, хииш, скорее в силу частого употребления, нежели по согласованному выбору, было хрюканье, по словам Кэтрин, переводившееся как «Исполненный Печали». С этим хиишем Кэтрин возилась мало. Ей, во-первых, мешало эмоциональное напряжение, а во-вторых, общая накопившаяся усталость. Это вполне устраивало Доминика. Разговаривая с Исполненным Печали один на один, если не считать часового, который ровно ничего из их разговора не понимал, Флэндри мог использовать в своих интересах и частичную амнезию, и затаенный гнев рукаса, чтобы сделать из дидонца то, что ему хотелось.

— Ты должен мне верно служить, — повторял он снова и снова. — Возможно, нам предстоит бой, и тогда тебе придется заменить собой тот хииш, которого не станет. Никому не верь и не повинуйся, кроме меня. Я один могу освободить тебя потом, освободить с богатыми дарами для тебя и для твоей общины. У меня тоже есть враги, даже среди моих подчиненных.

Флэндри мог бы сочинить куда более сложную и похожую на правду байку, если бы она потребовалась. Но он быстро обнаружил, что в этом нет нужды и что, напротив, чрезмерная сложность была бы даже вредна. Исполненный Печали был куда менее умен и далеко не так любознателен, как Открыватель Пещер. Для хииша все люди были фигурами сверхъестественными. Флэндри, который, ясное дело, был их вождем и который играл роль повивальной бабки и учителя для пробудившегося сознания хииша, являлся средоточием маны. Какие-то обрывки воспоминаний о том, что рассказывали Флэндри и Кэтрин Открывателю Пещер, подкрепляли сегодняшние слова капитана о конфликте среди Высших Сил. Мозг прежнего рукаса — самый развитый из трех частей хииша — добавил свой менталитет к личности Исполненного Печали, чью подозрительность в отношении остальных ногасов, рукасов и крылосов в отряде Доминика ни в коей мере не собирался ослаблять.

Когда они добрались до предгорий, Исполненный Печали стал слепым орудием в руках Флэндри. Под влиянием ногаса и крылоса дидонец всерьез готовился принять участие в грядущих приключениях на службе у человека.

Как он использует этот инструмент, Доминик еще не знал, как не знал и того, будет ли он его применять вообще. Все зависит от той ситуации, которая сложится к концу похода.

Однажды вечером Кэтрин отозвала Флэндри в сторону. Влажная жара и густые переплетения ветвей окружали их, отгораживая от мира. Однако местность здесь была гораздо плодороднее, и кости дидонцев быстро покрывались новым слоем жирка. Они с Кэтрин стояли в зарослях камыша, стеной отделявшего их от остальных, и пристально всматривались друг в друга.

— Почему мы теперь никогда не говорим наедине, Доминик? — спросила она. Ее взгляд был серьезен, а руки сжали обе его ладони.

Он пожал, плечами:

— Слишком много дел.

— Нет, тут что-то другое. Мы не осмеливаемся. Каждый раз, когда я вижу вас, я думаю о… Кроме Хью, вы единственный человек на свете, которого я ни за что не хотела бы обидеть.

— После Хью, значит.

— Вы же возвращаете мне его! Никакой Бог не смог бы сделать больше, чем вы!

— Из этого я делаю вывод, — сказал он, сжимая зубы, — что вы не переменили своего решения в том, что касается нас?

— Нет. Но вы заставили меня желать этого. Но… ах, мне так жаль… Я так надеюсь, что вы найдете себе наконец нужную вам женщину.

— Уже нашел, — ответил он.

Она поморщилась. Только тогда он понял, что с такой силой сжимает ее руки, что Кэтрин с трудом удерживается от стона, и тут же ослабил хватку.

— Кэтрин, любимая, мы уже вышли на финишную прямую, но мое предложение все еще в силе. Мы с тобой… отсюда и до Порт-Фредериксена… а потом я перехожу на вашу сторону.

— Это недостойно вас, — ответила она, бледнея.

— Я это знаю, — ощерился он. — Обыкновенная измена. Но за тебя я продам и душу. Впрочем, она и без того — твоя.

— Как вы смеете произносить такие слова… измена? — воскликнула Кэтрин, как будто он ее ударил.

— Еще как смею! Измена, измена, измена! Слышите? А ваш мятеж не только зло, он еще и глупость! Вы…

Она вырвалась из его рук и убежала. Он долго стоял в одиночестве — пока тьма не укутала его. «Ну, Флэндри, — подумал он, — и как это ты посмел когда-то предположить, что весь космос создан специально для твоих развлечений?»

После этого Кэтрин не то чтобы избегала его. В их положении такое было бы просто невозможно. Да, пожалуй, она к этому не очень и стремилась. Напротив, она часто улыбалась ему с застенчивостью, которая глубоко ранила его, а когда им случалось о чем-то заговорить, в ее голосе звучала теплота. Он старался отвечать ей тем же. Но теперь они никогда не оставались наедине.

А спутники их были вполне довольны таким исходом. Они прямо вились вокруг Кэтрин при каждом удобном случае — плоская равнина создавала для этого массу возможностей. Нет сомнения, Кэтрин в глубине души искренне сожалела, что обидела Флэндри, но что она могла сделать, если с каждым километром, пройденным на запад, в ней поднималась радость, которая вырываясь наружу смехом, изяществом жестов, готовностью с охотой отозваться на каждое доброе слово. Хэвлок с легкостью выяснил у нее все, что она знала об энейской базе, причем она даже не заподозрила, зачем ему нужны эти сведения.

— Черт побери, мне просто отвратительно использовать ее таким образом, — сказал тот своему командиру, оставшись с ним наедине и докладывая о результатах разговора.

— Вы делаете это ради ее собственного счастливого будущего, — ответил Флэндри.

— Ничего себе возмещение за ту жестокость и предательство, с которыми ей пришлось встретиться в прошлом!

— А возможно, придется и в будущем. Да, но тем не менее… Том, мы же только собираем информацию. А будем ли мы действовать на ее основе, зависит исключительно от того, какова будет обстановка, которая сложится в Порт-Фредериксене к моменту нашего прихода. Я уже говорил вам, что не собираюсь пытаться совершить невозможное. Вполне вероятно, что мы спокойно отдадимся в руки властей.

— А если нет, то…

— Тогда мы постараемся нанести этой с самого начала обреченной затее такой удар, чтобы она рухнула чуть пораньше, что даст нам возможность спасти какое-то количество жизней. И мы очень постараемся, чтобы среди этих жизней была и жизнь Кэтрин. — Флэндри хлопнул мичмана по спине. — Не вешай нос, сынок! Все это, так сказать, образные выражения. Я был бы большим дураком, чем есть на самом деле, если бы имел в виду именно это. И тем не менее не вешай нос, сынок. Помни о девушке, которая ждет тебя.

Хэвлок ухмыльнулся и удалился, расправив плечи. Флэндри остался один. «Для меня никогда не найдется нужной девушки, — думал, он, — если Хью Мак-Кормак не будет столь любезен и не нарвется на пулю. Может быть, тогда… А не смогу ли я это как-нибудь сорганизовать? Но если она о том узнает… А мог бы я? Да нет, все это всего лишь пустые мечтания… Однако если предположить, что случай подвернулся… Мог бы? По чести говоря, не знаю».

Подобно Тихоокеанскому побережью Америки (на Терре, на матушке Терре), западный берег Барки весь состоял из возвышенностей, круто обрывающихся в океан. Когда Кэтрин увидела, блеск Великих вод, она вскарабкалась на самое высокое дерево, которое ей удалось отыскать. Ее голос, казалось, падал, к ним с ветки на ветку, подобно солнечному лучу.

— Бирса-Хед! Точно! Мы находимся менее чем в пятидесяти километрах от Порт-Фредериксена!

Она спустилась, вся светясь от счастья. А Доминик Флэндри не нашел ничего лучшего, как сказать;

— Отсюда я пойду один.

— Как это?..

— Порхать буду. В одном из скафандров. Сначала мы разобьем лагерь в каком-нибудь приятном и легко узнаваемом местечке. Затем я разузнаю, не смогут ли местные одолжить нам что-то вроде летающего аппарата. Летать-то скорее, чем переть пешедралом.

— Возьмите меня с собой, — попросила она, дрожа от нетерпения.

«Со мной ты можешь идти, пока не погаснет последняя звезда во Вселенной. Только вряд ли захочешь».

— Очень сожалею, нет. И не пытайтесь связываться по радио. Слушать — пожалуйста, передавать — нет. Откуда нам знать, какая там ситуация? Может, плохая. Например, варвары могли воспользоваться нашей семейной перебранкой и оккупировать базу. Я все проверю. Если я не вернусь через… э-э… двое этих маленьких и дешевеньких суток… — Всегда кривляешься, шут! — Тогда лейтенант Валенсия примет команду и будет действовать по своему разумению. Я бы предпочел Хэвлока, Валенсия симпатизирует мятежникам. И все же приходится учитывать субординацию, раз уж я лгу даже тебе, моя дорогая, и если хочу получить шанс повредить твоему делу, моя вечная любовь.

Его распоряжение вылило ведро холодной воды на возбуждение Кэтрин. Отряд расположился лагерем на берегу ручья, под сенью укрывавших его деревьев. Костров не жгли. Флэндри натянул скафандр. Он ничего не сказал ни Исполненному Печали, ни своим единомышленникам среди команды. Они договорились о системе сигналов еще несколько ночевок назад.

— Будьте осторожны, Доминик, — сказала Кэтрин. Ее заботливость была ему острее ножа. — Не рискуйте собой. Ради нас всех.

— Не буду, — пообещал он. — Я люблю жить. — «О да, и я надеюсь, что еще буду наслаждаться жизнью, независимо от того, добавишь ты к ней радости или нет». — Держитесь!

Он активировал антигравы. Через минуту или две он потерял из виду Кэтрин, все еще машущую ему рукой.

Флэндри летел медленно, с открытым забралом шлема, наслаждаясь ветром и соленым привкусом в воздухе. Он направлялся на север, следуя очертаниям береговой линии. Океан безлунной Дидоны не имел настоящего прибоя. Он лежал безбрежным серым покрывалом под серой пеленой неба, но, как в каждом большом водном пространстве, в нем присутствовало и движение, и таинственность. Флэндри любовался сложным рисунком океанской ряби, видел пену, огромные полосы водорослей, стаи плывущих куда-то морских животных, дождь, прошедший на самом горизонте. Справа от него суша круто поднималась от широких пляжей, представляя собой мозаику лесов и полян, где паслись стада травоядных и кормились косяки птиц. «В общем, — думал он, — планеты процветают, если человек оставляет их в покое».

При всем при том пульс Доминика заметно ускорился, когда вдали показался Порт-Фредериксен. Это была его первоочередная цель. База занимала небольшой, четко очерченный мыс. Она была довольно старой и успела превратиться в симпатичный поселок. Складские помещения и лаборатории, построенные из готовых деталей, и жилые дома носили на себе следы пережитых штормов, обросли лозами винограда и стали неотъемлемой частью ландшафта. Были тут и строения, возведенные из местных материалов — дерева и камня, — в особом архитектурном стиле, разработанном специально для Дидоны и обеспечивающем постоянные легкие сквозняки в помещении. Кое-где виднелись сады и даже парк. Кэтрин говорила, что население обычно составляет здесь около тысячи человек, но в нынешние тяжелые времена, надо думать, людей гораздо меньше. На улицах Флэндри никого не увидел.

Его внимание было приковано к космодрому. Если бы на нем оказался всего лишь корабль для межпланетных полетов, то оптимальным решением стала бы сдача в плен. Но нет! Хью Мак-Кормак оставил на этом ценном для него форпосте настоящий военный корабль с гиперпространственным двигателем.

Корабль не слишком большой — класса «завоеватель» — канонерку, вооруженную бластерной пушкой, обладающую приличной скоростью и маневренностью и с экипажем из двадцати пяти человек. Канонерка стояла гордо, готовая к полету, и сердце Флэндри гулко застучало.

«Вот ты где, моя крошка!» Доминик приблизился. Вряд ли на посту находится больше двух-трех вахтенных, положенных по уставу, если судить по окружающему-покою и запустению. Почему бы и нет? Учитывая систему управления, приборы, компьютеры, даже один человек и тот мог бы довести этот корабль куда угодно. Порт-Фредериксен о приближении опасности узнал бы загодя, так что команда быстро успела бы явиться на борт. Пока же, разумеется, они чем могли помогали гражданским.

Над серийным номером было написано имя корабля — «Эрвин Роммель». Кто, во имя всех чертей, этот Роммель? Германиец, что ли? Нет, скорее всего, откуда-то с Терры, извлеченный из пыльных архивных папок, согласно программе подбора имен для десяти тысяч новых «завоевателей».

Из зданий стали появляться люди. Они тут же разглядели Флэндри. Он приземлился в парке.

— Хелло! — сказал он. — У меня тут что-то вроде кораблекрушения.

В течение ближайшего часа Флэндри много чего узнал о Порт-Фредерихсене. Себя он тоже постарался не обременять ложью. Он вступил в бой с неприятельским кораблем, потерпел крушение при посадке и прошел пешком весь континент. То, что он не был сторонником Мак-Кормака, молодой человек тактично опустил.

Если его план не сработает, энейцы, конечно, будут возмущены, когда узнают всю правду. Однако они вряд ли расстреляют его за попытку прибегнуть к военной хитрости.

В основном, оставшиеся сейчас здесь жители играли роль сторожей, если исключить команду «Роммеля», нескольких ученых и техников. Главной их заботой было поддерживать добрые отношения с соседями-дидонцами, а также поддерживать в порядке базу. Ну, а поскольку ученые — всегда ученые, они понемножку — занимались и своими исследованиями.

Практически они были оторваны от всего мира. Межпланетное радио молчало, так как корабли Джосипа несколько раз устраивали набеги на систему Вергилия. Каждый месяц или около того корабль с Энея привозил сюда продовольствие, почту и новости. Последний визит грузовика имел место несколько дней назад. Таким образом, Флэндри получил самый свежий отчет о событиях.

Энейцам казалось, что они находятся в катастрофическом положении. Промышленность, снабжение, коммуникации, все это при Мак-Кормаке стало разваливаться. Он потерял надежду удержать под своим контролем хоть сколько-нибудь значительный объем космоса. Вместо этого он занялся защитой отдельных миров, перешедших на его сторону. Однако его военные силы были невелики. Они сражались отважно, но предотвратить наглые атаки эскадр Снелунда не могли. Обычная сильная флотилия могла бы легко уничтожить их поодиночке. Чтобы такого не произошло, Мак-Кормак держал свои основные силы возле Сатаны. Если бы сторонники Джосипа собрали все свои корабли в один мощный кулак, адмирал узнал, бы об этом от разведчиков и, встретив армаду, приложил бы все свои таланты, чтобы истребить ее.

— Но они понимают это, — сказал директор Джоветт, поглаживая белую бороду дрожащей рукой. — Они не дают нашему Императору возможности вступить в открытый бой, который ему так нужен. Я думаю, Снелунд не будет просить подкреплений с Терры, даже когда она сможет ему их предложить. Он просто истощит нас. Я убежден, что он извлекает массу удовольствия из нашей долгой агонии.

— Вы думаете, нам придется сдаться? — спросил Флэндри.

Старик гордо вскинул голову:

— Никогда, доколе жив Император!

Народ на базе истосковался по гостям. У Доминика не было ни малейших трудностей с получением информации, ее было даже больше, чем надо. Все тут же согласились со сделанным им предложением: чем посылать флайеры за его товарищами, почему бы не воспользоваться «Роммелем»? Никакие инструментальные наблюдения или сигналы с Энея не давали оснований считать, что корабль должен находиться в состоянии полной боевой готовности. С этим были согласны и Джоветт, и капитан «Роммеля». Конечно, спасенным не хватит места, если брать всю команду, а потому большую часть ее придется оставить на базе. Впрочем, для тех немногих, кто полетит, это будет неплохая практика.

У Флэндри были подготовлены и альтернативные планы, однако этот очень упрощал задачу.

Он повел корабль на юг. Еще в пути вызвал свой лагерь по радио. Кто-нибудь должен был все это время дежурить у рации в шлемофоне.

— Все отлично, — сказал Флэндри. — Мы сядем на берегу чуть восточнее лагеря и будем вас ждать там. Дайте мне поговорить с лейтенантом Хэвлоком… Том? Готовься. Лучше пусть Хуан и Кристофер поторапливаются.

Это означало, что космонавты должны надеть оставшиеся скафандры.

Корабль сел. Его команда доверчиво вышла на песок пляжа. Когда они увидели, что потерпевшие кораблекрушение выходят из лесу, последовала буря приветственных восклицаний — люди кричали, стараясь преодолеть встречный ветер.

Вдруг два блестящих металлических объекта возникли над верхушками деревьев, Секундой позже они уже зависли над кораблем, держа команду под прицелом бластеров.

— Поднимите руки вверх, пожалуйста, — произнес Флэндри.

— Что такое! — завопил капитан. Кто-то из его команды потянулся к оружию, но луч сверху со свистом взрезал землю у самых его ног.

— Повторяю, руки вверх, — рявкнул Флэндри. — Вы умрете раньше, чем ваши пули вылетят из стволов.

Еще не оправившись от шока, команда корабля повиновалась.

— Вы взяты на абордаж, — продолжал обманщик. — Поэтому вам лучше сразу же отправиться домой баиньки. Это займет у вас несколько часов, ежели идти пешком.

— Иуда! — смачно плюнул капитан. Флэндри утерся и ответил:

— А вот это зависит от точки зрения. Ну, пошли! — Хуан с бластером некоторое время сопровождал уходящих.

И в тот же момент несколько выхваченных бластеров сделали пленниками тех, чья лояльность была под вопросом. Более удивленный, чем рассерженный, Молния, Которая Ударила в Дом, провел на борт остальные части дидонцев. Исполненный Печали втащил туда же Кэтрин. Когда Флэндри увидел ее, он тут же подыскал себе занятие в другом конце корабля.

Когда вся его команда оказалась на борту и были сделаны назначения на посты, Доминик включил гравиторы. Зависнув над Порт-Фредериксеном, он вывел из строя межпланетный узел связи, сбив выстрелом его антенну. Затем передал по радио предупреждение, дал людям время эвакуироваться и разрушил еще несколько важных устройств.

У энейцев есть пища, крыша над головой, медикаменты и даже наземные оборонительные сооружения. Но добраться куда-нибудь, чтоб передать на Эней информацию, они не смогут до прихода очередного космического грузовика, а это произойдет только через месяц.

— Ведите корабль на восток, гражданин Хэвлок, — сказал Флэндри. — Заберем наших ребят у Ревущего Камня и отпустим лишних жвачных. И… да… погрузим запас пиши для нашего нового дидонца. Я думаю, мне этот хииш еще понадобится.

— Где же, сэр?

— На Ллинатавре. Мы на цыпочках покинем эту систему, постаравшись, чтоб нас не засекли. А когда окажемся в открытом космосе, то на максимальном гипердрайве рванем к Ллинатавру.

— Сэр? — На лице Хэвлока обожание сменилось удивлением. — Прошу у капитана извинения, но я не понимаю. Я хочу сказать — что вы катастрофу превратили в триумф, что мы получили секретные коды противника, о чем он и не подозревает, так не лучше ли нам идти на Ифри? Особенно когда Кэтрин…

— У меня есть свои причины, — сказал Флэндри. — Не бойтесь, она к Снелунду не вернется.

Его лицо было столь мрачно, что никому и в голову не пришло задавать ему какие-нибудь вопросы.

Глава 14

И снова тесная металлическая коробка, снова приправленный химией воздух, непрерывный шум двигателей, но, кроме того, снова холодное чудо звезд и неуклонное усиление блеска одной из этих сверкающих точек. От Вергилия до Ллинатавра перелет в этой коробке занял меньше двух стандартных дней.

Флэндри сидел на капитанском мостике. Кубрик был слишком забит, чтобы вместить еще хоть одного человека, а потому оборудован аудиовизуальным интеркомом. Команда видела капитана, сидящего в белом мундире, не слишком подходящем ему по размеру, но зато соответствующем его рангу. Как и все остальные, он сильно исхудал, на лице выступали кости, глаза ярко сияли на фоне кожи — загоревшей почти дочерна. В отличие от остальной команды, он никаких восторгов по поводу победы не выражал.

— Слушайте меня внимательно, — сказал Флэндри. — В столь неординарных ситуациях, как наша, совершенно необходимо соблюдать некоторые формальности. — И он прочел распоряжения, которые, будучи введены в корабельный журнал, легализовали бы захват «Роммеля» и статус Флэндри как капитана этого корабля.

— Некоторые из вас были взяты под арест, — продолжал он. — Это была необходимая мера предосторожности. В гражданской войне никто не может доверять другому, не имея надежных доказательств, и совершенно очевидно, что я не мог планировать проведение внезапной атаки всей нашей группой. Поэтому арест с этой минуты прекращает свое действие, и те, кто был задержан, свободны. Я специально отмечу и внесу в журнал, что их временное задержание ни в малейшей степени не бросает тени на их лояльность и компетентность и что я представляю каждого члена нашего экипажа к повышению в должности и награждению орденом.

Он даже не улыбнулся, когда они все закричали от восторга. Все тем же твердым и монотонным голосом он продолжал:

— Согласно полномочиям, возложенным на меня, и в соответствии с уставами Космофлота, касающимися рекрутирования в экстремальных ситуациях, я привел к присяге инопланетянина по имени Исполненный Печали для службы в военных силах его величества на временной основе в ранге простого космолетчика. Ввиду особого характера этого существа, в реестре экипажа будут указаны три новых его члена.

Ответом явился всеобщий хохот. Они думали, что эта шуточка последняя, но ошиблись.

— Все бортовые системы обнаружения будут работать, — сказал Флэндри после короткого молчания. — Немедленно после встречи с первым же имперским кораблем офицер-связист подаст сигнал о сдаче и потребует эскорта. Я предполагаю, что все мы можем быть арестованы, когда они взойдут на борт, и пробудем в этом состоянии некоторое время, пока наши добрые намерения не будут установлены. Однако я абсолютно уверен, что к тому времени, когда мы выйдем на орбиту вокруг Ллинатавра, мы безусловно уже будем очищены от всяких подозрений.

И последний пункт. У нас на борту есть важная пленница. Я приказал мичману Хэвлоку, который должен был сообщить это всем остальным, что леди Мак-Кормак не будет передана в руки губернатора сектора Снелунда. Теперь я хочу дать обоснования для официального, хотя и секретного приказа, иначе наши действия могут стать причиной отдачи нас под трибунал.

В обязанности флотских офицеров не входит принятие политических решений. В силу обстоятельств, связанных с леди Мак-Кормак, включая сомнения в законности ее первоначального задержания, я принял решение, что передача ее его превосходительству была бы политическим решением, чреватым многими непредсказуемыми последствиями. Поэтому мой долг передать ее флотским властям, которые могут рассмотреть ее дело наиболее справедливо. В то же время мы не можем законно отвергать требования его превосходительства о выдаче леди Кэтрин.

Поэтому, как капитан этого корабля и как офицер Императорского разведывательного корпуса, которому доверена миссия по сбору информации и дано право решать, кому передавать эту информацию, а кому — нет, я классифицирую информацию о присутствии у нас на борту леди Мак-Кормак как государственную тайну. Она будет спрятана еще до того, как к нам прибудут официальные власти. Никто не должен упоминать о ее присутствии ни тогда, ни в будущем, пока не придет время публично объявить об этом соответствующим государственным учреждениям. Нарушение этого пункта будет приравнено к нарушению закона и правил соблюдения секретности и сделает вас объектами судебного преследования и наказания. Если вас спросят, можете говорить, что она исчезла как раз перед тем, как мы покинули Дидону. Понятно?

Ответом были оглушительные крики.

Флэндри откинулся на спинку кресла.

— Ладно, — сказал он устало. — Всем вернуться на свои посты. Приведите сюда леди Мак-Кормак.

Доминик выключил интерком. Люди разошлись, «Теперь они у меня в кармане, — подумал он. — Теперь они всей командой завербуются на корабль, идущий в ад, если я буду на нем шкипером. — Восторга он не ощущал. — А я никогда больше не захочу командовать кораблями».

Он открыл новую пачку сигарет, которую нашел среди неприкосновенных запасов. Каюта угнетала его своей нищетой и неприглядностью. Под гул моторов и шум шагов в коридоре молчание каюты становилось невыносимым.

Сердце Флэндри бурно забилось, когда вошла Кэтрин. Он встал.

Она закрыла дверь и молча взглянула на него. Ее глаза были на всем корабле единственными, которые смотрели на него с презрением. На бедре висел его кинжал.

Кэтрин все еще хранила молчание, когда Флэндри промямлил:

— Я… Я надеюсь, капитанская каюта… не слишком неудобна?

— Куда вы намерены спрятать меня? — спросила она. В ее голосе слышалась только привычная хрипотца, и больше ничего.

— Митсуи и Петрович вынут всю начинку из капсулы для отправки сообщений. Мы выложим ее внутренность чем-нибудь мягким и просверлим дыры для поступления воздуха, так, чтобы их нельзя было заметить снаружи. Туда мы доставим воду и еду, и… хм… что еще понадобится. Там будет уныло и утомительно. Лежать придется в темноте, но не больше двадцати-тридцати часов.

— И что же потом?

— Если все пойдет так, как я спланировал, нам предстоит занять парковочную орбиту вокруг Ллинатавра, — сказал Флэндри. — Группе кодирования не понадобится много времени, чтобы сделать расшифровку того, что хранится в наших компьютерах. Нас же в это время будут допрашивать, и те люди, которые не приписаны к базе Катавраянниса, получат отпуск. Процедура допросов сухая, формальная, и ничего необычного в ней нет. Космофлот заинтересован в том, что мы добыли, а не в каких-то там приключениях или выяснении того, как именно мы достали эту информацию. Все это может подождать до тех пор, пока не будет создана комиссия по изучению причин гибели «Азиенны». А сейчас самое важное — нанести удар мятежникам, пока они не успели изменить свои коды.

Я объявил себя капитаном «Роммеля», выполняющим особое поручение. Мой статус может быть оспорен, но я очень сомневаюсь, чтобы какой-нибудь бюрократ в суматохе подготовки нападения на мятежников принялся проверять все параграфы уставов. Они будут рады-радешеньки спихнуть на меня ответственность за этот корабль, тем более что мои полномочия бродить в одиночку, по сути, включают и требование помогать мне в этом бродяжничестве.

Как капитан, я обязан держать на борту минимум двух вахтенных. На парковочной орбите это, конечно, формальность, но я ее предусмотрел и зачислил в реестр команды Исполненного Печали как трех космолетчиков. Я имею основания считать, что сумею отбиться от любых возражений по поводу хииша в таком ерундовом деле. Суть заключается в том, что благодаря этому варианту освобождаются два опытных космонавта, которые могут быть с успехом использованы в других местах. А когда мы останемся одни, хииш вас выпустит.

Флэндри иссяк. Его лекция произвела на Кэтрин такое же впечатление, как если б он стучал голыми кулаками по стальной перегородке.

— Почему? — спросила она.

— Почему что? — Он раздавил окурок в пепельнице и потянулся за другой сигаретой.

— Я могу понять… может быть… почему вы сделали то, что сделали с Хью… Я не считала вас способным на такое, я ведь видела вас сильным и добрым, способным стать на защиту правого дела, хотя и думаю, что где-то, в самой глубине, ваша душа в чем-то мелковата. Но чего я не могу понять, во что не могу поверить, — вздохнула Кэтрин, — так это в то, как после всего, что у нас было, вы снова ввергнете меня в неволю. Если бы вы не отдали Исполненному Печали приказ схватить меня, любой из ваших людей только отвернулся бы, дав мне возможность убежать в лес.

У него больше не было сил смотреть на нее.

— Вы нужны… — пробормотал он.

— Зачем? Чтобы выжать из меня какую-то бесполезную малость, которая мне может быть известна? Чтобы использовать в качестве приманки для Хью, в надежде довести его до безумия? Чтобы дать достойный пример другим? Ведь каково бы ни было имперское правосудие или имперская милость, я умру сразу же, когда они убьют Хью. — Кэтрин не плакала, не стыдила Флэндри. Краем глаза он видел, как она медленно, как бы не веря, качает головой. — Да, этого я понять не могу.

— Я не могу сказать вам сейчас всего, — молил он. — Слишком много неизвестных в этом уравнении. Но…

Она прервала его:

— Я сыграю в вашу игру, раз это единственная возможность избавиться хотя бы от Снелунда. Но лучше бы глаза мои на вас не глядели. — Ее голос был тих. — И мне было бы приятней, если б вас не было рядом, когда меня будут класть в этот гроб.

Он кивнул. Кэтрин вышла. За ней тяжело протопали копыта Исполненного Печали.

Каковы бы ни были недостатки Снелунда, губернатора сектора альфы Креста, он держал великолепный стол. Более того, он был очаровательным хозяином, обладавшим редким даром не только слушать собеседника, но делать тонкие и остроумные замечания по поводу услышанного. Хотя большая часть Флэндри, несмотря на улыбки, чувствовала себя пантерой, припавшей за кустом, зато другая часть его наслаждалась первым за многие месяцы приличным обедом.

Он завершил свое повествование о приключениях на Дидоне к тому времени, когда настоящие живые слуги уже убрали последние золотые тарелки и, поставив на стол сигары и коньяк, удалились.

— Потрясающе! — аплодировав Снелунд, — Изумительно интересная раса. Вы сказали, что привезли одного из них? Я бы с удовольствием поглядел на него.

— Это можно легко организовать, ваше превосходительство, — отозвался Флэндри, — Может быть, даже легче, чем вы полагаете.

Брови Снелунда слегка поднялись, а пальцы на мгновение сжат тонкую ножку коньячного бокала. Флэндри расслабился, вдохнул аромат своего питья, взболтал круговым движением, чтобы насладиться цветом напитка, и пригубил, как бы создавая контрапункт нежному музыкальному фогту. Они сидели на верхнем этаже дворца. Зал был невелик, но удивительно пропорционален и великолепно отделан. Стеклянная стена широко распахнута навстречу летнему вечеру. Из сада свободно вливался воздух, насыщенный ароматами роз, жасмина и каких-то незнакомых цветов. Внизу сверкали огни города, светились созвездия фонарей и цветных фонтанов, а выше горели огни на башнях космопорта и в аэрокарах. Шум транспорта сюда почти не долетал, разве что как отдаленное мурлыканье. Трудно было поверить, что вокруг, а ввысь — так до самых звезд, все ревело от судорог готовящейся войны.

Снелунд не оказал на молодого человека ни малейшего давления. Может, Флэндри когда-то и забрал отсюда Кэтрин Мак-Кормак для специального допроса, казавшегося тогда важным для успеха миссии, поддавшись внезапному приступу необузданности. Может, он и потерял свой корабль и свою пленницу благодаря потрясающей небрежности. Но потом он вернулся с добычей, которая давала адмиралу Пиккенсу возможность уверенно нанести мятежу один-единственный, но смертельный удар без всякой помощи Терры и без последующих утомительных проверок действий губернаторского ополчения. Губернатору ничего не оставалось, как быть вежливым с человеком, который, так сказать, спас его сильно подгоревшую яичницу с беконом.

Тем не менее, когда Флэндри попросил о конфиденциальном разговоре, Снелунд, по-видимому, никак не ожидал такого поворота.

— Вот как, — выдохнул Снелунд.

Доминик внимательно оглядел его через стол. Вьющиеся огненные волосы, женственное лицо, великолепная мантия — пурпур с золотом, — звон и блеск драгоценностей. А за всем этим, подумал Флэндри, кишки с дерьмом и оскал черепа.

— Дело в том, сэр, — сказал он, — что мне предстоит принять решение по очень деликатному вопросу.

Снелунд кивнул, улыбаясь, но глаза у него превратились вдруг в плоские серые камешки.

— Я подозревал это, капитан. Некоторые детали вашего доклада и поведения, кое-какие приказы, отданные вами, не ускользнули от моего внимания. Вы должны быть мне признательны за намек, что мне нежелательно, чтобы вас допрашивали слишком подробно. Мне было бы любопытно… хм… любопытно узнать, что именно вы имели в виду?

— Я действительно признателен вашему превосходительству, — тут Флэндри закурил сигару, — но это дело имеет чрезвычайную важность и для вас, сэр. Разрешите мне напомнить вам о моей дилемме на Дидоне. Леди Мак-Кормак стала исключительно популярна среди моих людей.

— Без сомнения, — расхохотался Снелунд. — Я лично обучил ее кое-каким малоизвестным штучкам.

«У меня нет оружия под этой синей с белым формой, Аарон Снелунд. У меня нет ничего, кроме рук и ног. И черного пояса каратэ плюс еще кое-каких навыков и умений. Если бы не некоторые незавершенные дела, я бы с радостью пошел на казнь за удовольствие самому разорвать тебя на кусочки».

Но так как этой твари еще предстояло припомнить, как выглядит ее душа, ежели ее вскрыть и распластать, то Флэндри только кисло улыбнулся.

— Увы, сэр, все гораздо хуже. Она отвергла мое предложение, каковой факт я прошу вас считать делом наивысшей государственной тайны. Но… Так вот, она была у нас единственной женщиной — красивой, здоровой, умной. К концу похода мои парни были хоть чуточку, но все без исключения влюблены в нее. Она дала понять, что ее пребывание у вас было… весьма незавидным. Если по правде, сэр, то я боялся, что может вспыхнуть мятеж, если команда подумает, что я хочу вернуть ее вам. А поскольку я вез секретные коды, то такой риск я взять на себя не мог.

— И тогда вы организовали ее бегство? — Снелунд отпил глоток коньяка. — В общем, все об этом догадались, хотя тактично и промолчали, капитан. Очень мудрое решение, независимо от того, было оно внесено в корабельный журнал или нет. Мы сможем ее выследить позже.

— Но, сэр! Я ничего подобного не делал!

— Что? — Снелунд выпрямился как стрела.

Теперь Флэндри говорил куда быстрее, чем раньше:

— Давайте оставим эвфемизмы, сэр. Она выдвинула против вас ряд очень серьезных обвинений. Некоторые из них таковы, что могут найтись люди, которые нагло заявят, будто именно ваши действия вызвали мятеж. Я этого не хочу. Если вы знакомы с историей, то должны помнить, что ничто не срабатывает так, как явление Боадицеи…[111] Нет, мученица, особенно прекрасная мученица, могла бы потрясти Империю… А моя обязанность — содействовать ее укреплению. Чтобы получить согласие моих людей, мне надо было убедить их, что леди Мак-Кормак не будет вам возвращена. Она будет отдана под юрисдикцию Космофлота, где уставы гарантируют жизнь пленникам, а их показания не могут быть положены под сукно.

Лицо Снелунда не выражало ничего.

— Продолжайте, — сказал он.

Флэндри кратко обрисовал средства, с помощью которых Кэтрин была доставлена сюда.

— Космофлот готовится к срочному старту на Сатану, примерно через три дня, — закончил он. — Теперь, когда разведчики установили, что неприятель все еще пользуется теми кодами, которые я привез, я надеюсь, что могу и не сопровождать эти силы. Но от меня ждут — мои парни, — что я получу приказ для себя, который позволит доставить «Роммель» на Ифри, на Терру или в другое место, где леди Мак-Кормак будет в безопасности. У них есть возможность выяснить, сделал ли я это. Вы же знаете, с какой скоростью циркулируют слухи в любых учреждениях. Если я этого не сделаю, то… то я не уверен, что секретность помешает кому-нибудь из моих ребят… А если детали этой истории станут известны, она доставит вам довольно много неприятностей в это весьма критическое время.

Снелунд осушил бокал бренди и налил новый. Булькающий звук наливаемой жидкости гулко прозвучал на фоне тихой музыки.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— Я уже сказал почему. Как патриот я не стану способствовать тому, что может подлить масла в огонь восстания.

Снелунд молча разглядывал его.

— Так она, значит, вам так и не дала? — спросил он наконец.

Омерзение придало остроту ответу Флэндри.

— Мне это не понравилось со стороны шлюхи, полученной из третьих рук. — И тут же рассмеялся. — Но дело не в этом. Мой долг по отношению к вам, ваше превосходительство, а также долг в отношении Империи…

— Ах да, — подколол его Снелунд, — приятно иметь должника, карьера которого на подъеме, не так ли?

Флэндри выглядел смущенным.

— Д-д-да, — задумчиво продолжал Снелунд. — Я думаю, у нас одинаковый настрой. Ваши предложения?

— Н-ну, — ответил Флэндри, — с официальной точки зрения, «Роммель» сейчас, пуст, если не считать моего многочленного дидонца. А говорить этот хииш не умеет. Если мне сегодня же будет выдан приказ о вылете, без точного упоминания о месте назначения, скажем на разведку с последующим секретным докладом о ее результатах, причем с использованием минимального числа членов экипажа… по телефонному звонку вашего превосходительства кому-нибудь из штаба адмирала Пиккенса… то этого будет достаточно. Я бы отправился на борт и стартовал. Мои ребята успокоились бы насчет леди Мак-Кормак. Ну а если о ней ничего не будет слышно год-два… К тому времени новые назначения разбросают их, да и чувства их поохладятся… Забвение — очень ценный помощник, сэр.

— Похожий на вас, — усмехнулся Снелунд. — Я полагаю, что наши карьеры могут тесно переплестись, капитан. Если вам можно верить…

— Приходите и убедитесь, — предложил Флэндри.

— А?

— Вы же говорили, что интересуетесь моим дидонцем. Это можно сделать, никого не ставя в известность. Я сообщу вам параметры орбиты «Роммеля», и вы отправитесь один на личном флиттере, не сообщив никому, куда именно, — Флэндри выпустил кольцо дыма. — Вы примете на себя руководство казнью. И проследите, чтобы наказание соответствовало преступлению. Этому делу можно посвятить несколько приятных часов.

И стал ждать.

Ждал, пока на лбу у Снелунда не выступил пот и сдавленный голос не произнес:

— Да.

Флэндри даже не осмеливался надеяться, что поймает ту рыбу, которую так ловко приваживал. Ведь если б не получилось, ему пришлось бы выполнять главную миссию своей жизни другими методами. Удача так подействовала на него, что он внезапно обмяк, голова закружилась и пришла мысль: а хватит ли у него сил выйти отсюда? Но он все же вышел, когда они обговорили все детали и произвели нужные действия. Губернаторский автомобиль доставил его на базу Катавраянниса, где Флэндри переоделся в рабочую форму, получил приказ и взял флиттер для полета к «Роммелю».

А дальше — время, нужное для запуска флиттера, да еще с расчетом, чтобы он не встретился с другой, только очень нарядной машиной, летящей по тому же курсу. Доминик сидел в рубке, погруженный в свои мысли. Весь экран занимала планета и звезды, купавшиеся в своей спокойной и неодолимой красоте.

Раздались щелчки, означавшие, что шлюзы обоих кораблей соединились и магнитные защелки прочно закрепили их положение. Флэндри вышел, чтобы встретить гостя.

Снелунд появился из воздушного шлюза, тяжело дыша. В руке он нес чемоданчик хирурга.

— Где она? — спросил он суетливо.

— Сюда, сэр. — Капитан пропустил его вперед. Снелунд даже не заметил на поясе хозяина бластер, который тот захватил на случай появления телохранителей. Их не было. Чтоб не сплетничали.

Исполненный Печали стоял на посту перед дверью капитанской каюты. Интересовали ли инопланетяне губернатора или нет, но Снелунд еле взглянул на хииша и тут же отвернулся, тогда как Флэндри успел сказать на пиджине:

— Что бы ты ни услышал, стой на месте, пока я не отдам тебе другой приказ.

Рог ногаса склонился в знак понимания. Рукас дотронулся до топора, висевшего на его боку. Крылос напрягся, будто хищная птица.

Флэндри открыл дверь:

— Я привел к вам гостя, Кэтрин.

Она испустила вопль, который ему суждено было вспоминать в своих ночных кошмарах. В руке Кэтрин сверкнул мерсейский клинок.

Доминик вырвал из рук Снелунда чемоданчик и обхватил губернатора с такой силой, что тот и пошевелиться не мог. Захлопнув дверь ударом каблука, сказал:

— Любым способом, каким захочешь, Кэтрин. Буквально любым.

Вот тут-то Снелунд и заверещал.

Глава 15

Сидя в кресле пилота космической шлюпки, Флэндри нажал кнопку, открывающую двери ангара, и одновременно включил экран. Космос прыгнул на него, как хищный зверь.

Мрак Сатаны и сверкание звезд медленно ушли в сторону, когда «Роммель» делал оборот вокруг планеты, ложась на орбиту, соответствующую неизменной плоскости вращения Сатаны. Дважды он заметил серебристый блеск, пересекающий созвездия и Млечный Путь, — это приближался боевой корабль. Кроме этого, ничто не свидетельствовало о том, что он находится в самой середине боевых порядков мятежного флота.

Зато приборы подтверждали это по мере его продвижения вперед, равно как и переговоры между кораблями, подслушанные, когда он оказывался на нужном расстоянии от них. Даже когда Кэтрин напрямую разговаривала с Хью Мак-Кормаком, между ними стояло недоверие. Предупрежденный своим офицером-связистом о том, с кем ему предстоит говорить, адмирал имел время, чтобы надеть маску непроницаемости. Откуда ему знать, не хитрость ли это? Но если даже он действительно говорит с женой, а не с электронным устройством, то она все равно могла находиться под гипнозом или воздействием наркотиков и произносить слова, которые ей нашептывал оператор. Ее собственные, лишенные эмоциональной окраски фразы, в сочетании со странным отсутствующим выражением лица, ее подавленность — все это могло лишь укрепить его подозрения. Даже Флэндри был удивлен. Он был уверен, что Кэтрин зарыдает от счастья.

Может, все это происходило от слишком острого желания встретиться впервые наедине, а может, именно в этот момент она пыталась подавить сильнейший стресс и ей приходилось сдерживать себя, чтобы не рухнуть в истерике? Случая спросить ее об этом как-то не выдалось. Она подчинялась указаниям Флэндри, а он так и не раскрыл перед ней все свои карты, настаивая на том, что двое мужчин должны сначала поговорить друг с другом с глазу на глаз, а уж потом предпринимать какие-то действия, Мак-Кормак на это пошел. Его тон был резок, но не слишком тверд. А потом события стали происходить одно за другим, причем как-то невероятно быстро: взаимное уведомление о координатах, сверка расчетов, согласование маневров при подходе, уравнивание скоростей, — Флэндри так и не удалось ничего узнать об истинных чувствах Кэтрин.

Но пока он готовился стартовать на своей космической шлюпке, она вышла к нему из каюты, куда удалилась после беседы с мужем. Она взяла руки Доминика в свои, долго смотрела ему в глаза и наконец сказала:

— Доминик, я буду молиться за вас обоих.

Ее губы коснулись его губ. Они были холодны, как и кончики ее пальцев, и почему-то казались солеными. Прежде чем Флэндри успел опомниться, она повернулась и вышла.

За время перелета сюда между ними установилась странная близость. Этому способствовало многое. Кровавый дар, преподнесенный им Кэтрин; план, разработанный им, который она помогла довести до совершенства; обмен увлекательными воспоминаниями о прошлом и далеких странах; приключения на Дидоне… Флэндри не раз думал: а могут ли годы, прожитые в браке, что-то добавить к такой близости? В определенном-то смысле, конечно. Но эту тему они оба, не сговариваясь, исключили из разговоров.

И вот показался «Персей… С его появлением так или иначе все былое кончилось. Флагман был велик, как луна, его покрывал термостатический узор, на нем холмами торчали лодочные гондолы и пушечные башни, откуда высовывались пушки, датчики и антенны, чем-то напоминая лес сталактитов. Рядом крутился корабельный спутник. Цветные огоньки индикаторов заплясали на панели управления, а динамик четко произнес: «Мы ведем вас. Вперед!»

Флэндри включил гравиторы. Шлюпка покинула «Роммель» и передала управление «Персею». Это было коротенькое путешествие, но по обеим сторонам бездны царило предельное напряжение. Мак-Кормак не мог быть уверен, что это не уловка, имеющая цель пронести водородную бомбу внутрь флагмана и взорвать его. «А как же иначе, — думал Флэндри. — Особенно после того, как я не разрешил никому прибыть на мой корабль, чтобы доставить меня на «Персей». Конечно, мой отказ мог быть вызван опасением, что я буду захвачен в плен абордажным отрядом (что частично и имело место). Но… все же он смельчак, этот Мак-Кормак! Я ненавижу его всеми фибрами души, но он смельчак».

Перед его глазами возник люк, в который и ввели их шлюпку. Он подождал с минуту, слушая, как в ангар с шипением поступает воздух. Сработали клапаны. Флэндри вышел из шлюпки и увидел с полдюжины ожидавших его людей. Они стояли угрюмо, не выкрикивая приветствий, не отдавая чести.

На их взгляды он ответил таким же суровым взглядом. Как и Флэндри, мятежники явно страдали от голода и усталости, но к тому же выглядели больными — лица у них были землисто-желтые и грязные.

— Можете расслабиться, — сказал он им. — Обыщите мою шлюпку, если угодно. Никаких адских машин, уверяю вас, нет. А впрочем, праздность — грех.

— Сюда… пожалуйста. — Лейтенант, возглавлявший наряд, пошел вперед быстрой пружинящей походкой. Часть его людей осталась сзади, чтобы проверить шлюпку. Те, что сопровождали Флэндри, были вооружены. Молодого человека это не беспокоило. Прежде чем он завалится на койку, ему предстоит встретиться с куда худшими опасностями.

Они шли металлическими коридорами, стальными пещерами, мимо сотен глаз, шли в молчании, которое вряд ли нарушалось чем-то, кроме биения сердца корабля и дыхания. Вот и конец пути — четыре морских пехотинца, охраняющих стальную дверь. Лейтенант что-то сказал и прошел внутрь. Отдав честь у входа, он произнес:

— Капитан Флэндри, сэр.

— Впустите его, — ответил глубокий, лишенный выражения голос. — Оставьте нас одних, но будьте неподалеку.

— Слушаюсь, сэр. — Лейтенант отступил в сторону. Флэндри вошел. Дверь закрылась с легким шипением, свидетельствовавшим о звукоизоляции.

В адмиральских покоях стояла тяжелая тишина. Главная комната была обставлена с пуританской простотой: стулья, стол, кушетка, неброский ковер, перегородки и потолок окрашены в светло-серый цвет. Никаких драпировок. Несколько картин и голограмм придавали каюте что-то личное — виды родной планеты, фотографии дикой природы. Ту же роль выполняли шахматная доска и книжная полка с печатными изданиями и катушками — классика и научные труды. Одна из двух дверей широко открыта — там кабинет, где адмирал работал после вахты. Спальня тоже, должно быть, монашеская. Камбуз и бар используются редко.

— Приветствую вас, — сказал Мак-Кормак. Флэндри он принял стоя — огромный, прямой, исхудавший, как и все его люди, но безукоризненно одетый, с орденом и звездами на плечах. Он сильно постарел, понял Флэндри: в темных волосах больше седины, чем показывали портреты, меньше мышц на костистом лице, больше морщин, глаза утонули глубже, нос и подбородок выдвигались вперед.

— Добрый день.

Флэндри ощутил прилив уважения и даже отчасти почувствовал собственную второсортность. Он постарался избавиться от них с помощью свойственной ему холодной насмешливости.

— Вы могли бы отдать честь, капитан, — совсем тихо сказал Мак-Кормак.

— Это было бы против устава, — ответил Флэндри. — Вы разжалованы и потеряли свое звание.

— Потерял? Что ж… — Мак-Кормак повел рукой. — Присядем? Не угодно ли выпить чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — ответил Флэндри. — У нас нет времени на дипломатические реверансы. Флот Пиккенса нападет на вас меньше чем через семьдесят часов.

Мак-Кормак сел.

— Мне об этом известно, капитан. Наши разведчики — ловкие ребята, знаете ли. Сбор такого мощного флота не может остаться незамеченным. Мы подготовились к встрече. Мы даже ждем ее с нетерпением. — Он взглянул на молодого человека и продолжил: — Вы заметили, что я обращаюсь к зам, называя ваш чин? Я — Император всех терранских подданных. После окончания войны я намерен дать амнистию всем, кто выступил против меня с оружием. Возможно, даже вам.

Флэндри тоже сел напротив адмирала, заложив ногу за ногу.

— Не слишком ли вы самоуверенны, а?

— Мерой отчаяния, испытываемого вашей стороной, может служить то, что вас послали вперед, чтобы попробовать сторговаться со мной, используя в качестве заложницы ту, которую вы называете моей женой. — Рот Мак-Кормака сжался в прямую линию. Гнев тут же вспыхнул в нем с новой силой, хотя говорить он продолжал столь же негромко. — Мне отвратителен каждый, кто позволил вовлечь себя в столь позорное дело, Неужели вы воображаете, что я предам всех, кто доверился мне, ради того, чтобы спасти одного человека, как бы он ни был мне дорог? Отправляйтесь же к Снелунду и его бандитам и скажите, что всем им не будет ни мира, ни пощады, даже если они сбегут на край Вселенной. Но есть разные способы умереть, и если они снова будут мучить мою Кэтрин, человечество на миллионы лет запомнит то, как они умрут.

— Пожалуй, мне не удастся передать им ваше послание, — сказал Флэндри, — поскольку Снелунд умер. — Мак-Кормак полупривстал с кресла. — Мы с Кэтрин явились сюда, чтобы сообщить вам, что если вы примете бой, то и вы, и ваши соратники будут покойниками, совсем как он.

Мак-Кормак вскочил и схватил Флэндри за плечи, причинив ему немалую боль.

— Это еще что такое? — крикнул он.

Доминик разорвал его хватку простым приемом дзюдо.

— Не лапайте меня, Мак-Кормак!

Они оба вскочили на ноги — двое одинаково высоких мужчин, стоявших лицом к лицу. Кулаки Мак-Кормака были крепко сжаты, дыхание со свистом вырывалось из груди. У Флэндри кулаки разжаты, колени полусогнуты, тело готово уйти от удара в любую сторону или нанести удар в грудь противника, Молчаливая схватка воль продолжалась секунд тридцать.

Мак-Кормак взял себя в руки, круто повернулся, а затем снова встал лицом к Флэндри.

— Хорошо, — сказал он хриплым голосом, будто его душили. — Я впустил вас, чтобы выслушать. Продолжим.

— Так-то лучше, — Молодой человек сел в свое кресло и вынул сигарету. Внутри он весь дрожал, его бросало то в жар, то в холод. — Дело в том, что у Пиккенса есть ваши секретные коды.

Мак-Кормак окаменел.

— В этом случае, — добивал его Флэндри, — если вы будете драться, он разорвет вас в клочки. Если вы отступите, он разобьет вас по частям, если же вы рассыплетесь, он захватит и вас, и ваши базы, прежде чем вы сумеете привести себя в порядок. Времени изменить коды у вас нет, и на то, чтобы успеть это сделать, нет ни единого шанса. Ваше дело — труба, Мак-Кормак.

Он провел черту сигаретой в воздухе.

— Кэтрин подтвердит вам это, — добавил он. — Она видела все, что случалось. Когда вы встретитесь с ней наедине, вы сразу же поймете, что она говорит правду и не находится под наркотическим или иным воздействием. Для этого вам не понадобятся никакие психологические тесты, я надеюсь. Разумеется, если вы действительно такая любящая пара, как заверяете. Кроме того, когда вы поговорите со мной, вы можете послать группу, которая заберет мой главный компьютер. Там они найдут все записи вашего кода. Это убьет мой гиперпривод, но… что ж, придется подождать прибытия Пиккенса.

Мак-Кормак молчал, не отрывая глаз от палубы.

— Почему она не пришла вместе с вами?

— Она — моя страховка, — ответил Флэндри. — Она не понесет никакого ущерба, если ваши соратники не прибегнут к каким-либо диким выходкам, вроде стрельбы по моему кораблю. Но если я не уйду отсюда свободным, моя команда примет соответствующие меры.

«Что, дорогой мой Хью, я надеюсь, вы воспримете как намек: у меня опытные космолетчики, которые уведут отсюда корабль сразу же, как только вы проявите недружелюбие. Это естественное предположение, которое я, по мере своих слабых сил, постараюсь не ставить под сомнение. Тот факт, что моя команда состоит из Исполненного Печали, который даже игрушечный плот через плавательный бассейн не проведет, а кроме того, получал приказ не предпринимать ничего, что бы там ни случилось, вам все равно не удастся раскопать. А мне среди прочего предстоит сейчас сообщить вам кое-какие семейные новости».

Мак-Кормак поднял голову и внимательно вгляделся в лицо гостя.

— Ваша страховка? — Голос как будто шел откуда-то из живота.

Флэндри кивнул и закурил сигарету. Дым немного успокоил его.

— Угу. Длинная история. Кэтрин расскажет вам почти все. Но плавное, что хотя я служу Империи, здесь я нахожусь в неофициальном качестве и без ведома этой самой Империи.

— Почему?!

Флэндри говорил с той же холодной уверенностью, с какой он смотрел в глаза противника.

— По ряду причин, включая и ту, что я друг Кэтрин. Я тот, кто вырвал ее у Снелунда, Я взял ее с собой, когда отправился посмотреть, нет ли шанса уговорить вас, что ваш мятеж — идиотская выдумка. Вы покинули систему Вергилия, но один из ваших очаровательных варваров, входящих в состав вспомогательных сил, атаковал нас и сбил. Нам удалось добраться до Дидоны и пешком дойти до Порт-Фредериксена. Там я захватил ваш боевой корабль с кодами — тот самый, которым сейчас командую. Когда я привел его к Ллинатавру, я и мои парни решили держать прибытие Кэтрин в тайне. Видите ли, они тоже дьявольски высоко ценили ее. Я заманил губернатора Снелунда на борт и держал его над сливом, пока Кэтрин перерезала ему глотку. Я бы поступил с ним куда хуже, и вы — тоже, но у Кэтрин больше достоинств в одной ДНК, чем у нас с вами во всем организме. Она помогла мне избавиться от улик, так как я все еще хочу вернуться домой на Терру. Мы вышвырнули его на метеоритную траекторию Б атмосфера» одной планетки. А потом отправились к Сатане. Мак-Кормак вздрогнул:

— Вы хотите сказать — что она переметнулась на вашу сторону… К тебе? А может, вы оба уже…

Сигарета вылетела из губ Флэндри, сведенных страшной улыбкой Горгоны. Он вскочил, перемахнул через всю каюту, одной рукой схватил Мак-Кормака за отвороты мундира, а другой сбил поднятые для защиты руки адмирала двумя ударами ладони, после чего проскрипел, тряся противника с невероятной силой:

— Придержи язык! Лицемерный сукин сын! Если б дело касалось только меня, ты, проклятый боров, уже кропил бы космос своей кровью, летя по небу той же планетки! Но есть Кэтрин. Есть люди, которые пошли за тобой. На колени, Мак-Кормак, и благодари того грязного божка, которого ты взял себе в партнеры, что мне приходится искать способ спасти твою жизнь, потому что иначе причиненный тобой ущерб станет в десять раз больше!

Он отшвырнул Мак-Кормака. Тот ударился о переборку с такой силой, что она загудела. Наполовину оглушенный, тот уставился на олицетворение ярости, и его собственный гнев стал спадать.

Спустя несколько мгновений Флэндри снова обернулся к нему.

— Мне очень жаль, — сказал он глухо. — Прошу понять правильно, я не извиняюсь. Просто сожалею, что не сдержался. Весьма непрофессиональное поведение, особенно сейчас, когда времени так мало.

Мак-Кормак пожал плечами:

— Я уже сказал, что выслушаю вас. Может, мы сядем и попробуем начать сначала?

Во Флэндри шевельнулось уважение к адмиралу. Они молча присели на самые краешки своих стульев. Доминик достал новую сигарету.

— Ничего недостойного между Кэтрин и мной не случилось, — сообщил он, не спуская глаз с сигареты. — Не стану отрицать, что хотел этого, но… не произошло. Ее верность отдана вам и всегда будет вашей. Думаю, что мне удалось убедить ее в ошибочности ваших действий, да и то не полностью. И, в любом случае, она отправится только туда, где будете вы, чтобы помогать во всем, что вам будет угодно затеять. Разве это не стоит того, чтобы попытаться заслужить подобное отношение делом?

Мак-Кормак сглотнул слюну. Потом сказал:

— Вы удивительный человек, капитан. Сколько вам лет?

— Я вдвое моложе вас. И тем не менее мне приходится учить вас, как надо жить.

— А почему я должен слушать вас, — спросил Мак-Кормак, но уже вполне спокойно, — если вы служите этому мерзкому правительству? Да еще когда вы заявляете, что разрушили мое дело?

— Оно и без того было обречено. Я же знаю, как отлично работает выжидательная стратегия ваших противников. На что мы — я и Кэтрин — надеялись, так это на то, что вас можно убедить не тянуть за собой больше жизней, больше средств и больше имперской силы, когда вы неизбежно пойдете ко дну.

— Наши перспективы не были так уж плохи. Я разрабатывал план…

— Самым худшим вариантом была бы ваша победа.

— Что вы такое говорите! Флэндри, я — человек, и мне свойственно ошибаться, но кто угодно на троне был бы лучше этого Джосипа, который назначил сюда Снелунда!

Со слабой улыбкой, ибо его собственная ярость уже испарилась, а ее место заняло что-то вроде жалости, Флэндри ответил:

— Вот тут Кэтрин с вами полностью согласна. Она до сих пор уверена, что вы — тот идеал, который можно только вообразить для этой работы. Мне не удалось ее переубедить, хотя я и очень старался. Понимаете, права она или нет, совершенно ничего не значит. Дело в том, что даже если бы вы оказались самым блистательным императором в истории Терры, тем не менее ваша победа была бы катастрофой.

— Почему же?

— Вы нарушили бы принцип легитимности. Империя переживет Джосипа. Огромный масштаб ее интересов, осторожность ее бюрократов, ее величина и инерция не позволят Джосипу нанести ей непоправимый ущерб. Но если бы вы захватили трон силой, почему бы другому недовольному адмиралу не проделать то же самое в следующем поколении? И еще одному, и еще, пока гражданские войны не разорвут Империю на части. Пока не придут мерсейцы, а за ними и варвары. Вы и сами уже наняли варваров, чтобы воевать с Террой, Мак-Кормак. И дело не в том, приняли вы меры предосторожности против них или нет, — истина в том, что вы их привели, в том, что рано или поздно мы получим мятежника, который начнет делать им территориальные уступки. И тогда настанет Долгая Ночь.

— Вот с этим я никогда не соглашусь, — в бешенстве вскричал адмирал. — Перестроив декадентскую поли…

Флэндри резко оборвал его:

— Я вовсе не собираюсь вас перевербовывать. Я просто объясняю вам, почему сделал то, что сделал. — («Я не стану объяснять тебе, почему ради Кэтрин нарушил свой долг, теперь это уже не важно».) Где-то внутри него прозвучал тихий смешок. — Вы не можете реформировать что-то, что реформированию не поддается, ибо безнадежно порочно в самой своей основе. Ваша революция сделала только одно — она погубила массу разумных существ, она уничтожила множество так остро необходимых космических судов и заварила такую кашу, что расхлебывать ее придется годами… и все это в пограничной области, имеющей критическое значение для Империи.

— А что же мне надо было делать, — яростно спорил Мак-Кормак, — встать с женой в сторонке? Да вы только подумайте, что уже сделал с сектором этот Снелунд! И еще подумайте, что бы он натворил, вернувшись на Терру! Да разве был какой-то другой выбор, кроме удара по самым корням грозящих нам бед?

— Корни… Истоки… Вы — радикалы — все одинаковы, — ответил Флэндри. — Вы полагаете, что сущность всех процессов сводится к одной-двум главным причинам и что ежели вы до них доберетесь, то мгновенно все станет как в раю. Но история так никогда не развивается. Почитайте ее и посмотрите, каков всегда бывает результат насилия, произведенного реформаторами.

— Ваши дурацкие теории! — в гневе почти заорал Мак-Кормак. — Я… мы встретились лицом к лицу с фактами!

Флэндри пожал плечами.

— Всегда возможны телодвижения разного рода, — ответил он. — Некоторые из них уже были произведены: жалобы на Терру, давление, чтобы убрать Снелунда или, во всяком случае, ограничить его полномочия… Если бы это не удалось, вы могли бы рассмотреть возможность его убийства. Я же не спорю, он представлял для Империи угрозу. Предположим, например, что после того, как ваши друзья вас освободили, вы собрали небольшой, но очень профессионально эффективный отряд и организовали бы нападение на дворец, поставив перед собой ограниченную цель — освобождение Кэтрин и убийство Снелунда. Разве этого мало?

— А что делать потом?

— Вы бы поставили себя вне закона, — кивнул Флэндри. — Точно так же, как это сделал я, хотя и надеюсь поглубже запрятать улики своей вины, которой, кстати сказать, не чувствую. Если оставить в стороне вопрос моего личного благополучия, это было бы дурным прецедентом, если б стало известно широким кругам. Ваше глубокое невежество, Мак-Кормак, приводит к тому, что вы не понимаете, сколь важной смазкой для функционирования общества является ханжество.

— Но нам пришлось бы прятаться!

— Нет. Вам пришлось бы немедленно сделать то, что придется сделать сейчас и вам, и многим вашим офицерам… бежать из Империи.

— Вы что — спятили? Куда это бежать?

Флэндри снова встал и поглядел на Мак-Кормака сверху вниз.

— Это вы сумасшедший, — сказал он. — Мне кажется, что все у нас гниет потому, что мы забыли об эмиграции. Лучше сидеть дома, думаем мы. И цепляемся за то, что у нас есть, за то, к чему привыкли, за свой комфорт, за свои привычки, за свои связи… И все это вместо того, чтобы затеряться в просторах этой неизмеримой Вселенной! Вы еще успеете исчезнуть, если стартуете через несколько часов. Имея преимущество во времени, вдобавок рассеявшись, ваши корабли успеют забрать членов семей и высадить тех, кто не захочет идти с вами. Им придется рискнуть и самим улаживать отношения с правительством, хотя, как я полагаю, ход событий заставит Империю отнестись к этим людям снисходительно. Назначьте рандеву у какой-нибудь очень далекой звезды. Вряд ли власти будут преследовать даже отдельные ваши корабли дальше границ сектора, если случайно заметят их.

— Летите далеко, Мак-Кормак, так далеко, насколько это возможно. Найдите новую планету. Создайте новое общество. И не возвращайтесь никогда.

Адмирал тоже медленно поднялся.

— Я не могу отказаться от ответственности, — сказал он.

— Вы сделали это, подняв мятеж, — ответил Флэндри. — Ваш долг спасти всех, кого можно, и остаться жить, зная, что вы тут натворили. Может быть, то, что вы дадите людям новый жизненный старт, утешит вас. — А я уверен, что так и будет. У тебя гигантский запас самовлюбленности. — И Кэтрин. Она хочет лететь. Она очень, очень хочет этого. — Он поймал взгляд Мак-Кормака. — И если у кого-нибудь существуют основания бежать из этой цивилизации, так это у нее.

Мак-Кормак крепко зажмурил глаза.

— Никогда не возвращайтесь, — повторил Флэндри. — И не вздумайте навербовать тучу варваров. Тогда вы станете врагом. Настоящим врагом. Я потребую у вас слова чести. Если вы не дадите его мне и Кэтрин, я не позволю ей соединиться с вами, чего бы мне это ни стоило. Трупом лягу. А если вы дадите слово и нарушите его, она вас никогда не простит.

Несмотря на ваше поведение, вы хороший лидер. Вы именно тот человек, который может возродить эмиграционный поток за такое короткое время. Вам ведь надо информировать, уговаривать, организовывать, действовать. Дайте мне слово, и Кэтрин будет доставлена к вам в моей шлюпке.

Мак-Кормак закрыл лицо руками:

— Слишком неожиданно. Я не могу…

— Ладно, тогда сначала решим несколько практических вопросов, если угодно. Главные детали я уже вам изложил.

— Но я… не могу…

— Кэтрин — ваша женщина, это так, — с горечью сказал Флэндри. — Так докажите же мне, что вы — ее мужчина.

Она ждала у шлюза. Эти часы грызли ее, как стая волков. Флэндри очень хотелось, чтобы их прощание не было омрачено ни этой мукой, ни нервным срывом.

— Доминик? — прошептала она.

— Он согласился, — ответил Флэндри. — Можешь отправляться к нему.

Кэтрин покачнулась. Он подхватил ее и прижал к себе.

— Ну-ну, — неловко успокаивал он, сам на грани рыданий. — Ну-ну, все кончилось, мы победили — ты и я.

Она обмякла. Он еле успел удержать ее от падения.

Держа на руках драгоценный для него груз, он быстро отнес ее в госпитальный отсек, уложил и сделал стимулирующий укол. Уже через несколько секунд на ее лице появилась краска, ресницы дрогнули, зеленые глаза отыскали его лицо.

— Доминик! — крикнула она. Слезы придали ее голосу какую-то резкость. — Это правда?

— Сама увидишь. Эти… только поосторожнее… Я дал тебе минимальную дозу… Нужно, чтобы обмен веществ восстановился.

Она бросилась к нему, все еще измученная и потрясенная. Их руки соединились. Последовал долгий поцелуй.

— Как бы я хотела… — произнесла она ломким голосом. — Я и в самом деле хотела бы…

— Не надо. — Он положил ее голову к себе на плечо. Она сделала шаг назад:

— Ладно. Желаю тебе всего самого лучшего в мире, начиная с девушки, которая будет предназначена только для тебя.

— Спасибо, — отозвался он. — И не беспокойся обо мне. Ты стоила трудов, которые пришлось положить… — «И тех неприятностей, которые еще предстоят». — Не тяни, Кэтрин. Иди к нему.

Она вышла. Флэндри нашел кнопку, которую надо было нажать, чтоб увидеть космическую шлюпку, ожидавшую ее, и встречающих ее техников Мак-Кормака.

Глава 16

Чужие солнца окружали «Персей». Темнота за кормой уже укрыла последние огоньки звезд Империи.

Мак-Кормак закрыл за собой дверь адмиральских покоев. Кэтрин встала. Отдых — сначала под действием снотворного, потом с транквилизаторами и лекарствами, — хорошее питание снова сделали ее прелестной. Она носила серый мерцающий халат, который кто-то одолжил ей, оставлявший открытыми шею и ноги, перевязанный поясом и чувственно обтягивающий тугие формы.

Адмирал встал как вкопанный.

— Я не ожидал увидеть тебя тут, — пробурчал он.

— Врачи отпустили меня, — ответила Кэтрин, — видя, в каком хорошем состоянии я встречаю счастливые новости. — Улыбка дрожала на ее лице.

— Что ж… Да, — продолжал он деревянным голосом, — мы действительно стряхнули их разведчиков, которые травили нас, весьма ловким маневром, предпринятым в этой туманности. Теперь, в этом неизученном космическом пространстве, им никогда нас не отыскать. Да они и сами не захотят, я уверен. Было бы слишком рискованно посылать силы, которые нужны им самим, чтобы разобраться с нами в этих далеких-далеких краях. Нет, мы покончили с ними навсегда. Разве… если решим вернуться.

Пораженная, Кэтрин воскликнула:

— Ты не можешь! Ты дал слово!

— Я знаю. Не скажу, что не мог бы… если… Нет, не бойся. Я не вернусь. Флэндри был прав, черт бы его побрал, мне понадобились бы союзники, а им пришлось бы пообещать нечто, из-за чего Империя может рухнуть. Будем надеяться, что одна угроза моего возвращения заставит их управлять Империей лучше… Там, у них…

Ее резкая реакция заставила его понять, сколько еще нужно ждать, чтобы вернулась ее прежняя сила.

— Дорогой, неужели даже в такой час ты можешь думать только о политике и сражениях?

— Прости, — ответил он. — Никто ведь не предупредил меня, что ты придешь. А я был страшно занят.

Она потянулась к нему, но объятие не состоялось.

— Так занят? — спросила она.

— Что? Что ты хочешь этим сказать? Слушай, тебе не следует так долго быть на ногах. Давай сядем. И… э-э… нам следует решить, как переделать нашу спальню…

Она на мгновение прикрыла глаза. Когда она их открыла, то уже овладела собой.

— Бедный Хью, — сказала она. — Ты же тоже боишься до полусмерти. Я даже не предполагала, что это может нанести тебе такую глубокую рану.

— Что за чушь, — бормотал он, увлекая ее к кушетке.

Кэтрин сопротивлялась, так что его руки невольно сомкнулись на ее талии. Обняв его рукой за шею и прижавшись лицом к груди, она сказала:

— Погоди. Мы пытаемся убежать от мыслей о том, что с нами случилось. О том, чем я могу быть для тебя после всего, что со мной происходило. О том, что осталось несказанным между мной и Домиником, даже если б это включало… но я клянусь, этого не было.

— Я не сомневаюсь в тебе, — бормотал он, прижимаясь к ней губами.

— Нет, ты слишком честен, чтоб не заставить себя поверить мне и попытаться восстановить то, что у нас было прежде. Бедняга Хью, ты боишься, что не осилишь этого.

— Ну… ассоциации всякие, и все такое… — Обнимавшие ее руки, казалось, закаменели.

— Я помогу тебе, если ты поможешь мне. Мне это необходимо не меньше, чем тебе.

— Я понял, — сказал он, уже гораздо мягче.

— Нет, ты не понял, Хью, — ответила она серьезно. — Я поняла правду, когда поправлялась — одна, без всякого дела, не делая ничего, только думая, думая, пока наконец не засыпала и ко мне не приходили сны. Я почти изжила то, что случилось со мной во дворце, и стала почти прежней. И я сумею излечить тебя от этого. Но ты должен помочь мне излечиться от Доминика, Хью.

— О, Кэтрин, — шепнул он ей прямо в волосы.

— Мы попробуем, — тоже шепотом ответила она. — И мы добьемся. Хотя бы частично, хотя бы для того, чтобы жить. Мы просто обречены это сделать.

Вице-адмирал сэр Илья Херасков разворошил бумаги, которыми был завален его стол. Их шелест разнесся по всему кабинету. Висевший за столом экран сегодня изображал Сатурн.

— Так, — сказал он. — Я занимался вашим отчетом и другими относящимися к нему документами весьма интенсивно с тех пор, как вы изволили прибыть домой. Вы весьма занятный молодой человек, капитан.

— Да, сэр, — ответил Флэндри. Он воспользовался стулом, но почел за лучшее сидеть на самом краешке, чтобы это походило на сидение по стойке «смирно».

— Сожалею, что вам отказали в отпуске и две недели вы провели на Луне-Первой. Должно быть, весьма огорчительно видеть у себя прямо над головой все публичные дома Терры, не так ли?

— Так точно, сэр.

Херасков хмыкнул:

— Можете не волноваться. Мы были обязаны провести вас через довольно утомительные процедуры, но скажу по секрету, вас сняли с крючка, а ваш временный чин капитана сделан постоянным. До тех пор, пока ваше следующая эскапада не заставит либо разжаловать вас либо произвести в следующий чин. Я бы сказал, шансы тут пятьдесят на пятьдесят.

Флэндри откинулся на спинку кресла:

— Благодарю вас, сэр.

— Вы, кажется, несколько разочарованы? — спросил Херасков. — Ожидали большего?

— Что ж, сэр…

Херасков склонил голову набок и ухмыльнулся еще шире:

— Тогда можете излить ваше недовольство на меня. Это мне вы обязаны тем, что получили. И должен признаться, работенка у меня была еще та! — Он перевел дыхание. — Правда, то, что вы доставили секретные коды противника, было достижением, позволившим на многое другое смотреть сквозь пальцы. Помимо потери «Азиенны» в предприятии, которое стоит назвать по меньшей мере безрассудным, вы организовали еще несколько представлений, которые в лучшем случае можно счесть превышением власти, а в худшем — грубым злоупотреблением полномочиями. Таких, например, как самочинный захват пленницы губернатора, увоз этой пленницы в дальнюю экспедицию, сокрытие ее на борту по возвращении, передача ее неприятелю… Боюсь, Флэндри, что какой бы чин вы в дальнейшем ни получили, кораблями вам не командовать.

«Тоже мне наказание!»

— Сэр, — сказал Флэндри, — мой доклад показывает, что все сделанное мной не противоречит уставу. Таковы же будут показания служивших со мной людей.

— При самой свободной интерпретации ваших полномочий тем инопланетянином и вашим бортовым компьютером… да, возможно. Но главное, учтите, пройдоха, почему я вас защищал и рыл землю носом — так это потому, что Разведывательные Силы нуждаются в вас.

— Еще раз выражаю свою признательность адмиралу.

Херасков придвинул ему ящичек с сигарами.

— Возьмите, — сказал он, — и докажите свою благодарность, рассказав мне все, как оно было на самом деле.

Флэндри взял сигару.

— В моем докладе все сказано, сэр.

— Понятно, но я узнаю хорька, даже не видя его, — по запаху. Например, я прочту вам небольшой отрывок из этого удивительного документа, который вы изволили написать… хм-хм… «Вскоре после того, как я отбыл вместе с леди Мак-Кормак на Терру, имея на борту минимальную команду в целях увеличения скорости и секретности, согласно имевшимся у меня приказаниям, я, к сожалению, был замечен и задержан вражеским крейсером, который взял меня на абордаж. Доставленный к Сатане, я был удивлен, обнаружив, что мятежники напуганы известием о том, что адмирал Пиккенс располагает их кодами, а потому намерены бежать из пределов Империи. Леди Мак-Кормак уговорила их освободить меня и моего помощника — дидонца. Меня бросили в космосе на поврежденном корабле. После прибытия кораблей Империи я освободился, отвез на родину вышеозначенного дидонца вместе с обещанными ему дарами и, рассчитав курс на Терру…» Ладно, пожалуй, хватит. — Херасков перевернул страницу. — Ну а какова математическая вероятность того, что вы встретили в космосе сторожевой крейсер противника, чудом оказавшийся от вас на таком расстоянии, что им удалось опознать ваш корабль?

— Что ж, сэр, — ответил Флэндри. — Невероятное иногда-таки случается, Приходится только сожалеть, что мятежники стерли из компьютера мой судовой журнал, удаляя гиперпривод. Тогда бы у меня были доказательства. Впрочем, мой отчет должен быть достаточно убедителен сам по себе.

— Да, вы наворотили целую гору непробиваемых, взаимоувязанных построений (часть из которых не может быть проверена), объясняющих, почему сделали то-то и то-то и почему не могли сделать ничего другого. Наверняка на это произведение у вас ушло все время полета от альфы Креста до Терры. Скажите правду, вы ведь умышленно отыскали Мак-Кормака и предупредили его насчет кодов, верно?

— Сэр, это была бы самая настоящая измена.

— Вполне под стать той, когда вы разделались с губернатором, чье поведение не одобряли. Странное дело — его в последний раз видели как раз перед тем, как вы запросили разрешение на старт.

— Там была такая суматоха, сэр, — ответил Флэндри. — Город ну прямо кипел. А у его превосходительства было множество личных врагов, из которых любой мог рискнуть и свести с ним счеты. Но если адмирал подозревает меня в каких-то позорящих честь офицера поступках, он может распорядиться, чтобы меня допросили под гипнозом.

Херасков вздохнул:

— Ладно, перебьемся. Вы же знаете, что этого я не сделаю. Заодно уж скажу, что никто не собирается и свидетелей искать: они ведь наверняка предпочли бы не объявляться. Слишком много труда, а результатов никаких. До тех пор пока они носа не высунут, мы готовы разрешить им исчезнуть среди бессчетного населения Империи. Так что вы свободны, Флэндри. Я просто надеялся… Но возможно, даже лучше, если я не стану слишком глубоко вникать в эти дела. Закуривайте сигару. И мы можем распорядиться насчет настоящей выпивки. Скотч потребляете?

— Обожаю, сэр. — Флэндри закурил сигару, с наслаждением вдыхая аромат табака.

Херасков отдал приказ по интеркому и наклонился к гостю, положив ладони на стол и выпуская густые облака дыма.

— Скажите мне только одну вещь, вы, блудный сын, — попросил он, — в обмен на мое заклание множества жирных бычков со звездами на погонах и даже с туманностями орденов. Это обыкновенное и вполне простительное любопытство с моей стороны. Как только мы наведем порядок в документах, вы получите продолжительный отпуск. Где и как намечает его провести ваше причудливое воображение?

— В тех злачных местах, о которых недавно упомянул адмирал, — с полной готовностью ответил Флэндри. — Вино, женщины, песни. И особенно женщины. Давненько мне с ними не приходилось встречаться.

«Не говоря уж о том, что это и развлечение, и средство забыть, — улыбаясь, думал он. — И так оно и останется до конца моей жизни. Но она сейчас счастлива. И этого довольно».

Я/мы вспоминаем.

Ноги уже стары. Они ходят медленно и часто болеют, особенно когда туман клубится возле жилого дома, покоящегося на самом дне зимней ночи. Крылья, что остались от Многомудрого, совсем ослепли и сидят одиноко на своем насесте, разве что иногда приходит кто-то из молодых, чтобы поучиться. Те крылья, что входили раньше в состав Открывателя Пещер и Исполненного Печали, теперь живут в другом Ревущем Камне. Руки Многомудрого и Открывателя Пещер уже давно сложили кости в Западных горах, в тех самых, куда ушли руки Исполненного Печали. Но память жива. Слушайте же, юные руки, о тех, кто составлял единства еще до того, как я/мы пришли в этот мир.

Все это гораздо больше, чем просто материал для песен, танцев и обрядов. Теперь мы — из этой маленькой общины — больше не считаем, что наши крошечные земли — это весь Мир. Там — за джунглями и за горами — лежит громадная Вселенная. А за небесами горят звезды, с которых мечтал Открыватель Пещер и которые лицезрел Исполненный Печали. И там живут чужеземцы с единым телом — те, что изредка посещают нас и о которых мы еще чаше слышим, когда в поисках знаний бродим среди чужих племен. Их товары и их поступки будут воздействовать на нас все сильнее и сильнее, по мере того как идут годы, и они будут вызывать перемены не только в Ревущем Камне; эти изменения заставят время течь сквозь нас совсем иными потоками благодаря возросшей стабильности, которую мне/вам легче всего представить. А затем придет и большее. Ведь каким образом можем мы достигнуть единства с миром, если не сможем понять его?

А потому лягте и расслабьтесь, юные руки, старые ноги и крылья. Пусть ветер и река, свет и время текут сквозь вас. Отдыхайте, погружайтесь в меня/нас и копите силу, исходящую от мира, силу, чтобы помнить и искать мудрость.

И не бойтесь чужестранцев с одним телом. Ужасны их силы, но и эти силы когда-нибудь станут подвластны нам, мы научимся пользоваться ими по своему усмотрению. Жаль нам эту расу — они не животные, они умеют мыслить, а потому рано или поздно должны понять, что им никогда не достичь Единства.

К ТИГРУ В КЛЕТКУ

(рассказ)

Глава 1

Капитан Флэндри открыл глаза и увидел металлический потолок. Одновременно с этим до его сознания дошел монотонный гул и легкая вибрация, означавшие, что он находился на борту разгонявшегося космического корабля, идущего под гипердрайвом.

Он сел так резко, что голова пошла кругом от всколыхнувшейся алкогольной мути. Завалившись спать в комнате какого-то борделя в Катавраяннисе, он даже и не думал о том, чтобы в обозримом будущем покинуть город — не говоря уже о планете! А теперь…

По коже побежали мурашки, когда до него дошло, что корабль этот принадлежит не людям. Судя по размерам и форме предметов, они, несомненно, были изготовлены гуманоидами, но ничего похожего не могло быть создано в пределах Империи, да и, насколько ему известно, у ее соседей тоже.

Достаточно было одного взгляда на эту маленькую каюту. Койки обычные, на одной из них он прекрасно поместился, но постельное белье не из пластиковой ткани, а как будто — он наклонился, чтобы получше рассмотреть, — из какого-то растительного волокна, а одеяло из мха с длинным серо-голубым ворсом. Посреди комнаты — деревянные стол и несколько стульев, знавшие, судя по всему, лучшие времена — их украшали замысловатые резные орнаменты, совершенно незнакомые Флэндри — при всем его увлечении инопланетным искусством. То, как уложена металлическая обшивка, также указывает на…

Он снова сел на место. Голова шла кругом; стиснув ее руками, Флэндри попытался сосредоточиться. В висках стучало и во рту был отвратительный вкус, от спиртного такого обычно не бывало — во всяком случае от того, что он обычно употреблял. Теперь ему стало ясно, что сонливость одолела его подозрительно быстро, если же учесть, что девчонка была такой смазливой…

Накачали — о, только не это! «Неужели я оказался таким же безмозглым, как какой-нибудь герой из стереофильма! Что угодно, но только не это!»

Так ведь кто мог такого ожидать, кто мог предвидеть такое? Люди и существа, которых он пытался вычислить, никогда не пошли бы на такие фокусы. Кроме того, никого из них не было поблизости, в этом он уверен. Его занимало в тот момент всего лишь создание сложной сети полусветских знакомств и источников информации, которая должна была в конечном итоге невероятно окольными путями привести его к тем, кого он искал. Он просто хорошо проводил время — действительно хорошо, между прочим — и вот…

И вот теперь он в руках непонятно кого, кто явился из-за пределов Империй. Ну и что же теперь будет?

Он нетвердо встал на ноги и огляделся в поисках одежды. Никаких следов. А этот наряд ему, между прочим, стоил добрых три сотни. Он свирепо затопал к двери. Фотоэлементов не было; пришлось рывком открыть ее — чтобы уткнуться носом в дуло бластера.

Оружие было незнакомой ему конструкции, но ошибиться насчет назначения этой штуковины было невозможно. Капитан. Флэндри вздохнул, расслабил мускулы и внимательно посмотрел на ее владельца.

Он был в очень высокой степени гуманоидом: возможно, немного коренастее среднего терранина — если подумать, искусственная гравитация здесь заметно выше земной — с очень белой кожей, длинными рыжеватыми волосами, бородой и раскосыми фиолетовыми глазами. Уши имели заостренную форму, а над тяжелыми надбровными дугами росли два небольших рога. В целом он производил вполне человеческое впечатление. В приличной одежде и с капюшоном вполне мог бы сойти за человека.

Но, конечно, не в таком наряде — костюм его состоял из юбки-килта, форменной рубашки, сверкающих лат из бериллиевой бронзы, шлема, высоких ботинок со шнуровкой на голых ногах и устрашающего кинжала. Не хватало разве что пары скальпов на поясе.

Он жестом приказал пленнику вернуться в каюту, а сам протяжно протрубил в рог, подвешенный к поясу, Коридор огласился громовым эхом, от первобытных интонаций которого у капитана Флэндри по спине пробежал холодок.

В ожидании дальнейших событий он не спеша размышлял: никакой внутренней связи по всему кораблю, нет даже переговорных труб. Плюс предметы обстановки из дерева, растительных и животных волокон плюс этот архаический костюм — никаких сомнений, это варвары. Но про такое племя он ничего не слышал.

В этом не было ничего особенно удивительного, ведь Терранская Империя и еще полдюжины других цивилизованных государств обитаемой Галактики правили несколькими тысячами разумных рас и имели контакт с еще неизвестно сколькими тысячами, большинство из которых, конечно, были до сих пор привязаны к своей планете, но уже достаточное число племен на границах Империи переняли современную технологию, не изменив при этом своего первоначального взгляда на вещи. Так всегда и происходит, когда варваров делают наемниками.

Окраинные племена все еще жили разбоем, досаждая пограничным планетам, но едва ли привлекая к себе внимание в масштабе целой Империи. От них иногда откупались, иногда сталкивали их друг с другом — а изредка Империя могла даже послать карательную экспедицию. Но если однажды сильная раса варваров сплотится в надежную коалицию под предводительством сильного лидера — тогда vae victis![112]

Появилась группа существ, захвативших Флэндри, состоявшая, очевидно, из офицеров, охранников и нескольких рабов. Их предводитель был высокого роста, мощного телосложения, с холодным высокомерием в светло-голубых глазах, выдававших расчетливый ум. Голову его украшал золотой венец, а крупное тело покрывало роскошное красочное одеяние, некоторые детали которого — Флэндри мог безошибочно сказать — были изготовлены в пределах Империи. Вероятно, награбленное.

Вся компания остановилась прямо перед капитаном, и предводитель окинул его нарочито-презрительным взглядом. Подвергаться такому осмотру в обнаженном виде другому было бы неприятно, но у Флэндри полностью отсутствовало чувство стыда, и его ответный взгляд был невозмутим.

Предводитель наконец заговорил, на английском, с сильным акцентом, но достаточно бегло:

— Вам ничего не остается, как признать себя пленным, капитан Флэндри.

Естественно, они обшарили его карманы. Он спросил ровным голосом:

— Просто ради любопытства, вы заплатили той девчонке?

— Разумеется. Уверяю вас, шотланы совсем не такие безмозглые дикари, как это обычно представляют на Терре, хотя, — по его лицу мелькнула тень улыбки, — это убеждение нам только на руку.

— Шотланы? Что-то не припоминаю, чтобы имел удовольствие…

— Вы скорее всего ничего о нас не слышали, хотя у нас бывали контакты с Империей. Мы сочли разумным оставаться в тени, с точки зрения терран, пока не придет наше время. Но что, по вашему мнению, заставило алларийцев вторгнуться в ваши пределы пятнадцать лет назад?

Флэндри мысленно перенесся в прошлое. Он тогда был еще мальчиком, но, конечно же, с живейшим интересом следил за сообщениями о том, что ужасные полчища кораблей наводнили приграничную полосу и даже напали на Вегу. Только тяжелейшее сражение при Мирзане остановило алларийцев. Однако оказалось, что они сами спасались бегством от какого-то племени, дикого и могущественного народа, который прошелся огнём и мечом по их собственной системе. Это было вполне обычным явлением для неспокойных звездных миров, заселенных варварами. Данный конкретный случай привлек внимание Империи только потому, что беженцы попытались в свою очередь завоевать ее. Политические бури внутри собственных владений не позволили терранам разобраться в этом вопросе подробнее, а потом обо всем этом благополучно забыли.

— Значит, это вы гнали перед собой алларийцев? — спросил Флэндри, стараясь, насколько позволяло его положение, выдержать интонацию вежливого интереса,

— Да. И не только их. У шотланов теперь своя небольшая империя в дикой части Галактики. Но так как сами терране к нам никогда не прилетали, мы, как я уже сказал, остались для них практически неизвестными.

Так, значит, шотланы переняли технологию у какой-то иной расы, возможно, у других варваров. Знакомая картина. Флэндри легко мог это себе представить. Космические корабли приземляются в первобытном мире, первоначальный священный трепет туземцев уступает место осознанию того, что люди, явившиеся с неба, в конечном счете мало чем отличаются от них самих — их так же можно убить; торговцы, студенты, наёмные рабочие и воины отправляются в более развитые миры и, возвращаясь, привозят с собой новые научные знания и технологии; строятся фабрики, появляются машины, затем какой-нибудь местный царек решает воспользоваться новым могуществом, чтобы подчинить себе всю планету; затем, чтобы как-то объединить своих беспокойных подданных, он обращает их внимание на звезды, суля славу и богатую добычу…

Шотланы лишь добились большего, чем все остальные. К тому же, находясь вдали от имперской границы, они смогли достичь страшного могущества, не привлекая к этому факту внимании самодовольной, одержимой политикой Империи. Настанет их день, и тогда…

Vae victis!

Глава 2

— Давайте поговорим начистоту, — сказал вождь варваров. — Вы пленник на военном корабле, который уже находится на задворках Империи, на расстояний многих световых лет от Ллинатавра, и держит курс прямо на Шотлу. Шансов на то, что вас спасут, — никаких, снисхождение вы можете заслужить лишь собственным поведением. Сделайте из этого выводы.

— Можно спросить, почему вы выбрали именно меня? — в голосе Флэндри не было и тени враждебности.

— Вы благородного происхождения и являетесь офицером высокого ранга в имперской службе разведки: Это придает вам некоторую ценность в качестве заложника. Но в первую очередь нас интересует информация.

— Но я же…

— Я знаю, — в ответе прозвучало отвращение. — Вы типичный представитель своей опустившейся расы. Я достаточно долго следил за деградацией Империи, чтобы понимать это. Вы просто испорченный маменькин сынок, которого посадили на тепленькое местечко, где можно носить пижонскую униформу и играть в войну. Полное ничтожество.

Флэндри позволил себе вспыхнуть, якобы от гнева.

— Послушайте, вы…

— Все совершенно очевидно, — сказал варвар. — Вы приезжаете на Ллинатавр с целью выследить опасных заговорщиков. И в такой-то ситуации вы регистрируетесь в крупнейшем отеле Катавраянниса как капитан Доминик Флэндри из имперской службы разведки и отправляетесь шляться в своей дорогой униформе, бросая туманные намеки о своих интересах и роде своих занятий — которые состоят из выпивки, азартных игр, амурных похождений ночью и мертвого сна днем! — Голубые глаза смотрели на него с холодной иронией. — Хотя, может быть, вы рассчитываете на то, что враги Империя надорвут себе животы от смеха, наблюдая все это, и подохнут?

Если все это так, — неуверенно начал Флэндри, — тогда почему….

— Ну, что-нибудь вы все-таки должны знать. Вращаясь в определенных кругах, вы даже помимо своей воли могли набраться всякой случайной информации Несомненно, вы знакомы с организацией и характером деятельности собственного ведомства, что нам совсем не помешает знать. Мы выжмем из вас все, что вам известно! Затем вы нам понадобитесь для других целей — для контакта с людьми из Империи, перевода документов, для различных поручений, а в конечном итоге у вас даже есть шанс выйти на свободу, — варвар потряс огромным кулаком. — А если вам вздумается что-то скрывать, то помните — заплечных дел мастера с Шотлы знают свое ремесло.

— Обойдемся без мелодраматических угроз, — угрюмо произнес Флэндри.

Просвистел кулак, и Флэндри упал на пол, успев почувствовать только, как потемнело в глазах. С трудом поднявшись на четвереньки, размазывая по полу капавшую с лица кровь, он словно в тумане услышал голос:

— С этой минуты, убожество, ты будешь обращаться ко мне, как подобает обращаться рабу к наследному принцу Шотлы.

Терранин неуверенно встал на ноги. На какое-то мгновение кулаки его непроизвольно сжались. Принц ухмыльнулся и новым ударом сбил его с ног. Подняв глаза, Флэндри увидел мускулистые руки на прикладах бластеров — никаких шансов, абсолютно никаких. Кроме того, принц вряд ли был садистом. Такого рода жестокость среди варваров была в порядке вещей — если подумать, в пределах Империи с рабами обращаются скорее всего также.

Главной проблемой было все-таки выжить.

— Слушаюсь, сэр, — пробормотал он. Принц повернулся и ушел.

Ему вернули одежду, правда, кто-то уже успел содрать с нее золотые галуны и ордена. Флэндри посмотрел на испачканную и изодранную форму и вздохнул. Сшито на заказ!..

Во время бритья он обозревал себя в зеркале. Оттуда на него смотрело лицо с широкими скулами, прямым носом и квадратной челюстью, с тщательно уложенными рыжеватыми волосами и щегольскими усиками. «Пожалуй, даже слишком красив», — подумалось ему, но что делать — он был молод, когда пошел в косметический кабинет делать себе лицо. «Наверное, после того как весь этот бардак закончится, стоит придать себе слегка потрепанный вид в соответствии с возрастом». Ему ведь было как-никак за тридцать, — совсем большой мальчик, Доминик.

Кости черепа и лица были все-таки его собственными, как и глаза: большие и ясные, слегка раскосые, того странного серого цвета, который кажется то голубым или зеленым, то черным, то золотистым. И подтянутое, среднего роста тело было тоже дано ему от природы. Он ненавидел физические упражнения, но прилежно выполнял дневную норму, так как его работа требовала физической силы и ловкости. Ну и конечно, человек в хорошей физической форме всегда выделялся на фоне обычно хилых земных аристократов; благодаря своей фигуре он никогда не скучал во время отпуска.

«Ладно, хватит любоваться собой, старик». Он натянул рубашку, брюки и куртку поверх шелконового белья, надел сверкающие сапоги, нахлобучил офицерскую фуражку с тщательно рассчитанной небрежностью и отправился на встречу со своими новыми владельцами.

Шотланы, как он вскоре узнал, в сущности были не такими уж плохими ребятами. Большие, шумные, сильные дикари, жадные до приключений, добычи и воинской славы; ему понравилась их отвага, преданность и неожиданные проявления чувств. Но в то же время они могли впадать в буйную ярость, жестоко обращались со всеми, кто стоял у них на пути, и их интеллект, по мнению Флэндри, оставлял желать лучшего. Да и мыться им не мешало бы почаще.

Этот военный корабль был одним из дюжины ему подобных, отправившихся под предводительством наследного принца Сердйка в поход за добычей. Они опустошили немало городов, среди которых были даже официально подчинявшиеся Терранской Империи, а на обратном пути послали человека на Ллинатавр, чтобы выйти на связь с агентом Сер дика. Узнав, что там появился специальный агент с Терры для какого-то расследования, Сердик приказал его похитить. Вот и вся история.

Теперь они держали путь домой, набив трюмы добычей, а головы — планами новых набегов. Может, этому и не стоит придавать особого значения, но — как бы это сказать — Сердик и его отец Пенда не были похожи на заурядных вождей, а Шотлания — на заурядное первобытное государство.

Неужели кто-то среди далеких звезд наконец собрал силу, способную сокрушить Империю? Неужели Долгая Ночь действительно стояла на пороге?

Флэндри решительно выкинул из головы эту мысль. Не до того сейчас. Даже его работу на Ллинатавре, какой бы важной она ни была, сможет и будет выполнять кто-то другой — хоть и без присущего Флэндри блеска, подумал он с грустью а ему нужно решать свои неотложные проблемы здесь и сейчас. Он должен оценить могущество и амбиции шотланов; разузнать их планы и передать информацию на Терру, а может, даже попытаться каким-то образом расстроить их. А вот потом можно будет подумать и о спасении собственной шкуры.

По приказу Сердика его привели в капитанскую каюту. Это было типичное логово вождя дикарей, с головами диких животных на стенах и их же шкурами на полу. На почетном месте древние шиты и мечи, в углу сияла золотом ваза, украденная с какой-то планеты художников. Но были и бросающиеся в глаза современные детали: аппарат для чтения микрофильмов и множество книжных роликов из Империи, астрографические таблицы, компьютер и речевой принтер. Принц сидел в массивном резном кресле, небрежно набросив на плечи шелконовую мантию. Он кивнул довольно дружелюбно.

— Первым делом ты должен выучить шотланский, — начал он без предисловий. — Пока что никто из наших людей, даже из высшего сословия, не овладел ангяиком, а очень многие захотят поговорить с тобой.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Флэндри. Это было как раз то, чего он и сам очень хотел.

— Тебе стоит как-то упорядочить свои знания, чтобы ясно изложить их, — сказал принц. — А я, имея опыт жизни в Империи, смогу оценить твою правдивость, — он невесело усмехнулся. — Если будет повод заподозрить тебя во лжи, то готовься к пыткам. И тогда один из наших сенсоров доберется до истины.

Значит, у них и сенсоры есть. Телепаты, которые могут определить, врет ли то или иное существо, после того как боль в достаточной степени дезорганизует его разум. Неизвестно, что хуже — они или имперские гипнозонды.

— Я буду говорить правду, сэр, — сказал он.

— Я надеюсь. Если ты будешь с нами сотрудничать, то мы и долгу не останемся. Когда мы вторгнемся в Империю, нас ждут несметные богатства. При этом люди, осуществляющие нашу связь с их расой, приобретут значительное влияние.

— Сэр, — начал Флэндри, слабо пытаясь возразить, — я даже в мыслях не могу…

— Да все ты можешь, — мрачно произнес Сердик. — Знаю я вас, людей. Я путешествовал инкогнито по всей вашей Империи и был даже на самой Терре. Приходилось выдавать себя за одного из вас иди, по мере надобности, за представителя других имперских народов. Я знаю, что такое Империя — с ее полным разложением, с самодовольными политиками и жадными до удовольствий толпами, взятками и интригами на каждом шагу, крушением моральных ценностей и чувства долга, превращением искусства в ремесло, а науки — в стоячее болото. Когда-то вы, люди, были великой расой, вы одни из первых обратили взгляд к звездам, и, я полагаю, мы вам кое-чем обязаны. Но теперь вы изменились до неузнаваемости.

В такой точке зрения было много тенденциозного, но и достаточно правды, чтобы заставить Флэндри поморщиться. Сердик продолжал, все более возвышая голос:

— За вашими границами растет новая сила, молодой народ, полный энергии, мужества и честолюбивых замыслов, и ему суждено смести остатки прогнившей Империи и построить заново нечто лучшее.

«Но только сперва, — подумал Флэндри, — наступит Долгая Ночь, смертельный мрак и конец цивилизации, ревущие дикари на развалинах наших храмов и мириады мелких тиранов на осколках Империи. Не говоря уже о том, что будет с хорошей музыкой, хорошей кухней, вкусом в одежде, умением разбираться в женщинах и светской беседой как высоким искусством».

— У нас есть то главное, что вы утратили, — сказал Сердик, — и я думаю, что в конечном итоге это будет решающим. Честность. Флэндри, шотланы — это народ честных воинов.

— Я нисколько в этом не сомневаюсь, сэр, — произнес Флэндри.

— Да, конечно, у нас есть свои злодеи, но их немного, и обычай личных поединков скоро сведет их количество к минимуму, — сказал Сердик. — Но даже их зло — это нечто явное и откровенное: алчность, беззаконие и тому подобное. Это совсем не то, что взяточничество, интриги и предательство ваших вонючих политиков. Большинство из нас живет по закону чести. Ни одному настоящему шотлану даже в голову не придет нарушить клятву, бросить товарища, дав честное слово, соврать, или совершить какой-либо подобный позорный поступок Наши женщины не шляются, строя глазки первому встречному, до свадьбы их место дома, а потом они становятся матерями и ведут хозяйство. Наши мальчики с детства учатся уважать богов и короля, сражаться и говорить правду. Смерть мало что значит, Флэндри, она неизбежно приходит к каждому, но честь остается навечно. Мы не позволяем себе разлагаться. Мы охраняем честь дома и огнем и мечом искореняем всякую мерзость. Мы живем в соответствии с тем, во что верим. Именно поэтому победа будет за нами.

«Военные корабли тоже не помещали бы», — подумал Флэндри. И затем, взглянув в холодные ясные глаза: — Он фанатик. Но чертовски сообразительный. Из таких получаются самые опасные враги».

Вслух он осторожно спросил:

— Разве любая военная хитрость не подразумевает ложь, сэр? Ваш собственный маскарад во время путешествия по Империи…

Естественно, некоторая свобода действий необходима, — не очень охотно ответил принц. — К тому же по отношению к чуждым расам можно делать все что угодно. Тем более когда они настолько лишены понятий о чести, как терране.

«Еще и старый добрый комплекс расового превосходства. Ну-ну».

— Я все это тебе говорю, — признался Сердик, — в надежде, что ты все обдумаешь, поймешь, что наше дело правое, и примкнешь к нам. Нам понадобится много инородцев, особенно из людей — для связи, разведки и тому подобных вещей. Ты еще не все потерял в этой жизни.

— Я подумаю об этом, сэр, — сказал Флэндри.

— Тогда можешь идти.

Флэндри не нужно было два раза повторять.

С тех пор как корабль взял курс на Шотлу, прошло уже больше трех недель. Флэндри хватило двух из них, чтобы в совершенстве овладеть разговорным языком, но он сознательно симулировал косноязычие и просил говорить помедленнее. Подумать только, сколько интересного можно узнать; притворяясь, что ничего не понимаешь. Речь не идет, конечно, о военных тайнах, но те общие замечания, обрывки частных бесед, отдельные обычаи и представления, которые Флэндри старательно фиксировал в памяти, изумительно складывались при сопоставлении с уже Имеющейся информацией в цельную картину.

Сами шотланы вели себя вполне дружелюбно, с охотой слушая его рассказы про сказочные достижения имперской цивилизации и с не меньшей охотой бахвалясь своими захватывающими прошлыми и будущими свершениями. Держать Флэндри под усиленной охраной в таких условиях было бессмысленно, и он мог практически свободно передвигаться по кораблю. Спал и ел он вместе с воинами, перебрасывался с ними солеными шутками, пел разудалые песни, успешно участвовал в импровизированных борцовских поединках, чем завоевал немалое уважение, доверие и даже друзей среди молодежи.

Азарт был у этого народа в крови. Флэндри быстро обучился их играм, в свою очередь распространив новые забавы из Империи, и вскоре отыграл назад украденные у него аксессуары, да сверх того еще несколько нарядов и приятно звенящий кошелек. Даже как-то стыдно было отбирать у этих взрослых детей их игрушки. Им просто не приходило в голову, что с игральными костями и картами можно жульничать.

Картина пополнялась все новыми деталями.

Дикие племена Шотлы уже несколько поколений объединены под властью фригийских царей; Теоретически это абсолютная монархия, хотя в действительности все сословия, за исключением рабов, являются свободными. Они уже покорили не меньше сотни систем, довольствуясь данью с одних и податью с других, а кроме того, распространили свое влияние на всю доступную им область космоса. В коалицию, возглавляемую Пендой, вошла еще дюжина мелких варварских государств, провозгласивших своей целью вторжение в Империю, захват Терры, уничтожение имперской армии и установление собственного господства. Большинство из них не думает ни о чем, кроме добычи, хотя некоторые, вроде Сердика, мечтают об укреплении и расширении могущества Империи при новой власти.

В их распоряжении имеется внушительный флот — его точную численность Флэндри установить не удалось, — причем по организации и технологии ему нет равных среди варваров. Плюс развитая промышленность, где трудятся в основном рабы, под присмотром шотланов. Плюс трезвые лидеры, располагающие всей информацией и готовые выжидать, пока очередной политический кризис не ослабит Империю. Все это не предвещает ничего хорошего!

Тем более что выжидать дальше было уже невозможно. Несмотря на беспрецедентное благополучие, возникшее благодаря промышленности, дани и пиратству, вся Шотла напряглась перед прыжком на горло Империи: аристократы, воины — весь сектор Галактики был одержим одним свирепым желанием. Когда именно они сорвутся с цели — остается только гадать. Военная мощь Империи, несомненно, значительнее, но удастся ли мобилизовать ее вовремя? Не придут ли другие соперничающие империи с радостью на помощь Пенде? Разве нельзя себе представить, что банда бесстрашных оголтелых фанатиков возьмет верх над инертной массой самодовольных офицеров и безразличных наёмников, из которых по большей части и состоит сегодня имперская армия?

Неужели Долгая Ночь действительно уже на пороге?

Глава 3

Шотла оказалась во многом похожей на Терру — только чуть больше, чуть дальше от своего солнца, и три маленькие луны были расположены к ней ближе, что вызывало сильные морские приливы. Флэндри представилась возможность детально рассмотреть планету в телескоп — увеличительных экранов на корабле не было, — и он с тщательно скрываемым энтузиазмом ею воспользовался, пристально вглядываясь в очертания континентов на гигантском; величественно вращающемся среди звезд диске.

Планета была еще сравнительно мало заселена, большую ее часть занимали девственные леса и равнины» и лишь изредка мелькали городки и деревни, лепившиеся у высоких стен феодальных замков. Большая часть промышленных предприятий

находилась на других планетах, однако все крупнейшие военные базы размещались на самой Шотле и ее спутниках. Флэндри прикинул, что численность всех шотланов едва ли достигает миллиарда, даже если учесть всех тех, кто занят управлением звездными колониями. Впрочем, это не уменьшает исходящую от них угрозу. Массы слабоумных кретинов не только не дают никаких преимуществ Империи, но скорее от них можно ждать всяческих неприятностей.

Корабли Сердика перестроилась, каждый из капитанов направился в свое владение. Флагман же приземлился на большом поле близ столицы, Ютагара. После помпезной, как обычно, церемонии встречи принц послал за Флэндри.

— Как ты теперь к нам относишься? — спросил он.

— Ваш народ мне очень импонирует, сэр, — сказал терранин, — не зря вы говорили мне о сильных и честных людях.

— Значит, ты решил активно помогать нам? — холодно поинтересовался принц.

— Мне, вообще-то, не приходится выбирать, сэр, — пожал плечами Флэндри. — Я в любом случае останусь пленником, если только не сумею завоевать доверие. А единственный путь добиться этого — добровольное сотрудничество.

— А как же твой собственный народ?

— Человек прежде всего хочет жить, сэр. Неспокойное сейчас время.

Сердик с презрением скривил рот.

— Я почему-то был о тебе лучшего мнения, — произнес он, — но, в конце концов, чего можно ждать от представителя человеческой расы? Все вы готовы на любое предательство ради собственной выгоды.

— Разве не этого вы от меня хотели, сэр? — с неподдельным удивлением спросил Флэндри.

— Да-да, все правильно. Идем со мной. Но держись на расстоянии — меня от тебя слегка тошнит.

Они поднялась к огромному серому замку, вознесшему свои витые остроконечные башни над городом, и вскоре Флэндри была предоставлена аудиенция у самого

В огромном слабо освещенном зале, увешанном знаменами и древними щитами, было довольно прохладно, несмотря на несколько пылавших костров. Пеида сидел в конце помещения, кутаясь в шубу и поеживаясь на непомерно большом троне с резными драконами. Он походил на своего старшего сына — та же суровость, те же белесоватые глаза, лишенные, правда, его цепкой проницательности. «Крепкий мужик, — подумал Флэндри, — сильный, безжалостный, но вряд ли большого ума.»

Сердик сел справа от отца. Королева стояла слева, поеживаясь в сырой прохладе зала, а по обеим стенам выстроились гвардейцы. Отблески огня играли на их латах, шлемах и алебардах; они казались ожившей легендой, но, впрочем, Флэндри тут же отметил, что у каждого на поясе был бластер.

Присутствовали также увенчанные сединами генералы и советники, аристократ, явившиеся с визитом, а также несколько младших сыновей Пенды. Некоторые из посетителей были представителями других рас, и отношение к ним было несколько пренебрежительным. Во всяческих зеваках, бардах, танцорах и снующих туда-сюда рабах тоже недостатка не было. Если не принимать во внимание размеры — и исходящую отсюда угрозу, — это был типичный двор повелителя варваров.

Флэндри преклонил колено как полагается, но тут же выпрямился и посмотрел в глаза королю. Его положение было не очень определенным; официально он пленный раб Сердика, а реально — кто? И кем ему суждено стать со временем?

Пенда задал несколько самых тривиальных вопросов, а затем медленно произнес:

— Ты должен будешь побеседовать с присутствующим здесь генералом Нартеофом, главой нашей разведки, и рассказать ему все, что знаешь. Можешь также вносить предложения, если захочешь, но помни, что тайные намерения будут непременно раскрыты и повлекут за собой суровое наказание.

— Я буду честен, ваше величество.

— Разве есть честные терране? — бросил Сердик.

— А вот хотя бы я, — не смущаясь ответил Флэндри. — Пока мне платят, я служу верой и правдой. Так как я уже не нахожусь на содержании у Империи, то ничего не поделаешь — приходится искать нового хозяина.

— Я не уверен, что от тебя будет большая польза, — сказал Пенда.

— Мне кажется, что будет, ваше величество, — смело возразил Флэндри. — Причем даже в мелочах. Вот а этом восхитительно украшенном зале, например, так холодно, что руки немеют и приходится надевать шубу. Я же запросто мог бы показать вашим техникам, как установить отопительную систему, от которой здесь будет тепло как летом,

Пенда вскинул густые брови. Сердик откровенно усмехнулся:

— Типичные терранские фокусы. Неужели мы, отважные охотнике за «оргарами, станем нежиться в роскоши как мягкотелые жители Империи?

Флэндри украдкой посмотрел на присутствующих и отметил на многих лицах разочарование. Улыбнувшись про себя, он решил, что суровые идеалы принца были не очень-то популярны в среде этой варварской аристократии. Если бы они только осмелились…

Осмелилась вставить слово королева, хотя и не очень уверенно:

— Ваше величество, что плохого в том, что будет тепло? Я, например, в последнее время постоянно мерзну.

Флэндри взглянул на нее повнимательнее. Ему уже было кое-что известно о королеве Гунли. Молодая третья жена Пенды была родом из Южной Шотлы, из-за Ютагара; ее соплеменники были несколько более цивилизованны, чем господствующие фритийцы. Она была необычайно хороша собой, с темными густыми волосами и огромными глазами цвета фиалок на нежном лице. В ее фигуре чувствовалась подавленная жизнерадостность; интересно, проклинала ли она судьбу за свою благородную кровь и, вследствие этого, за неизбежный брак по расчету?

Их глаза на какое-то мгновение встретились.

— Не вмешивайся, — сказал Сердик.

Гунли легким движением коснулась ладони Пенды. Король вспыхнул.

— Не смей так говорить со своей королевой, Сердик, — сказал он. — На самом деле этот имперский фокус просто другой, лучший тип костра, который никто не называет роскошью. Мы разрешаем терранину сделать его.

Флэндри поклонился с едва сдерживаемой иронией. Бросив исподлобья взгляд на королеву, он поймал озорную искорку в ее глазах. Она все поняла.

Нартеоф старательно строил из себя хвастливого рыцаря, но в его суровых маленьких глазах, поблескивавших на обросшем лице, скрывался проницательный ум. Откинувшись назад и заложив руки за голову, он вопросительно посмотрел на Флэндри: — Если ты говоришь правду…

— Это чистая правда, — сказал терранин.

— Вполне возможно. Твои сообщения пока что подтверждаются тем, что нам уже известно, и проверить остальное тоже не составит большого труда. Если ты не врешь, то структура управления Империей фантастически совершенна — он улыбнулся, — чего и следовало ожидать, благодаря этому она покорила звезды в стародавние времена. Но от структуры зависит не больше, чем от людей, которые и ней задействованы, а всем известно, какими малодушными и трусливыми стали нынче граждане Империи.

Флэндри промолчал, но про себя вспомнил благородное поведение сирианских отрядов на Гарраполи и несгибаемое мужество Валагшйского Легиона, и… да что толку продолжать? Надменный шотлан, похоже, просто не в состоянии понять, что государство, деградировавшее настолько, насколько они себе это воображали, не просуществовало бы достаточно долго, чтобы быть их врагом.

— Нам придется все перестраивать, — сказал Нартеоф. — Мне все равно, правду ты говоришь или нет, но в твоих словах много здравых мыслей. Организация нашей армии полностью устарела. Просто смешно, например, назначать людей на командные должности, исходя из их благородного происхождения или проявленной безрассудной отваги, вместо того чтобы смотреть на бесспорную силу интеллекта.

— Вы полагаете, что из отличного солдата получится столь же отличный офицер, — сказал Флэндри. — Это совсем не обязательно. Сильный и жестокий воин может сильно завысить свои требования к подчиненным. Не могут же все быть суперменами.

— Еще одно ценное замечание. И обязательно нужно отменить фехтование; мечи в наши дни совершенно бесполезны. Гораздо нужнее будет математика для расчета траекторий и многого другого. — Нартеоф поморщился. — Даже подумать страшно, что могло произойти, если бы мы три года назад последовали совету некоторых горячих голов и вторглись в Империю. В лучшем случае оставили бы после себя довольно много развалин, но не более того.

— Вам нужно подождать по крайней мере еще лет десять или двадцать, чтобы как следует подготовиться.

— Это невозможно. Аристократов это не устраивает. Кто хочет быть герцогом планеты, когда впереди маячит титул наместника целого сектора? Но год или два у нас еще есть. — Нартеоф нахмурился. — С твоей помощью я могу сделать что-то более путное из своей собственной службы. В смекалистых ребятах у меня недостатка нет. Но что касается других родов войск — Боже, какие тупицы ими командуют! Я довел себя до хрипоты, споря с Норнагастом, но все это бесполезно. Этот идиот просто не в состоянии понять своими мозгами, что космическому флоту такого масштаба, как наш, просто необходим специальный навигационный отряд, оснащенный семантическими калькуляторами… И что хуже всего, он приходится двоюродным братом королю и равен мне по званию. Выше головы я прыгнуть не могу..

— С Норнагастом всякое может случиться, — пробормотал. Флэндри.

— Что? — открыл рот Нартеоф, — О чем это ты?

— Да так, ни о чем, — непринужденно сказал Флэндри. — Но чисто теоретически представьте себе, что хорошо владеющий мечом человек решит затеять ссору с Норнагастом. У него, без сомнения, много врагов. Если он, к несчастью, погибнет на дуэли, вы сможете первым добиться аудиенции у короля и убедить его назначить достойного преемника. Конечно, в этом случае о дуэли нужно будет узнать заранее.

— Подлое предательство!..

— Я всего лишь строил предположения, — спокойно произнес Флэндри. — Однако а мог бы вспомнить ваши собственные слова. Едва ли справедливо, чтобы командная должность, почести и богатства доставались глупцу, когда есть гораздо более способные люди, оказавшиеся по воле случая ниже ступенью на сословной лестнице. Вы сами сказали, что Шотла в целом только страдает от этого.

— Я даже слышать не желаю о подобных гнусностях.

— Ну и не нужно. Я же просто размышляю вслух. Ничего не могу с собой поделать. У терран на уме одни гнусности. Но мы все же однажды завоевали звезды.

— Так можно дойти до… нет! — Нартеофа передернут — Воин не должен марать себе руки в навозе.

— Конечно, не должен. Но он мог бы воспользоваться вилами. Инструменты безразличны к грязи. Человек, держащий их в руках, может даже не вникать в подробности… Давайте вернемся к делу. — Флэндри чувствовал себя все более непринужденно. — Вот еще некоторая информация, которой располагают только высокопоставленные официальные лица. У Империи имеется много арсеналов я складов, охраной которым служит только их засекреченность. Император не доверяет охрану таких источников могущества первому попавшемуся отряду, а надежных легионов на все не хватает. Поэтому для этих целей используются затерянные необитаемые планеты. — Нартеоф теперь не сводил с него глаз. — Мне известно только об одной, но зато вполне доступной. Это необитаемая заброшенная система в нескольких парсеках по ту сторону границы, вторая планета, изрытая подземными шахтами и напичканная космическими кораблями, атомными бомбами, топливом — хватит, чтобы уничтожить весь мир. Небольшой флот из скоростных кораблей мог бы проникнуть туда, забрать большую часть припасов и вооружений, а остальное уничтожить, прежде чем ближайший гарнизон успеет прибыть на место.

— Ты не врешь?

— Можете легко проверить. Если я обманываю, то вам это будет стоить небольшого отряда, только и всего — а мне, я вас уверяю, совсем не хочется быть замученным до смерти.

— О боги! — Нартеофа трясло от волнения. — Я должен сообщить Сердику, немедленно…

— Можете сообщить. А можете просто отправиться туда самостоятельно, никому не говоря. Если Сердик узнает, то именно он будет руководить операцией. А так вы можете стяжать себе славу — и могущество…

— Сердику это не понравится.

— Будет уже поздно. Победителей не судят.

— Да, он что-то слишком возгордился. Неплохо было бы его немного проучить, усмехнулся Нартеоф, — Да! Клянусь бородой Волтама, я это сделаю! Давай координаты…

Через некоторое время генерал оторвал взгляд от записей и озадаченно посмотрел на Флэндри.

— Если все так, как ты говоришь, а я верю, что все именно так, — медленно произнес он, — это будет самая настоящая катастрофа для Империи. Почему ты на нашей стороне, терранин?

— Вероятно, ваши цели мне несколько ближе, — пожал плечами Флэндри, — а возможно, я просто реалистично оцениваю свое положение. Мы, терране, живучие твари — везде приспосабливаемся. Но у меня здесь есть враги, Нартеоф, и, судя по всему, появятся еще. Мне понадобится могущественный покровитель.

— Можешь считать, что он у тебя есть, — пообещал варвар. — Ты слишком полезен для меня, чтобы отдать тебя на растерзание. И… черт возьми, терранин, не знаю почему, но ты мне нравишься.

Глава 4

Игральные кости с грохотом разлетелись по столу и замерли. Принц Торрик незлобливо выругался и придвинул горку монет к Флэндри.

— Похоже, мне никогда не суждено выиграть, — засмеялся он. — Ты любимчик богов, терранин.

«Для раба у меня деда идут совсем неплохо, — подумал Флэндри. — Я становлюсь богатым».

— Удача улыбается слабым, ваше высочество, — улыбнулся он, — сильные в ней не нуждаются.

— В Тиэдгар эти титулы, — сказал молодой воин. Он был пьян; лицо его залилось краской от вина, вино лужицами растекалось по столу. — Мы с тобой стали хорошими друзьями, Доминик. С тех самых пор, как ты привел в порядок мои дела…

— У меня способности к счету, да и терранскве образование помогает, Торрик. Тебе, однако, нужны деньги.

— Когда Империя будет в наших руках, их хватит на всех. Мне же достанется в управление целая звездная система.

Флэндри изобразил удивление:

— Всего лишь одна система? Сын короля все-таки…

— Надо сказать спасибо Сердику, — Торрик резко помрачнел. — Грязный авагар убедил отца, что только один — он сам, конечно же — должен унаследовать трон. По его словам, ни одно королевство не может пережить разделения власти между сыновьями.

— По-моему, это очень несправедливо. И почему Сердик так уверен, что он лучше всех?

— Он старший. И это главное. А при его высокомерии ему даже в голову не придет в этом сомневаться. — Торрик опустошил еще один кубок.

— В Империи все устроено гораздо лучше. Преемник выбирается из большого круга семей, учитывая исключительно личные качества.

— А у нас все по старинке, что я могу поделать?

— Разве так должен говорить настоящий воин, Торрик? Сразу же расписываться в своем поражении — я был о тебе лучшего мнения!

— Но что я могу сделать?..

— Есть варианты. Власть Сердика, как и власть любого вождя, основана на преданности тех придворных, которые его поддерживают, и личной гвардии. Его не очень-то любят. Будет не так уж сложно расположить к себе многих из его друзей.

— Но это же предательство — ты что, хочешь сделать из меня убийцу брата?

— Разве я хоть что-нибудь сказал об убийстве? Это можно назвать просто смещением. Всегда можно выделить ему в управление пару систем, как он собирался поступить с тобой.

— Но послушай, у меня нет никакого опыта в этих ваших терранских интригах. Если я правильно понял, ты предлагаешь перени… переманить его союзников, посулить им больше, чем он… Как это называется — подкупить? — я в этом ничего не смыслю, Доминик. Не умею я такие дела проворачивать.

— Этого от тебя не потребуется, — пробормотал Флэндри, — достаточно содействия. Что может быть достойнее, чем помогать своим друзьям?

Граф Моргар, получивший во владение покоренные планеты Зантуди, был аристократом, могущество и влияние которого далеко превосходило его официальное положение. Жадность его также превосходила все разумные пределы. Он сказал капитану Флэндри:

— Терранин, твой совет отдать на откуп сбор налогов почти удвоил мои доходы. Но теперь туземцы взбунтовались против меня, при первой возможности убивая моих солдат и предпочитая сжигать свои фермы, чем платить оброк. Как поступают в Империи в таких случаях?

— Но ведь вам, конечно же, не составит большого труда подавить восстание, сэр, — сказал Флэндри.

— Все верно, но с покойников уже ничего не возьмешь. Неужели нет лучшего способа? Всем моим владениям грозит хаос.

— Есть несколько вариантов, сэр, — Флэндри стал перечислять некоторые из них: марионеточные местные советы, пропаганда, возлагающая всю вину на какого-нибудь козла отпущения, и прочие сценарии Не упомянул он только о том, что все эти методы эффективны только при искусном применении.

— Достаточно, — произнес наконец граф, бросив на невозмутимо улыбавшегося Флэндри суровый испытующий взгляд. — Ты успел оказать услуги многим шотланским лидерам, не так ли? Особенно это касается Нартеофа — захватив имперский арсенал, он стал большим человеком. Про других тоже есть что сказать. Однако создается впечатление, что от этого страдают скорее другие шотланы, чем Империя. Мне все еще непонятна смерть Норнагаста.

— История показывает, что перспективы большой наживы всегда вызывают внутренние конфликты, сэр, — сказал Флэндри. — В подобной ситуации сильный воин должен сконцентрировать в своих руках как можно больше власти и тем самым объединить народ перед лицом общего врага. Именно таким образом первым терранским императорам удалось прекратить гражданские войны и стать властителями всей доступной в их времена Вселенной.

— Гм-м, да. Нажива — власть — богатство — да, да, какой-нибудь действительно достойный воин…

— Так как нас никто не слышит, сэр, — сказал Флэндри, — рискну заметить, что Шотла сама видела много династических переворотов.

— Да… я, конечно, давал присягу королю. Но если предположить, только предположить, что подлинному благу Шотлы могла бы послужить свежая сильная кровь…

Подробностям этого дела они посвятили весь следующий час. Флэндри предложил принца Кортана в качестве возможного ценного союзника, но предостерег от сближения с Торриком, у которого есть свои честолюбивые планы…

В день зимнего солнцестояния состоялся большой пир. Город и дворец утопали в ярком свете под оглушительный хохот и звуки музыки. Облаченные в лучшие из своих нарядов воины и аристократы хвастались друг перед другом будущим разорением Империи. Примечательно, что число пьяных стычек с кровавым исходом в этом году заметно выросло, особенно в высших слоях общества.

Неосвещенных углов все-таки было достаточно. Флэндри стоял в одной такой нише у большого открытого окна и смотрел мимо городских огней на огромные белые холмы, освещенные бешено несущимися по небу лунами. Над головой по-зимнему ярко сверкали звезды; казалось, до них можно было достать рукой и снять с небосвода. Снаружи веяло холодом. Флэндри поплотнее закутался в плащ.

Послышались чьи-то легкие шаги. Обернувшись, он увидел королеву Гунли. Ее высокую юную фигуру скрывала тень, но зато лунный свет падал на лицо, от которого исходило призрачное сияние. Настоящая красавица по терраяским меркам, если не считать маленьких рогов и…

«Это все-таки не совсем люди. В них много человеческих черт, но ни один терранский народ никогда бы не проявил такой прямолинейности! — Улыбнувшись про себя, он подумал: — Но от женщин нигде не приходится ждать особого умения вести политическую игру, ни на Терре, ни на Шотле. Так что женщины здесь вполне человечны, с какой меркой ни подходи».

Шутливый цинизм сменился необъяснимой грустью. Черт возьми, ему нравилась Гунли. В последние месяцы они часто смеялись вместе, и ее искренность и доброжелательность… ладно, лучше не надо об этом.

— Что ты здесь делаешь в таком одиночестве, Доминик? — спросила она совсем тихо, и ее глаза в мертвенно-бледном лунном свете показались еще огромнее.

— Мне вряд ли следует веселиться вместе со всеми, — с горькой усмешкой ответил он. — Я стану причиной слишком многих стычек. Добрая половина из них до смерти меня ненавидит.

— А вторая половина не может жить без тебя, — улыбнулась она. — Ладно, мне самой не очень-то хочется там быть. Эти фритийцы такие дикари. Дома… — она посмотрела в окно, и слезы внезапно навернулись ей на глаза.

— Не надо плакать, Гунли, — тихо произнес Фтандри. — Только не сегодня. Ведь этой ночью солнце заново начинает свой путь. В новом году всегда есть место новым надеждам.

— Я не могу забыть былые годы, — сказала она с поразившей его горечью.

Внезапно он понял:

— Был кто-то другой, да?

— Да. Молодой рыцарь. Но он был ниже меня по происхождению, и в результате я оказалась замужем за немощным старым Пендой. А Джомана погиб в одном из походов Сердика… — она обернулась к нему со слабой улыбкой. — Дело не в Джомане, Доминик. Он был очень дорог мне, но даже самые глубокие раны со временем заживают. Но я думаю о всех других юношах и их любимых…

— Мужчины сами стремятся к этому.

— Мужчины — может быть, но не женщины. Только бы не ждать Изо дня в день корабль, на котором может оказаться лишь его щит. Только не качать на руках младенца, зная, что через несколько лет он превратится в окоченевший труп на одной из безвестных планет. Только не… Ладно, — она расправила изящные плечи, — все равно ничего не поделаешь.

— Ты очень смелая и красивая женщина, Гунли, — сказал Флэндри, — такие, как ты, вошли в историю, — и он негромко запел сочиненную им в манере шотланских бардов песню:

Вот ты стоишь передо мною,

Омраченная печалью.

Но в лунном свете превратились

Слезы девичьи в алмазы

В окаймлении волшебном

Из волос посеребренных.

Красота твоя, о Гунли, —

От богов подарок щедрый.

Внезапно она оказалась в его объятиях…

Свифаш, король Ситафара, был в гневе. Он расхаживал взад и вперед по внутренним покоям, хлеща себя хвостом по кривым ногам И изрытая из клыкастой пасти картавые шотланские слова.

— Они обращаются со мной как с каким-то крайксом! — шипел он с сильным акцентом. — Я, король планеты и повелитель разумной расы, должен склоняться перед этим грязным варваром Пендой. Наши корабли занимают самые невыгодные позиции в строю, где меньше всего шансов на добычу. Чванливые шотланы на Ситафаре относятся к моему народу не как к военным союзникам, а как к закабаленным крестьянам. Это невыносимо!

Флэндри уважительно помалкивал. Он бережно взращивал недовольство короля рептилий с того самого момента, как тот прибыл на Шотлу на совет, но важно было, чтобы Свифаш приписывал все эти идеи себе одному.

— Клянусь Темным Богом, я бы при первой возможности перешел на сторону терран! — выпалил Свифаш. — Ты говоришь, они достойно обращаются со своими подданными?

— Верно, опыт показал, что расовые предрассудки слишком большая роскошь, ваше величество. В действительности гражданами Терры являются не только люди. И конечно же, все вассальные государства Империи имеют внутреннюю автономию, не распространяющуюся лишь на некоторые тортовые и военные вопросы, требующие единой политики. Кроме того, их правители могут рассчитывать на помощь и поддержку со стороны несметно богатой и могущественной Империи.

— Моя знать меня поддержит, — сказал Свифаш. — Они бы с гораздо большим удовольствием грабили не имперские, а шотланские планеты, если бы не страх перед местью Пенды.

— Многие другие союзники Шотлы испытывают сходные чувства, ваше величество. А другие присоединились бы к восстанию просто ради соблазнительной добычи, им нужна только уверенность в победном исходе. Остается только всех собрать и договориться…

— А у тебя ведь широкие связи, терранин. Ты как паук, плетущий паутину. Но в случае провала я, конечно, останусь в стороне и расплачиваться ты будешь один.

— Естественно, ваше величество.

— Но если получится — ха! — черные глаза без век засверкали, а раздвоенный язык заметался во рту, — ха, пограбить Шотлу — это по мне!

— Нет, ваше величество. Шотлу необходимо пощадить. С лихвой хватит ее колоний.

— Почему же? — с прохладцей спросил король.

— Дело в том, ваше величество, что у нас будут шотланские союзники, готовые сотрудничать только на этом условии — некоторые жадные до власти аристократы… Кроме того, существует южное националистическое движение за отделение от фритийского севера… и могу даже намекнуть, что оно имеет тайного лидера в лице самой королевы…

Глаза Флэндри были так же холодны, как и голос:

— Если вы и убьете меня, герцог Асдагаар, вам это ничем не поможет. Я оставил надежному человеку все уличающие вас документы. Он передаст их прямо королю в том случае, если я не вернусь.

Шотлан добела сжал кулаки на подлокотниках кресла. Его голос дрожал от бессильного гнева:

— Ты исчадие ада! Презренный червь!

— Человеку с вашей биографией глупо обзываться, — сказал Флэндри. — Герцог Асдагаар — отцеубийца, предатель, клятвопреступник, богохульник, обо всем этом свидетельствуют факты. Кое-что из этого подтверждается бумагами, но есть еще имена отдельных свидетелей и сообщников, знакомых с некоторыми деталями вашей карьеры. Человеку без чести на Шотле лучше умереть. И он умрет, можно не сомневаться.

— Но как ты узнал? — в голосе герцога зазвучали нотки отчаяния, дрожь овладела его телом.

— У меня свои способы. Например, я много узнал, заведя знакомства среди ваших рабов и слуг. Знатные люди вроде вас забывают, что у представителей низших сословий тоже есть глаза и уши, да к тому же язык, чтобы разговаривать друг с другом.

— Ну что же… — герцог едва дышал, — чего ты хочешь?

— Мне нужно, чтобы вы помогли нескольким людям. В ваших руках сосредоточена большая власть…

Деревья в саду шелестели на легком весеннем ветру. Воздух был напоен ароматом свежей зелени; где-то в сумерках пела птица, и в крови бродило старое как мир ожидание лета.

Флэндри пытался отдаться чувствам, которые вызывал у него восхитительный вечер, но напряжение было слишком велико. Нервы натянулись как струны, тело исхудало, глаза ввалились. С Гунли происходило то же самое, но это как будто даже обостряло ее красоту; все, что в ней было незнакомого и странного, проявилось с особой отчетливостью

— Ну вот, корабль стартовал, — сказал он. В голосе чувствовалась усталость, — Этагир не должен встретить препятствий на пути к Ифри, да и вообще он умный малый. Так или иначе, адмирал Уолтон получит мое письмо, — он нахмурился, его левый глаз задергался в нервном тике, — но самым критическим фактором является время. Если наши силы опередят события или запоздают, это может иметь роковые последствия.

— Я не беспокоюсь об этом, Доминик, — отозвалась Гунли. — Ты знаешь, как устраивать такие вещи.

— Мне никогда раньше не приходилось управляться с империей, прекрасная моя. В ближайшие несколько дней все будет висеть на волоске. Вот почему я хочу, чтобы ты на время покинула Шотлу. Возьми корабль с надежной охраной и отправляйся на Алаган или Гимли, или на какую-нибудь другую отдаленную планету, — он улыбнулся уголком рта. — Кому будет нужна победа, если ты погибнешь, Гунли?

— Я должна умереть. Я изменила своему господину — я обесчещена… — отрешенно произнесла она.

— Ты спасла свой народ — своих родных южан, и в конечном счете, всю Шотлу.

— Но нарушенные клятвы… — Она заплакала, тихо и безнадежно.

— Клятва — это только средство. Оно не должно заслонять собой цель.

— Клятва есть клятва. Но, Доминик, необходимо было выбирать между Пендой и… тобой.

Он изо всех сил старался утешить ее. Но про себя угрюмо отметил, что еще никогда не чувствовал себя таким подлецом.

Глава 5

Невооруженному глазу война в космосе была едва заметна — лишь краткие вспышки излучения среди звездных скоплений, изредка — темный силуэт корабля на фоне Млечного Пути. Но адмирал Уолтон улыбался со сдержанным удовлетворением, получая весь объем информации через семантический интегратор.

— Мы добиваем их, — произнес он, — наша оперативная группа имеет двукратный численный перевес, не говоря уже о том, что они дезорганизованы и деморализованы.

— С кем мы сражаемся? — поинтересовался старший помощник Чанг.

— Точно не известно. Они разбились на такие мелкие группы, что невозможно понять, кто есть кто. Но, судя по донесению Флэндри, это должен быть — никак не могу запомнить его чудное имя — герцог Маркаграв со своим флотом. Он удерживает этот сектор и верен королю. Но не исключено, что это Келри, тоже враждебный Империи — но воюющий с Маркагравом и выступающий против короля.

— Клянусь солнцами, кометами и маленькими зелеными астероидами! — вырвалось у Чанга. — Похоже, что вся шотланская гегемония рассыпалась. Полный хаос! Происходит война всех против всех не на жизнь, а на смерть! Как ему это удалось?

— Не знаю, — усмехнулся Уолтон, — но Флэндри ас имперской разведки. Для него творить чудеса не в диковинку. О чем говорить, если до того, как его похитили дикари, он самостоятельно управлялся с проблемами Ллинатавра. И знаешь, как ему это удалось? Заявившись туда чуть ли не под фанфары, он прекрасно сыграл роль политического назначенца, использующего свое положение, чтобы пуститься в крутой разгул, и в результате вышел на заговорщиков благодаря контактам со всевозможными подонками общества. Им и в голову не могло прийти, что он представляет какую-либо опасность — это все выяснилось после того, как целый отряд оперативников полгода бился над тайной его исчезновения.

— Значит, шотланы все это время держали в плену считай что целую армию и даже не догадывались об этом?

— Совершенно верно, — кивнул головой Уолтон, — захватав капитана Флэндри, они совершили роковую ошибку. Безопаснее было бы взять в дом кобру!

Ютагар был охвачен огнем. Дикие ревущие толпы бесчинствовали на улицах, движимые яростным безумием И страхом перед нависшей катастрофой. Остатки армии Пенды покинули город и бежали на север, преследуемые наступающими силами восставших южан. Там их ждали неприятности от партизан Торрика, представлявших в свою очередь остатки армии, разбитой графом Мортаром после убийства Пенды наемниками Кортана. Самого Моргара уже не было в живых, а его сторонники потерпели поражение от Нартеофа. Дружина же самого графа, развращенная алчностью и коррупцией, пала под ударами оправившихся роялистов.

Но Нартеоф, в свою очередь, погиб от руки мстительных родственников Норнагаста. Захват им верховной власти и попытки провести реформы не вызвали ничего, кроме смятения, после его смерти только усилившегося. Теперь роялисты терпели в космосе поражение за поражением, как от бывших союзников и взбунтовавшихся планет, так и от беспощадно наступавшего флота терран.

Шотланская империя развалилась на сотни обломков, терзавших друг друга в отчаянных попытках вернуть свое и окончательно забывших об интересах целого. Запутавшись в непостижимой сети интриг и предательств, великие лидеры погибали или выходили из игры, наскоро заключив мир с Террой. Война и анархия перекидывались с одной звезды на другую — но на самом деле война была ограниченной, а борьба — мелочной. Ресурсов и организационных возможностей для настоящей войны и сопутствующего ей разрушения уже явно не хватало.

В оставленном почти всеми дворце еще находилось несколько гвардейцев, ожидавших появления терран и конца всех мучений. Им ничего и не оставалось, кроме как ждать.

Капитан Флэндри стоял у окна и смотрел на город. Радостной приподнятости не было. Да и опасность еще не миновала. Сердик находился где-то на планете, а уж он наверняка догадался, кто стоял за всем этим.

Гунли подошла к терранину. Ее лило было бледным как никогда. Смерть Пенды застала ее врасплох и причинила жестокие страдания. Но теперь ничего не оставалось, нужно было довести дело до конца.

— Кто мог подумать? — прошептала она. — Кто мог вообразить, что мы дойдем до такого? До того, что могучая Шотла будет лежать у ног завоевателя?

— Я мог, — безучастно произнес Флэндри. — Такие наспех сколоченные империи, вроде вашей, никогда не утверждаются. Варварам просто не хватает знаний и способностей, чтобы управлять ими. Им ведь нужно только грабить, а не строить. Конечно же, Шотла была особенно уязвима для подобных подрывных действий. Ваша хваленая честность сыграла вам плохую службу. Полностью избегая даже намеков на бесчестные поступки, вы пребываете в полном невежестве как относительно их тонкостей, так и относительно защитных мер. Ваша честь всегда была лишь скрытой склонностью к бесчестью. Мне пришлось лишь продемонстрировать вашим людям выгоды предательства. Будь они по-настоящему людьми чести, мне пришел бы конец после первого же предложения. Вместо этого они с жадностью ухватились за предоставленные возможности. Так что не составило особого труда натравить их друг на друга до такой степени, что взаимное доверие стало невозможным, — он невесело улыбнулся. — Мало кто из шотланов протестовал против подкупа, убийства или предательства, убедившись, что им это выгодно. Уверяю тебя, большинство терран оказались бы более дальновидными и осознали бы неизбежный крах, к которому все это ведет.

— И все же честь есть честь, и я ее потеряла вместе со своим народом. — Гунли посмотрела на него со странным огоньком в глазах. — Доминик, позор смывается только кровью.

Его нервы и мускулы вдруг напряглись от ощущения смертельной опасности:

— О чем это ты?

Она утащила у Флэндри его бластер из чехла и отскочила, прежде чем он успел шевельнуться.

— Нет… стой там! — завизжала она, — Доминик, ты хитроумный человек. Но хватит ли у тебя мужества?

Он не двигаясь стоял под прицелом.

— Мне кажется… — ему не хватало слов. «Нет, она не помешалась. Но все-таки она не была до конца человеком, в ней тоже сидел варвар-фанатик. Спокойно, Флэндри, спокойно, иначе верная смерть». — Мне кажется, я не раз рисковал жизнью, Гунли.

— Да. Но ты никогда не сражался. Ты никогда не встречался с противником в открытом бою, как подобает воину. — Ее тонкое красивое лицо исказилось от боли, дыхание сбивалось. — Это важно для тебя не меньше, чем для него, Доминик. Он должен получить шанс отомстить за отца — за себя, — за павшую Шотлу, и у тебя тоже должен быть шанс. Если победишь — значит, ты сильнее и право на твоей стороне.

Кто сильнее, тот и прав. Это оказалось единственным нерушимым законом Шотлы. Старое как мир испытание поединком — здесь, на чужой планете, вдалеке от зеленой Терры…

Вошел Сердик, держа в каждой руке по мечу и свирепо сверкая налившимися кровью глазами.

— Я впустила его, Доминик, — сказала Гунли, уже не сдерживая слез. — Я не могла иначе: Пенда был моим господином — но убей же его, убей!

Судорожным движением она выбросила бластер в окно. Сердик вопросительно посмотрел на нее. Почти беззвучно она объяснила:

— Я могла бы не выдержать и застрелить тебя, Сердик.

— Благодарю! — свирепо прорычал он, — С тобой я разберусь позже, изменница. А пока… — он едва не подавился от смеха, — я нарежу тебя, дружище, на ма-а-ленькие кусочки. Ибо кто из вас — цивилизованных терран — умеет обращаться с мечом?

Гунли чуть не упала.

— О боги, о всесильные боги — Я не подумала об этом… Внезапно она набросилась на Сердика, царапаясь, кусаясь и пытаясь выхватить у него клинок.

— Бей его, Доминик! — завизжала она. — Бей его!

Принц размахнулся мускулистой рукой, послышался глухой удар. Гунли тяжело упала на пол.

— А теперь, — ухмыльнулся Сердик, — выбирай оружие! Флэндри сделал несколько шагов вперед и взял один из узких, изящных мечей. Как ни странно, его мысли больше всего были заняты королевой, распростершейся на полу. Бедняжка, на нее навалилось такое напряжение, которое не под силу простому смертному. Но если обстоятельства сложатся удачно, для нее еще не все потеряно.

Глаза Сердика стали почти мечтательными. Скрестив клинок с Флэндри, он улыбнулся.

— Это будет расплата за все, — произнес он. — Прежде чем умереть, ты перестанешь быть мужчиной, терранин…

Звон стали эхом отозвался в огромном зале. Флэндри парировал смертоносный выпад и, в свою очередь, рассек принцу щеку. Сердик с ревом бросился вперед, мастерски орудуя клинком. Флэндри отступил, отражая удары, и уперся спиной в стену.

На какое-то мгновение они замерли, клинок к клинку, истекая потом, но понемногу более сильный шотлан начал клонить руку Флэндри к полу. Внезапно терранин поддался и увернулся в тот самый момент, когда меч принца просвистел около лица.

Он отбежал назад, а Сердик снова бросился в атаку. Шотлан полностью раскрылся для простого встречного удара, но Флэндри не хотел убивать его. Они еще раз сошлись, скрестив клинки, и терранин только ждал случая.

Долго ждать ему не пришлось: на одно неловкое движение Сердика он ответил мастерски исполненным вращением клинка. Меч принца, закрутившись, полетел через всю комнату, а сам он оказался безоружным с острием клинка Флэндри у горла.

Какое-то мгновение он просто ничего не мог понять. Флэндри хрипло засмеялся и сказал:

— Мой дорогой друг, ты забываешь, что сознательное влечение к архаике — одна из характерных черт загнивающего общества. Вряд ли найдется хоть один имперский аристократ, не занимавшийся научным фехтованием.

Только тяжесть поражения слышалась в упрямом голосе принца:

— Тогда убей меня. Покончи с этим.

— Достаточно уже было убийств, а кроме того, ты еще можешь быть полезен. — Флэндри отбросил свое оружие и сжал кулаки. — Но кое о чем я давным-давно мечтаю!

Несмотря на мощное, но неуклюжее сопротивление шотлана, Флэндри бил его до тех пор, пока на нем не осталось живого места.

— Мы спасли Шотлу, всю Шотлу, — сказал Флэндри. — Ты только подумай, девочка. Что бы произошло, если бы вы проникли дальше в Империю? Даже если бы вы победили — в чем я всегда сомневался, ибо Терра могущественнее, чем вы думали, — это привело бы лишь к новой гражданской войне. Вы просто не умеете управлять империей. То, что ваши собственные союзники и колоний восстали при первом же удобном случае, — самое лучшее тому доказательство. Вы бы начали грызться за добычу, вмешались бы более могущественные силы, и перспектива для Шотлы была бы одна — разорение. Через какое-то время даже память о вас стерлась бы из истории Галактики. То, что произошло, на самом деле очень незначительно; погибло намного меньше людей, чем могло бы погибнуть при успешном вторжении в Империю. А теперь Терра принесет сюда мир, о котором ты мечтала, Гунли.

— Да, — прошептала она, — мы заслужили это завоевание.

— Но только не ты, — возразил он. — Южане сейчас удерживают Шотлу, и Терра признает их в качестве законного правительства, а тебя — в качестве королевы, Гунли. Да, вы станете еще одним вассальным государством Империи, но сохраните все свои права и свободы, кроме свободы грабить и убивать другие народы. А торговля с остальной частью Империи принесет вам большее: богатство и стабильность, чем любая война.

Я полагаю, что Империя действительно находится в упадке. Но это не значит, что она не может в один прекрасный день пережить очередной Ренессанс. Когда энергичные молодые народы вроде вашего начнут руководствоваться древней мудростью Терры, Галактика может достичь вершин процветания.

На ее лице появилась улыбка, пускай слабая, но уже свидетельствовавшая о возвращении былого душевного равновесия.

— Мне кажется, Империя не так уж чужда нам, Доминик, — сказала она. — Особенно когда в ней есть такие люди, как ты, — она взяла его руки в свои, — что ты теперь собираешься делать?

Он посмотрел ей в глаза, и вдруг в глубине души почувствовал себя страшно одиноким. Она была так красива.

Но из этого никогда не могло ничего получиться. Лучше не задерживаться, пока яркие воспоминания не поблекнут от ежедневного общения глубоко чуждых друг другу людей. Со временем она забудет его, найдет кого-то другого, а он…

— У меня есть моя работа, — сказал он.

Их взгляд был устремлен в ясное небо. Высоко над ними блеснул на солнце, словно падающая звезда, первый идущий на посадку корабль Империи.

ЧЕСТНЫЕ ВРАГИ

(рассказ)

Глава 1

Дверь позади резко распахнулась, и чей-то голос мягко проговорил:

— Добрый вечер, капитан Флэндри.

Он круто обернулся, рефлекторно хватаясь за станнер, — и уставился на ствол бластера. Тогда он медленно, не делая резких движений, опустил руку и напряженно замер; взгляд его скользнул с бластера на узкую шестипалую руку, державшую оружие; потом капитан внимательно оглядел высокое худощавое тело и сардонически усмехающееся лицо вошедшего.

Это было лицо гуманоида — тонкое, с ястребиным носом, золотистой кожей, с блестящими янтарными глазами под голубыми пучками перьев на месте бровей и с пышным хохолком блестящих синих перьев на узком лысом черепе. Существо было одето в простую белую тунику, в какие одевались представители его народа, — она оставляла открытыми когтистые, похожие на птичьи, ноги; однако на шее чужака висела сверкающая драгоценностями лента, означающая его высокое положение в обществе, а широкие плечи укрывал плащ, похожий на поток крови.

Но ведь все, все должны быть на празднестве, под присмотром… Флэндри сам проследил за этим. Как же могло случиться такое?..

Сделав над собой усилие, Флэндри слегка расслабился и изобразил на лице кривую улыбку. Теперь неважно, кто во всем виноват; его поймали с поличным в жилых помещениях мерсейцев, и сейчас нужно думать лишь о том, как унести ноги. Мысли вихрем неслись в голове капитана. Он вспомнил… да, перед ним стоял не кто иной, как Айхарайх с Херейона, лишь несколько дней назад присоединившийся к составу мерсейского посольства и, похоже, выполнявший здесь задание, сходное с заданием самого капитана Флэндри.

— Прошу извинить за вторжение, — сказал капитан. — Это чисто профессиональное действие. Я никого не хотел оскорбить.

— Никто и не подозревает вас в подобных намерениях, — вежливо откликнулся Айхарайх.

Он говорил на безупречном английском, лишь чересчур резко, как и все представители его расы, выделяя слоги.

Капитан мельком подумал, что взаимная вежливость шпионов не значит ровно ничего. Ведь так легко пристрелить чужака — а потом выразить безграничное сожаление по поводу того, что один из асов разведки Терранской Империи убит по ошибке, всего лишь из-за того, что его приняли за грабителя.

Но почему-то Флэндри решил, что вот этот стоящий перед ним херейонит не способен на столь грубую выходку. Загадочная раса его планеты была слишком старой, слишком холодной и цивилизованной, а сам Айхарайх имел репутацию существа на редкость коварного. Флэндри приходилось слышать о нем прежде; Айхарайх, безусловно, придумал бы что-нибудь посложнее…

— Совершенно верно, — кивнул Айхарайх. Флэндри вздрогнул: как смогло это существо так точно угадать его мысли?.. — Но — надеюсь, вы меня извините за мои слова — вы совершили ошибку, Попытавшись столь бесцеремонно обыскать наши апартаменты. Есть и лучшие способы добывать информацию.

Флэндри взглядом оценил расстояние и взаимную позицию. Совсем под рукой на столе стояла ваза. Если схватить ее и швырнуть в руку, держащую бластер…

Бластер небрежно качнулся.

— Я не советую вам даже пытаться, — сказал херейонит и отошел в сторону. — Доброй ночи, капитан Флэндри.

Терранин шагнул к двери. Он не мот допустить, чтобы его вот так запросто выставили — во всяком случае сейчас, когда успех всей его работы зависел от того, выяснит ли он, что замышляют мерсейцы. Если бы удалось сделать резкий выпад, проходя мимо херейонита…

Капитан бросился в сторону — и очутился под прицелом бластера. Айхарайх, не привыкший к местному притяжению, куда более сильному, чем на его родной планете, просто не мог отреагировать с такой скоростью. Вместо этого он убийственно-точно ударил Флэндри стволом бластера в челюсть. Терранин покачнулся и, получив еще один удар — на этот раз по основанию черепа, — свалился на пол.

Несколько мгновений Флэндри лежал, задыхаясь, и по его лицу струилась кровь. Сквозь гудящую тьму до него донесся насмешливый голос Айхарайха:

— Ну, в самом-то деле, капитан Флэндри, я был о вас лучшею мнения. А теперь уходите, пожалуйста.

Терранин с трудом поднялся на ноги и вышел за дверь. Айхарайх проводил его взглядом; на костлявом, длинном лице херейонита мелькнула едва заметная улыбка.

По бесконечному коридору, выложенному полированным камнем, Флэндри добрался до апартаментов посольства Терры. Почти все люди находились сейчас на празднике, и нарядные комнаты были пусты. Флэндри упал в кресло и позвонил своему личному рабу, чтобы тот принес выпить. Покрепче.

За спиной капитана послышались легкие шаги и соблазнительный шорох длинной мягкой юбки. Флэндри обернулся — и увидел Элайн Чанг-Ли, госпожу Марсианского Сырта, свою коллегу по работе, одного из лучших агентов разведки Сола.

Элайн была высокой и гибкой, темноволосой и темноглазой, с высокими скулами и кожей цвета слоновой кости — этот удивительный цвет был теперь присущ большинству обитателей Терранской Империи, он явился следствием долгого смешения рас; туалет цвета морской волны удачно подчёркивал ее красоту. Флэндри нравилось смотреть на Элайн, хотя у него давно уже выработался иммунитет к женской красоте.

— Что случилось? — сразу спросила Элайн.

— Что это тебя занесло сюда? — ответил вопросом Флэндри. — Я думал, ты давно на вечеринке, привлекаешь всеобщее внимание.

— Я просто хотела немного отдохнуть, — сказала она. — В системе Сола официальные приемы невероятно скучны и унылы, а вот на Бетельгейзе впадают в другую крайность. Я хотела побыть в тишине. — И с искренним беспокойством добавила: — Но у тебя неприятности.

— Черт его знает, как могло такое случиться, ума не приложу, — сказал Флэндри. — Смотри… мы из кожи лезли, чтобы Сартаз пригласил всех и со всеми поссорился. Мы абсолютно убеждены, что каждый мерсеец, присутствующий на этой планете, находится на празднике. Они совершенно уверены, что их кибер-замки надежно охраняют квартиры — им и в голову не могло прийти» что я нашел способ открывать двери… И что происходит? Не успеваю я войти, как следом является Айхарайх с Херейона — с бластером в своей куриной лапке! Он предвидел все мои действия и просто указал мне на дверь. Конец сцены.

— Айхарайх… где-то я слышала это имя. Но оно звучит совсем не по-мерсейски.

— Верно. Херейхон — незаметная, но очень старая планета Мерсейской империи. Ее жители — полноправные члены содружества, наравне с основной расой… ну, как в Терранскую Империю вошли многие негуманоиды. О нем слышали очень немногие — именно потому, что он весьма хорош в своем деле. Да и я прежде никогда с ним не сталкивался.

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, — кивнула Элайн. — Если он именно таков, как ты говоришь, и если он здесь, на Альфзаре, — это дурные новости.

Флэндри пожал плечами:

— Просто мы должны принять его в расчет. Как будто у нас без него мало хлопот!..

Он встал и подошел к двери балкона. Две луны Альфзаре уже взошли, заливая медно-красным светом необъятные дворцовые сады. Теплый ветерок доносил ароматы странных цветов, какие никогда не распускались под лучами Солнца, и слышались звуки непонятной, лишенной мелодии музыки, так любимой монархом Бетельгейзе…

Флэндри смотрел на красноватый свет, на роящиеся в небе звезды — и на краткий миг его вдруг охватила Грусть. Галактика слишком велика. Даже те четыре миллиона звезд, что входят в Терранскую Империю, — слишком много для одного человека, ему не познать их за всю жизнь. А где-то там, вдали, во тьме Пространства — империи-соперники… Горразан, и Ифри, и Мерсейя… похожие на голодных хищников…

Слишком много, слишком много. А личность значит слишком мало в безграничном хаосе современной цивилизации. Флэндри подумал об Элайн — в ее обязанности входило знать все о существах вроде Айхарайха; однако один человеческий мозг не может вместить в себя Вселенную. Ему не хватает для этого знаний и сил.

И слишком много взаимно чуждых друг другу рас; слишком много сил сталкиваются в космосе, и так безнадежно мало тех, кто понимает ситуацию в целом и пытается свои крохотные силенки использовать в лучших целях… Это похоже на то, что некто голыми руками пытается остановить гигантскую лавину.

Элайн подошла к Флэндри и дотронулась до его руки. На ее лице, смутно различимом в лунном свете, появилось такое знакомое выражение… Капитану следует избегать Элайн, когда — или если — они вернутся на Терру; ему не хотелось бы понапрасну тревожить девушку: он не может позволить себе слишком привязываться к одному-единственному человеку…

— Неужели тебя так обескуражила неудача? — беспечно спросила Элайн. — Доминик Флэндри, в одиночку победивший Шотланию, встревожен из-за одной костлявой пташки?

— Просто я не понимаю, как он мог узнать, что я намерен обыскать их квартиры, — пробормотал Флэндри. — Я прежде не попадался на подобном, даже в те времена, когда был всего лишь паршивым щенком в разведке. И еще… кое-кто из лучших наших людей в свое время спасовал перед Айхарайхом. Я уверен, что исчезновение Мак-Мерти в районе Полярной — его лап дело. Возможно, теперь наша очередь.

— Ох, да оставь ты! — рассмеялась девушка. — Должно быть, когда тебе рассказывали сказки о нем, ты наглотался соргана.

— Соргана? — Флэндри вздернул брови.

— А, наконец-то я могу рассказать тебе нечто, чего ты не знаешь! — Элайн отчаянно старалась казаться веселой. — Но тут нет ничего слишком интересного; просто я как-то слышала о соргане, от одного парня из команды по борьбе с наркотиками на Альфзаре. Эта штука производилась на одной из местных планет — на Сингеторе, кажется; и у соргана есть любопытное свойство: он подавляет некоторые центры мозга, а в результате жертва теряет способность критического мышления. И верит абсолютно всему, что ей говорят.

— Хм-м. Для нашей работы эта штука может оказаться полезной.

— Не слишком. Гипноз при допросе лучше, а чтобы производить фанатиков — есть куда более надежные пути. К тому же действие соргана можно снять — есть противоядие, дающее постоянный иммунитет. Так что на деле пользы от него не слишком много, к тому же Сартаз уже запретил его производство.

— Ну, думаю, наша разведка не отказалась бы припрятать немножко такого средства — на всякий случай, — задумчиво сказал капитан. — И, конечно, вельможи любой империи, включая и нашу, сочли бы такой препарат надежным помощником при обольщении…

— О чем это ты? — поддразнила его Элайн.

— Да ни о чем. Мне он не нужен, — самоуверенно ответил он. Но перемена темы помогла Флэндри избавиться от мрачного настроения.

— Идем, — сказал он. — Пора на праздник.

Девушка отправилась за ним. И вид у нее был крайне задумчивый.

Глава 2

Обычно у гигантских звезд бывает много планет, и Бетельгейзе, вокруг которой их вращалось целых сорок семь, не являлась исключением. На шести планетах обитали разумные коренные расы; и объединенные ресурсы этой планетной системы были весьма значительными — даже для тех, кто привык мыслить в масштабах тысяч звёзд.

Когда в систему Бетельгейзе прибыли первые представители Терранской Империи — а было это без малого тысячу лет назад, они обнаружили, что жители Альфзара уже освоили межпланетные путешествия и начали завоевание дальних миров — и этот процесс весьма ускорился после того, как они познакомились с технологией земного человечества. И тем не менее альфзарцы совсем не стремились к устройству гигантской империи по примеру Терры или Мерсейи, удовлетворившись господством над соседними звездными системами — им этого было достаточно для того, чтобы чувствовать себя защищенными. У них были отдельные стычки с неудержимо расширяющимися империями, но хитрые Сартазы — поколение за поколением — лишь извлекали выгоду из того, что их враги дрались друг с другом; а гигантские объединения, в свою очередь, находили целесообразным использовать бетельгейзе как буфер между собой и как дополнительную защиту от варваров с окраин Галактики.

Однако растущее напряжение между Террой и Мерсейей в конце концов придало позиции Бетельгейзе первостепенную важность. Бетельгейзе располагалась как раз посередине между этими двумя империями, и, вступи она в союз с одним из противников, — это стало бы серьезным ударом для другого. Если бы договориться с Бетельгейзе удалось Представителям Мерсейи, то это скорее всего оказалось бы последним шагом перед началом войны с Террой. А если бы Бетельгейзе вступила в альянс с Террой — позиции Мерсейи ухудшились бы настолько, что ей поневоле пришлось бы пойти на уступки.

И поэтому обе империи имели на Альфзаре представительства, убеждавшие Сартаза в правоте своего дела и выгодности союза. Давление оказывалось всеми возможными путями; обе империи не скупились на взятки официальным лицам, и Альфзар буквально кишел шпионами обеих сторон — они собирали любые крохи информации, трудясь для своих правительств, — которые мгновенно отказывались от этих самых шпионов, случись тем попасться.

Все это было, конечно, нормальной и естественной дипломатической жизнью — но, поскольку в последнее время положение стало слишком серьезным, Терранская Империя направила на Бетельгейзе двух своих лучших агентов, Флэндри и Элайн, чтобы они приложили все силы к убеждению Сартаза, узнали обо всех его слабостях и как можно энергичнее ставили палки в колеса мерсейцам. Элайн особо успешно действовала в среде представителей земного человечества, давным-давно осевших в системе Бетельгейзе и ставших ее полноправными гражданами; многие из них занимали серьезные посты в правительстве и в армии. И Флэндри…

А вот теперь, похоже, Мерсейя прислала своего лучшего агента — и началась коварная, вежливая и смертельно опасная схватка…

Сартаз вдруг решил устроить охоту — для развлечения именитых гостей. Правителя веселила мысль о том, что заклятые враги столкнутся в обстановке, где будут вынуждены проявлять друг к другу предельное дружелюбие. Но и большинство мерсейцев были довольны: охота являлась их любимым видом спорта. Зато представители Терры — истинные горожане — совсем не были счастливы; но отказаться от приглашения они вряд ли могли.

Капитана Флэндри раздражало предстоящее действо. Он никогда не любил излишнюю физическую нагрузку, хотя поддерживал надлежащую форму, в силу необходимости. Да к тому же у него и без охоты хватало забот.

Слишком многое в последнее время шло не так, как надо. Для огромной сети его агентов (и представителей Империи, и подкупленных жителей Бетельгейзе) внезапно началась тяжелая жизнь. Один за другим они то просто исчезали, то попадались в ловушки, расставленные либо мерсейцами, либо альфзарцами; самые надежные, тщательно разработанные ходы вдруг пресекались… Флэндри не мог вычислить, откуда шла напасть, но, поскольку проблемы начались с момента прибытия Айхарайха, он догадывался, где кроется причина неприятностей. Этот херейонит был до неправдоподобия умен и быстр. «Чтоб ему сгореть, — думал Флэндри, — ведь никто, никто не мог знать о проекте Джуровиана, никто не мог знать, где скрывается Ямалу, или… Да еще эта чертова охота!» Флэндри в отчаянии застонал.

Раб разбудил его на рассвете. Туман, смешанный с кроваво-красными лучами восходящего светила, вплывал в открытые окна. Где-то прогудел рожок — первобытный зов в смутном таинственном полусвете… и Флэндри услышал, как зажужжали прогреваемые моторы.

— Иной раз, — пробормотал Флэндри, — я чувствую, что готов явиться к императору и объяснить ему, куда следует засунуть его горячо любимую Империю…

После завтрака Вселенная стала казаться капитану более терпимым местом. Флэндри оделся с обычной скрупулезностью: зеленый костюм в обтяжку, золотой плащ с капюшоном, защитные очки… прикрепил к поясу лучевой пистолет и дуэльную шпагу, а затем позволил рабу привести в идеальный вид свои каштановые усы. Затем капитан спустился по длинной мраморной лестнице, мимо королевских стражей в шлемах и латах — в обширный двор.

Участники охоты уже собирались. Явился и Сартаз собственной персоной — типичный альфзарский гуманоид, невысокий, коренастый, лысый, с голубой кожей и огромными желтыми глазами на плоском лице. Присутствовали и вельможи Альфзара и соседних планет, с множеством охранников, и вся эта публика сверкала ярчайшими красками одежд, переливающихся в лучах восходящего солнца. Флэндри увидел и представителей постоянного посольства Терры на Бетельгейзе, и членов Особой миссии — эта компания выглядела встревоженной и несчастной. И здесь же были мерсейцы.

Флэндри вежливо приветствовал их. В конце кондов, Терра и Мерсейя официально были в мирных отношениях, независимо от того, сколько гибло людей и горело городов в пограничных зонах. Серые глаза Флэндри казались слегка сонными и безразличными — однако капитан не упускал ничего из происходящего вокруг.

Аристократы Мерсейи поглядывали на Флэндри с едва скрытым презрением, которое, впрочем, они испытывали ко всем терранам. Мерсейцы были млекопитающими, однако в них сохранилось куда больше следов предков-рептилий, чем в земном человечестве. Это были огромные, двухметровые существа, с шипастым гребнем, сбегавшим ото лба до самого кончика длинного, толстого хвоста, которым они, кстати говоря, с ужасающими результатами пользовались в рукопашных схватках. Их голая кожа отливала зеленью, а местами ее покрывал едва заметный чешуеобразный слой; но лица мерсейцев были почти такими же, как у людей. И черные глаза смотрели на Флэндри из-под тяжелых надбровных дуг с явным вызовом.

«Что ж, я вполне могу понять их презрение к нам, — думал Флэндри. — Их цивилизация молода и энергична, они яростно рвутся во Вселенную… а Терра — стара, пресыщена, равнодушна… вся наша политика направлена на то, чтобы поддерживать существующее положение вещей, и не потому, что мы так уж любим мир, а просто потому, что нас все это устраивает. И мы стоим на пути мерсейцев, мешая им установить галактическое господство. Мы — первые, кого им необходимо уничтожить.

Хотел бы я знать… возможно, с точки зрения истории они и правы? Но Терра видела слишком много крови, прежде чем обрела свое равнодушие к жизни и усталость. Мы давно бросили искать успеха и славы; мы поняли, что все это — химеры… но это знание равнозначно смерти.

И все же… мне совсем не хочется видеть планеты в огне и человечество в рабстве, и чужеродную культуру — в будущем. Терра готова к компромиссу; но компромисса с Мерсейей можно достичь лишь с помощью силы. И поэтому я здесь».

За спиной капитана шевельнулся красный туман, послышался шорох — и Флэндри увидел высокую фигуру Айхарайха. Херейонит любезно улыбнулся.

— Доброе утро, капитан Флэндри, — поздоровался он.

— Ох… доброе утро, да, — ответил Флэндри, вздрогнув. Эта птичка действовала ему на нервы. Впервые в жизни капитан столкнулся с противником, превосходящим его в профессиональном плане, и ему это очень не нравилось.

И все же Флэндри не мог подавить в себе симпатии к Айхарайху. Они стояли рядом, ожидая сигнала к началу охоты, и говорили о странных мирах Полярной звезды, а потом перешли к сравнительной ксенологии, занимающейся примитивными фермами разума во всей Галактике. Айхарайх обладал обширными знаниями и едким юмором, импонировавшим капитану. Когда рожок заиграл сбор, они обменялись взглядом — оба сожалели, что им приходится быть врагами. «Жаль, что мы оказались по разные стороны… Если бы дела обстояли иначе…»

Но дела не обстояли иначе.

Охотники расселись по крохотным реактивным самолетам и пристегнули ремни. На каждом самолете был установлен тяжелый лучевой генератор — не слишком сильное оружие при охоте на борфудианских драконов. Флэндри подумал, что Сартаз получит немалое удовольствие, если охота избавит его от некоторых гостей.

Эскадрилья взвилась в воздух и понеслась на север, к горам. Внизу, в медленно тающем тумане, проплывали поля и леса, а в пурпурное небо вплывал необъятный красный диск Бетельгейзе. Несмотря ни на что, Флэндри наслаждался стремительным движением и гулом рассекаемого воздуха. В этом было нечто божественное: он несся сквозь мир, чтобы сражаться с чудовищем где-то на краю Вселенной.

Через пару часов эскадрилья достигла Борфудиановых гор — гигантских обледенелых пиков, вонзающихся в небо… и снег на их склонах походил в зловещем свете на потоки крови. По радио передали сообщение о местах, где разведчики засекли драконов, и самолеты один за другим стали сворачивать в стороны, бросаясь в погоню. Вскоре Флэндри обнаружил, что остался в компании всего лишь одного самолета.

Они с гудением мчались над скалами, ощетинившимися острыми камнями, над каньонами, устремляющимися в неведомую глубину… и вот Флэндри увидел две живые тени, и его мускулы напряглись. Драконы!

Чудовища были добрых десяти метров в длину, с чешуйчатыми змеевидными телами, с челюстями и когтями, способными разодрать В клочья сталь. Кожистые крылья несли их вверх, вздымая ветер. Огромные хищники, терроризировавшие местных крестьян, были легкой добычей для надменных властелинов воздуха.

Флэндри резко развернул самолет и бросился за одним из драконов. Он приближался к чудищу — и чудище все росло и росло… Капитан поймал взгляд красных глаз, когда дракон развернулся и бросился ему навстречу. Нет, эти твари не пытались удрать; они, похоже, не умели бояться человека. И вот дракон совсем рядом…

Флэндри нажал курок — тонкий луч энергии вырвался из ствола и прожег чешую дракона, впился ему в брюхо. Дракон продолжал переть вперед, даже и не думая сворачивать. Капитану пришлось убраться с его пути. Могучие крылья распороли воздух в метре от самолета.

Но капитан забыл о драконьем хвосте. Хвост взметнулся бешено — и самолет встряхнуло так, что Флэндри чуть не вышибло зубы. Самолет дернулся и вошел в штопор. Дракон навис над ним, и жуткие когти впились в хрупкий корпус машины.

Флэндри отчаянно боролся с управлением, пытаясь освободиться от захвата. Ой сделал «бочку», металл взвизгнул… и капитан мгновенно бросился в новую атаку. Луч энергии врезался прямо в открытую пасть, и дракон на мгновение замер в воздухе. Флэндри отлетел в сторону и снова выстрелил, опалив одно из крыльев.

Он услышал вой. дракона. Чудовище бросилось прямиком на самолет, развив фантастическую скорость — и Флэндри напрасно пытался найти путь к отступлению… Челюсти яростно сомкнулись, и часть корпуса самолета осталась в драконьих зубах. Ледяной ветер обжег пилота.

Флэндри безрассудно метнулся навстречу монстру, стремясь пронзить его лучом, как рыцарь копьем. Дракон отпрянул. С диким смехом Флэндри гнался за ним, хлеща зверя огнем.

Изуродованный самолет плохо слушался управления. Внезапно он вильнул, и дракон исчез из поля зрения прицела. И почти мгновенно кожистые крылья ударили по самолету, и самолет бросило в сторону — а дракон был совсем рядом…

Чертов зверь загонял капитана к острым скалам. Зубы камней хищно тянулись навстречу самолету, и ветер, словно злобный демон, подгонял капитана, спеша увидеть крушение… Флэндри отчаянно развернул машину, грустно думая, что в данный момент борьба за жизнь идет с явным перевесом на стороне дракона.

Да уж, это будет роскошный конец — разбитый о камни самолет и охотник, съеденный собственной добычей…

Дракон несся на него сверху, как молния. Он-то переживет это столкновение, но самолет наверняка грохнется о землю. Флэндри снова выстрелил, пытаясь уйти от монстра. Дракон чуть свернул, уворачиваясь от луча.

Но внезапно чудище завертелось и резко отлетело в сторону. Из-за его спины вывернул второй самолет, и он преследовал дракона, сжигая лучом, добивая… Флэндри мельком подумал, что, видимо, какой-то дракон уже убит — либо просто сбежал, и потому охотник пришел на помощь капитану… и да благословят его боги, кем бы он ни был!

Флэндри выровнял самолет и посадил его неподалеку от упавшего дракона. Капитана слегка трясло после пережитого, но в то же время его охватила глубокая печаль. Еще одно храброе существо ушло во тьму — уничтожено бесчувственной историей, у которой, похоже, одна цель — разрушение. И Флэндри отсалютовал мертвому дракону.

Второй самолет опустился в нескольких метрах от капитана. И пока Флэндри поднимал изуродованный фонарь своей кабины, пилот вышел наружу,

Айхарайх.

Реакция человека была почти мгновенной. Благодарность и честность — это совсем не те качества, которые воспитываются в разведчиках. Перед Флэндри стоял его злейший враг — ничего не подозревающий… и было бы проще простого пристрелить его прямо сейчас. Айхарайх с Херейона, пропавший во время охоты… да, такое случается… ну а раскаяние придет позже, когда на то будет время.

Лучевой пистолет Флэндри был лишь наполовину выдернут из кобуры, когда Айхарайх поднял свое оружие. Сквозь завывающий ветер до капитана донесся тихий голос чужака:

— Нет.

Флэндри поднял руки и горько улыбнулся.

— Валяйте, — предложил он. — Ваша взяла.

— Ничуть, — ответил Айхарайх. — Поверьте, капитан Флэндри, я не стану убивать вас — разве что при самозащите… Но поскольку я всегда буду предвидеть ваши планы, вам лучше подобные просто забыть.

Человек кивнул; он слишком устал, чтобы осознать всю Потрясающую силу настигшего его откровения.

— Спасибо, — сказал он. То есть за то, что спасли мне жизнь.

— Вы слишком полезны, чтобы умереть, — откровенно Признался Айхарайх. — Но в общем я рад.

Они отрезали голову дракона и медленно полетели ко дворцу. Мысли Флэндри путались от растущего недоумения.

Ведь только одним-единственным способом Айхарайх мот разгадать мгновенно возникшую у капитана мысль об убийстве… И тем же самым можно было объяснить, как он узнавал о каждом действии и намерении шпионов Терры… и как ему удавалось срывать их планы, в то время как его собственной работе ничто не могло помешать…

Айхарайх умел читать мысли!

Глава 3

В красном свете, заливавшем комнату, лицо Элайн казалось белым и напряженным.

— Нет, — прошептала она.

— Да, — мрачно возразил Флэндри. — Это единственное объяснение.

— Но телепатия… всем известны ее пределы… Флэндри кивнул.

— Да, структуры мозга различны у разных рас — настолько, что телепат вынужден выучивать для каждого конкретного случая новый «язык»… фактически этот язык свой у каждой личности, не владеющей телепатией, поскольку у каждого разумного существа — свой, отличный от других ход мысли. К тому же мысли возникают спонтанно, их «текст» нечеток. Но даже после такого телепатия остается ненадежной, неустойчивой. Я никогда не позволял ни одному из наших телепатов изучать себя и поэтому считал, что я в безопасности. А тут… Херейон — очень старая планета. Те из мерсейцев, что подвержены суевериям, считают херейонитов колдунами. Но, конечно, они просто открыли какие-то свойства центральной нервной системы, о которых никто и не подозревает. В общем, ясно, что Айхарайх способен каким-то образом улавливать глубинную мыслительную структуру, общую для всех мыслящих существ. Я уверен, что он может прочитывать лишь поверхностные мысли, те, что непосредственно присутствуют в сознании. Иначе он бы уже знал о Терре так много, что Мерсейя давным-давно командовала бы Терранской Империей, как ей вздумается. Но и то, что есть, — достаточно плохо!

Элайн задумчиво произнесла:

— Нечего удивляться, что он потрудился спасти твою жизнь. Ты слишком полезен для него!

— И я абсолютно ничего не могу с этим поделать, — сказал Флэндри. — Мы с ним видимся каждый день. Я не знаю, каков предел дальности для его мозга — может быть, всего пара метров… известно ведь, что волны мысли довольно слабы и затухают с расстоянием. Но в любом случае — при каждой встрече он прочитывает все, что таится в моем мозгу, узнает обо всех моих планах — я же постоянно думаю о них… и тут же предпринимает соответствующие меры.

— Мы должны потребовать, чтобы ученые Империи взялись за работу по экранированию мыслей.

— Разумеется. Но в данный момент это нам не поможет.

— А ты не можешь просто избегать его, оставаться в своих комнатах…

— Ну конечно. И превратиться в абсолютный нуль. Я же должен бывать повсюду, встречаться с агентами, с правителями Бетельгейзе, руководить работой… Ч-черт! И все, что я смогу узнать, тяжело потрудившись, тут же становится известно Айхарайху — без малейших усилий с его стороны! — Флэндри прикурил сигарету и нервно выпустил облако дыма. — Что делать, что делать?!

— Как бы там ни было, — сказала Элайн, — мы должны действовать быстро. Сартаз проявляет все более заметную холодность к нашим людям. Пока мы спотыкаемся и надаем — Айхарайх работает. Подкупает, шантажирует, захватывает одну позицию за другой. В одно прекрасное утро мы проснемся и обнаружим, Что арестованы, а Бетельгейзе стала надежным союзником Мерсейи.

— Очаровательная перспектива, — горько откликнулся Флэндри Красный предзакатный свет струился в комнату, падая на пол пятнами, похожими на кровавые лужицы. Дворец затих, знатные гости отдыхали после охоты, а слуги занимались подготовкой пира. Флэндри обвел взглядом странные декорации — неземной свет и необычный пейзаж за окнами… Чужой мир под чужим солнцем, а сам капитан — практически пленник чуждых и все более враждебных существ… Внезапно Флэндри почудилось, что он зверь, попавший в крепкую ловушку.

— Полагаю, мне следовало бы сейчас придумать какие-нибудь контрмеры, — безнадежно произнес Флэндри. — А потом, само собой разумеется, мне придется отправиться на банкет и позволить Айхарайху прочесть все детали… каждая мелочь, известная мне, лежит перед ним, как на раскрытой ладони, ведь не могу же я подавить собственные мысли…

Глаза Элайн внезапно расширились, тонкие пальцы девушки, лежавшие на руке капитана, напряглись.

— В чем дело? — спросил он. — Ты что-то придумала?

— О!.. нет, ничего, Доминик. — Она улыбнулась. — Просто у меня есть прямой контакт с Солом, и…

— Ты мне об этом не говорила.

— Незачем тебе об этом знать. Я просто сейчас гадаю — сообщать им о новых сложностях или нет. Одному Богу известно, как эти тупоголовые бюрократы среагируют на такую новость. Вполне могут срочно отозвать нас отсюда, а то и вообще отстранить от работы за некомпетентность.

Она придвинулась к Флэндри и продолжила тихо, но очень настойчиво:

— Найди сейчас Айхарайха, Доминик. Поговори с ним, займи его чем угодно — только не позволяй приближаться ко мне и мешать. Он, конечно, все поймет, но не слишком много сможет сделать, если ты и вправду так хорошо умеешь заговаривать зубы, как я слышала. Придумай там что-нибудь, объясни, почему я не приду на банкет сегодня… ну, заболела или еще что… но держи его подальше от меня!

— Ладно, сделаю, — сказал он, слегка воспрянув духом. — Но что бы ни замышляла твоя хорошенькая головка — поспеши! Сама знаешь, он очень быстро доберется до тебя.

Капитан вышел в коридор. Элайн проводила его взглядом и чуть заметно улыбнулась.

К концу вечеринки Флэндри набрался не на шутку. На праздниках в системе Бетельгейзе вино всегда лилось рекой, и еще. было море музыки, еды и танцовщиц со всех планет. Флэндри — вопреки всему — искренне наслаждался весельем и должен был честно признать, что ему очень нравилось беседовать с Айхарайхом. Это странное существо было настоящим гением, обладало огромными знаниями — и Флэндри с удовольствием забыл на время об ужасной неминуемой катастрофе.

Наконец он вернулся к себе. Элайн была в его комнате: она стояла возле маленького столика, и мягкий, приглушенный свет струился по ее распущенным волосам и мерцающему платью. Поддавшись порыву, Флэндри поцеловал ее.

— Добрый вечер, милая, — сказал он. — Как чудесно, что ты меня дождалась.

Элайн, однако, и не думала уходить. Вместо этого она взяла со стола один из стоявших на нем резных кубков и протянула капитану.

— Выпьем на ночь, Доминик, — предложила она.

— Нет, спасибо. Я и так уже перестарался.

— За меня. — Она обезоруживающе улыбнулась.

Флэндри, взяв кубок, осторожно чокнулся с ней и разом проглотил темное красное вино.

Капитана удивил странный вкус напитка… и вдруг у него закружилась голова, комната закачалась и опрокинулась. Он посидел на краю кровати, пока, головокружение не прошло, но что-то… лишнее… засело в его голове и не желало оттуда выбираться.

— Забористая штука, — пробормотал капитан.

— У нас не самая легкая работа в мире, — мягко сказала Элайн. — Мы имеем право иной раз расслабиться. — Она села рядом с капитаном. — Только одна ночь, вот и все, что у нас есть. Завтра будет новый день, хуже сегодняшнего!

В другое время Флэндри вряд ли откликнулся бы на призыв девушки — он был слишком холоден и замкнут, но сейчас… все казалось ему весьма разумным и правильным. Капитан кивнул.

— И ты любишь меня, ты сам знаешь, — сказала Элайн. И он действительно любил ее.

Потом, гораздо позже, Элайн, прижавшись к нему в темноте и щекоча его лицо своими волосами, настойчиво прошептала:

— Послушай, Доминик, я просто должна рассказать тебе, несмотря ни на что… тебе необходимо быть готовым ко всему.

Он замер, ощутив, как мгновенно вернулось прежнее напряжение. Голос Элайн звучал в темноте — чуть различимый шепот…

— Я связывалась с Солом через робота-курьера и обсудила все с Фенроссом. У него есть мозги, у этого парня, и он сразу понял, что нам необходимо сделать. Это, конечно, тяжелый выход — но он единственный. Наш флот двигается к Бетельгейзе. Мерсейцы думают, что наши основные силы собраны возле Ллинатавра, но это лишь блестящий обман… это работа Фенросса. На деле основная часть эскадры совсем рядом, и у них есть новый способ экранирования, благодаря чему они могут проскользнуть сквозь кордоны Бетельгейзе, и их не засекут. Послезавтрашней ночью мощные силы приземлятся в долине Гуназар, в Борфудиановых горах, и выбросят десант. Отряд мгновенно бросится на захват столицы, и возьмет в плен Сартаза и его двор.

Флэндри оцепенел, потрясенный.

— Но это значит — война! — задохнулся он. — Мерсейя тут же нанесет ответный удар, и нам придется воевать и с ней, и с Бетельгейзе!

— Знаю. Но Терранская Империя решила, что таким образом мы получим больше шансов. А в противном случае, похоже, Бетельгейзе окажется на стороне врагов — лишь из-за нашего бездействия. И мы сейчас обязаны все силы приложить к тому, чтобы Сартаз и его приближенные ничего не заподозрили до самого последнего момента. Десант просто запрет их во дворце. При абсолютной монархии захват лидеров означает сокрушительный удар. Фенросс и Уолтон полагают, что Бетельгейзе капитулирует прежде, чем Мерсейя перебросит сюда свои силы. В общем, Доминик, всеми правдами и неправдами нужно держать их в неведении. Это твоя работа, и в то же время — отвлекай Айхарайха, не подпускай его и близко ко мне.

Элайн зевнула и поцеловала Флэндри.

— Теперь лучше поспать, — сказала она. — У нас впереди пара нелегких деньков.

Но Флэндри не мог уснуть. Прислушавшись к ровному дыханию Элайн, он встал и вышел на балкон. Новость была слишком ошеломляющей. Так, значит — Империя, неуклюжая равнодушная

Империя, может нанести такой удар и надеется, что ей это сойдет?!

Внизу, в саду, капитан заметил движение. Тускло-красный лунный свет упал на высокую фигуру, шагавшую между двумя мерсейскими телохранителями. Айхарайх!..

Флэндри вздрогнул от испуга. Херейонит взглянул наверх — и Флэндри увидел грустную улыбку на лице телепата. Он знал.

В следующие два дня Флэндри пришлось работать так, как никогда прежде. Конечно, это не означало, что капитану достались большие физические нагрузки — нет, он занимался плетением сетей вокруг Сартаза, дабы никто из мерсейцев не мог получить у того личной аудиенции и чтобы он не умчался вдруг из столицы в очередное внезапно придуманное путешествие. И еще нужно было подготовить к предстоящим событиям тех жителей Бетельгейзе, которые продались Терранской Империи, и…

Все это держало нервы капитана натянутыми до предела. Да к тому же, в добавление к прочим трудностям, что-то происходило с ним самим: мысли частенько путались, и у него появилась странная склонность принимать все подряд за чистую монету. Что случилось?..

Айхарайх, под каким-то предлогом, исчез наутро после откровений Элайн. Он явно задумал нечто дьявольское, готовя встречу терранам, но тут уж Флэндри ничего не мог поделать. По крайней мере Айхарайх не мешал Элайн заниматься ее делами.

Флэндри знал, что флот мерсейцев не успеет добраться до Бетельгейзе к тому времени, когда приземлится эскадра Терры. Да и невозможно было бы скрыть где бы то ни было огромные военные силы так, чтобы их не обнаружили враги. Как надеялась проделать этот фокус Терра, Флэндри и вообразить не мог. Он подозревал, что оккупировать Альфзар будет не слишком большая эскадра… хотя это делало всю затею еще более рискованной.

Напряжение нарастало, часы медленно тянулись один за другим. Элайн шла своим путем, без конца совещаясь с генералом Бронсоном — этого терранина из вооруженных сил Бетельгейзе девушка давно прибрала к рукам. Возможно, он сумеет дезорганизовать местный космический флот в момент вторжения Терры?.. Мерсейские вельможи явно знали все, что было известно Айхарайху; они смотрели на представителей земного человечества с неприкрытой ненавистью, но не делали ни малейших попыток предостеречь Сартаза. Возможно, они считали, что им все равно не прорваться сквозь стену подкупленных капитаном официальных лиц… но куда больше похоже было на то, что Айхарайх предложил им лучший план. И в мерсейцах вовсе не ощущалось того нараставшего ожидания поражения, которое постепенно захватило Флэндри.

Он чувствовал себя так, словно барахтается в паутине, сплетенной гигантским пауком, словно пытается продраться сквозь серые липкие нити, но они заклеивают глаза, душат, и отпихнуть их невозможно… Изможденный, издерганный, Флэндри кое-как протянул два дня.

Он отыскал на карте долину Гуназар. Там никто не жил, это было уединенное, далекое логово ветров и драконов, отличное местечко для тайной высадки — но о какой тайной высадке могла идти речь, если Айхарайх знал все и явно готовился к встрече?

— У нас не слишком-то много шансов, Элайн, — сказал капитан девушке. — По сути, вообще ни одного.

— Но нам остается лишь продолжать. — Элайн выглядела куда более жизнерадостной, чем Флэндри, и как будто даже становилась все веселее с течением времени. Она нежно погладила волосы Флэндри: — Бедный Доминик, нелегко тебе приходится.

Огромный светлый диск опустился за горизонт — закончился второй день, и нынче ночью наступит решительный миг… Флэндри явился в большой конференц-зал и обнаружил, что там почти пусто.

— Где же мерсейцы, ваше величество? — спросил он Сартаза.

— У них какие-то особые дела, — огрызнулся правитель. Сартаз был явно недоволен бесконечными интригами, метущимися вокруг него; он не мог о них не догадываться.

«Особые дела… О всемогущие богц!»

Вошли Элайн и Бронсон и официально приветствовали правителя.

— С вашего позволения, ваше величество, — сказал генерал, — мне бы хотелось продемонстрировать вам нечто весьма важное, что произойдет в ближайшие два часа.

— Да-да, — пробормотал Сартаз и удалился, всей фигурой своей выражая негодование.

Флэндри сел и опустил голову на руки. Элайн мягко коснулась плеча капитана.

— Устал, Доминик? — спросила она.

— Да, — ответил Флэндри. — Я себя чувствую просто отвратительно. Даже думать не могу все эти дни.

Элайн сделала знак рабу, и тот подал кубок.

— Это поможет, — сказала девушка.

Флэндри заметил в ее глазах слезы. Что случилось?..

Он бездумно проглотил напиток. Капитана словно ударили под ложечку, он задохнулся и ухватился за подлокотники кресла.

— Какого черта…

Но влага уже растекалась по жилам — и внезапная легкая прохлада охватила нервы и мозг Флэндри. И такая же легкая нежная прохлада шла от руки Элайн, легшей на лоб капитана — утешающая, нежная…

И дарящая ясность!

Флэндри вскочил. Он вдруг увидел всю нелепость происходящего — всю гротескную абсурдность, всю ужасающую нелогичность нагроможденной лжи!

Империя не могла подвести мощные военные силы к Бетельгейзе так, чтобы об этом не узнала Мерсейя. Просто не могло существовать нового энергетического экрана, о котором Флэндри ничего не слышал. Фенросс никогда не предложил бы такого фантастического плана, как оккупация столицы Бетельгейзе, разве что в совершенно безнадежной ситуации…

И он не любил Элайн. Да, она была храброй и прекрасной женщиной, но он не любил ее.

Но ведь это было. Еще три минуты назад его мучила отчаянная любовь…

Затуманенным взглядом Флэндри смотрел на девушку и прозревал невероятную правду. Элайн кивнула — серьезно, грустно, не обращая внимания на слезы, сползающие по ее щекам. Губы девушки прошептали едва слышно:

— Прощай, самый дорогой…

Глава 4

В конференц-зале установили огромный телеэкран и перед ним — ряды кресел для знатных альфзарцев. Бронсон потрудился также расставить вдоль стен охрану из людей, которым он доверял — длинные ряды сверкающей стали лат и бесстрастных голубоватых лиц; это были фигуры молчаливые и неподвижные, как колонны, поддерживающие высокий потолок.

Генерал нервно расхаживал взад-вперед перед экраном, без всякой надобности то и дело поглядывая на часы. На лбу генерала поблескивали капли пота. Флэндри сидел в небрежной позе; и лишь тот, кто хорошо знал капитана, мог заметить, что он весь — как туго закрученная пружина. Зато Элайн, похоже, совсем не интересовалась происходящим, полностью уйдя в собственные мысли.

— Если это не сработает; то, знаете ли, нас вполне могут и вздернуть, — заявил Бронсон.

— Должно сработать, — равнодушным тоном откликнулся Флэндри. — А если нет, то не один ли черт — вздернут, не вздернут…

Конечно, он слегка кокетничал: Флэндри слишком любил жизнь, несмотря на странную мечтательную задумчивость, иной раз овладевавшую им.

Но вот зазвенели трубы — и их медная музыка, оттолкнувшись от стен, взлетела к загудевшим в ответ стропилам. Все встали навстречу торжественно вошедшим Сартазу и его придворным.

Желтые глаза Сартаза подозрительно обшарили троих терран.

— Вы говорили, что можете показать мне нечто весьма важное, — со скукой в голосе проговорил он. — Надеюсь, это действительно так.

— Это так, ваше величество, — беззаботно ответил Флэндри. Он уже полностью пришел в себя и готов был вновь жонглировать словами и запутывать собеседника. — И это вопрос такой огромной важности, что вам следовало бы знать обо всем уже давно. К сожалению, обстоятельства этого не допустили — как скоро поймете вы и ваши приближенные, — а потому преданному генералу вашего величества пришлось действовать на свой страх и риск, используя всю ту помощь, какую могла предоставить ему Терра. Но наш труд благополучно завершен, и момент обнаружения истины станет одновременно и моментом спасения Альфзара.

— Да уж, хорошо бы, — зловеще сказал Сартаз. — Я вас предупреждаю — всех вас, — что я слишком устал от всех этих шпионов, шныряющих в моих владениях, и от всей той дряни, которая от них исходит. Самое время изгнать зло из системы Бетельгейзе.

— Терра никогда не желала Бетельгейзе ничего, кроме добра, ваше величество, — возразил Флэндри. — И так уж случилось, что мы теперь можем это доказать. Если…

Вновь зазвенели трубы, прервав капитана, и страж возгласил:

— Ваше величество; посол Империи Мерсейи просит аудиенции.

Огромное зеленое тело лорда Корваша с Мерсейи появилось в дверном проеме, пылая золотом и драгоценными огнями. А рядом с ним шел… Айхарайх!

Флэндри потрясенно замер. Если сейчас в игру вступит вот этот противник, весь план просто рухнет. Ведь Элайн выстроила слишком дерзкую и рискованную схему; малейшая случайность может ее разрушить… и грянет гром!

Во дворец никому не дозволялось входить с огнестрельным оружием, но шпаги были принадлежностью парадной формы. Флэндри резко выхватил свистнувший клинок и громко закричал:

— Схватите этих людей! Они хотят убить Сартаза! Золотистые глаза Айхарайха расширились, когда птицеподобное существо поняло, что таится в мозгу Флэндри, Айхарайх открыл было рот, чтобы разоблачить терраннна — но тут же отскочил назад, едва увернувшись от смертоносной стали.

Его собственная рапира мгновенно оказалась у него в руке.

Корваш, посол Мерсейи, тоже выхватил свой огромный меч.

— Уложите его! — кричала Элайн.

Прежде чем изумленный Сартаз успел произнести хоть звук, девушка выхватила станнер, висевший в кобуре на поясе правителя, и одним выстрелом свалила мерсейца на пол.

Быстро наклонившись над послом, Элайн незаметно достала из-за лифа собственного платья крошечный лучевой пистолет и вложила его в руку мерсейца.

— Взгляните, ваше величество, — задыхаясь, сказала она. — У него — смертельное оружие! Мы знали, что мерсейцы что-то замыслили, но чтобы такое!..

Сартаз окинул девушку хитрым взглядом.

— Может быть, нам лучше подождать и выслушать его собственные объяснения? — пробормотал он.

Поскольку раньше чем через час Корваш вряд ли смог бы дать эти самые объяснения, Элайн удовольствовалась своей маленькой победой.

Но Флэндри… глаза Элайн расширились, и девушка нервно, со всхлипом вздохнула, увидав, что капитан сражается с Айхарайхом. Это была самая стремительная и самая опасная из всех дуэлей, какие ей приходилось видеть; фигуры и шпаги двигались так быстро, что невозможно было уловить их движение… они метались по залу, звенела сталь, лилась кровь…

— Остановите их! — закричала девушка и вскинула станнер. Сартаз схватил ее за руку и отобрал оружие.

— Нет, — сказал он. — Пусть продолжают. Я уже много лет не видел ничего подобного.

— Доминик… — прошептала Элайн.

Флэндри всегда считал, что равных ему фехтовальщиков просто не существует, однако Айхарайх оказался достойным противником. Хотя херейониту сильно мешало непривычное притяжение, он все же обладал такой быстротой и четкостью движений, каких терранину до сих пор не приходилось встречать. Его рапира со свистом рассекала воздух, прорываясь сквозь защиту человека, добираясь до лица, до рук, до груди… и при этом херейонит улыбался — улыбался!..

Сейчас ему было мало проку от телепатических способностей. Бой фехтовальщиков — это работа рефлексов, здесь нет времени для осмысления действий. Но, возможно, это лишь давало Айхарайху дополнительное преимущество, освобождая силы для борьбы с притяжением.

Прыжки, столкновения, выпады, парирование… звон и грохот холодной стали, и некогда ощутить горечь близкого конца, и нарастающую усталость… и продолжается танец смерти, а придворные ликуют и веселятся, стоя вокруг…

Клинок Флэндри все чаще достигал цели, кровь стекала по худым щекам Айхарайха, и туника херейонита была располосована на кровавые ленты. План терраннна был предельно простым и единственно возможным сейчас. Айхарайх устанет быстрее, его реакции замедлятся, главное — остаться в живых до того времени!

Он позволил херейониту загнать себя в дальний конец зала — шаг за шагом, отбивая удары стремительного клинка!.. Выпад, ответная атака, уход — вж-жик, клинг! Грохот стали заполнил помещение, а Сартаз следил за схваткой голодными глазами,

Все закончилось в тот момент, когда Флэндри начал уже гадать, увидит ли он еще один восход Бетельгейзе. Айхарайх сделал очередной выпад, и его клинок вонзился в плечо капитана. Однако херейонит не успел еще освободить свою рапиру, как Флэндри вращательным движением выбил ее из руки противника, и острие его шпаги коснулось горла Айхарайха.

Зал словно взорвался — вельможи Бетельгейзе приветствовали победителя.

— Разоружите их! — рявкнул Сартаз. Флэндри глубоко, нервно вздохнул.

— Ваше величество! — сказал он. — Позвольте мне посторожить этого парня, пока генерал Бронсон продолжит наше представление.

Сартаз кивнул. Это было ему вполне понятно.

Флэндри с бешеным весельем произнес мысленно: «Айхарайх, если вы откроете рот — то, что бы ни случилось дальше, я вас убью!»

Херейонит пожал плечами и горько улыбнулся.

— Доминик, Доминик! — вскрикивала Элайн, то смеясь, то плача.

Генерал Бронсон повернулся к девушке. Он был здорово потрясен возможностью поражения.

— Вы не могли бы поговорить с ними? — шепотом спросил он. — Я что-то не в себе.

Элайн кивнула и уверенно шагнула вперед.

— Ваше величество и господа придворные, — сказала она; — Сейчас мы намерены доказать свое утверждение о вероломстве мерсейцев. Мы, представители Терры, узнали, что Мерсейя планирует захватить Альфзар и держать в плену всех вас до тех пор, пока не прибудет эскадра, дабы завершить оккупацию. Для этого они нынешней ночью собирают свои силы в долине Гуназар, в

Борфудиановых горах. Воздушный эскадрон намерен атаковать столицу и дворец…

Она подождала, пока утихнет возмущенный гул, и холодно продолжила:

— Мы не могли раньше сообщить об этом вашему величеству или кому-либо из высших чинов, поскольку шпионы Мерсейи проникли всюду, и мы имели основания подозревать, что один из них умеет читать мысли, а значит — мог прочесть и мысли вашего величества. А если бы им стало известно, что мы знаем об их планах, они бы мгновенно начали действовать. Поэтому мы связались с генералом Бронсоном, который не казался мерсейцам достаточно значимой фигурой, но у которого в распоряжении достаточно сил для того, чтобы справиться с ситуацией. И мы подготовили ловушку для врага. Прежде всего в той долине мы установили телекамеры. С вашего позволения, я покажу вам, что там происходит в это самое мгновение.

Элайн повернула выключатель, и экран ожил: обнаженные скалы и утесы поднимались ввысь, навстречу красным лунам, а в тени заметно было движение. Можно было рассмотреть закованные в броню фигуры, устанавливавшие атомные пушки, и расслышать гул прогреваемых двигателей космических кораблей… и кругом сновали мерсейцы.

Сартаз зарычал. Кто-то из придворных спросил:

— А откуда нам знать, что это не фальшивка?

— Вы сможете позже лично взглянуть на останки, — сказала Элайн. — Наш план весьма прост. Мы заложили там атомные мины. Они управляются по радио. — Элайн показала всем маленькую коробочку-выключатель, соединенную проводом с телеэкраном, и, сверкнула мрачной улыбкой: — Вот это. Возможно, вашему величеству захочется нажать кнопку?

— Дайте-ка… — хрипло буркнул Сартаз. И ткнул в кнопку пальцем.

Бело-голубое адское пламя залило экран. Они увидели, как взорвалась земля, как закачались скалы, как вспухли клубы радиоактивной пыли и, кипя, взлетели вверх, к лунам — а затем экран потемнел.

— Телекамеры разрушены, — тихо сказала Элайн. — Теперь, ваше величество, полагаю, вы пошлете туда разведчиков? Они могут обнаружить достаточно, чтобы подтвердить все, что мы видели. А я осмелюсь предположить, что те, кто держит тайно военные силы на вашей территории, вряд ли могут быть вашими друзьями!

Корваш и Айхарайх получили извещение о депортации — вместе со всеми мерсейцами, еще остававшимися в системе Бетельгейзе, — и Бетельгейзе разорвала дипломатические отношения с их империей, начав переговоры о союзе с Террой. Вечером перед отбытием дипломатов Флэндри пригласил их к себе, на вечеринку. Капитан и Элайн вдвоем встретили гостей.

— Примите мои поздравления, — сухо сказал Айхарайх. — Сартаз в таком бешенстве, что не желает и слушать никаких объяснений. Но я не могу его винить — вы и вправду выставили нас в дурном свете.

— И это при том, что вы сами не лучше! — сердито проворчал Корваш. — Черт бы вас побрал с вашей ложью, Флэндри! Вы же прекрасно знаете, что и Терра держит толпу агентов на Бетельгейзе, и немалые военные силы на необитаемых планетах и астероидах. Это входит в игру!

— Конечно, я это знаю, — улыбнулся терранин. — Но знает ли об этом Сартаз? И вы сами сказали — это часть игры. Ведь не станете вы ненавидеть того, кто обыграл вас в шахматы? Так почему вы решили возненавидеть нас за то, что мы выиграли этот раунд?

— Ну, только не я, — заявил Айхарайх. — К тому же будут и другие раунды.

— И к тому же вы потеряли куда меньше, чем могли потерять мы, — сказал Флэндри. — Новый союз укрепит Терру в достаточной степени для того, чтобы остановить ваши замыслы, по крайней мере временно. Но мы не намерены использовать свою силу для развязывания войны с вами, хотя признаю — могли бы это сделать. Но Империя хочет лишь сохранить мир.

— Потому что не осмеливается воевать, — огрызнулся Корваш.

Терране не ответили ему. Возможно, они подумали о городах, которые никто не станет бомбить, и о молодых людях, которые не будут убиты. А возможно, просто наслаждались своей победой.

Флэндри разлил по бокалам вино.

— За нашу будущую дружелюбную вражду, — провозгласил он.

— И все-таки я не понимаю, как вы это устроили, — сказал Корваш.

— Это сделала Элайн, — сказал Флэндри. — Расскажи им, Элайн.

Девушка покачала головой. Она выглядела сегодня непривычно тихой.

— Валяй сам, Доминик, — пробормотала она. — Это твой спектакль.

— Ну, — начал Флэндри, не слишком огорченный необходимостью говорить, — когда мы поняли, что Айхарайх может читать мысли, мы сначала почувствовали себя по-настоящему бесломощными. Ну в самом деле, как солжешь телепату? Ответ нашла Элайн… придумав, как сообщить ему ложную информацию. В этой системе есть одни наркотик… он называется «сорган», и у него имеется особое свойство. Принявший его верит всему, что слышит. Элайн подсунула мне этот сорган, а потом рассказала сказочку о том, что Терра намерена оккупировать Альфзар. И, конечно, я воспринял все как чистую правду. А вы, Айхарайх, прочли это в моем мозгу!

— Я был в недоумении, — признался херейонит. — Мне это казалось крайне неразумным; но, как вы и сказали, телепату невозможно солгать.

— После этого главной заботой Элайн было оставаться вне досягаемости телепата, — сказал Флэндри. — Вы сами помогли нам, занявшись подготовкой теплой встречи эскадре Терры. Вы собрали свои силы в долине, готовясь расстрелять наши корабли прямо в небе.

— Но почему вы не пошли к Сартазу и не рассказали ему о том, что вам известно… то есть вы думали, что известно? — укоряющим тоном поинтересовался Корваш.

Айхарайх пожал плечами:

— Я же понимал, что капитан Флэндри приложит все усилия и не позволит мне этого, и дискредитирует любую информацию, которую я попытаюсь донести наверх, — ответил он. — Вы и сами согласились, что лучше всего для нас — попытаться самим отразить атаку. Это дало бы нам преимущество в глазах Сартаза; более того, после такого столкновения война между Бетельгейзе и Террой оказалась бы просто неизбежной… ну а если бы Сартаз вовремя узнал о предстоящем штурме, он мог сделать попытку договориться.

— Да, пожалуй, — мрачно согласился Корваш.

— И, конечно, Элайн уговорила Бронсона заминировать долину, — сказал Флэндри. — А остальное вам известна Когда же вы вдруг появились в конференц-зале…

— Чтобы рассказать обо всем Сартазу, когда развязка была уже неотвратима, — вставил Айхарайх.

— …мы испугались, что вы испортите спектакль, ведь для этого нужно было так мало. И пришлось прибегнуть к насилию, чтобы заставить вас молчать, пока игра не закончится. — Флэндри развел руками. — Вот и все, джентльмены.

— Придут и другие дни, — вежливо произнес Айхарайх. — Но я рад, что сегодня у нас мирная встреча.

Вечер благополучно пришел к концу. Когда чужаки собрались уходить, многословно выражая уважение к хозяевам и надежду на будущие встречи (что было вызвано, пожалуй, излишним количеством выпитого), Айхарайх взял руку Элайн в свои костлявые пальцы. Странные золотистые глаза всмотрелись в девушку, и Элайн знала, что херейонит видит все глубины ее мозга.

— Прощайте, дорогая, — сказал он так мягко, что это удивило тех, кто стоял рядом. — Пока есть женщины, подобные вам, — думаю, Терра устоит.

Элайн проводила взглядом высокую фигуру, удалявшуюся по коридору, и глаза девушки заволокли слезы. Странно было думать о том, что враг знал и понимал то, чего никак не мог понять мужчина, стоявший рядом с ней…

ЛОВУШКА ЧЕСТИ

(повесть)

Глава 1

Тот убитый парень на заснеженной планете дал Флэндри первый ключ к разгадке. До этого он знал немного: чудовище сбежало с Конджумара на том, что осталось от его космического корабля после ядерного взрыва; этот остов разбитого корабля мог покрыть расстояние в двадцать световых лет, прежде чем его пилот погиб бы; но, возможно, он никогда и не пересекал траектории Спики в поисках Пристанища.

Проблема — даже для Терранской Империи, которая насчитывала четыре миллиона звезд, — была в том, что пространство радиусом в двадцать световых лет заключало в себе неимоверное количество солнц, а значит, и солнечных систем с их множеством планет!

Флэндри начал действовать. Он разослал столько агентов, сколько можно было отвлечь от выполнения других работ — в приграничных провинциях ужасно не хватало людей, — а в этом случае речь шла о проведении расследования на всех подозрительных планетах в указанном радиусе. Конечно, это был пустой номер. Законы вероятности работали против них. Даже если бы они действительно попали на планету, где притаился беглец, он мог временно залечь на дно.

Флэндри ругался, отзывал своих людей на более срочные задания, и постепенно дело с монстром отошло на задний план. Но не забылось. Прошло два года. За это время он был поедая к Бетельгейзе и научился сопротивляться телепатии. Его угораздило попасть в империю Мерсейи, где пришлось потратить массу усилий на интриги и шантаж, пока он не отыскал подходящую планету (необитаемый террсетроид, приберегаемый в качестве охотничьих угодий для аристократов) и не добрался снова домой, между тем как Терранский космический флот тихо стал строить здесь свою передовую базу (Флэндри сильно интересовало: что, если бы подобное произошло в его собственной системе?). Он отправился в отпуск на Терру, получил приглашение на нескончаемый банкет, устраиваемый семейством Лионидов, провел там три впечатляющих месяца, но в точности не мог припомнить: то ли он соблазнил чью-то неверную жену, то ли она его. Во всяком случае, он был вынужден сражаться на дуэли, поддался соблазну, сулящему преждевременное получение чина контр-адмирала, и вновь принял назначение в провинцию Спики.

Таким образом, в конце концов он оказался на Брае. Еще два месяца назад здешний мир был более или менее независимым. Затем по военным соображениям было форсировано строительство новой базы в этом регионе. Постройка базы планировалась в другом месте, но Брае была предложена правителем провинции. Он считал, что для Брае будет полезно расширение торговли и усиление обороны. Браенский Верховный Собор, который в течение долгого времени сопротивлялся влиянию Терры, пытаясь поддерживать собственные традиции древней культуры и религии, отклонил имперское приглашение, хотя известно, что никто не волен отказываться от имперских приглашений. Его повторили. Снова последовал отрицательный ответ. Правитель провинции настаивал. Брае решила через его голову обратиться к самому императору. Правитель, не желая привлекать внимание к своему способу и методам правления, ввел в действие местные армейские подразделения.

Вот почему Флэндри брел сейчас среди руин под красным карликовым солнцем. Небо было затянуто плотными облаками, ронявшими редкие снежинки, похожие на капли крови. Он руководил обычными в таких случаях действиями: изучать и расследовать, еще изучать, еще допрашивать, до тех пор, пока диссиденты не будут выявлены и изгнаны, а добропорядочные граждане ив втиснуты снова в привычные рамки. Но когда грохотал бластер, он несся на звук стрельбы, как будто в этом было его спасение.

— Сэр! — крикнул сержант из его группы. — Сэр, не туда… там снайперы, террористы, обождите!

Флэндри перепрыгнул через обломок стены, зигзагом пересек грязную улицу и спрятался позади сбитого флайера. Его собственный автомат вышел из строя и болтался без толку; он настороженно вглядывался в пейзаж. На маленькой площади перед ним расположился отряд имперских космических пехотинцев. Они, должно быть, вели обычное патрулирование, когда по ним стали стрелять из окружающих домов. Военные среагировали с тигриной свирепостью. Их ответные трассирующие стрелы вылетали из обоймы почти одновременно с выстрелом, оставляя за собой ионный хвост, тянувшийся к фасаду враждебного дома. В следующий момент снарядом из ручного гранатомета всю переднюю часть дома разнесло на куски. Отряд атаковал, не дожидаясь, пока рассеется дым от взрыва. Осколки сыпались на головы, громко звякая о шлемы.

Флэндри направился к площади. Он уже научился понимать, почему реакция солдат была столь яростной: таков неизбежный ответ на партизанские действия.

Он склонился над раненым. Это был молодой широкоплечий парень африканского происхождения; его кожа уже посерела. Он рефлекторно сжимал магнитную винтовку (а может, последним конвульсивным и неосознанным движением он хотел нащупать материнскую грудь, чтобы припасть к ней умирающим ртом?), уставившись в никуда сквозь лягушачьи очки шлема, напоминающего панцирь черепахи. Он еще не умер. Кровь пузырилась, вытекая из рваной раны в животе и капая на грязный снег. Под тусклым солнцем она выглядела черной. Флэндри поднял взгляд: его команда была рядом, но их тоскливые лица были повернуты в направлении выстрелов и взрывов. Эти ребята тоже были пехотинцами.

— Отправьте его в госпиталь, — сказал Флэндри.

— Бесполезно, сэр, — отозвался сержант. — Он умрет раньше, чем мы доберемся. У нас нет с собой ни оборудования для оживления, ни установки для поддержания функций организма до того, как ему вставят новые кишки.

Флэндри кивнул и наклонился к умирающему.

— Могу ли я чем-нибудь помочь тебе, сынок? — спросил он как можно мягче.

Полные губы раздвинулись, обнажив белизну сверкающих зубов.

— А-а-а, — он задыхался, — это он, в Ухунху, он знает, — его глаза закатились. — Ай! Они говорят, не встревай. Не давай вербовщикам уговорить тебя… чертова Империя… даже чтобы стать настоящим воином, не смей записываться… разве свободу дадут рабовладельцы, спрашивал он в Ухунху. Он и его учение… вот что мы должны знать, понимаешь? — рука парня вцепилась в руку Флэндри. — Ты понимаешь?

— Да, — сказал Флэндри. — Все в порядке. Поспи немного.

— Ай-ай, взгляни туда, на нее, она усмехается…

Против воли Флэндри посмотрел наверх. Его поразил вид замерзшего фонтана, покрытого ледяными сосульками. В центре его высилась стройная колонна, увенчанная статуей обнаженной девушки. Она была не совсем человеком: у нее были слишком длинные ноги, и хвост, и сумка, как у кенгуру, и гладкий мех, но Флэндри нечасто доводилось видеть столь прелестную грацию, запечатленную в металле; она напоминала о весне и первом трепетном поцелуе в тени тополей. Побледневший солдат закричал:

— Оставь меня, оставь, ты, наверху, оставь меня! Хватит усмехаться! Да, я записался… чтобы узнать, как освободить Ньянзу, ты слышишь, не пей мою кровь так быстро. Я не виноват, что увеличил число рабов. Я тоже хотел свободы! Вынь из меня свои зубы, красотка… мама… мама, не ешь меня, мать…

Вскоре он умер.

Сэр Доминик Флэндри, капитан разведывательного корпуса Терранского космического флота, сидел на корточках под фонтаном рядом с покойником, пока пехотинцы разносили в щепки еще один или два дома для верности. Наконец рота вооруженных до зубов пехотинцев перезарядила винтовки, заученными движениями напоминая кукол. Из окна дома на другой стороне площади пронзительно зазвучал какой-то струнный инструмент; Флэндри не знал браенского звукоряда, музыка могла быть и заупокойной песней, и вызовом, и балладой, или зашифрованным сигналом.

Он наконец спросил:

— Кто-нибудь знает, откуда этот парень? Команда молчала.

— Он откуда-то из колоний, сэр, судя по акценту, — подал голос один рядовой. — Мы многих берем, вы знаете.

— Поговори мне, — оборвал его Флэндри. Он задумался ненадолго. — У него, конечно, должны быть документы.

Его задача вдруг изменилась. Сейчас ему нужно было оставить вместо себя замену и выяснить, где жил убитый. Делать все придется самому, настолько не хватает персонала. Бред парня мог означать или очень много или ничего. Вероятнее всего — ничего, но слой цивилизации в этих краях был слишком тонок, звезды склоняли к варварству, вокруг простиралась империя Мерсейи, а за ней — огромная, не нанесенная на карты галактическая ночь.

Он сначала и не думал о монстре, ему просто было одиноко среди этих ребят, и он рад был бы отправиться на индивидуальное задание. Должно быть, это тепленькое местечко, раз там прижились африканцы.

Он вздрогнул, поднялся на ноги и покинул площадь. Отряд тащился рядом, их стволы уставились в жидкое голубое небо. Вслед им продолжала улыбаться девушка на фонтане.

Глава 2

Планета была в пяти парсеках от Брае. Третья в системе ничем не примечательного карлика класса F5, официальное название — Ньянза, она была колонизирована каких-то пятьсот лет назад, во время распада Галактического Содружества. В сферу влияния Империи вошла около ста лет назад, несколько попыток переворотов не увенчались успехом, сейчас здесь был только резидент, что свидетельствовало об относительном спокойствии в этом незначительном и мало посещаемом мирке. Население достигло десяти миллионов человек — вот и все, что содержалось в банке данных о планете Ньянза.

Он просмотрел все материалы после того, как установил личность убитого парня. Томас Умболу, девятнадцати лет, рожденной свободным член общины Джарново на Ньянзе, иждивенцев нет, личных обязательств нет, на верность кому-либо не присягал, религия — вариант христианства, рост 1,82 м, вес 84 кг, группа крови 0+. Его послужной список был чист, но и срок службы невелик — всего один год. Обычная перед зачислением на службу гипнопроверка показала отсутствие серьезных отклонений; но, конечно, это ни о чем не говорило с тех пор, как техника глубокого кондиционирования стала общепринята, превратившись лишь в дополнительную бюрократическую процедуру.

Флэндри взял скоростной флиттер и покинул Брае. Вынужденная праздность путешествия была достаточно долгой и остро напомнила ему, что он уже несколько недель не имел женщины. В обычное время он часто посещал гимнастический зал. Занятия навевали скуку, зато тело было в отличной форме, что не раз спасало ему жизнь и упрощало поиски партнерши для постели на таких нежных планетах, как Терра.

Когда робот-пилот доложил, что они приближаются, он стал переодеваться: униформа офицера разведки допускала разные вольности; и Флэндри пользовался этим больше, чем другие. После должного размышления он облачил свое длинное тело в павлинье-синюю тунику с белыми перекрещивающимися ремнями, навесил столько золотых шнуров, сколько допускали правила, надел красный шарф и подходящие пистолеты — нидлер, стрелявшие иглами, и бластер, переливчатые брюки и мягкие черные ботинки из натуральной бычьей кожи. Затем он набросил ярко-красный плащ на плечи, а на тщательно причесанную голову надел флотскую фуражку с крылышками. Обозревая себя в зеркале, он видел худое, загоревшее под кварцевой лампой лицо, серые глаза, волосы и усы темного шатена, прямой нос; высокие скулы — да, последняя плазмокосметическая операция сделала его лицо слишком красивым, но не переделывать же все снова. Он взял в рот сигарету, нашел наиболее элегантный угол наклона, закурил и пошёл к своему пилотскому месту. Хотя его участия в пилотировании сейчас не требовалось.

Ньянза сверкала перед ним. Никогда в жизни он не видел более чистой и прекрасной синевы, перечеркнутой белыми облаками, содрогающейся от гигантских сполохов северного сияния. Он заметил две луны: меньшая была ближе, та, что побольше, — дальше. Он нахмурился. Где же материки? Его робот установил радиоконтакт, и на экране появился молодой человек с лицом европейского типа. На нем была рубашка с короткими рукавами.

— Капитан Доминик Флэндри, Имперская разведка, просит разрешения на посадку.

Иногда он спрашивал себя, что бы стал делать, услышав категорическое «нет» в ответ на свой вежливый запрос. Человек на экране широко разинул рот:

— О-о… уже?

— Хм? — сказал Флэндри, но одернул себя и ответил глубокомысленно: — Да, естественно.

— Но только сегодня, сэр! — бубнили с экрана. — Как, мы даже не догадались еще послать курьера — это был такой кошмар! — О, слава Богу, вы здесь, сэр. Вы сами увидите, на Алтле — на всей Ньянзе — нет такого технаря, который не был бы готов жизнь отдать за его величество!

— Я уверен, его величество будет чрезвычайно доволен, сказал Флэндри. — Но с вашего позволения, как там у нас с сигнальными огнями? — После паузы раздалось несколько щелчков и корабль стал стремительно снижаться. — Эй, между прочим, куда вы дели свои континенты?

— Континенты?!

— Ну да, континенты — такие большие грязные места, чтобы сделать посадку.

— О, сэр, конечно, я знаю! — диспетчер весь подобрался. — Мы тут в Городе не дикари. Я сам бывал на Спике.

— Ну а если бы и нет, что тут такого? — пробормотал задумчиво Флэндри, больше интересуясь акцентом парня. Неисчерпаемые варианты англик — колониальных диалектов английского — были его хобби.

— Что до континентов, сэр, я думал, вы должны знать. На Ньянзе их нет. Алтла — всего лишь остров средних размеров. И вообще здесь только скалы и рифы. Они уходят под воду во время прилива на глубину, которая меняется почти вдвое в зависимости от расстояния до Лоа..

— Да-да, я знаю, — сказал Флэндри успокаивающе. — Я вас просто проверял.

Он отключил связь и задумался. К черту эти жалкие справочники для пилотов! Нужно было слетать за подробной информацией на Спику. Если бы вместо радио изобрели наконец суперскоростную связь, опережающую свет! На прямые контакты между планетами требуются дни, недели и месяцы. Из-за этого каждая система в культурном отношении развивается по-своему, варится в собственном соку годами. Незаметно, пока не выплеснется наружу, нарастает местный феодализм — неизбежно, хотя и в рамках имперской структуры. Но все равно каким-то образом все это послужит цивилизации, когда Долгая Ночь настанет.

Космопорт походил на десять тысяч других малых пристаней: гравитационное ограждение, поле я несколько служебных зданий — вот и все. За ангарами с западной и южной стороны Флэндри видел зелень ухоженного леса. На востоке виднелись шпили маленького старинного городка. В северном направлении почва шла под уклон, заканчиваясь зарослями травы и россыпью гальки, пока не упиралась в белую линию прибоя и невозможно синий океан. Небо было немного темнее, чем на Терре, — в воздухе меньше пыли, рассеивающей свет, — и безоблачное, голубоватое солнце яростно слепило глаза. Сейчас здесь стояло лето: Алтла лежала на широте 35 градусов в Северном полушарии планеты, размерами напоминающей Терру, но с наклоном оси в 21 градус. Воздух казался прохладнее, чем был на самом деле, из-за свежего ветра, пахнувшего солью, а благодаря сильному ультрафиолетовому излучению солнца к нему примешивался потрясающий запах озона.

В общем, Флэндри скоро пожалел, что вырядился таким пижоном. Он с отвращением смотрел на шорты, блузу и кепку начальника космопорта. Этому блондину, также европейского типа, явно было в них вполне удобно. Мрачное утешение Флэндри нашел, рассудив, что этот комфорт был чисто физического свойства.

— Начальник порта Хайнц фон Сондербург, сэр, к вашим услугам. Естественно, никакого карантина; имперский рыцарь не нуждается. Ах, за вашим багажом присмотрят, капитан… Флэндри? Конечно. Весьма польщен. Я связался с ее превосходительством. Счастлив доложить, что вам будут оказаны положенные официальному лицу знаки гостеприимства. Иными словами, мы в Городе сделаем для вас все, что в наших силах…

— Ее превосходительство? — спросил Флэндри, когда они были уже в воздухе.

— Я неправильно выразился? — фон Сондербург нервно потер руки. — О, дорогой, я очень сожалею. Это такая изолированная планета — так редко появляются возможности… Поверьте, сэр, мы только внешне такие неотесанные. В Городе, по крайней мере, царит просвещенный передовой дух абсолютной лояльности по отношению к Империи, которая…

— Я подумал всего лишь о том, что в случае, подобном вашему, когда единственные терране на планете — это резидент и его семья, стоило бы назначить мужчину на этот пост.

Флэндри посмотрел вниз. Это был старый город, как будто случайно выросший на уступах скал, с крутыми улочками, заполненными пешеходами, машин и флайеров было немного.

Кругом, однако, виднелись большие, современно оборудованные и полные судов доки. Он обнаружил все — от пластиковых пирог до гигантских подводных лодок В основном суда были парусные, что говорило о неторопливой эстетически-ориентированной культуре, но их совершенные в смысле гидродинамики линии свидетельствовали о том, что практической эффективности также придавалось большое значение. Мощный буксир покидал залив с длинным хвостом нагруженных барж. Широко использовался воздушный транспорт. В другом месте Флэндри узнал комплекс больших, перерабатывающих морскую воду насосных станций с примыкающими фабриками. Двухкорпусное грузовое судно разгружало тюки — с морской травой? — очевидно, для завода пластмасс. «Итак, — подумал он, — большая часть жителей Ньянзы занимается рыболовством, охотой и хозяйничает в океане, покрывающем всю планету; сырье поступает на этот единственный остров, который снабжает металлами, химическим топливом, синтетическими стройматериалами и смолами, и стеклом, и волокнами, и машинами». Флэндри был достаточно знаком с пелагической, или морской, культурой; в наиболее перенаселенных мирах все чаще возвращались в конце концов в родную водную стихию. Но эти здесь сразу начали как моряки. Могло получиться интересное общество…

Голос фон Сондербурга привлек его внимание:

— Ну конечно, несчастный мастер Баннерджи был мужчиной. Я просто ссылаюсь на его, э-э… вдову, бедную леди Варвару. Она — урожденная Эйре, ну, вы знаете — Эйрсы из Антарктики. Она перенесла свою утрату как подобает представителям настоящей имперской аристократии; да, мы можем гордиться, что нами управлял последний муж леди Варвары Эйре Баннерджи.

Флэндри построил фразу так, чтобы сохранить иллюзию своей осведомленности:

— Известно точное время его смерти?

— Нет, сэр. Вы можете попытаться узнать в городской полиции, но боюсь, Даже они не имеют точной информации. Это случилось прошлой ночью, он уже отдыхал. Видите ли, сэр, у нас нет ваших передовых полицейских методов. Удар гарпуна — ох, что за способ найти последний покой, — фон Сондербурга тихо передернуло.

— Орудие убийства не нашли? — бесстрастно осведомился Флэндри.

— Нет, по-моему, сэр. Убийца принес его с собой, знаете, такой… портативный. Он, должно быть, забрался по стене, используя ботинки с вакуумными присосками или перекидной крюк, чтобы зацепиться за подоконник и… его превосходительство крепко спал, а его супруга предпочитала отдельную спальню. Само собой разумеется, сэр, убийца не проходил через дом, чтобы добраться до уединенной комнаты мастера Баннерджи. Все слуги — урожденные технари, а ни один технарь никогда и помыслить бы даже…

Перед их взором возник дворец резидента, окруженный английским садом. Постройке было лет семьдесят пять, но металл и тонированный пластик этой надменной архитектуры по-прежнему составляли вопиющий контраст с массой дешевых многоквартирных домов рядовой застройки. Когда аэрокар приземлился, Флэндри заметил, что население Города в основном представлено людьми европейского типа, со смуглой кожей. Толпы их заполняли улочки, звенящие детскими голосами; толстые растрепанные женщины торговались, возбужденно размахивая руками; те из мужчин, что не работали на производстве, сидели в неприглядных унылых магазинчиках. На посту возле дворцовых ворот стояли двое местных полицейских в шлемах и защитных жилетах. Это были высокие африканцы, без задержки пускавшие в ход электрические дубинки шокового действия в случае проявления неуважения к законной власти.

Внешность леди Варвары также напоминала о европейском происхождении, хотя примесь китайской крови в родословной Эйрсов проявлялась в ее темных волосах и тонкокостности. Само совершенство, она предстала перед Флэндри в простом белом траурном платье на фоне стереопортрета своего мужа в полный рост. Харри Чандра Баннерджи был маленьким терранином средних лет, с коричневой кожей и мудрыми глазами; без сомнения, типичный законопослушный, совестливый, суетливый служака, чьи мечты о рыцарстве умирали медленно день за днем. А сейчас он и сам был убит.

Флэндри склонился над хрупкой рукой леди Варвары.

— Ваша честь, — сказал он, — примите мое самое сердечное сочувствие и даруйте мне прощение за то, что я вторгаюсь к вам в момент такой утраты.

— Я рада, что вы пришли, — прошептала она. — Так рада. Ее потрясающая искренность чуть не заставила Флэндри позабыть о великосветских манерах. Он сделал шаг назад, снова согнувшись в ритуальном поклоне:

— Вы можете больше не беспокоиться, ваша честь. Позвольте мне снестись с властями.

— С властями! — се голос зазвенел и отозвался эхом в тонких стенках нескольких хрустальных сосудов явно тегеранского происхождения. Хотя в целом интерьер, полный прихотливой игры линий, был выдержан в стиле, который приобретало искусство, веками развивавшееся вдали от терранской цивилизации. — Какими властями? С вами есть люди?

— Нет.

Флэндри огляделся вокруг: комната, вытянутая в длину, с низким потолком. Вышколенный дворецкий бесшумно поставил графин и фужеры возле стеклянной трельяжной стенки, обращенной в сад. Затем он вышел, оставив их, как казалось, наедине. Флэндри достал сигареты, перевел взгляд на женщину и вопрошающе поднял брови. Он видел, что она моложе его.

Ее бесцветные губы сложились в улыбку.

— Благодарю вас, — сказала она так тихо, что он почти не услышал..

— А? За что, ваша честь? Боюсь, мое присутствие — сомнительное удовольствие.

— О нет, — отозвалась она.

Она приблизилась. Ее поведение было не совсем естественным: то слишком дружелюбным и спокойным для недавней вдовы, то внезапно и резко каким-то диковатым. «Большая доза мистицина, — догадался он. — Совершенно в духе представителей высшего класса Империи: воздвигать стены из химии, чтобы справиться с горем, или страхом, или… А что ты делаешь, когда стены рушатся?» — подумал он.

— О нет, — повторила леди Варвара. Она говорила быстро, на повышенных тонах. — Возможно, вы не понимаете, капитан. Вы — первый терранин, которого я вижу, не считая мужа, впервые за… сколько же лет? Около трех ньянзанских лет, это почти четыре терранских. И потом, это были краснолицые военные посланники с обычными проверками. Кого мы видели кроме них? Губернатор Города и его офицеры делали несколько звонков вежливости в год. Морское начальство тоже обязано было навещать нас, вы понимаете, и не для того, чтобы снискать любовь или получить привилегии — просто потому, что было бы ниже их достоинства не соблюдать формальностей. Их достоинство! — ее щеки пылали.

Она стояла вплотную к нему, глядя снизу вверх, сжав кулаки так, что кожа на суставах пальцев натянулась, придавая им сходство с птичьими лапками.

— Как бы вы себя чувствовали, если бы вас вынудили терпеть присутствие незваного гостя?

— Итак, Империя непопулярна здесь? — пробормотал Флэндри.

— Я не знаю, — утомленно отозвалась она. — Право, не знаю. Все, что я знаю, — единственные люди, которых мы видели регулярно, наши единственные друзья — о Господи! Друзья! — были неотесанные простолюдины, мозгляки.

— Кто, моя госпожа?

— Это здешние горожане — технари. Розовощекие. Зовите их, как хотите. Как этот маленький жирный фон Сондербург. — Она снова вскрикнула: — Знаете ли вы, капитан, что значит общаться только с низшими классами? Это накладывает отпечаток и на вас. Ваша душа становится сальной. Фон Сондербург сейчас… всегда заискивал перед Харри Чандрой… он ни разу не прикурил сигару в моем присутствии, не спросив моего разрешений, причем в самой тяжеловесной форме — в одних и тех же выражениях, я слышала их миллион раз, хоть вой: «Моя госпожа не возражает, если я закурю?» — Варвара кружила вокруг него. Ее обнаженные плечи вздрагивали. — «Моя госпожа не возражает? Моя госпожа не возражает?» И вот вы пришли, капитан. Клянусь, ваши легкие все еще заполнены воздухом Терры… вы пришли и вынули портсигар, и приподняли брови — вот так! Ничего более. Жест, которым мы все пользуемся дома. Обычай, предполагающий, что у меня есть глаза, способные видеть вас, и разум, чтобы знать, чего вы хотите. Добро пожаловать, капитан Флэндри, будьте как дома! — она схватилась за решетку стенки обеими руками и уставилась в сад. — Вы с Терры, — прошептала она. — Я приду к вам ночью, в любое время, прямо сейчас, если хотите, просто потому, что вы терранин.

Флэндри постучал сигаретой о ноготь большого пальца, зажег ее и глубоко затянулся. Он глянул в печальные карие глаза Харри Чандры Баннерджи и Произнес про себя: «Прости, старина. Я не кладбищенский вор и сделаю все, что смогу, чтобы избежать этого, но моя работа требует такта. Ради Империи и Расы!»

— Мне жаль, что я появился не вовремя, вы так утомлены, ваша честь, — сказал он. — Конечно, я сделаю все возможное, чтобы вас приняли в Управлении провинции, и если вы хотите вернуться домой…

— После всех этих лет, — пробормотала она, — кого я там знаю?

— А-а… могу я предложить моей госпоже немного отдохнуть? Сигнал внутренней связи спас их обоих. Варвара нетвердо произнесла: «Слушаю», и притяжение между ними исчезло. Раздался голос дворецкого:

— Прошу прощения, мадам, но я получил известие о прибытии одной известной здешней персоны. Просить перенести встречу?

— О… я не знаю, — ответила Варвара безжизненным тоном. Она не смотрела на Флэндри. — Кто это?

— Леди Тесса Хурн, мадам, сиятельная владычица Литтл Скуа в Джарново.

Глава 3

Когда они достигли Зурийского Течения, вода, которая до этого была совершенно синей, окрасилась пурпуром и покрылась пеной, сверкавшей как снег.

— Здесь, за Железной Отмелью, течение поворачивает на север и уходит дальше, мимо Рифов Скорби, — заметила Тесса Хурн. — Это прибавляет нам несколько узлов скорости. Хотя нам веда некуда спешить, не так ли?

Флэндри, прищурясь, глядел на здешний неправдоподобный горизонт через темные контактные линзы. Солнечный свет дробился и множился мириадами маленьких смеющихся волн.

— Видимо, цвет зависит от планктона, — сказал он.

— От планктоноподобных организмов, — поправила Тесса. — Мы не на Терре, капитан. Но, да — этим питается макрель, тем — рачки, а мы используем и то и другое. — Она указала рукой: — Вон там флаги с полосами Дилоло, поделенные на четыре части, это рыбачьи лодки принца Акуанта.

Глаза Флэндри слепило от солнца, и он едва различал суденышки в этом немилосердном сияний. Как только ветер спал, на корабле Тессы Хурн заработал вспомогательный двигатель, и теперь над ними не было тени, которую давали большие паруса. Парусиновый тент был растянут над палубой, и мускулистые матросы, похожие на выточенные из черного дерева статуи молодых богов, растянулись под ним. Иногда оттуда раздавались жуткие звуки волынки. Терранин много бы дал хотя бы за часть этой тени. Но Тесса Хурн стояла здесь, на Корме, и он должен был не ударить в грязь лицом. Это было своего рода состязание в выносливости, и все преимущества были явно на ее стороне.

— Ваши люди тоже здесь рыбачат? — спросил он.

— Немного, — она кивнула. — Но в основном мы из Джарново плаваем на запад и на север, охотимся с гарпунами на морских чудовищ. Ха, эти бледнокожие никогда не могут быстро загарпунить зверя, если он больше их корабля; да и задора у них маловато. Есть и другие занятия — Тчака Крюгер, например, выращивает бобовые водоросли на небольшом участке в Малых Саргассах. Должна заметить, у нас не только простолюдины, но и некоторые прирожденные капитаны вынуждены бродить по отмелям в поисках раковин или нырять за моллюсками на дно. Еще у нас есть плотники, ткачи, инженеры, медики, машинисты — все профессии, какие надо; а еще разные фигляры, и мимы, хотя большая часть представлений дается бродячими актерами. Они приплывают сюда на лодках — бездарный сумасшедший народец, — появляются, когда им в голову взбредет, — она передернула плечами. — Командор может перечислить вам все профессии, если хотите, начальник.

Флэндри посмотрел на нее скорее с озабоченностью, чем с удовольствием. Он не понял пока, как она к нему относится: было ли это презрением или всего лишь ненавистью?

Почти все моряки на Ньянзе были африканцами по происхождению. Это означало, что в прошлом, когда еще существовали более или менее чистые расы, примерно три четверти их предков были негроидами. В этом мире света, активность воздействия которого была несравнима с терранской и ещё более усугублялась отражением от водной глади, произошел естественный отбор в пользу людей с темным цветом кожи; здесь, вне Города на Алтле, светлая кожа сразу выдавала чужака. В мелочах игра генов проявлялась довольно разнообразно, но курчавые волосы, широкие носы и полные губы составляли основу генотипа, хотя было и множество исключений. У Тессы были сильно вьющиеся, мягкой шапкой окружавшие голову волосы, широкие ноздри и лицо с высоко изогнутыми бровями, переносица была с горбинкой. Если бы не взгляд, полный врожденной надменности, лицо ее было бы чрезвычайно красиво. В остальном она была еще большим совершенством: почти такая же высокая, как Флэндри, полногрудая, с тонкой талией и мускулистая, как сиамская кошка. Золотой медальон у нее на лбу свидетельствовал о высоком положении, на поясе висел нож, а за спиной неизменно — акваланг… Он, впрочем, не скрывал достоинств ее фигуры. Но даже одетая, когда в перьях, мантии и радужном плаще она входила в резидентский дворец, Тесса являла собой воплощенный вызов.

«Хотя, — подумал Доминик Флэндри, — слово «сногсшибательный» имеет два значения. И я не намерен пасовать перед сиятельной владычицей Литтл Скуа».

Он осторожно спросил:

— А технари, откуда они родом?

— А, эти, — легкая усмешка мелькнула на ее красивых губах. — Видите ли, когда Ньянзу начали заселять, на Алтле народу все прибывало, места стало не хватать, поэтому люди начали осваивать океан. Это обеспечивало такой достаток, что вскоре мало кто хотел работать на земле. Поэтому образовалось довольно много вакансий и — о! — Ньянза просто закишел всяким сбродом. Большинство приехали с Дойчвельта, так уж получилось. Когда их стало слишком много — а они еще и размножались, — мы перекрыли им кислород, чтобы они не смели становиться моряками, у них начинались кожные болезни, а Алтла — небольшое пространство.

— Я думаю, они могли бы приобрести влияние на планете, что в случае коренных улучшений…

— Нет, капитан. Алтла и ее окрестности находятся в совместном владении настоящих представителей ньянзанского народа. Технари всего лишь наемники. Хотя, сказать но правде, они ловко управляются с финансами, и на их банковских счетах часто больше денег, чем у многих капитанов судов. Вот почему мы запрещаем им быть судовладельцами.

Флэндри оглядел себя. Он избегал носить заурядную униформу. Его костюм состоял из сшитых на заказ блузы, брюк, офицерского пояса, а также фуражки с крылышками и сияющей эмблемой Империи. Но он не мог отрицать того очевидного факта, что культура, которой он сам принадлежал, имела больше сходства с культурой мозгляков-технарей. Тем не менее, если имперский агент зачастую вызывал к себе ненависть, позволить себе быть презираемым он не мог. Посему Флэндри приподнял бровь («Сардоническое выражение номер 22-С», — подумал он при этом) и сказал, растягивая слова:

— Понятно. Вы боитесь, что, как существа более разумные, они в конце концов завладеют всеми кораблями на планете?

Благодаря гладкой, лоснящейся черной коже было незаметно, Вспыхнула ли она, но ее губы плотно сжались, а рука легла на нож. Он подумал, что от морского дна его отделяет немногое — стоит ей подать знак команде. Наконец она воскликнула:

— Что же, на Терре появилась новая мода — оскорблять хозяйку? Вы же сами отлично понимаете, что речь идет не о врожденных способностях, а о приобретенном искусстве. Мозгляки от рождения культивируют обращение с деньгами. Но кто из них может справиться с корабельными снастями или хотя бы назвать морские пути? Вы-то сами — можете?

Хотя Флэндри умышленно задал ей этот вопрос, продолжать в том же духе он отказался.

— Ладно, — сказал он, — Империя старается уважать местные законы и обычаи. Только вопиюще нецивилизованная практика недопустима.

Это уязвило ее, она взяла себя в руки. Большинство жителей колоний болезненно воспринимали свою изоляцию от основного русла развития Галактики. Они не отдавали себе отчета в том, что их сообщества совсем не были отсталыми в определенных отношениях — часто они были даже здоровее — почему так происходило, неизвестно; ответ на это лежал где-то в глубинах человеческого подсознания. Но сам факт можно было использовать.

Достаточно разозлив ее, Флэндри закончил холодно:

— И, конечно, Империя не станет терпеть предательских заговоров.

Тесса Хурн ответила ему напряженным голосом:

— Капитан, здесь нет заговоров. Свободнорожденные честны даже с врагами. Вы сами прибегаете к лукавству. Чтобы увидеться с вами, я оказалась на Алтле, возвращаясь домой из Коааля, и посетила дворец ради соблюдения придворного этикета. Когда вы попросили о поездке в Джорново, я согласилась: ведь у нас не принято отказывать в таких случаях. Я отлично понимаю, почему путешествие со мной для вас предпочтительней, чем час-другой полета: вы хотели составить представление обо мне и шпионить за мной. Вы не были честны, имея собственные резоны для посещения моей страны, — она уже почти рычала на него. — Эти мозгляцкие методы! Но вряд ли ваша миссия увенчается успехом, если вы будете ориентироваться на мозгляков и тех, кто им сочувствует!

Она вынула нож, взглянула на него и снова бросила в ножны. Внизу на юте команда зашевелилась, движениями их тела напоминали пантер. Стало так тихо, что Флэндри отчетливо слышал и ровный шум, с которым нос судна резал волны, и их плеск о корпус корабля, и скрип перекладин высоко над головой.

Он прислонился к фальшборту и осторожно произнес:

— Я стремлюсь в Джарново из-за одного парня, который умер, держа меня за руку. Я хочу найти его родителей. — Он предложил ей сигарету и взял сам, когда она отрицательно покачала головой. — Но дело тут не в моих личных симпатиях. Имперская казна не бездонна. И, кстати, раз уж мы так откровенны, именно по этой причине я едва ли в состоянии пригласить кого-нибудь даже к себе в гости. — Он выпустил струйку дыма, почти невидимого в потоках света. — Может быть, вы и не станете устраивать заговор у кого-то за спиной, леди. Хотя, если вдуматься, кому нужно устраивать заговор у кого-то под носом? Тем не менее на Ньянзе зреет что-то ужасное. Тот парень не записался добровольцем, когда имперский вербовщик обещал ему деньги в славу; он взялся изучать современную военную технику с мыслью обратить ее потом против Империи. А умер он, лежа на затоптанном снегу, подстреленный патриотом, за которым он сам охотился. Кто увлек этого молодого человека на смерть, сиятельная госпожа? И кто взобрался по стене и убил гарпунен безобидного маленького одинокого чиновника, когда он спал? Еще спрошу вас: кто послал этого тихого убийцу и почему? Да, все это отвратительно. Я думаю, вы оцените мои усилия, направленные на то, чтобы очистить вашу планету от этой грязи.

Тесса прикусила губу. Наконец, стараясь избежать его испытующего взгляда, она сказала:

— Я не разбираюсь в таких делах, капитан. Не стану высказываться против вашей Империи, пусть мои мысли останутся при мне, но ваша правда — мы не особенно страдали, не больше, чем резидент; и некоторые налоги…

— Были, без сомнения, выше, когда каждая нация сама обеспечивала свою собственную безопасность, — подхватил Флэндри — Да, на такие планеты, как ваша, мы назначаем одного-единственного человека. На самом деле мы бы хотели иметь здесь больше людей, потому что достаточный штат полицейских может предотвратить любые беспорядки до того, как они перерастут во что-то большее. И мы могли бы искоренить пережитки грубого варварства, оставшиеся от прежних времен независимости…

Опять она ощетинилась, и Флэндри торопливо попытался успокоить ее:

— Нет, пожалуйста, я не хотел вас оскорбить. Ньянза, в общем-то, всегда была совершенно гуманной планетой. Если вы не используете все эти последние технологические поделки, то лишь потому, что они бесполезны в условиях вашей культуры, а не потому, что забыли известное вашим предкам. Моих инженерных познаний вполне хватает, чтобы видеть: эти ваши странные паруса — чудо аэродинамики, я уверен, что параболоидный кливер использует эффект Вентури преднамеренно. Я уже почти вижу, как буколические поэты при дворе восторженно превозносят ваш образ жизни… Боюсь, правда, их сразу замучает морская болезнь, если они вкусят его, но, Впрочем, это к делу не относится… Вот почему, — закончил он спокойно, — я немного больше симпатизирую Харри Чандре Баннерджи — который суетился, находил выгодные межсистемные контракты для ваших амбициозных молодых людей, строил волнорезы, заказывал вакцины, и никогда не допускался в ваши клубы — больше, чем, прошу прощения, вам.

Она посмотрела в сторону, на кипящую белоснежной пеной и пурпуром воду, и сказала очень низким голодом:

— Никто не звал сюда Империю.

— Не одна, так другая, нашелся бы кто-нибудь еще. Терранская Имцерия первая утвердилась в этом регионе. Мерсейский Ройдхунат был бы более требовательным хозяином — хотя бы потому, что они до сих пор сильны, воинственны, добродетельны и, в общем, неподкупны, в то время как Терра, напротив, позволяет событиям развиваться естественным путем.

Эти слова привели ее в полное изумление, как он и ожидал.

— Пока что Империя защищает свои границы, как бы Терру саму не атаковали из космоса, поэтому мы намерены оставаться. Я бы не советовал некоторым молодым горячим ньянзанским головам пытаться выходить с гарпуном на космические дредноуты. А тот, кто провоцирует подобные доблестные безумства, является вашим врагом, также как и моим.

Ее глаза, устремленные на него, были полны грусти. После долгого молчания она спросила:

— Капитан, вы когда-нибудь плавали под водой?

— Кажется, я не сказал ничего, что располагало бы к шуткам? — спросил он, сбитый с толку.

Он говорил наполовину искренне, наполовину играя, не отдавая себе отчета в том, какая из его фраз правдива, а какая — нет; он думал, что нащупал правильный тон. Но ее слова удивляли.

— Неужели ничего? Вы в полном одиночестве пребываете в мире, который живет чужой для вас жизнью и где, возможно, вынашиваются планы убийства… Капитан, я сожалею, что назвала ваш народ мозгляками.

Облегчение волной слабости охватило Флэндри. Он глубоко затянулся и весело сказал:

— Самое страшное, что мне могут сделать, — это застрелить, что, конечно, опечалит моего портного и поставщика вин. Вы когда-нибудь слышали, что трус умирает тысячу раз, а герой только однажды?

— Да.

— Так вот, после восемьсот пятьдесят седьмой смерти мне это наскучило.

Она засмеялась, и он продолжал шутливым тоном, таким подходящим сейчас, но его мысли потекли в другом направлении. Не то чтобы он всерьез подумал о возможности более близких отношений с сиятельной владычицей Литтл Скуа, у него сложилось впечатление, что народ здесь целомудренный. Но несколько дней путешествия до Джарново стали бы гораздо приятнее благодаря легкому флирту на борту корабля, и он бы узнал гораздо больше, чем от враждебно настроенных попутчиков. Он бы, например, узнал, что предпочтительнее — импортное вино, которое он приметил на камбузе, или местный джин из морских ягод? Он не был искренен, утверждая, что ему безразлично, жив он или умер: конечно, нет, когда на расстоянии вытянутой руки стояла молодая женщина, одетая лишь в солнечный свет; когда окровавленные лошади скакали по звенящим равнинам Илиона; или когда струился аромат кофе или коньяка там, на Терре. И, конечно, именно изрядная доля риска придавала такую остроту всем этим наслаждениям.

Глава 4

Когда они достигли Джарново, был прилив, и все скалы и постройки находились на несколько метров ниже поверхности воды. Корабль Тессы Хурн прокладывал путь между буями с пестрыми вымпелами к одному из стоящих на якоре плавучих доков. Там было полно людей: одни плавали, как дельфины, среди пришвартованных судов, другие лазали, как белки, по высоким мачтам. Рыба была выгружена, паруса починены, механизмы отремонтированы; сотня низких голосов распевала «Вай-о» под аккомпанемент флейты и барабана, а босые ноги отбивали ригадун. Флэндри заметил: стоило ему появиться, как всюду затихал гул голосов. Но он сошел вслед за Тессой с корабля, как только судно пришвартовалось.

Ньянзане никогда не расставались со своими аквалангами, Похоже, они сумели разработать более совершенную модель, чем те, которые Флэндри доводилось видеть прежде. Она состояла из прозрачного шлема и маленького приспособления с емкой батареей, которое носили за спиной. Способом электролиза это приспособление получало кислород прямо из морской воды и разбавляло его в нужной мере гелием, находящимся в емкости под высоким давлением. Регулируя давление каждого из газов, можно погружаться довольно глубоко.

Они плыли недолго. Плавать с аквалангом здесь было так же привычно, как на Терре ходить по мосту. Сквозь чистую зеленоватую прохладу Флэндри разглядел Джарново: город был большой — зыбкие силуэты погруженных в воду куполов и башен простирались дальше, чем он мог видеть. Кругом кипела работа: словно мошки, мелькали рабочие, выгружавшие с огромной грузовой подводной лодки тюки с сушеной морской травой в трубу склада; дети сновали среди мрачных шпилей и гротов кораллового парка; старик рассыпал зерна, приручая маленькую полосатую рыбку; мальчик и девочка плыли рука об руку сквозь океанское безмолвие.

Когда они добрались до длинного светлого помещения приемной Командора — наследного главы исполнительной власти Джарново, Флэндри был все еще так одурманен морем, вызывающей роскошью строго распланированных садов, что почти не обратил внимания на изящество галереи. Даже форма воздушного шлюза, через который они вошли, вписывалась в общую картину. Она тревожила сознание терранина непривычными контрастами ажура каменной резьбы и величественных масс, подобно контрастам самого океана.

Когда вода из шлюза была выкачена, воздушный поток обсушил их — мерцающую одежду Флэндри и гладкую кожу Тессы. Они вошли в аванзал, стены которого были украшены абстракциями героического характера. Миновав двух воинов с неизменными гарпунными ружьями, охранявших двери, они вошли через небольшой коридор в просторный круглый зал с рядами малахитовых колонн, увенчанный светлым куполом. Там уже находилось несколько ньянзан — представителей высшего общества. Они были разного возраста, самым молодым было около двадцати; на некоторых были только акваланги, другие были одеты в светлые рубашки и юбочки, наподобие шотландских; но чувство собственного достоинства окутывало каждого из них, как мантия. Тесса вышла вперед и четко отдала рапорт:

— Сиятельная владычица Литтл Скуа прибыла из Крааля по вашему приказанию, сэр.

Командор Иньяндума III был мужчиной могучего сложения с тяжелым лицом и густыми седеющими волосами. На лбу у него сиял медальон, свидетельствующий о высоком ранге, с изображением золотой Полярной звезды.

— Добро пожаловать, — сказал он, — мы рады вам и вашему гостю. Он теперь и наш гость. Я объявляю его имя священным.

Терранин склонился в церемонном поклоне.

— Мое почтение, сэр. Я — капитан Имперского флота Доминик Флэндри. Ее светлость Тесса Хурн любезно согласилась проводить меня сюда.

Он смело встретил взгляд Командора и постарался встать так, чтобы иметь возможность краем глаза наблюдать за Тессой. Иньяндума сделал почти незаметное вопрошающее движение. Она слабо кивнула, ее большой и указательный пальцы на мгновение сложились в букву О. «Я уже выяснил, что она была в Краале с официальным заданием, — вспомнил Флэндри, — но она ни за что не сказала бы с каким и только сейчас позволила себе показать, что все прошло успешно. Слишком секретное, чтобы сообщить об этом по радиофону с корабля! Как простые смертные мы радовались обществу друг друга, путешествуя вместе. А как агенты, посланные нашими вождями?..»

Иньяндума обвел комнату сильной рукой моряка:

— Вы видите здесь людей, представляющих нашу законодательную власть, капитан. Когда ее сиятельство позвонила сказать, что вы направляетесь сюда, мы подумали, что причиной вашего визита послужило убийство его превосходительства, о котором сообщалось по всему миру. Это серьезное дело, поэтому я собрал наших руководителей Совета из Палаты Мужчин и Конгресса Женщин.

Шелест и шепот пробежал меж зеленых колонн в зеленой толще моря. И облегчение было в нем, и нетерпеливое ожидание. Собравшиеся здесь не были профессиональными политиками в том смысле, как это принято понимать на Терре. Это были самые достойные граждане Джарново: аристократы и судовладельцы, занимающиеся политикой по обязанности, и морские офицеры, которых выбирали путем всеобщего голосования. Даже знать имела обязанности — например, Тесса Хурн унаследовала не право, а долг устанавливать плавучие маяки и держать связь между рифами, называемыми Литтл Скуа. Все эти люди чаще имели дело со штормами и зубами морских чудовищ, чем с парламентскими дебатами.

Флэндри произнес ровным голосом:

— Сэр, господа, мой визит имеет отношение к делу более серьезному, чем это убийство. Резидента мог убить любой чем-либо недовольный субъект; человек, представляющий метрополию, всегда рискует. Но я думаю, ни одна живая душа не испытывала ненависти к Баннерджи персонально. Именно это и заслуживает осуждения!

— Вы подразумеваете государственную измену, сэр? — прогрохотал Иньяндума.

— Да, Командор. И у меня есть веские основания. Кто-нибудь может помочь мне связаться с семьей Умболу?

Ряды советников Джарново заволновались. Затем вперед выступил молодой человек огромного роста с резкими чертами лица, шрамом на щеке и поступью льва.

— Да, — воскликнул он так, что в зале зазвенело. — Меня называют Дереком Умболу, я капитан винтового траулера «Блумфонтейн». Тесса, зачем ты притащила сюда проклятого импи?

— Отставить! — вскричал Иньяндума. — Здесь принято вести себя вежливо!

Тесса воскликнула:

— Дерек, Дерек, ведь он мог долететь до нас всего за час! И мы же не замышляем бунта… — Ее голос прервался, она отступила назад под его яростным взглядом. Глаза широко раскрылись, и рука непроизвольно поднялась ко рту. Невысказанный вопрос дрожал на губах: «Или замышляем»?

— Пусть они держатся подальше от нас! — прорычал Дерек Умболу. — Мы уплатим дань и не нарушим их проклятого покоя, но пусть и они оставят нас и наши обычаи тоже. Но ведь они не оставляют!

Флэндри вступил в общую перепалку.

— Я не обижаюсь на вас, — сказал он. — Но также должен заметить, что не делаю здесь политику. Ваши жалобы на местную администрацию должны быть адресованы правителю провинции.

— А, тому куогу-убийце! — фыркнул Дерек — Я слышал о Брае и еще кое-что.

Несмотря на то что Флэндри счел определение превосходным (зная по опыту, что за отвратительный зверь был куог), он сказал поспешно:

— Я должен предупредить вас: воздержитесь от оскорбления властей. Лучше перейдем к моему заданию. Для меня это тоже дело не из приятных. Капитан Умболу, имперский морской пехотинец по имени Томас — ваш родственник?

— Да. У меня есть младший брат, которого запрягли на пять лет.

Флэндри заговорил мягче:

— Сожалею. Мне не приходило в голову, что вы можете оказаться такими близкими родственниками. Томас Умболу был убит в бою на Брае.

Дерек закрыл глаза. Могучая рука сжала рукоять охотничьего ножа так, что кровь показалась из-под ногтей. Когда он снова открыл глаза, голос его звучал хрипло;

— Вы опередили официальные новости, капитан.

— Я видел, как он умер, — сказал Флэндри. — Он погиб, как смелый человек.

— Но вы, вероятно, проделали такой путь не затем, чтобы сообщить об этом провинциалу?

— Нет, — сказал Флэндри. — Я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз и немедля. И с другими родственниками.

Гигант набрал полную грудь воздуха, его сильные пальцы сжались в кулаки. Он отрывисто бросил:

— Нечего мучить моего отца вашими дьявольскими домыслами; скрывать нам тоже нечего. Спрашивайте, что вам надо, здесь — при всех!

Флэндри почувствовал, как напряглись его бицепсы, будто в ожидании удара. Он посмотрел на Командора. Лицо Иньяндумы, украшенное звездами, было словно высечено из обсидиана. Флэндри сказал:

— У меня есть причины считать, что Томас Умболу был вовлечен в тайный заговор. Конечно, я могу ошибаться, в таком случае я принесу вам свои извинения. Но вначале я должен задать много вопросов и, конечно, не намерен делать это перед целой аудиторией. Увидимся позже.

— Вы оставите моего отца в покое, или я убью вас!

— Отставить! — вскричал Иньяндума. — Я же сказал, он — наш гость. — И закончил уже мягче: — Иди, Дерек, и скажи Старому Джону то, что ты должен сказать.

Гигант отдал честь, повернулся и гордо покинул собрание. Флэндри видел: в глазах Тессы блестели слезы. Командор тяжело наклонился к нему:

— Прощу прощения, сэр, У него смелое сердце… Уверяю вас, среди его родных не может быть измены… Однако новости, принесенные вами, были слишком тяжелыми.

Флэндри ответил подобающим образом. Дальше собрание превратилось простой светский раут, вежливую беседу с господами смотрителями маяков и стражами побережья. Он был совершенно уверен в том, что большинство из присутствовавших не имели отношения к каким-либо заговорам: революции начинаются не таким путем.

В конце концов он обнаружил себя в маленькой, но со вкусом обставленной спальне. Одна стена была полностью занята картой планеты. Он изучал ее, ища место под названием Ухунху. Он нашел его в Россале, это было к северу от Джарново; если он правильно разобрался в символах, это была территория, постоянно находившаяся под водой.

Внезапно в его мозгу вспыхнуло воспоминание. Он матерился в течение двух неповторимых минут, затем начал курить одну сигарету за другой. Если в этом была разгадка…

Глава 5

Внутренняя луна, несмотря на меньшие размеры, в наибольшем приближении к планете казалась вдевятеро больше, чем Луна с Терры; она двигалась с большей скоростью — успевала сделать пять оборотов вокруг орбиты за два ньянзанских тридцатичасовых дня, — так что происходивший отлив был эффектно быстрым. Флэндри слышал рокот волн и видел сквозь стену (по желанию она могла становиться прозрачной), как пенились водяные валы, разбивавшиеся о темную шершавую скалу. Уже близился закат; оказалось, он просидел несколько часов, погруженный в раздумья. Взглянув на электроэфемериды,[113] что висели над постелью, он отметил, что Доа — внешний спутник планеты — не замочит холла до полуночи. К тому же этот прилив был довольно слабым, без воронок, опасных для мозгляков и таких, как он.

Он потушил сигарету и вздохнул. «Должна же наконец закончиться полоса невезения». Поднявшись на ноги, он сбросил всю одежду, кроме шорт и акваланга, надел выданные ему ласты и пристегнул кобуру с пистолетами (они были водонепроницаемыми). Карта-указатель региона подсказала ему, где жил капитан Джон Умболу. Он записал послание, сообщив, что вызван по делу, и его хозяину не стоит ждать его к обеду. Он был уверен, что Иньяндума скорее почувствует облегчение, чем обидится. Затем он вошел в воздушный шлюз. Дверь за ним автоматически закрылась.

Закат пламенел сквозь фиолетовые воды, превращая белую пену бурунов в чистое золото; лужи, оставленные отливом на голом черном рифе, были подобны расплавленной меди. На востоке небо было глубокого синего цвета; все еще бледно-голубой над головой, оно становилось безоблачным сияюще-зеленым там, где садилось солнце. Сквозь грохот прибоя до Флэндри доносился звон колоколов с одной из розово-красных башен… а может быть, это звонил корабельный колокол среди качающихся перекладин, звуки напоминали что-то слышанное в детстве во сне. Среди океана этот звон был невыразимо мирным.

Никто здесь не пользовался лодками, если плыть было недалеко. Флэндри вошел в воду в укромном месте, широко расставляя обутые в ласты ноги, и поплыл между куполами и башнями. Другие головы качались в мелких теплых водах, никто не обращал на него внимания. Он был этому рад. Прокладывая курс по буям, через несколько минут энергичного плавания он нашел дом старого Умболу.

Дом стоял на высокой скале, окруженной камнями поменьше, вокруг которых бесновались водяные валы. Терранин осторожно продвигался в поисках безопасного причала. Он нашел его между двумя естественными волнорезами, образованными мрачными порыжелыми коралловыми вершинами. Наверх, сквозь сады, темневшие по бокам слитной массой, вела тропа. Она заканчивалась у входа в маленькую полусферу. Глубокие синие сумерки медленно убывали на западе, вечерняя планета уже погрузилась в ночной отдых.

Флэндри ступил на берег под навесом скал. Там было темно. Он не осознал в точности, какой именно рефлекс из приобретенных за годы сражений спас его. Из-за одного из высоких выступов незаметно выскользнул мужчина и выстрелил гарпуном. Флэндри упал на живот, прежде чем увидел блеск металла. Убийственный снаряд просвистел как раз там, где он только что стоял.

— Ну, раз так! — он перекатился на спину, одновременно выхватывая нидлер, заряженный иглами со снотворным. Кто-то, словно черная пантера, метнулся к нему. Он еще не успел снять пистолет с предохранителя, когда на него упало тяжелое тело. Сокрушительный, парализовавший запястье удар каратэ выбил оружие из его руки. Он увидел бородатое, искаженное ненавистью лицо… и лезвие ножа.

Флэндри блокировал удар кинжала левой рукой. Убийца отвел нож. Не дожидаясь нового удара, Флэндри ткнул большим пальцем ему в глаз. Его противник терпел это неудобство в течение нескольких секунд, но в ответ сжал запястье терраннна свободной рукой. Правая рука Флэндри была еще слаба, но он смог нанести врагу несильный удар кулаком по голове и высвободил левую руку, резко дернув его за большой палец. Прижав обеими руками и коленом руку с ножом, он стад ломать ее. Противник дико закричал, скорчился и умудрился вывернуться. Оба вскочили на ноги. Кинжал валялся между ними. Ньянзанин наклонился за ним, но Флэндри наступил на лезвие.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — сказал он, ударив барахтающегося в ухо и хватаясь за свой бластер. Ньянзанин не остался в долгу. Прижатый коленями Флэндри, он внезапно сделал плечевой захват и опрокинул его. Терранин увал навзничь. Он заметил лишь, как скрюченная фигура распрямилась и человек прыгнул в воду. Флэндри выстрелил. Когда эхо от громоподобного выстрела затихло и никакого тела на поверхности не появилось, Флэндри разыскал свой нидлер. Его дыхание и пульс медленно успокаивались.

— Вот, — произнес он вслух, — тот заслуживающий осмеяния случай взаимной несостоятельности, какой когда-либо устраивали боги, ответственные за мордобой. Нас обоих следует защекотать до смерти маленькими зелеными сороконожками. Ну ладно… Если тот парень никому не расскажет, я тоже не стану особо распространяться на эту тему.

Он покосился в сумерках на нож убийцы. Обычное лезвие из нержавеющей стали, но ручка с инкрустацией была незнакомого вида. Видел ли он когда-нибудь прежде ньянзанина с респектабельной бородкой?

Он пошел наверх по тропе и позвонил в колокольчик у двери. Воздушный шлюз открылся, и он вошел.

Помещение, по-корабельному опрятное, было наполнено моделями судов, причудливыми раковинами, чучелами рыб и другими морскими сувенирами. Но в нем царила пустота. Один старик сидел наедине со своим хламом, больше не было ни души.

Джон Умболу взглянул на гостя затуманенными глазами и кивнул:

— Да, — сказал он, — я ожидал вас, капитан, добро пожаловать, садитесь.

Флэндри опустился на кушетку, покрытую мягкой чешуйчатой шкурой какого-то исполинского плавающего существа, выловленного когда-то Джоном Умболу. Она была изрядно потерта. Старик проковылял к нему с графином Привозного рома. Налив себе и гостю, он сел в массивное кресло. Мужчины подняли кубки.

— За вашу честь и доброе здоровье, сэр, — сказал Джон Умболу.

Флэндри посмотрел в морщинистое лицо и мягко сказал:

— Ваш сын Дерек должен был рассказать вам; что за новости я привез.

— Я получил известие, — кивнул Умболу. Он взял трубку с подставки и начал набивать ее медленными аккуратными движениями. — Вы видели, как он умер, сэр?

— Я держал его за руку. Его взвод попал в ловушку во время военной операции на Брае. Он… все кончилось очень быстро.

— Только в море можно умереть достойно, — прошептал ньянзанин. — Моим детям, всем, кроме Дерека, посчастливилось так умереть. — Он разжег трубку и некоторое время курил молча.

Я сожалею, что Том должен был идти этим путем. Благодарю вас за то, что вы пришли сюда рассказать мне об этом.

— Он будет похоронен со всеми воинскими почестями, — неловко произнес Флэндри. «Если у них немного трупов, они просто заравнивают их бульдозером». — Или, если хотите, вместо положенной денежной компенсации за утрату на поле боя вы можете подучить его прах.

— Нет, — сказал Умболу. Его седая голова качалась взад и вперед. — Что пользы? Лучше я получу деньги, чтобы построить маяк на скале в его честь. — Он задумался, затем сказал неуверенно: — Позвольте мне еще раз воспользоваться вашей добротой. Может быть, вы что-нибудь знаете… Видите ли, сэр, солдаты в отпуску, в увольнении и… девушки — они встречаются… Может быть, Том оставил где-нибудь малыша? — Сожалею, но я представления не имею, как узнать об этом.

— Ну что ж, хорошо, я не ожидал большего. Дерек должен скоро жениться. Если имени суждено жить…

Флэндри глубоко затянулся, закурив сигарету, вынутую из водонепроницаемой пачки. Он выдохнул:

— Я должен рассказать вам о том, что говорил, умирая, ваш сын.

— Да. Продолжайте свой рассказ и не бойтесь меня испугать. Станет ли рыба проклинать крючок, даже если он и причинил ей боль?

Флэндри заговорил. Когда он подошел к концу рассказа, глаза старика закрылись, как у Дерека, и он выпустил пустой кубок из пальцев.

— Я ничего об этом не знаю. Вы верите, капитан?

— Да, сэр, — ответил Флэндри.

— Вы боитесь, что Дерек может быть пойман той же сетью?

— Надеюсь, нет.

— Я тоже. Ни один из моих сыновей не связался бы с ночными убийцами, что бы они ни думали о вашей Империи. Том… Том был молод и не понимал, во что его втянули. Поверители вы и этому? — спросил Джон Умболу с беспокойством,

Флэндри кивнул. Ньянзанин склонил голову и охватил трубку ладонями так, словно хотел согреть их.

— Но Дерек… почему? Дерек же в Совете. Дерек должен понять… О, только не это!

Флэндри дал ему время собраться с мыслями, затем спросил:

— Где молодой человек мог… впервые повстречать участников такою заговоpa?

— Кто знает, сэр? Получая образование, мальчик из семьи Умболу имея возможность плавать во все порты планеты. А на Ньянзе всегда есть моряки любой нации, да и в Джарново тоже.

Флэндри вынул подобранный нож.

— Этот нож принадлежит бородачу, — сказал он — Может, что-нибудь знаете о нем?

Старик внимательно вгляделся в находку выцветшими глазами.

— Сделано в Россале, — мгновенно опознал он вещь и добавил таким же безжизненным голосом: — И россальцы носят бороды и бакенбарды.

— Когда я вышел на берег перед вашим домом, — сказал Флэндри, — мужчина с бородой — хозяин этого ножа — пытался меня убить. Он убежал, но…

Он замолчал. Старый морской волк поднялся. Флэндри увидел лицо, буквально раскаленное добела от ярости, и вдруг осознал, что Джон Умболу был просто великаном.

Гигантские кулаки сжались над годовой терраннна. Голос рокотал подобно грому, одно проклятие за другим, пока ярость наконец не облеклась в осмысленную речь:

— Тайные убийцы на моей собственной земле! Против моего гостя! Клянусь священными мощами Всемогущего Господа, сэр, вы позволите мне допросить каждого россаланца в Джарново и заживо содрать с них шкуру!

Флэндри тоже встал. Его обуяла неистовая жажда деятельности, в голове родился смелый план. И в то же время внутренний голос предостерегая его: «Осторожно, парень, осторожно! Тебе не удастся наладить сотрудничество с этими ребятами, не воспользовавшись самыми фарисейскими аргументами, и придется бесстыдно сыграть на чувствах этих людей, точно так, как предписывает тот проклятый трехтомный справочник…»

«Что ж, — подумал он, — за это, собственно, мне и платят…»

Глава 6

Он провел в доме Умболу несколько часов. Они разделили трапезу, но явная усталость переполняла Флэндри. Возвращаясь к скале Командора, он плыл совсем медленно. Ступив на землю, немного отдохнул, глядя на море.

Над головой сияла Лоа, сейчас размером с терранскую Луну, почти полная, но гораздо белее и ярче ее. Высоко, в бархатной черноте неба было полно чужих созвездий. Сигнальные огни на скалах, разные цвета которых означали глубины, превращали

Джарново в огромную шкатулку с драгоценностями» переливающимися в лунном сиянии океана.

Флэндри вынул сигарету. Только это ему и оставалось, при эдаком-то освещении. Сигарета хоть немного скрашивала его одиночество. Имперским агентам тоже надо иногда расслабиться… Он глубоко затянулся.

— Вы не можете заснуть, капитан?

Низкий женский голос вернул его к реальности. Увидев лунный отблеск на коже Тессы Хурн, он спрятал пистолет.

— Кажется, вы и сами немножко страдаете бессонницей, — отозвался он. — Если только не умеете ходить во сне, нырять во сне, ну и что еще здесь делают. Но нет, конечно, все это мне снится. Не будите меня.

Луна превращала ее фигуру в колдовскую игру сумрака и света, набегающие волны закручивались у ее ног. Она плавала. Лоа отсвечивала в миллионе прохладных капель — ее единственном одеянии. Он вспомнил, как они разговаривали и смеялись, и обменивались воспоминаниями, и пели, и даже мечтали под солнечным небом или под парусами в лунном свете. Его сердце екнуло, а язык утратил свою бойкость.

— Да. Дела никак не дают заснуть… — Она стояла перед ним, опустив глаза. Впервые она отводила взгляд. В струящемся нереальном свете ой видел жилку, бьющуюся у нее на шее.

— Поэтому я покинула постель и… — ее голос умолк.

— Почему вы сюда вернулись? — спросил он.

— О… мне просто было по пути. Или может быть… Нет! — Она пыталась улыбнуться, но губы ее не слушались. — Где вы были вечером, раз уж мы оба так любопытны?

— Я разговаривал со Старым Джоном, — сказал он, искренность могла быть полезной. — Это было непросто.

— Да. Я бы вашей работы врагу не пожелала, Доминик. Почему вы занимаетесь этим?

Он пожал плечами:

— Это все, что я умею делать.

— Нет! — воскликнула она протестующе. — Помогать скотине-правителю и ничтожеству-резиденту — вы же настоящий мужчина! Вы бы могли приехать… сюда, даже… Нет, небеса не позволили бы этого…

— Все это не совсем бесполезно, — отозвался он. — Империя, конечно, — он жалко улыбнулся, — еще менее совершенна, чем я сам. Это правда. Но то, что может быть взамен ее, — гораздо хуже.

— Вы так уверены в этом, Доминик?

— Нет, — с горечью ответил он.

— Вы могли бы поселиться на какой-нибудь провинциальной планете и заниматься делом, которое сочли бы достойным. Я… даже я думала, во Вселенной есть много планет и кроме Ньянзы… если бы на такой планете были океаны, я бы могла…

Внезапная догадка пришла Флэндри в голову:

— Не хотите ли вы сказать, что у вас есть ребенок, Тесса?

— Да, сын Командора, но, поскольку я пока не замужем, мальчик усыновлен.

Он смотрел на нее в замешательстве, и она объяснила, к счастью, не называя имен:

— Командор не должен жениться, но может спать с кем хочет. Это большая честь для каждой женщины, и если она не замужем, то получает от него большое приданое. Дети таких союзов воспитываются в семьях матерей; когда они вырастают, советники выбирают лучшего сына законным наследником.

Флэндри был шокирован, но не мог не признать, что терранским императорам стоило бы кое-чему поучиться у ньянзан. Он подавил смешок и сказал:

— Что ж, это делает вас прекрасной добычей, Тесса, — титулованная, богатая и мать потенциального вождя. Как вам это удалось?

— Здесь не было подходящего мужчины, — прошептала она. — Иньяндума — настоящий мужчина, видите ли, несмотря на его годы. Только он и Дерек Умболу — как вы раскусили меня, терранин! — горды настолько, чтобы не стремиться к браку из-за титула.

Она перевела дыхание и выкрикнула с отчаянием:

— Но я больше не девушка и не желаю ждать целую вечность, чтобы снова почувствовать себя женщиной!

Флэндри мог бы как-нибудь отговориться и — о черт! — удрать отсюда. Но, несмотря на жар в крови, он вспомнил, что послан Империей и что эта леди хранит в тайне от него то, ради чего ее посылали в южные моря.

Он поцеловал ее.

Она ответила сначала робко, но затем со страстью, которая захватила его. Они долго сидели под луной, не нуждаясь в словах, пока Флэндри не почувствовал с легким удивлением, что прилив лижет его ноги.

Тесса поднялась.

— Пойдем ко мне домой, — сказала она.

Это был один из тех моментов, когда он должен поступить с ней как хладнокровный мерзавец… или, возможно, как слишком благородный рыцарь, он сам не понимал. Он остался сидеть, глядя на нее снизу вверх — она стояла в короне из звезд, — и сказал:

— Мне жаль. Это невозможно.

— Не пугайте меня, — произнесла она с коротким смешком, похожим на всхлип. — Вы можете уйти, когда захотите. Я никогда, не стала бы принуждать мужчину… Но я сделаю все, что смогу, чтобы вы остались, Доминик, дорогой.

Он потянулся за другой сигаретой.

— Вы думаете, я бы желал чего-то лучшего? — сказал он. — Но на этой планете на свободе находится чудовище, я совершенно уверен в этом. И я не хочу, чтобы в те часы, что я провел с вами, половина моего сознания была поглощена работой. После… — он недоговорил.

Она не отвечала. Молчание затянулось… — Я делаю это и ради Ньянзы. — Он нахмурился. — Если пустить все на самотек, это может означать конец для вашего народа.

— Да, — бесцветно произнесла она.

— Вы могли бы помочь мне. Когда с этим делом будет покончено…

— Хорошо… что вы хотите знать? — она отвернулась, чтобы не встречаться с ним глазами.

Он зажег сигарету и, сощурившись, взглянул на нее сквозь облачко дыма:

— Что вы делали в Краале?

— Я уже не так уверена, что люблю вас, Доминик.

— Но вы скажете мне, чтобы я знал, чего ожидать? Она вздохнула:

— Россала вооружается. Они производят военную технику: ружья, торпеды — не ядерные, правда, у нас нет возможностей для этого, но все равно больше, чем нам разрешается иметь по имперским законам. Не знаю почему, но ходят слухи о сиятельном Ухунху. Шейх умеет хранить тайны. Но поговаривают о свободе. Может быть, это правда, а может, и нет. У нас никогда не было неприятностей с Империей из-за ньянзанских парней, но… мы тоже вооружаемся, на случай, если Россала опять начнет воевать. Я заключила военный союз с Краалем..

— А если Россала атакует не вас, а выступит против Терры? — спросил Флэндри. — Что будет делать ваш вновь учрежденный союз?

— Я ничего об этом не знаю. Я всего лишь частное лицо. Надеюсь, вы все разузнали?

Она защелкнула шлем своего акваланга и нырнула с обрыва в воду. Он не видел, где она всплыла на поверхность.

Глава 7

Несмотря на то что планета изобиловала экзотическими дарами моря, Командор за завтраком гостеприимно пичкал гостя импортным бифштексом. После завтрака Флэндри прогуливался среди луж, оставленных утренним отливом, преодолевая крепкий соленый ветер, и ждал, как станут разворачиваться события.

Его фигура в переливчатой белой одежде, одиноко возвышающаяся на выступе скалы над полосой прибоя, была слишком заметна. Ничего не стоило выстрелить в него гарпуном из-под воды и исчезнуть. Флэндри не сводил глаз с синих и зеленых барашков вокруг волнорезов. Он продолжал хмуриться, думая о Тессе Хурн… Черт возьми! Он бы мог предпочесть путь Морвана и провести недельку в обители наслаждения, а потом еще и отнести все это на казенный счет. Какой смысл бороться, чтобы гниющую цивилизацию не проглотили заживо, если не иметь права на некоторые собственные слабости?

Черная тень пересекла его поле зрения. Он насторожился. Человек плыл как тюлень, направляясь прямо в полосу прибоя. В этом котле были острые скалы — только держись! Дерек Умболу подплыл, схватился за выступ мокрого камня, на котором стоял Флэндри, и выбрался наверх. Он сиял шлем с таким треском, что его было слышно даже сквозь грохот моря, и навис над Флэндри как базальтовая скала. Его глаза были на тридцать сантиметров выше глаз терраннна; он прорычал:

— Что ты ей сделал?

— Леди Хурн? — спросил Флэндри. — К сожалению, ничего. Кулак поднялся.

— Ты лжешь, мозгляк! Я знаю девушку. Я видел ее на рассвете. Она плакала.

Флэндри криво улыбнулся:

— И обязательно упрекать меня? Вы мне льстите. Она довольно хорошо отзывалась о вас, капитан.

Дрожь прошла по огромному телу. Дерек отступил на шаг, прикусив губу.

— Ни слова больше, — тихо пробормотал он.

— Я бы зашел повидать вас сегодня, — сказал Флэндри. — Нам нужно многое обсудить. Например, поговорить о человеке, который пытался меня убить прошлой ночью.

Дерек плюнул:

— Жаль, что ему это не удалось.

— А вот ваш отец думает иначе, особенно из-за того, что попытка была предпринята на его территории. Он просто негодовал.

Глаза Дерека сузились. Его ноздри раздувались, как у разъяренного быка, он наклонил голову вперед:

— Итак, ты все-таки разговаривал с моим отцом после всего, да? Я предупреждал тебя, импи…

— Мы дружески поговорили, — сказал Фяэндри. — Он не верит, что можно чего-то достичь, убивая спящих.

— А я думаю, ваши собственные дела бы застопорились, получи они огласку!

Поскольку такое было просто немыслимо, Флэндри сдвинул брови и продолжал:

— Я бы присматривал за вашим отцом, — правда. Мне и прежде приходилось видеть этих грязных фанатиков. Среди первых, кого они убивают, бывают местные жители, которым достает врожденного здравого смысла и чувства чести относиться к представителю Империи как к другу. Видите ли, такие люди вряд ли понимают, что революция на самом деле организуется каким-нибудь соперником Империи и что вы не можете победить в войне, где полем битвы является ваш собственный дом.

— А-а-р-х! — раздался в ответ хриплый звериный рык, ибо никакие слова не могли достаточно выразить его презрение.

— И мой несостоявшийся убийца, возможно, сейчас действует, — продолжил Флэндри. — Он знает, что я разговаривал с вашим отцом. Можете ненавидеть меня, сколько вам влезет, капитан Умболу, но организуйте охрану старого господина. Или, по крайней мере, поговорите с россаланцем, которого вы, естественно, знаете, в чем я вас не виню.

На мгновение пламенный взгляд карих глаз скрестился с бесстрастным ледяным взглядом серых глаз терраннна. Затем Дерек надел шлем и нырнул в воду.

Флэндри вздохнул. Пора начинать официальное расследование, но… Он вернулся в дом с идеей поискать рыболовные принадлежности.

Иньяндума, сидевший за столом, заваленным грудой неизбежных государственных бумаг, бросил на него обеспокоенный взгляд.

— Вы уверены, что на Ньянзе существует настоящий заговор? — спросил он. — У нас, конечно, есть свои горячие головы, как и везде… да, я повидал другие планеты, — я в свое время был призван в Галактический Военный Флот и сейчас в запасе.

Флэндри сел и посмотрел на свои ногти.

— В таком случае почему вы не сообщили, что знаете о Россале?

Иньяндума вздрогнул:

— Вы что, телепат?

— Нет. Это было бы слишком скучно. — Флэндри зажег новую сигарету. — Я знаю, Россала вооружается, а ваш народ настолько осведомлен об этом, что запасается средствами защиты и заключает военные союзы. Империя защитила бы вас, но вы ждете, что Империя уберется с Ньянзы.

— Нет, — прошептал Иньяндума, — мы ни в чем не уверены. Это только… мы не хотим толпы детективов, не хотим вторжения терранских военных сил, угрожающих дружественной нам нацин… на столь ничтожном основании… Ив конце концов, должна же у нас быть хоть какая-то свобода действий, в том случае, если…

— Особенно в том случае, если Россала попросит вас о союзничестве, чтобы перерезать завязки терранского передничка?

— Нет-нет…

— Будь все так, как вам это представляется, это было бы даже трогательно, — Флэндри щелкнул языком и тряхнул головой. — Сплошное дилетантство… По-моему, мне сильно переплачивают за пребывание здесь. Но кто бы ни был тот, кто спланировал и осуществил этот заговор, — он не любитель. Он умело воспользовался вашей традиционной лояльностью. Следует ожидать, что скоро он начнет действовать. До того, как обосновавшаяся здесь раньше Империя выяснит достаточно, чтобы принять решение о посылке сюда десантников. Убийство резидента — это, очевидно, сигнал. У меня была возможность попасть сюда в тот самый день, когда это случилось, но кое-кому было очень нужно, чтобы я появился лишь несколькими днями позже. И чтобы не слишком копался в этом деле. Конечно, если бы им удалось меня убить, все несколько затормозилось бы, что им на руку, но мне кажется, им не нужно много времени на подготовку. Флэндри выдержал паузу, как бы проверяя сказанное, и продолжил:

— Итак, если эту затею не предупредить, мы можем ожидать, что Россала совершит переворот самое позднее в ближайшие недели. Россала обратится к другим ньянзанским народам за помощью, и они будут искусно втянуты в гонку вооружений и необходимость создания военной организации. Если за этими приготовлениями к перевороту стоит, как я подозреваю, специалист, то такие лидеры, как вы, сомневающиеся и возражающие против идеи переворота, будут устранены и на их место придут более сговорчивые. Разумеется, Ньянзе будет обещана помощь извне; полагаю, даже Дерек Умболу не думает, что какая-то планета одна может устоять против мощи всей Терры. Не так далеко расположена Мерсейя. Если все пойдет гладко, с формальной независимостью Ньянзы, которая на самом деле является мерсейской марионеткой глубоко внутри имперского пространства, будет покончено. Если попытка переворота провалится… ну что такое для Мерсейи радиоактивный взрыв какой-то планеты?..

Оба молчали.

Наконец Иньяндума произнес мрачно:

— Возможно, я не прав, но даже тот риск, о котором вы говорите, будет лучше, чем призывать терран. По правде говоря, все наши нации нарушили ваш закон; да, мы вооружаемся, как вы точно отметили. Империя никогда бы не оставила нам то самоуправление, которое мы имеем сейчас.

— Можно обойтись и без Империи, — сказал Флэндри. — Поскольку вы обладаете военной техникой и Городская полиция представляет законные местные вооруженные силы с ограниченным ядерным вооружением… вы могли бы сами навести порядок. Я могу возглавить операцию, сделать все как положено, а затем отослать отчет в Секретное управление. Таким образом дело можно закрыть.

Он поднялся.

— Обдумайте мое предложение, — сказал он напоследок.

На утесе все было спокойно. Катушка спиннинга Флэндри крутилась, приманка сверкала в прозрачном воздухе, прибой, словно гигантский котенок, играл с крючком… Флэндри, похоже, было безразлично, клюнет ли кто-нибудь на его приманку. Начался прилив, пора было возвращаться в дом либо сменить удочку на трезубец.

Внезапно пирога прошла над затопленными рифами, словно какая-то живая тварь. Дерек Умболу подогнал ее прямо к ногам Флэндри и посмотрел на него снизу вверх. Его лицо было мокрым от морских брызг, что было милосердно; Флэндри не хотелось догадаться, что гигант плакал.

— Кровь, — прохрипел Дерек, — кровь и стулья переломанные, я видел по кровавым следам, как его вытащили и бросили на съедение рыбам.

В сердце Доминика Флэндри была пустота. Он почувствовал, как опустились плечи.

— Я сожалею, — сказал он. — О Господи, я сожалею.

Слова рвались наружу, Дерек говорил прямо, без обиняков, торопясь и перекрывая шум нарастающего прилива:

— Их центр в Россале, но кто-то в Ухунху направляет их действия. Я должен был взять здесь власть в свои руки, когда они выступят, если Иньяндума не разрешит нам помочь революции. Я возражал против убийства старого Баннерджи, но оно было необходимо. Скоро здесь не будет эффективного контроля за космическим движением, пока они не установят свой, а через две недели сюда придут корабли Мерсейи с грузом тяжелого ядерного вооружения, которое мы не можем произвести у себя на планете. Тебя пытался убить тот, кто расправился с Баннерджи. Он — единственный профессиональный убийца в Джарново, а сосед обеспечил его алиби, поэтому я не поверил его соплям, будто он не трогал моего отца. Его имя Мамуд Шуфи. Будь оно проклято до тех пор, пока Солнце не станет холодным шлаком!

Огромная черная рука расстегнула молнию на обшивке пироги. Другая рука скользнула вниз, вынула оттуда какой-то предмет, с которого капало, и швырнула его к ногам терраннна с такой силой, что один мертвый глаз выпал из отрубленной головы.

Глава 8

Где-то на Ньянзе кипело сражение, мужчины резали и стреляли друг друга, корабли шли ко дну, и дома лопались, как гнилые фрукты. Но там, где стоял Флэндри, была тишь да гладь, бирюза и кружева. Возможно, правда, некоторые из белых облаков, пришедших с запада, и припахивали дымом.

Матрос с портативным акустическим лотом кивнул:

— Мы над мелями Ухунху, сэр.

— Кончай музыку, — сказал Флэндри.

Шкипер отдал приказания, Флэндри почувствовал, как затихли двигатели, подводная лодка застыла на месте. Скользнув взглядом вдоль серой палубы в сторону рулевой рубки, напоминавшей акулий плавник, Флэндри сосредоточил внимание на собравшейся там команде. Люди были озадачены и, похоже, затаили злобу. Матросы рассчитывали принять участие в сражении, но терранин направил корабль на восток.

— А сейчас, — мрачно изрек Дерек Умболу, — не соизволите ли объяснить, почему мы избегаем контакта с Россалой?

Бровь Флэндри полезла вверх.

— Почему вы так жаждете убивать других людей? — отозвался он.

Дерек ощетинился: — Я не боюсь рискнуть своей шкурой, импи… как некоторые, кого я мог бы назвать!

— У нас здесь больше возможностей рискнуть, чем там, — ответил Флэндри. Он сам не очень понимал, почему мелет всякий вздор из области дешевой психологии, когда чудовище притаилось под его ногами. Оттягивает момент? Он взглянул на Тессу Хурн (она настояла на своем присутствии). — Вы понимаете, что я имею в виду, ваша светлость? Вы не знаете, почему у него так чешутся руки пустить в ход гарпун?

Часть того холода, который она выказывала ему в последнюю неделю, растаяла.

— Да, — сказала она. — Возможно, знаю. Но хватят крови, пролитой нами в братоубийственной войне, когда самой нашей планете угрожает опасность.

Интересно, сколько ньянзан разделяли ее чувства? Вероятно, не так уж много. После того как Флэндри и Иньяндума слетали в столицу и получили согласие правителя на мобилизацию его полиции, был объявлен набор добровольцев. Ньянзанам сообщили, что раскрыт опасный заговор, центр которого находился в Росселе; что шейх Россалы отказался впустить полицейский отряд для проверки, поэтому необходимы большие силы для того, чтобы захватить мятежников, сломить сопротивление сбитых с толку горожан я оккупировать город, а за это время специалисты выявят настоящих зачинщиков. На этот призыв откликнулось несколько тысяч мужчин со всей планеты.

Однако все обстояло гораздо хуже, по мнению тех немногих, кто знал реальную подоплеку происходившего.

Флэндри задумчиво произнес:

— Интересно, вы когда-нибудь начнете сочувствовать своим собратьям, где бы они ни жили?

— Хватит! — отрезал Дерек Умболу. — Говори, зачем ты притащил нас сюда, и закончим на этом!

Терранин закурил и уставился на плещущие и сверкающие на солнце волны, такие прозрачные, что он мог видеть, как тьма сгущается с каждым метром глубины. Он сказал:

— Там внизу, под нами, находится враг; если только его не предупредили о том, что я о нем знаю.

— А-а! — Тесса Хурн схватилась за пистолет; но Флэндри увидел (и это причинило ему легкую боль), как она инстинктивно придвинулась к Дереку.

— Но у кого может быть логово в затонувшем Ухунху?

— Имя, под которым я его знаю, — Эйю, — ответил Флэндри — Это не человек. Он может дышать в воде так же свободно, как на суше. Думаю, его родная планета должна быть прелестным сырым местечком, хоть я и не знаю, где она расположена. Где-то в империи Мерсейи. Он, как я, принадлежит ко второй древнейшей профессии. Наши пути пересекались прежде. Я спугнул его на Конджумаре два терраисхих года назад; мои ребята накрыли его штаб-квартиру, а его личный космический корабль потерпел катастрофу, от него осталась груда исковерканного радиоактивного металла. Но он сбежал. Не домой — из-за поломки корабля — но сбежал.

Флэндри с удовольствием выпустил дым из ноздрей. Возможно, курить ему больше не придется.

— На основании того, что я здесь увидел, я совершенно уверен, что дружище Эйю изрядно поработал на Ньянзе: окопался, вошел в контакт с некоторыми вашими недовольными и начал готовить переворот. Чувствуется его почерк, с завитушками. Если бы не подвернулось другой возможности, то ньянзанское восстание и мерсейское вторжение дали бы ему шанс вернуться домой, а по дороге он мог причинить большой ущерб Терре.

Шумок прошел среди команды, охваченной гневом и страхом.

— Так держать, патриоты! — закончил Флэндри. — Я хочу достать, и — будь я проклят! — уверен, что мы достанем Эйю, но у него есть целое океанское дно, чтобы спрятаться, если он узнает о нас; мы же будем слишком заняты всю следующую неделю, расставляя ловушки мерсейским контрабандистам, чтобы играть в прятки очень долго. Иначе я бы, конечно, подождал, пока мы сможем подтянуть большие силы.

— Тридцать мужчин против одной бедной загнанной твари? — усмехнулась Тесса.

— Это довольно крупная тварь, — ответил Флэндри так, чтобы слышала только она.

Он посмотрел на своих товарищей: черные красавцы в ярком солнечном свете на фоне синевы, играющей тысячью оттенков, легкий ветерок касается обнаженных тел и честного оружия настоящих мужчин. Этот мир был слишком прекрасен, чтобы проиграть в мертвом Ухунху.

Флэндри точно знал, почему он возглавил эту охоту — не потому, что был храбр или желал славы; даже не для того, чтобы потом расписывать свой подвиг какой-нибудь курносой блондинке там, на Терре. Просто за его плечами была Империя, он был ее представителем в этом мире. И не мог позволить себе остаться в стороне, вызвав насмешки аборигенов.

Поэтому он еще раз затянулся, щелчком выбросил сигарету за борт и пробормотал:

— Будьте умницей, Тесса, и я принесу вам леденец. Пошли, ребята. — Пристегнул свой шлем и мастерски нырнул в воду.

Вода — это целый мир. Наверху было царство солнечного света, слишком яркого, чтобы смотреть; а здесь были прохладные сумерки, переходящие в ночь. Подводная лодка напоминала своим видом наслаждающегося покоем кита… плохо, что нельзя было просто погрузиться и торпедировать Эйю, но неприятная встреча с человеком, арестованным в Алтле, научила Флэндри, что Эйю позволяет приблизиться только пловцам. Солнечный свет слабел по мере приближения ко дну, пока не стал застенчиво поблескивающей звездочкой, а потом исчез вовсе. Морская вода скользила по ритмично напрягающимся мускулам подобно шелку, нарастающий холод заставлял кровь бежать быстрее; оборачиваясь, Флэндри видел убегающие вверх пузырьки воздуха, похожие на цепочку серебристых планет; его спутники, словно черные молнии, стремительно скользили сквозь спокойные зеленые сумерки. О Господи, вот бы быть тюленем!

Заросшие водорослями кручи Ухунху тускло громоздились под ним; огромные серые дольмены и менгиры — каменные столбы, возведенные нечеловеческими руками, ушедшие под воду миллион лет назад… Затонувший несколько столетий назад корабль зародыш будущего рифа, который вырастет через десяток тысяч лет, хранящий черепа погибших моряков, в которых поселились рыбы, — выглядел пугающе ободранным, но свидетельствовал об относительно недавнем прошлом среди склонов скал. Флэндри миновал его в безмолвии.

Он не нарушал этой тишины, хотя шлем был снабжен специальным микрофоном и переговорным устройством. Если Эйю все еще здесь, его нельзя спугнуть; разговоры могут обнаружить их и свести поиски на нет. Флэндри плыл достаточно близко к Дереку и мог делать ему знаки, кивая, а гигант подавал своим людям сигналы, жестикулируя руками и ногами. Вскоре Флэндри и Дерек оказались вдвоем в таком месте, которое когда-то, должно быть, представляло собой улицу или коридор.

Они плыли, в любой момент ожидая нападения, всюду ощущая угрозу; время от времени какая-то тень… но это оказывалась лишь скала, или десятиногий рак, или челюсть размером с портал. Флэндри начал чувствовать, что холод проникает до костей, донимая его еще больше, чем безмолвие.

Вдруг чья-то рука мертвой хваткой сжала его запястье. Он резко остановился и завис на месте, задрав голову, пока через вибратор, толщу океана и мембрану приемника до его слуха не донеслось, что Дерек, кажется, поймал чудовище. Раздался крик человека, которого убивают, но такой далекий и слабый, что его можно было сравнить лишь с агонией комара.

Флэндри ругнулся в адрес восемнадцати разных богов, сорвался с места и понесся вперед, как угорь на охоте. Но Дерек проплыл мимо него, и он чуть ли не последний прибыл к месту схватки.

— Эйю, — безотчетно произнес он вслух среди криков мужчин, плавающих в водах, уже окрасившихся кровью.

Он вспомнил о гарпунном ружье, висевшем у него за спиной, отстегнул его, проверил магазин и подплыл ближе. Тридцать мужчин, нет, уже двадцать девять, труп тридцатого качался последним, дико таращась сквозь разбитое окошко шлема; двадцать восемь человек вились вокруг одного чудовища. Флэндри не хотелось задеть кого-нибудь из них.

Он всплыл повыше, откуда глянул вниз на Эйю. Огромный черный призрак торпедировал с дольмена. Пятнадцатиметровая туша какого-то арктического страшилища с голой морщинистой кожей, бескостные слоновьи ноги и широко разинутая пасть кита… но с руками, с руками… Эйю бесился среди охотников. Флэндри видел, как он ногами, которые служили ему на суше именно для ходьбы, зажал двоих в когтях и разодрал их на части. Ни звука не доносилось из глотки Эйю, но слабое человеческое бормотание заглушали мощные удары конечностей чудища, напоминавшие разрывы бомб.

Флэндри приложил ружье к плечу и выстрелил. Из-за отдачи он сильно отлетел назад, к краю битвы. Он не знал, был ли его гарпун среди тех, что впились в бока Эйю. «Только гарпунить, — мелькнуло в сознании, — от взрывов пострадают люди, если бы еще не давление под водой…» Кровь била струей из пронзенной огромной руки Эйю. Он прижался спиной к скале, выгнул хребет и стремительно рванулся к поверхности океана. Пловцы разлетелись в разные стороны, словно брызги.

Флэндри отчаянно заработал ногами и устремился навстречу чудовищу. И тут оно повернулось к нему белым брюхом: скала, облако, сон. Он выстрелил и увидел, что его гарпун попал в цель. Еще раз! Эйю завертелся от боли, харкая кровью, учуял человека и ринулся на него. Флэндри видел под собой пещеру, полную жутких зубов. А за нею — глаза монстра, ослепшие от отчаяния. Человек попытался увильнуть в сторону. Эйю изменил курс со змеиной легкостью. «Интересно, узнал ли его Эйю?» — в какое-то мгновение успел подумать Флэндри.

Человек вырвался из кровавого тумана. Он выстрелил, стараясь удержаться на месте после отдачи. Но вместо того чтобы отпустить гарпунную веревку, которая спутала бы монстра, он схватился за нее так, что его бросило в сторону чудовища. Жабры Эйю хлопали, словно разевающиеся пасти, пытающиеся укусить. Флэндри преследовал зверя поворот за поворотам сквозь студеные глубины, ловя его на прицел. Наконец он выстрелил. Гарпун попал в глаз и раскроил чудовищу голову. Эйю перевернулся и умер.

Флэндри перевел дыхание. Его шлем, казалось, гудел и звенел, он душил его, нужно сорвать его, пока он не задохнулся…

Его поймали чьи-то руки. Он смотрел на свою победу, у которой было лицо Дерека Умболу.

— Подожди здесь, подожди, терранин, — звучал отдаленный, божественно спокойный голос. — Дело сделано.

— Я, я, я благодарю, — прошептал Флэндри. Самообладание вернулось к нему. Он пересчитал собравшихся

людей, пока они поднимались со всей необходимой медлительностью к солнцу. Шестеро погибли Не самая высокая цена за избавление от Эйю.

«Если бы я очутился один на целой планете, заселенной отвратительными аборигенами… Интересно, хватило бы у меня мужества, просуществовать там так долго?

Хотел бы я знать, сколько маленьких ребятишек на этой покрытой океаном планете, окруженной мерсейскими звездами, сегодня не смогут понять, почему папа не вернулся домой?»

Флэндри наконец поднялся на палубу, сбросил шлем и сел под испытующим взглядом Тессы Хурн.

— Угостите сигаретой, — хрипло попросил он, — и раздобудьте чего-нибудь спиртного.

Она заставила себя собраться и спросила:

— Вы поймали чудовище?

— Да, — ответил Дерек.

— Мы были близки к неудаче, — сказал Флэндри. — Нашему другу Умболу можно доверять.

— Слишком слабая месть за смерть отца, — отозвался Дерек, его голос был полон печали.

Капитан подводной лодки отдал честь бледному мужчине, который сидел, обхватив колени, дрожа и глотая дым.

— Только что поступило сообщение из Россалы, сэр, — доложил он. — Шейх сдался, но обещал подать протест следующему имперскому резиденту в связи с нарушением его прав. Он позволит полиции занять его владения и провести расследование, как положено.

«Ищите убежденных молодых патриотов с честными намерениями, которые никогда, так сказать, не увидят восхода солнца над морем. Ладно — я полагаю, что все это служит великой цели. Должно служить. Сам наш благородный император-гомосексуалист говорит так».

— Превосходно, — ответил Флэндри. Он поискал Держа взглядом. — Раз уж ты спас мою жизнь, я в долгу не останусь. Твой отец…

— Что? — молодой великан отступил на шаг назад.

— Он не умер, — сказал Флэндри. — Я уговорил его помочь мне. Мы инсценировали убийство. В эту минуту он, должно быть, уже дома, страдает от угрызений совести.

— Что? — рев был таким, словно разверзлись врата ада. Флэндри вздрогнул.

— Потише, пожалуйста, — он отбросил назад воющую, со сжатыми кулаками массу вместе с сигаретой. — Хорошо, считай, я сыграл с тобой шутку.

— Шутка, какую можно было ожидать от грязного импи! — Тесса Хурн плюнула ему под ноги.

— Только тронь меня, брат Умболу и я арестую тебя за государственную измену, — сказал Флэндри. — Или же я использую свои неограниченные полномочия и отправлю тебя в пожизненное заключение под присмотр ответственных граждан, — он устало улыбнулся. — Я думаю, сиятельная владычица Литтл Скуа подходит для этой роли.

Дерек и Тесса уставились сначала на него, а затем друг на друга.

Флэндри поднялся на ноги.

— Осуждение условное, условие — заключение брака, — продолжал он. — Рекомендую, подыскивая себе подходящую подругу, отбросить благородное лицемерие, прекратить думать о том, что она может дать тебе какие-то деньги, и сосредоточиться на том, что можешь дать ей ты…

Он взглянул на них и, увидев, что их руки соединились, с краткой, сугубо личной и нечестивой речью обратился к Норнам[114] по поводу собственной судьбы.

— Не забудьте о наследниках, — сказал он в заключение. — Я бы хотел, чтобы Ньянза была хорошо населена. Когда опустится Долгая Ночь на Терру, кто-то должен будет продолжить дело. Может, это будете именно вы.

Он неторопливо прошел мимо них, сел в кабину корабля и исчез из виду.

ПО СЕКРЕТУ ВСЕМУ СВЕТУ

(повесть)

Глава 1

Вблизи, на фоне черного, кристально чистого неба, густо усеянного сверкающей россыпью звезд и незнакомых созвездий, Алтай был просто великолепен. Большую половину его Северного полушария и несколько поменьше — Южного — покрывали полярные снега. В лучах Красны заснеженные равнины казались розовыми, а льды мерцали голубыми зеленым холодным светом. Всю экваториальную область планеты занимали степи и тундры, поэтому из космоса казалось, что Алтай опоясан тропическим поясом цвета бронзы и тусклого золота. Тут и там вспыхивали серебром большие озера. Подобно Сатурну, Алтай окружали рыжевато-золотистые кольца, которые, переливаясь всеми цветами радуги, вращались вокруг экватора на расстоянии трех радиусов планеты, а чуть подальше медными монетками поблескивали две его луны.

Сэр Доминик Флэндри, капитан разведывательного корпуса космического флота Терранской Империи, с трудом перевел взгляд на мостик космического корабля.

— Теперь я понимаю, почему ее так назвали, — заметил он. — Алтай означает Золотой, на языке терранских колонистов этой планеты, во всяком случае, так утверждал бетельгейзианский торговец. Но Красна — совсем неподходящее название для этой звезды. Она вовсе не представляется красной человеческому глазу. Я бы сказал, что она скорее оранжево-желтая.

Синеватое лицо Залата, шкипера повидавшего виды торгового космического корабля, скривилось в гримасу, которая для существа его расы означала как бы пожатие плечами. Он был гуманоидом: плотное, безволосое существо вполовину человеческого роста, одетое в длинную кольчугу.

— Я сцитаю, как вы говорить, это — противопоставление. — Он говорил на английском с нарочитым акцентом, как бы показывая этим, что независимость системы Бетельгейзе — буферного государства между враждующими империями, Террой и Мерсейей — не означает ее изоляции от межзвездной культуры.

Флэндри предпочел бы попрактиковаться в разговоре на алтайском языке, тем более что словарный запас англика у Залата был настолько мал, что превращал беседу в обмен банальностями. Но, подумав, решил воздержаться. Как единственный пассажир на этом корабле, к тому же иного биологического вида, а значит, и с особыми требованиями к диете, он зависел от благорасположения командира корабля. К тому же бетельгейзиане принимали его не за того, кем он был на самом деле. По официальной версии его послали для того, чтобы восстановить контакты между Алтаем и остальной частью человечества, и его миссия была столь незначительна, что Терра даже не сочла возможным предоставить ему собственный космический корабль, а предложила договариваться о перелете самостоятельно… Так что пусть себе Залат болтает.

— В конце концов, — продолжал хозяин, — по терранскому календарю Алтай был колонизирован более семи столетий тому назад, на заре, так сказать, межзвездных сообщений. Люди сами, наверное, плохо понимали, зацем они это делают — ведь Красна — это удручающе тусклое и холодное светило по сравнению с Солом. Это теперь мы стали значительно более искушенными в космонавтике.

Флэндри глядел на блистающий космос — звезды, звезды, звезды. Он подумал, что те четыре миллиона из них, которые образуют неопределенную область, называемую Терранской Империей, — это лишь малая часть спиральной ветви самой заурядной галактики. Даже если добавить другие звездные империи и независимые государства, подобные системе Бетельгейзе, а также все области, разведанные космическими первопроходцами за всю историю космонавтики, все равно известная человечеству часть Вселенной ничтожно мала. И так будет всегда.

— Как часто вы бываете здесь? — спросил он, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Приблизительно раз в один терра-год, — ответил Залат, — однако на этом маршруте бывают и другие торговцы. Я торгую мехами, но Алтай производит также драгоценные камни, минеральное сырье, кожи и различные органические продукты, даже вяленое мясо, пользующееся спросом у нас на родине. Так что в порту Улан-Балая всегда находится один или два космических корабля.

— Долго вы пробудете здесь?

— Надеюсь, что нет. Ведь это весьма унылое место для существ нечеловеческой расы. Не так давно здесь построили дом развлечений специально для нас, но… — лицо Залата снова скривилось. — Тут пошли все эти волнения, добыца меха упала, труднее стало доставлять товар караванам в Улан-Балай. В последний раз я вынужден был ждать загрузки корабля путь не целый месяц. А сейчас может быть есцо хуже.

«Ого», подумал Флэндри, но вслух только спросил:

— Раз уж металлы и машины, которые вы поставляете в обмен на меха, здесь так дефинитны, почему кто-нибудь из алтайцев не приобретет собственный космический корабль и не начнет заниматься торговлей без посредников?

— Здесь не та цивилизация, — ответил Залат. — Достаточно вспомнить, цто наши люди появились на Алтае менее ста лет тому назад. А до этого… После того как последний из космических кораблей, доставивших сюда колонистов, превратился в утиль, Алтай оказался практически отрезанным от остального мира. Строительство космических кораблей здесь весьма трудное и дорогостоясцее предприятие из-за нехватки металлов, да и сами колонисты не особенно рвались возобновить галактические контакты. Возможно, сейчас некоторые молодые мужчины-алтайцы и начали проявлять заинтересованность к предприятиям такого рода, но совсем недавно ха-хан запретил кому-либо из своих подданных покидать планету. Исключение делается лишь для особо доверенных и к тому же умеющих держать язык за зубами лиц, которые назначаются представителями планеты в системе Бетельгейзе. Вполне возможно, цто этот запрет стал одной из причин, вызвавших в последние годы мятежи и восстания на планете.

— М-да. — Флэндри окинул унылым взглядом ледяные просторы планеты. — Если бы эта планета принадлежала мне; я бы постарался как можно быстрее продать ее недругу.

«И все равно я сюда потащился, — Подумал он. — Вот и говорите потом о невоспетых героях! Впрочем, в этом нет ничего удивительного — когда Империя трещит по швам и распадается на куски, кто-то должен, проявляя чудеса храбрости и расторопности, попытаться залатать образовавшиеся прорехи. А иначе — Долгая Ночь может настать для всех нас, грешных. А в этом конкретном случае, — закончил он свою мысль, — у меня есть все основания предполагать, что недруг пытается купить эту планету».

Глава 2

Город Улан-Балай был основан в давние времена в том месте, где широкие, но мелководные реки Зея и Талыма, питаемые полярными снегами, проложив свой извилистый путь на юг через степные просторы, впадали, соединившись, в озеро Рюрик. Во все времена небольшой город, в настоящее время он являлся единственным поселением людей на Алтае с числом жителей около двадцати тысяч. Правда, город всегда окружало кольцо лагерей скотоводов, которые приезжали сюда, чтобы поторговать, совершить религиозные обряды в Башне Пророка или просто пообщаться друг с другом. Их палатки и повозки словно стеной окружали внешние границы Улан-Балая, вплотную подступали к примитивному космическому порту, а дым их костров стелился на многие километры вдоль береговой линии озера с ярко-синей водой.

Однако при спуске капитан Флэндри проявил интерес отнюдь не к этим живописным деталям местного пейзажа. Потратив небольшую сумму на взятку, он сумел пробраться в кормовую башню к увеличивающему иллюминатору. Отсюда он увидел, что весь город опутывала, подобно паутине, сеть монорельсовых дорог, на которых, вне всякого сомнения, размещались установки для запуска тяжелых снарядов. Он увидел вполне современные и эффективные боевые машины, парящие в небе на своих антигравитационных пучках. Он увидел, что к западу от города ведется строительство казарм и укрытий для размещения бронетанковой бригады. Многочисленные танки и легкие самоходные машины уже патрулировали подступы к этому объекту. В центре города ему удалось разглядеть приземистое здание, в котором, по всей видимости, размещался генератор отрицательной гравитации, способный защитить весь Город с прилегающими к нему окрестностями.

И все это — абсолютно новое.

И ничто из этого не поступило с заводов, контролируемых Террой!

— И скорее всего поступило, — пробормотал он, — от наших малорослых зеленых приятелей. Мерсейская база здесь, в буферном районе, выходящем флангом к Катавраяннису… Само по себе это не имеет решающего значения, но делает их позиции намного сильнее. И в конце концов, когда их силы здесь окажутся достаточными для нанесения удара, они нанесут этот удар.

Он подавил в себе горечь от сознания, что его собственный народ при всем своем богатстве и силе не способен ответить на угрозу в открытом бою. Ведь большинство из них отрицает саму возможность существования угрозы, ибо кто может осмелиться «нарушить покой Терранской Империи»! В конце концов, подумал он язвительно, именно благодаря декадансу отпуска, проводимые дома, доставляют ему удовольствие.

Но сейчас у него есть работа! В последние годы в разведывательные службы Терры стала поступать информация из района

Бетельгейзе: торговцы рассказывали о странных делах в захолустной дыре с названием Алтай. В архивах нашли упоминание о колонии, удаленной от главных космических магистралей. Колонии не то чтобы потерянной, а скорее забытой за ненужностью. Получить более определенную информацию от бетельгейзианских торговцев, таких, как Залат, не удалось, так как единственное, что их интересовало на Алтае, — это цены на шкуры и шерсть ангорских коз.

Должным образом проведенное расследование потребовало бы работы многих сотен сотрудников в течение нескольких месяцев. Однако разведывательные службы Империи, в которую входило несколько миллионов звезд, не располагали достаточным для проведения такой операции штатом и смогли направить на Бетельгейзе только одного сотрудника. В посольстве Терры Флэндри получил тоненькое досье, скудные командировочные и указания разузнать, что же, черт побери, за всем этим скрывается. После чего перегруженные работой люди и машины сразу же забыли о нем. Они вспомнят о нем, лишь когда он вернется или погибнет при каких-либо очень уж знаменательных обстоятельствах. Если же этого не произойдет, то Алтай может оказаться забытым еще на десяток лет.

«А это, похоже, несколько больше, чем позволительно в сложившейся ситуации», — подумал Флэндри.

С нарочитой беспечностью прошагал он из башни в свою каюту. Никто на Алтае не должен подозревать, что он уже успел здесь увидеть. А если это и станет известно, никому не должно прийти в голову, будто он заподозрил, что все эти приготовления — отнюдь не для подавления местных мятежей.

Ха-хан оказался беспечным в вопросе о засекреченности проводимых работ, так как считал маловероятным приезд наблюдателя с Терры. Но теперь-то он не будет настолько беспечным, чтобы позволить этому наблюдателю увезти домой компрометирующую его информацию.

В своей каюте Флэндри с обычной для него тщательностью переоделся. Ему было известно, что в одежде алтайцы, как и он, любят яркие цвета, причем в больших количествах. Он надел рубашку из блестящей ткани, зеленый расшитый причудливыми узорами жилет, алые брюки с золотыми лампасами, заткнутые в полусапожки из тисненой кожи, темно-красный кушак и такого же цвета плащ. Гладко зачесал волосы, цветом напоминающие темно-коричневый мех морского котика, и в довершение всего Надел черный берет, щегольски заломив его на одно ухо. Флэндри был высоким, хорошо сложенным мужчиной, его продолговатое лицо с высокими скулами, прямым носом и серыми глазами украшали аккуратно подстриженные усы. К тому же он входил в число постоянных клиентов лучшего биоскульптора-косметолога Терры.

Космический корабль приземлился в одном из дальних концов бетонированного поля космодрома. Радом возвышался еще один бетельгейзианский корабль, как бы подтверждая слова Залата о торговле, может быть, и не слишком оживленной — кораблей двадцать за один стандартный год, — но постоянной и, как теперь стало совершенно очевидно, весьма важной для экономики планеты.

Выйдя из причального шлюза, Флэндри ощутил легкое возбуждение от потери приблизительно четверти своего веса. Но это возбуждение быстро улетучилось, как только он почувствовал жалящие укусы местного ветра. Улан-Балай располагался в Северном полушарии на широте одиннадцать градусов. Наклон полярной оси планеты был почти таким же, как у Терры. Но смене времен года на планете были подвержены обширные территории почти до экватора — из-за тусклого света карликового солнца и отсутствия океанов, способных сгладить климат. Сейчас в Северном полушарии наступала зима. Ветер, стекавший с полярной шапки, сжал Флэндри ледяными клещами, загудел в ушах и сорвал с головы берет. Он успел подхватить его, выругался и предстал перед комендантом космодрома с меньшим достоинством, чем предполагал.

— Приветствую, — произнес он, следуя принятому здесь церемониалу, — пред тобой тот, чье имя Доминик Флэндри, место обитания — Терра, Империя.

Алтаец моргнул узкими черными глазами, но в остальном его лицо осталось застывшим, словно маска. Широкое и плоское, это лицо тем не менее нельзя было отнести к монголоидному типу. Светлая кожа, несколько крючковатый нос, густая, коротко стриженная бородка говорили о примеси европейской крови в роду этого алтайца. Впрочем, об этом же свидетельствовал и язык, на котором он изъяснялся. Небольшого роста, плотный, он был одет в кожаную куртку, украшенную замысловатым лаковым узором, и штаны из толстой войлочной ткани. На голове — меховая шляпа, привязанная под подбородком, а на ногах — сапоги, отороченные вывернутой овчиной. Старомодный механический пистолет пристегнут на левом боку, а на правом — широкий нож.

— Мы давно не принимали таких гостей. — Алтаец сделал паузу, словно собираясь с мыслями, и поклонился: — Мы приветствуем всех, кто приходит к нам с честными намерениями, — произнес он высокопарно. — Пред тобой тот, чье имя Петр Гучлук, из людей, присягнувших на верность ха-хану. — Затем он повернулся к Залягу и сказал: — Ты и твои люди можете сразу пройти в отведенную вам резиденцию. Документы мы оформим позже. А я должен лично доставить… столь высокого гостя во дворец.

Он хлопнул в ладоши. Тут же появились два человека той же расы, что и он, так же одетые и вооруженные. Их блестящие глаза неотрывно следили за терранином, а застывшие, словно одеревеневшие лица плохо скрывали охватившее их возбуждение.

— Конечно же, такой великий орлук, как ты, предпочтет варяк туляку, — произнес Петр Гучлук полувопросительно.

— Разумеется, — ответил Флэндри, сожалея, что его словарный запас не содержит этих слов.

Впрочем, вскоре он обнаружил, что варяк — это нечто, напоминающее мотоцикл местного производства: двухколесный экипаж, приводимый в движение мощным энергетическим накопителем, с багажником сзади и пулеметом спереди. Управлялся варяк коленями, которые упирались в рулевую поперечину. Остальные приборы и приспособления для вождения располагались на щитке управления за ветровым стеклом. Имелось также третье колесо, которое использовалось при медленном движении и на стоянке — в качестве упора. Петр Гучлук предложил Флэндри шлем с защитными очками, который он извлек из бокса, расположенного сбоку варяка, и, рванув с места, в считанные секунды разогнался до двухсот километров в час.

Набирая скорость, Флэндри почувствовал, как ветер, обтекающий ветровое стекло, хлещет его по липу и пытается сбросить с седла. Он шпал притормаживать. Но — держись, старина, помни о престиже Империи, сожми зубы и вперед, черт побери! — каким-то образом ему удалось удержаться в хвосте у машины Гучлука, когда они с ревом въехали в город.

Улан-Балай полумесяцем охватывал пологие берега одной из бухт озера Рюрик. А в бездонной голубизне неба сияли кольца. Бледные днем, они висели над оранжевым солнцем, образуя сверкающее изморозью тало. При таком освещении круто изогнутые красные черепичные крыши города приобрели цвет свежей крови. Даже древние стены из серого камня казались розоватыми. В городе отсутствовали небольшие строения, в каждом доме проживало, по-видимому, несколько семейств. В нежилых домах теснились небольшие магазинчики и лавки. Широкие, чисто выметенные улицы города заполняли толпы кочевников и порывистый ветер.

Дорога, по которой ехал Гучлук, висела над городом. Ее поддерживали пижоны, выполненные в виде драконов, оскаленные пасти которых удерживали несущие стальные тросы. Видимо, это была правительственная трасса, пустынная, если не считать редких патрульных на варяках. Отсюда открывался отличный вид на ханский дворец, утопающий в садах за высокими стенами. Это была гигантская копия других строений города, но, в отличие от них, ярко и кричаще раскрашенная и окруженная колоннадой в виде драконов, вырезанных из дерева. Однако архитектурной доминантой города являлась вовсе не ханская резиденция, а Башня Пророка.

Из весьма неопределенных бетельгейзианских описаний планеты Флэндри узнал, что большая часть ее населения исповедует некую смесь мусульманской и буддистской религий, канонизированную много столетий тому назад пророком Суботаем. Для религиозных отправлений на планете воздвигли всего один храм. Впрочем, этого оказалось вполне достаточно. Высотой два километра, он круто взмывал вверх в разреженные слои подвижной атмосферы Алтая, словно пытаясь пронзить луну. Храм построили в виде башни, архитектурные формы которой больше всего напоминали пагоду ослепительно красного цвета. Обращенная на север стена башни была абсолютно гладкой. И на этой стене, как на каменной странице, корявые буквы алфавита, составленного, вероятно, из смеси кириллицы и китайских иероглифов, увековечивали предначертания Пророка. Даже Флэндри, который отнюдь не страдал избытком благочестия, ощутил минутное благоговение перед несокрушимой волей, поднявшей этот гигантский шпиль над окружавшими город равнинами.

Подъем дороги сменился спуском. Варяк Гучлука резко остановился перед дворцом. Флэндри из-за своего высокого роста запутался с управлением и чуть не врезался в ворота из кованой бронзы. Справившись со своими ногами, он сумел в самый последний момент повернуть так резко, что едва удержался в седле. Увидев это, стражник, стоявший на стене и опиравшийся на нечто вроде базуки, громко рассмеялся. Флэндри услышал его смех и чертыхнулся. Он продолжал двигаться по кривой вокруг Гучлука так близко от него, что вполне мог бы отправить на тот свет и его и себя. Высвободив наконец третье колесо, он остановил мотоцикл, выпрыгнул из седла и раскланялся, как на сцене.

— Черт побери! — воскликнул Гучлук. Капельки пота сверкали на его лице, и он вытер их трясущейся рукой. — Что за безрассудные люди живут на Терре!

— О, что вы, — сказал Флэндри, сожалея, что не может себе позволить вытереть пот. — Может быть, немного экспансивные но безрассудные — никогда!

Еще раз ему представилась возможность с благодарностью вспомнить ненавистные часы занятий гимнастикой и дзюдо, которые сделали тело послушным его воле. Когда ворота открылись, для чего Гучлук воспользовался портативным радиопередатчиком, Флэндри снова вскочил на свой варяк и проехал в сад под изумленным взглядом стражника.

Каменистый сад с горбатыми мостиками весь зарос карликовыми деревьями и мхами. Очень мало из того, что росло на Терре, смогло прижиться на Алтае. Флэндри начал ощущать сухость в носу и горле. Этот воздух отбирал у него влагу так же жадно, как и тепло. Видимо, поэтому он обрадовался теплу внутри дворца больше, чем предполагал.

Белобородый человек в отороченном мехом халате склонился перед ним в низком поклоне:

— Сам ха-хан приветствует тебя, орлук Флэндри. Он примет тебя незамедлительно.

— Да, но дары, которые я привез…

— Сейчас это не имеет никакого значения, мой господин. — Дворецкий снова поклонился, после чего повернулся и повел Флэндри по сводчатым коридорам, увешанным гобеленами. Было очень тихо. Вокруг сновали, перешептываясь, слуги; стражники, вооруженные современными бластерами, стояли неподвижно в своих кожаных накидках, украшенных головой дракона, и шлемах с защитными очками. От курившихся дымом треног исходил горьковатый запах благовоний. Весь огромный дом, казалось, притаился и наблюдал за Флэндри.

«Похоже, я их несколько встревожил, — подумал он. — Только они устроили маленький, уютный такой заговор — как я подозреваю, с народцем, поклявшимся уничтожить Терру, — а тут вдруг, впервые за пять или шесть столетий, появляется офицер Империи… М-да-а-а. Так что же они будут делать дальше? Теперь их ход».

Глава 3

Олег Ешукай, ха-хан всех племен, был крупнее, чем большинство алтайцев. Рыжеватая бородка удлиняла и без того продолговатое, резко очерченное лицо. В роскошном убранстве — пальцы рук усыпаны перстнями и золотыми кольцами, халат сплошь покрыт искусной вышивкой, а меховая шапка отделана серебром — хан производил впечатление человека, для которого вся эта роскошь не более чем уступка скучной и утомительной традиции. Рука хана, к которой Флэндри прикоснулся лбом, оказалась твердой и мускулистой. На ханской талии висел пистолет, имевший вид оружия, использовавшегося в деле. Они находились в комнате для частных аудиенций с задрапированными красной тканью стенами и старинной мебелью, в изобилии украшенной причудливой резьбой и инкрустацией. Здесь же стояли ультрасовременный бетельгейзианский речевой принтер и письменный стол с грудой наваленных на него бумаг.

— Присаживайся, — сказал хан и сам уселся на стул с короткими ножками. Открыв сигарницу резвой кости и изобразив некое подобие улыбки, он произнес: — Теперь, когда мы избавились от моих придурковатых придворных, нам нет нужды вести себя, словно ты мой вассал. — Он достал из сигарницы надломленную недорогую сигару пурпурного цвета. — Я бы предложил сигару и тебе, но боюсь, что тебе от нее станет плохо. Наш обмен веществ несколько изменился: ведь тридцать с лишком поколений мы употребляли алтайскую пищу.

— Ваше величество очень великодушны. — Флэндри втянул дым собственной сигареты и устроился поудобнее, насколько это позволяла прямая спинка стула.

— Великодушен? — Олег-хан произнес смачное ругательство. — Ну уж нет. Мой отец в пятнадцать лет уже был вне закона и скитался по тундре. — Он имел в виду местный год, который был на треть длиннее террансхого. Алтай находился на расстоянии примерно одной астрономической единицы от своего светила, но масса Красны значительно уступала массе Солнца. — В тридцать лет он собрал пятьдесят тысяч воинов и захватил Улан-Балай. Старого Тули-хана он выбросил обнаженным во льды Арктики, поскольку, как тебе известно, нельзя проливать ханскую кровь. Но он никогда не жил здесь. Все его сыновья выросли, как и он сам, в орде, в походных лагерях. Учились военному делу, участвуя в сражениях против Тебтенгри вместе с отцом, а в придачу изучали науки, учились читать и писать. Так что забудем о великодушии, орлук Флэндри. У меня не было времени научиться ему.

Терранин хранил молчание. Это, казалось, несколько обескуражило Олега. Он целую минуту курил, яростно вдыхая сигарный дым. Затем, наклонившись вперед, произнес:

— Так почему же ваше правительство соизволило наконец обратить на нас свое внимание?

— Ваше величество, мне кажется, — сказал тихо Флэндри, — что колонисты Алтая забрались так далеко от звезды Сол именно для того, чтобы не обращать на себя чьего-либо внимания.

— Это правда. Не верьте всей этой чуши в героических песнопениях. Наши предки пришли сюда, потому что были слабыми, а не сильными. Планеты, пригодные для заселения людьми, встречаются не так часто, чтобы хватило на всех, а законы в те времена не очень-то соблюдались. Улетев так далеко и выбрав планету, покрытую ледяной пустыней, несколько космических кораблей с выходцами из Центральной Азии избежали необходимости в бою отвоевывать себе жизненное пространство. Они не хотели заниматься скотоводством и попытались заняться земледелием. Но это оказалось невозможным. Слишком сухо и холодно, кроме всего прочего. Построить индустриальное общество с промышленностью, производящей синтетическую пишу, тоже не удалюсь из-за нехватки металлов, отсутствия угля, нефти, органического топлива и расщепляющихся материалов. Ведь это планета малой плотности, как тебе известно. Шаг за шагом, поколение за поколением, руководствуясь лишь забытыми традициями, они оказались вынужденными развивать кочевой образ жизни. Для этого Алтай оказался пригодным. Население начало расти. Конечно же, появились мифы и легенды. Большинство моего народа до сих нор считает, что Терра — это утопическая, давно потерянная страна, а наши предки — бесстрашные и искусные воины. — Узкие, цвета ржавчины глаза Олега глядели на Флэндри. Он погладил свою бородку:

— Я достаточно читал и достаточно размышлял, чтобы составить правильное представление о вашей Империи и о том, на что она способна. Итак — какова цель этого визита и именно в данный момент?

— Ваше величество, новые завоевания сами по себе больше не представляют для нас интереса, — сказал Флэндри, и это соответствовало действительности. — А наши торговые корабли избегали посещать этот сектор по нескольким причинам: во-первых, он весьма удален от центральных звезд, поэтому в конкурентной борьбе с бетельгейзианами мы оказываемся в неравных условиях — ведь они здесь почти у себя дома. Во-вторых, риск встретить случайный военный корабль наших врагов мерсейцев малопривлекателен для гражданских кораблей. В общем, не представилось случая ни военному, ни гражданскому кораблю посетить Алтай. — Понемногу речь Флэндри становилась все более витиеватой и уклончивой. — Но у императора никогда не возникало желания оставить отрезанным от человеческого сообщества любого из его членов. Во всяком случае, я уполномочен передать вам его братские приветствия. — (А вот это уже — чуть не государственное преступление, Флэндри должен был сказать «отеческие», но Олег-хану могло не понравиться оказаться в роли покровительствуемого.) — И если Алтай пожелает воссоединиться с нами для взаимной защиты и выгоды, то существует множество вопросов, которые мы могли бы обсудить. Резидент Империи мог бы, например, предложить совет и поддержку…

Флэндри не закончил фразу, поскольку на самом деле совет резидента мог бы звучать приблизительно так: «Я советую вам поступить так-то, а иначе я вызову корабли Вооруженных сил Империи…»

Но, к удивлению Флэндри, алтайский хан не проявил недовольства в связи с посягательством на его суверенитет. Вместо этого Олег Епгукай с любезностью тигра сказал:

— Если вы обеспокоены нашими внутренними трудностями, то оставьте это. Кочевничество с неизбежностью ведет к племенному общественному укладу, которому свойственны межплеменная вражда и войны. Я уже говорил о захвате планетарного лидерства кланом моего отца у Нуру-батора. Вот и против нас выступили мятежные гур-ханы. Ты еще услышишь в придворных кругах о противостоящем нам союзе, называемом Шаманат Тебтенгри. Но для алтайской истории в этом нет ничего нового. А если говорить откровенно, сейчас я обладаю самой твердой и устойчивой властью над большей частью планеты, чем любой ха-хан со времен Пророка. Пройдет еще немного времени, и я приведу к повиновению последний из мятежных кланов.

— С помощью импортного вооружения? — Брови Флэндри приподнялись не более чем на миллиметр. Рискованная фраза, из которой следовал вывод о его осведомленности о происходящих на планете военных приготовлениях. Но еще более подозрительным было бы проявить неосведомленность при их очевидности и отсутствии всякой конспирации. И действительно, его собеседник остался невозмутимым. Флэндри продолжил: — Империя с радостью готова прислать вам техническую миссию.

— В этом я ничуть не сомневаюсь, — сухо произнес Олег.

— Могу ли я со всем уважением задать один вопрос: с какой планеты вы получаете помощь?

— Вопрос дерзкий, и ты это прекрасно понимаешь. Я не обижусь, но воздержусь от ответа. — И тут же добавил доверительно: — Старые соглашения гарантируют бетельгейзианским торговцам монопольное право на некоторые статьи местного экспорта. Но наши новые партнеры принимают в оплату своих услуг товары по тем же статьям. Я не считаю себя связанным обязательствами, взятыми династией Нуру-батора, но в настоящий момент нежелательно, чтобы это стало известно бетельгейзианам.

Это был прекрасный образчик лжи экспромтом, настолько прекрасный, что Олег, возможно, и вправду возомнит, что Флэндри ему поверил, С глуповатым видом самодовольного зазнайки — смотрите-ка, какой я умник — он произнес:

— Я понимаю, великий хан. Вы можете рассчитывать на благоразумие Терры.

— Очень надеюсь на это, — произнес Олег иронично. Мы обычно наказываем шпионов, сдирая с них кожу и оставляй живыми в таком состоянии несколько дней.

Флэндри судорожно глотнул. Он хотел сделать это преднамеренно, но получилось очень даже естественно.

— Должен напомнить вашему величеству, — сказал он, — о необходимости предостеречь от необдуманных действий ваших не слишком образованных и импульсивных горожан, так как Флоту Империи предписано содействовать возмещению ущерба, причиненного любому терранину где бы то ни было во Вселенной.

— Похвально, — заметил Олег. Судя по тону, которым это было сказано, он прекрасно знал, что упомянутое Флэндри правило в настоящее время остается только на бумаге. За исключением, может быть, случаев бомбардировки какой-нибудь непокорной планеты, неспособной ответить на удар.

Набравшись информации от бетельгейзианских торговцев, собственных своих посланников на Бетельгейзе и от этих самых, которые его вооружают — кто бы они ни были, — ха-хан стал понимать в галактической политике не хуже любого имперского аристократа.

Или мерсейского? От осознания этого у Флэндри по коже побежали мурашки. Похоже, ой вел себя как слепой котенок, принимая к исполнению свое новое задание. Только теперь он мало-помалу начал понимать, насколько оно оказалось ответственным и опасным.

— Весьма здравая политика, — продолжал Олег. — Но будем откровенны, орлук. Если ты, пусть даже случайно, пострадаешь в моих владениях и если твои хозяева неправильно оценят случившееся, что, впрочем, очень маловероятно, я буду вынужден обратиться за помощью к третьей стороне. Причем получу эту помощь без промедления.

«Мерсейя недалеко, — подумал Флэндри, — и нам известно, что она собрала мощные соединения космических сил на ближайшей от Алтая базе. И если я хочу хоть немного укрепить позиции Империи в этом регионе, мне следует сейчас прикинуться таким идиотом, каким я никогда не был прежде в своей славно прожитой, но беспутной жизни».

— Между Бетельгейзе и Империей имеются соглашения, ваше величество, — произнес он вслух с оттенком угрозы, — так что она не станет вмешиваться в споры Терры со своими колониями! — И тут же, как бы спохватившись и ужаснувшись, что наговорил лишнего, добавил: — Но, впрочем, для этого нет никаких оснований. Наша беседа, э-э, приняла нежелательный, э-э, оборот. К моему большому сожалению, ваше величество! Я всегда интересовался, э-э, необычными человеческими колониями и нашел как-то в архиве, э-э, упоминание о… — и так далее, и так далее.

Олег Ешукай усмехнулся.

Глава 4

Сутки на Алтае продолжались тридцать пять часов. Поселенцы привыкли к этому, а Флэндри умел подолгу не спать. Вторую половину дня он провел, осматривая Улан-Балай. Он задавал сопровождающим, дурацкие вопросы, уверенный, что все станет известно хану. Длинный день приучил алтайцев принимать пищу четыре-пять раз в сутки. Флэндри кормили в домах вельмож из клана Ешукая, и во время этих застолий он постарался представить себя этаким молодым имперским повесой, который сумел упросить свое начальство направить его сюда, чтобы немного поразвлечься. Посещение одного из домов развлечений для приезжих кочевников должно было усилить это впечатление. К тому же заведение и вправду оказалось забавным.

После захода солнца шумные улицы города залили потоки мерцающего света от электрических фонарей. Подсвеченная Башня Пророка нависла над городом, как окровавленное копье. В искусственном свете стена с двухкилометровой надписью казалась белой, а буквы — черными. Два километра предписаний по суровому и аскетическому образу жизни.

— Послушайте, — воскликнул Флэндри, — ведь мы еще не были там! Может быть, зайдем?

Старший проводник, седовласый воин с задубевшей от ветра и мороза кожей, несколько замешкался.

— Нам уже пора возвращаться во дворец, орлук, — сказал он, — скоро начнется банкет.

— Отлично, отлично! Хотя такое количество возлияний для меня, пожалуй, может оказаться чрезмерным… Ну так что, — Флэндри развязно ткнул пальцем в бок своего гида, — может быть, заглянем на минутку? Этот небоскреб просто невероятен, знаете ли.

— Нам нужно сначала очиститься…

— Это строжайше запрещено, — грубо вступил в разговор более молодой проводник, — ведь ты непосвященный, орлук, а во всей Вселенной нет более святого места.

— О, тогда конечно… Но могу я, по крайней мере, сфотографировать ее завтра?

— Да, — сказал молодой воин, — это не запрещено, но в таком случае мы не отвечаем за последствия, если простые правоверные увидят тебя с фотокамерой. Никто, кроме разве что Тебтенгри, не смотрит на Башню иначе, чем с благоговением…

— Теб… что?

— Мятежники и язычники далеко на севере. — Старший провожатый коснулся бровей и губ — знак против нечистой силы. — Чернокнижники и маги, торгующие с Людьми Льдов. О них нет

смысла даже разговаривать, их нужно просто истреблять. Но нам следует поторопиться, орлук. — Да, да, конечно.

Флэндри вскарабкался в туляк, открытую механическую повозку, украшенную фигурой дракона.

Пока его везли во дворец, он подводил неутешительные итоги тону, что успел узнать. Происходит нечто большее, чем местная война. Олег-хая не заинтересован, чтобы Терра узнала об этом. Агент Империи, который узнает хотя бы незначительную часть правды о происходящем, не вернется домой живым. Только прирожденный идиот может рассчитывать на обратное путешествие. Остается только надеяться, что Флэндри удалось убедить алтайцев, что он — именно такой идиот. Хоть это и нелегко, но он должен копнуть поглубже…

«Более того, дружище, даже если тебе удастся, подкрутив усы, ускакать отсюда в развевающемся плаще, чтобы вызвать военные корабли Империи, Олег тут же вызовет своих друзей. А это отнюдь не частный концерн, производящий и торгующий вооружениями, как он пытается представить дело мне: весь Алтай не производит достаточно товаров, чтобы расшириться за все, что я здесь увидел. Так что, если сто друзья окажутся здесь первыми, чтобы защитить свои военные инвестиции, будет драка. Причем у них, окопавшихся на поверхности планеты и занявших подступы к ней в космосе, окажется решающее преимущество. Наш флот ас погладит тебя по головке, если ты втянешь его в проигрышную кампанию, приятель».

Он зажег новую сигарету и подумал с сожалением, какого черта он не сказал в Штабе, что страдает болезнью Твонка.[115]

Одежда Флэндри заметно озадачила приставленного к нему лакея: потребовалось добрых полчаса на подбор нового, не столь кричащего ансамбля, после чего секретный агент Империи проследовал в банкетный зал, сопровождаемый почетным караулом с обнаженными кинжалами в руках.

Стола как такового не было. Нечто вроде огромного каменного корыта занимало весь зал. Вокруг, скрестив ноги, сидели на полу около сотни участников банкета. Флэндри посадили по правую руку от хана. Суп, напоминавший бульон с острым вкусом, налили в корыто из котлов на колесах. Затем, по сигналу хана, остатки супа удалили с помощью сифонов, корыто вымыли струями воды, из кранов, после чего туда же навалили еще менее понятное второе блюдо. Тем временем ни на минуту не оставались пустыми пиалы, наполняемые горячим чаем, настоянным на травах, с крепким алкогольным привкусом. Банкет сопровождался зрелищными номерами под завывания флейт и грохот барабанов небольшого оркестрам свое искусство продемонстрировали акробаты, снайперы, танцоры с ножами и водители варяхов. В самом конце банкета встал дряхлый акын и спел несколько длинных, заунывных песен; затем приглашенный с базара толстый весельчак начал рассказывать истории собственного сочинения. Каждый участник банкета получил подарок от хана, и на этом мероприятие закончилось. Не было произнесено ни одного слова между участниками застолья.

«Ну что ж, я думаю, все здесь отлично повеселились, кроме меня», — проворчал про себя Флэндри.

Не совсем трезвый, он в сопровождении стражи прошел в свои апартаменты. Слуга пожелал ему спокойной ночи и запахнул за собой толстые меховые портьеры, служившие здесь внутренними дверьми.

Комнату освещал большой светящийся шар, но его свет казался слабым по сравнению с тем, который проникал через застекленную дверь балкона. Флэндри приоткрыл дверь и изумленным взглядом окинул лежащий глубоко внизу ночной город. По бескрайним черным просторам озера Рюрик бежали две сверкающие лунные дорожки и терялись где-то за невидимым горизонтом. Слева от него возвышалась Башня Пророка, словно гигантский-Вечный Огонь, увенчанный немигающими, по-зимнему яркими звездами. Оба спутника были в фазе полнолуния, и их красноватые диски, в шесть и восемь раз большие для глаза, чем диск Луны, были окружены великолепными искрящимися кристалликами льда гало. Их свет заливал окружавшие город равнины, а Зея и Тальша казались ртутными лентами. И над всем этим великолепием в южной части небосвода возвышался еще более великолепный гигантский радужный мост, образованный двумя бледными кольцами. Время от времени небо перечеркивали светящиеся стрелы метеоритов, которые этот двойной обруч выбрасывал в атмосферу.

Флэндри не был любителем пейзажной экзотики, но на этот раз зрелище так захватило его, что он только через несколько минут почувствовал пронизывающий холод ночного воздуха. Он повернулся, чтобы возвратиться в относительную теплоту своего жилища. Когда он закрыл балконную дверь; в комнату из спальни вышла женщина. Вообще-то Флэндри ожидал чего-то в этом роде, как проявления местного гостеприимства. Более высокая, чем местные женщины, с иссиня-черными волосами и блестящими раскосыми глазами зеленоватого цвета, редкого на этой планете, она быстро приблизилась почти вплотную к Флэндри. Ее фигуру окутывал плащ из золотистой жесткой ткани, а большую часть лица скрывала вуаль. Флэндри ждал какого-нибудь знака подчинения с ее стороны.

Вместо этого она стояла, наблюдая за ним, почти целую минуту. В комнате было так тихо, что он слышал шелест ветра над озером. В углах сгустилась тьма, а драконы и воины на занавесях, казалось, медленно шевелились.

Наконец она нарушила молчание и тихим, взволнованным голосом сказала:

— Орлук, ты и в самом деле шпион с Матери Людей?

— Шпион? — Флэндри с ужасом подумал о возможной провокации. — Клянусь космосом, нет! То есть, я хочу сказать, ничего подобного!

Она положила руку на его запястье. Ее пальцы оказались холодными и сжимали его с неистовой силой. Другой рукой она откинула вуаль. Он увидел широкое лицо с довольно светлой кожей, изящно очерченным носом, полными губами и твердым подбородком. Лицо скорее красивое, чем хорошенькое. Она зашептала так быстро и с таким напряжением В голосе, что он с трудом успевал понять сказанное:

— Кто бы ты ни был, ты должен меня выслушать! Если ты не воин, то передай мои слова, когда вернешься домой, воинам. Я — Буртай Иванская из племени Тумурий, входящего в Шаманат Тебтенгри. Ты, конечно, слышал о них, главных противниках Олега, оттесненных его войсками далеко на север, но не сложивших оружие. Мой отец, которого хорошо знал Юши Ильяк, был нойоном, командиром дивизии по-вашему. Он погиб в прошлом году в сражении при Двуречье. Люди Ешукая разгромили тогда всю нашу орду. Меня доставили сюда отчасти как заложницу — как будто это может сломить волю моего народа! — вставила она надменно, — а отчасти для гарема ха-хана. С тех пор я сумела войти к нему в доверие, и, что еще важнее, у меня образовались собственные связи, ведь гарем — это всегда центр интриг. Ничто не остается секретом для гарема, но многие секреты рождаются именно здесь.

— Догадываюсь, — сказал Флэндри. Все происходящее почти ошеломило его и ввергло в состояние оцепенения. Тем не менее он не удержался и добавил: — Постель очень часто служит источником странной политики.

Женщина непонимающе моргнула, но тут же вернулась к своему рассказу:

— Я услышала сегодня утром, что прибыл посланник с Терры. И я подумала, что, может быть, он… что он ничего не знает о планах, вынашиваемых Ешукаем против Матери Людей. Тогда нужно ему рассказать! Я разузнала имя женщины, которую хотели предложить ему, и сумела организовать ее подмену собой. Не спрашивай как! У меня скопилось столько компрометирующих секретов, что я держу в своем кулаке многих охранников гарема: ведь не всегда бывает достаточно подпоить их транквилизаторами половой потенции во время их дежурства! Я имею право на все способы отмщения. Олег-хан — мой враг я враг моего убитого отца, поэтому для меня нет ничего противозаконного! К тому же Святая Терра находится в опасности. Послушай, человек с Терры…

Флэндри наконец сбросил с себя оцепенение. Последние несколько секунд были настолько фантастическими, что он потерял способность действовать. Как в дешевой мелодраме, перед ним вдруг появилась девица (именно девица, а не обиженный ханом мужчина!), которая выбалтывает свою биографию, как пролог к невероятным откровениям. И вдруг он понял, что все сказанное ею — чистая правда, что мелодрамы изредка случаются и в жизни И что в этой мелодраме любая роль, кроме комической, погубит его.

Он выпрямился, отстранил от себя Буртай и произнес торопливо:

— Милая моя девушка, я ничего не понимаю в таких делах. К тому же мне довелось слышать гораздо более правдоподобные истории от колониальных девушек, рассчитывающих прокататься на Терру. Но уверяю тебя, Терра — не лучшее место для маленькой провинциальной девушки без средств к существованию. Мне не хотелось бы оскорбить тебя, но сама идея, что затерянная на окраине Империи планета может представлять угрозу для Терры, не столь смехотворна, сколь скучнагТак что прошу тебя, оставь меня в покое.

Буртай отступила назад. Ее плащ распахнулся, и под ним оказалось прозрачное платье, сквозь которое проглядывала несколько полная, но хорошо сложенная фигура девушки. Правда, на вкус терраннна, она была слишком коренаста. Но зрелище было бы весьма приятным, если бы не выражение мучительной боли на ее лице. — Но, мой господин орлук, — запинаясь сказала она, — клянусь нашей обшей Матерью.

«Несчастное романтическое создание, — все прямо-таки кричало в нем, — неужели ты думаешь, что я всемогущий Бог? И если ты такая деревенщина, что не слыхала о встроенных в стены комнат для гостей микрофонах, то не таков Олег-хан. Замолчи, прежде чем ты погубишь нас обоих!»

Но вслух он, восхищенно расхохотавшись, сказал:

— Клянусь Сириусом, это очень заботливо: кроме всего прочего предоставить мне для развлечений очаровательную шпионку! Ну а если серьезно, дорогуша, хватит трепаться и давай займемся более взрослыми играми. А-а? Как насчет этого?

Он потянулся за ней. Она вырвалась из его рук и перебежала в, другой конец комнаты. Слезы струились по ее лицу. Увертываясь от его преследований, она почти прокричала:

— Нет-нет, дурак, слепой безмозглый трепач, ты выслушаешь меня! Ты выслушаешь меня, даже если для этого я вынуждена буду повалить тебя на пол и связать. И все расскажешь им, расскажешь, когда вернешься домой… и попросишь прислать настоящего шпиона, чтобы они все узнали сами!

Флэндри загнал ее в угол. Он сумел схватить ее за руки и попытался заставить замолчать поцелуем. В ответ она нанесла ему резкий удар лбом по носу. Он отшатнулся, почти ничего не видя от боли, и только слышал, как она пронзительно выкрикивала:

— Это мерсейцы, я тебе говорю, что это мерсейцы, огромные чудовища с зеленой кожей и длинными хвостами. Они прилетели сюда и приземлились на засекреченном космодроме. Я сама видела, как они разгуливали по задам дворца после наступления темноты. Еще я подслушала, как пьяный орхон выболтал о них одной женщине, я подкралась к ним тихо, как мышь, и все слышала собственными ушами. Они называются мерсейцами, это злейшие враги нашей расы. И знаешь…

Флэндри сел на диван, вытер кровь с усов и сказал устало:

— Теперь это не имеет никакого значения. Как нам выбраться отсюда? Я имею в виду — прежде чем стража пристрелит нас.

Глава 5

Буртай вдруг замолчала, и он понял, что говорил на англике. Он понял также, что их пристрелят разве что при попытке к бегству. А сначала их допросят, и допросят с пристрастием! Он не знал, имеются ли здесь вмонтированные в стены микрофоны и подсматривающие устройства. Не знал, ведется ли наблюдение непрерывно или записывается для последующего просмотра информации утром. Полагаться на второй вариант было слишком рискованно.

Вскочив на ноги, он одним прыжком настиг Буртай. Она отреагировала с проворностью маленького юркого зверька, попытавшись ребром ладони нанести ему удар по горлу. Но Флэндри успел опустить голову, и удар пришелся по верхушке его черепа. В свою очередь он схватился за края воротника ее плаща и сжал руками ее шею. Предотвращая удар в солнечное сплетение, он придавил ее тяжестью своего тела. Большими пальцами она попыталась выдавить ему глаза, но Флэндри замотал головой, заработав несколько глубоких царапин на носу, который и без того сильно болел после только что полученного удара. Он вскрикнул, но не отпустил ее. Секундой позже она затихла и обмякла, тогда Флэндри развернул ее и заломил ее руку за спину. Девушка пошевелилась — придушенная чуть-чуть, она и сознание потеряла совсем ненадолго. Флэндри, словно любовник, зарылся лицом в спадавшие ей на плечи черные волосы. Они были теплыми, а их завах напоминал о лете. Найдя ее ухо, он почти беззвучно прошептал:

— Послушай, дурочка, неужели ты не понимаешь, что хан подозревает меня? Что стены здесь имеют уши? Теперь, чтобы уцелеть, у нас остался последний шанс — выбраться отсюда как можно быстрее. Возможно, придется похитить бетельгейзианский корабль. А пока я должен сделать вид, что арестовал тебя, чтобы усыпить их бдительность. Иначе они могут появиться здесь в любое мгновение. Ты поняла? Сможешь ты сыграть свою роль?

Ее тело напряглось, и он скорее почувствовал, чем увидел ее утвердительный кивок. Словно сжатая пружина лежало в его руках упругое молодое тело. Он, пожалуй, впервые в своей жизни встретил женщину с такой отличной физической подготовкой. Несомненно, Буртай Иванская прошла курс военной подготовки. Теперь это ей пригодится.

Вслух Флэндри с раздражением в голосе произнес:

— Послушай, ты меня просто смешишь! Здесь нет никаких мерсейцев. Я наводил справки перед вылетом. Неужели ты думаешь, что я очень жажду встречи с ними? Чтобы провести, скажем, год в их вонючей тюрьме, пока папаша договорится о моем освобождении? Так, что ли? Все это чушь собачья. — Он помешкал немного и сказал: — А тебя, пожалуй, стоит сдать охране. Так что пошли со мной, и без шуток!

Он вывел ее за дверь в длинный коридор, с колоннами. Через раскрытое окно виднелся пруд, блестевший корочкой ночного льда, а дальний конец коридора терялся в полутьме. Флэндри подтолкнул Буртай именно в эту сторону. Вскоре они подошли к широкой, ведущей вниз лестнице. Здесь стояли на; посту два стражника в шлемах, кожаных куртках, вооруженные ножами и бластерами. Один из них прицелился и заорал:

— Стой! Кто идет?

— Эта девица, знаешь ли, — проговорил задыхаясь Флэндри и сильно толкнул Буртай в спину. Та издала довольно правдоподобный вопль. — Она начала нести какую-то невероятную чушь. Кто здесь старший? Она склоняла меня помочь ей против хана. Подумать только!

— Что? — стражник подошел поближе.

— Тебтенгри отомстит за меня! — огрызнулась Буртай. — Люди Льдов сровняют этот дворец с лицом земли!

Флэндри подумал, что она переигрывает, но оба стражника выглядели пораженными ее дерзостью. Ближний из них зачехлил свой бластер и сказал:

— Я присмотрю за ней, орлук. А ты, Борис, сбегай за командиром.

Когда он подошел ближе, Флэндри отпустил девушку. В стальном шлеме на голове и плотной кожаной куртке, стражник был не очень-то уязвим. Разве что — правая рука Флэндри взметнулась вверх, и тыльной стороной ладони он нанес монголоиду пониже носа сокрушительный удар; перевалившись через балюстраду, тот упал замертво на лестницу. Второй стражник, уже повернувшийся, чтобы идти за командиром, резко развернулся на каблуках и потянулся за оружием. Но Буртай сделала ему подсечку, и он упал. Флэндри бросился на него, и они покатились, сцепившись, по полу. Стражник громко визжал. Флэндри через плечо противника увидел, что Буртай сняла кожаный ремень с поверженного воина и подбежала к ним. Флэндри позволил своему врагу оказаться наверху. Буртай набросила ремень на шею стражника, уперлась коленом в его спину и стянула ремень.

Флэндри выкарабкался из-под тела затихшего врага.

— Возьми их бластеры! — переведя дыхание, крикнул он. — Так, дай один мне. Быстрее! Мы наделали шума больше, чем я рассчитывал. Ты знаешь, как отсюда выбраться? Тогда веди!

Босоногая Буртай помчалась вниз по ступеням. Ее вышитый золотом плащ и тонкое платье развевались, словно знамена на ветру — зрелище, совсем не соответствующее моменту. Флэндри бежал следом — один пролет, второй пролет.

Внизу послышался топот сапог по мраморным ступеням лестницы. Пробежав еще один пролет, Флэндри увидел взвод солдат, которые в спешке поднимались по лестнице. Взводный, увидев его, прокричал:

— Орлук, нехорошая женщина с тобой?

Значит, прослушивание велось непрерывно. И даже сдав Буртай, Флэндри не мог рассчитывать спасти свою шкуру. Был он никчемным пижоном или нет, не имело теперь никакого значения — он слишком много знал.

Пока командир говорил, солдаты заметили у Буртай бластер. Кто-то заорал, и Буртай выстрелила в самую гущу человеческих тел. Флэндри успел упасть и уже на полу услышал шелест ионного разряда, скользнувшего по тому месту, где он только что находился. Он в свою очередь выстрелил расфокусированным пучком, который на такой дистанции не мог убить человека, но зато опалил сразу четырех солдат. Под их громкие вопли он вскочил на ноги, перемахнул через поверженных, сшиб с ног воина из последнего ряда и выбежал на лестничную площадку. Отсюда балюстрада лестницы широким изгибом спускалась на первый этаж. С торжествующим криком, как школьник, Флэндри прыгнул на перила и съехал по ним вниз. Там внизу находился небольшой холл со стеклянными дверями, выходившими в сад. Свет лун и колец был так ярок, что направлявшиеся к дверям полдюжины варяков ехали с незажженными фарами. На них восседали охранники, привлеченные шумом боя. Флэндри огляделся. По бокам от двери на высоте двух метров располагались сводчатые окна. Он жестом подозвал Буртай, согнулся под одним из окон и сцепил пальцы рук. Она понимающе кивнула, одним махом взлетела на подоконник, рукояткой бластера, выбила стекло и открыла огонь по подъезжающим. Флэндри, укрывшись за колонной, разрядил свой бластер в остатки пехотного взвода, возобновившего преследование. Те сразу же исчезли из виду, так как представляли собой прекрасную мишень.

В холл сквозь двери ворвался варяк. Сидящий на нем солдат руками прикрывая лицо от разлетающихся осколков стекол, Флэндри уложил его прежде, чем он успел опустить руки. Неуправляемый варяк завилял и свалился прямо в дверном проеме. Следующий варяк врезался в него. Сумев удержать равновесие, тренированный водитель выстрелил в терраннна. Выстрелом сверху Буртай помогла ему вывалиться из седла.

Она самостоятельно спрыгнула вниз и сказала:

— Я подстрелила еще двух в саду, и еще двое спрятались в укрытии и вызывают помощь,

— Все равно мы должны рискнуть. Где ближайшие ворота?

— Но они заперты! Чтобы выжечь замок, нам потребуется уйма…

— Я попробую. Быстро в седло. Выедешь сначала медленно из двери. Потом за мной; прихвати машины тех двух убитых тобой стражников и жди.

Флэндри стащил труп с варяка, не без сочувствия посмотрев на человека, который еще несколько секунд назад был жив, и поставил машину на колеса. Затем он вскочил в седло и на предельной скорости выехал через разбитую вдребезги дверь.

Ну что ж, пока что внезапность и быстрота действий позволили им с помощью энергетического оружия противостоять во много раз превосходящему их численно противнику. Но существует предел: два человека не могут выдержать натиск сотен. Им нужно ухолить.

Его настигла ослепительная вспышка света. Он не слишком умело управлял варяком, чтобы суметь увернуться от выстрелов. Поэтому он престо пригнулся и рванул вперед, надеясь уйти от прямого попадания. Резкая боль от слетка задевшего ногу разряда обожгла его, словно кипятком. Он направил варяк к своей цели, к высокому горбатому мосту. Машина с ревом въехала на него и скатилась вниз. Флэндри вывалился из седла. Он расслабил мышцы в полете, сделал отмашку, чтобы уменьшить силу удара при палении на землю, но все-таки опять расшиб себе нос. Из его глаз непроизвольно полились слезы, и он грубо выругался. Тем временем два стражника на варяках друг за другом въехали на мост. Флэндри вскочил на балюстраду и застрелил обоих. Со всех сторон слышался гуд нарастающей суматохи. Во дворце одно за другим зажигались окна. Вскоре уже десятки драконьих глаз смотрели в ночь. Флэндри сбежал вниз к груде навалившихся друг на друга варяков и стал растаскивать их.

— Приведи другие машины! — прокричал он Буртай. Вскоре она подъехала, управляя варяком и ведя на буксировочных тросах, которые привязала к рычагам управления, два других. Как он и предполагал, все машины были снабжены оборудованием для буксировки: кочевникам, видимо, часто приходилось транспортировать целую связку варяков.

Здесь, в черной тени под нависшей скалой, они двигались, словно две тени. Окружавший их парк в лунном свете казался покрытым пеленой тумана медного оттенка. Зубчатая внешняя стена резко отделяла освещенное пространство сада от погруженного во тьму города. Ее зубцы на фоне колец Алтая казались зубами дракона.

— Мы возьмем две машины, — пробормотал Флэндри, — а остальные используем, чтобы протаранить ворота. Как ты думаешь, сработает?

— Должно сработать, — ответила Буртай и быстро установила рычаги управления на приборных щитках варяков в нужное положение. — Вот посмотри, в багажниках всегда должен находиться запасной комплект одежды и шлем. Надень по крайней мере шлем, а переодеться мы сможем позже.

— Для короткого броска в этом нет необходимости.

— А ты уверен, что космодром не наводнен еще людьми Ешукая?

— О-о, дьявол! — воскликнул Флэндри. Он застегнул пряжку шлема, опустил защитные очки и оседлал мотоцикл. Буртай побежала вдоль цепочки варяков, включая на каждом зажигание. Машины без седоков рванули с места. Выброшенный из-под колес гравий хлестнул Флэндри по лицу. Не обращая на это внимания, он последовая за варяком девушки.

Далеко впереди дорогу перебежали два воина. Они появились внезапно — две фигурки, отчетливо видимые в свете двух лун, — и так же внезапно исчезли в темноте. Похоже, они не заметили беглецов. Флэндри подумал» что вся дворцовая стража находится сейчас в состоянии крайнего смятения. Он должен выбраться отсюда, пока оно не спадет и не начнется планомерное преследование.

Перед ним высились дворцовые ворота с массивными прутьями, сквозь которые виднелась пустынная площадь, залитая мертвенно-белым лунным светом. Впереди Флэндри видел лишь отблески света на мчащихся, как метеоры, варяках. У часовых на стене обзор был куда лучше. Загремели выстрелы бластеров, взахлеб затараторили, пулеметы — бесполезная стрельба по несуществующим седокам.

Первый варяк с грохотом, словно в день Страшного суда, врезался в ворота. Он развалился на четыре части. Флэндри почувствовал, как кусок раскаленного докрасна металла пронесся мимо его уха. Следующий удар, и прутья ворот немного прогнулись. Третий варяк пробил в воротах узкую щель, через которую вывалился на площадь. После удара четвертого варяка ворота распахнулись настежь.

Ну давай! На скорости двести километров в час Буртай и Флэндри неслись к воротам. В их распоряжении было всего несколько секунд, пока деморализованная стража наверху снова не открыла огонь. Машина Буртай, после удара о лежащие грудой варяки, взмыла вверх, как с трамплина, и пролетела по воздуху почти половину площади. «Прямо как птица», — подумал Флэндри. Приземлившись на оба колеса, она исчезла в аллее за площадью; Теперь его черед. В голове промелькнула мысль: каковы его шансы не сломать себе шею? Но перед перспективой оказаться в Камере пыток хана она мгновенно померкла. Удар, толчок! Вот и все! Он, конечно, не рассчитывал повторить цирковой трюк Буртай и в полете высвободил третье колесо. Удар о землю оказался не слишком резким — ну и амортизаторы у этой штуковины! Качнувшись несколько раз и чуть не перевернувшись при этом, он наконец восстановил равновесие. При приземлении его дополнительное колесо высекло сноп искр из камней мостовой. Он убрал его и, заставив мотор взреветь, на предельной скорости помчался вперед.

Взглянув на север в сторону Башни, он увидел высоко в небе над космодромом рой воздушных кораблей. Не могло быть и речи о захвате бетельгейзианского корабля. Ехать в резиденцию Залата также не имело смысла. Так куда же ему деться под этим безжалостным, усеянным осенними звездами небом?

Впереди, в полукилометре от него, словно призрак неслась по узеньким улицам ночного города Буртай. Угрюмо сосредоточив свое внимание на управлении варяком, чтобы избежать случайных столкновений, Флэндри мчался за ней. В мгновение ока — хотя это мгновение показалось ему вечностью — они вырвались за пределы города в бескрайние степные просторы.

Глава 6

В высоких степных травах ветер почти не ощущался. Их шелест непрерывно звучал в ушах Флэндри во время безостановочного движения вперед и вперед, куда-то за край горизонта. Неопределенного желто-зеленого цвета с тысячью оттенков, трава медленно раскачивалась под порывами ветра. Здесь и там попадались кусты с красными заостренными, как будто прихваченными морозом ветвями. Травы обтекали их, словно волны беспокойного моря. Над головой все необозримое пространство, вплоть до синего небосвода, заполнял леденящий ветер. На западе, почти у самого горизонта, висел тускло-оранжевый диск Красны, окрашивающий степи в рыжеватый цвет. Кольца казались гигантским обледеневшим мостом, перекинутым на юг, а северная часть небосвода испускала бледное зеленоватое сияние. Буртай объяснила это отражением от рано выпавших снегов. Флэндри сидел пригнувшись в траве высотой с его рост. Выглянув, он увидел охотившийся за ними воздушный корабль. Он лениво выписывал круги. Но таких кораблей было много, и они стянут всю планету математически рассчитанной сетью. Даже через бинокль, который Флэндри достал из багажника, корабль казался всего лишь светящейся точкой. Но наверняка он вел поиск беглецов с помощью телескопов, металлоискателей и инфракрасных детекторов. Просто невероятно, что, располагая такой техникой, многочисленные поисковые силы хана до сих пор не обнаружили их.

Сколько времени уже все это длится? Два алтайских дня? В его памяти все перемешалось: лихорадочная, безумная гонка на север, бешено крутящиеся колеса, иссушенная ветром и кровоточащая кожа, сон урывками в седле варяка, вяленое мясо из неприкосновенного запаса и пополнение фляг водой из родников, которые Буртай находила по видимым только ей признакам. Сейчас все его тело до последней клетки пронизывала боль, а мозг отказывался работать от усталости.

Вся невообразимо огромная равнина — ее площадь почти в два раза превышала площадь всех континентов Терры — заросла густой и высокой травой. Именно эта трава служила беглецам укрытием от всевидящего неба. Чтобы запутать следы, они несколько раз проезжали через огромные стада. Флэндри полностью доверился Буртай. Казалось, она обладает каким-то охотничьим чутьем. Меняя направление, петляя и заметая следы, им удавалось в течение двух дней уходить от погони.

Но теперь, похоже, приближалась развязка.

Флэндри смотрел на девушку. Она сидела скрестив ноги, с безучастным видом, и только темные круги под глазами выдавали ее усталость. В кожаной одежде, с убранными под шлем волосами, она могла вполне сойти за юношу. Защитный слой жира на лице портил его высокомерную красоту. Опершись на свой бластер, Флэндри спросил:

— Думаешь, он засечет нас? — Он не старался говорить тихо, продуваемая всеми ветрами огромность окружавшей их степи мгновенно превращала любой звук в ничто.

— Пока нет, — ответила она, — его детектор работает сейчас на пределе своих возможностей, и он не станет нырять вниз при каждом сомнительном показании прибора.

— Тогда… забудем о нем, и он уберется восвояси?

— Боюсь, что нет, — она выглядела обеспокоенной. — Они ведь не дураки, эти ханские служаки. Это их обычный поисковый прием. Они кружат над одной и той же территорией до наступления ночи. Затем, если мы решим ехать дальше, придется включить нагреватели варяков, чтобы не замерзнуть. И тогда мы будем выглядеть в их инфракрасных видоискателях словно пламя горящего стога сена.

Флэндри потер свой гладкий подбородок Мало того, что алтайская одежда была смехотворно короткой для него, да еще борода не росла из-за того снадобья, которое дернуло же его принять. Благодари теперь богов элегантности! Ему очень хотелось закурить.

— Так что же нам делать? — спросил он. Буртай пожала плечами:

— Пока оставаться здесь. У нас есть спальные мешки с отличной теплоизоляцией. Мы не замерзнем, если залезем вдвоем в один из них. Но если ночью температура упадет сильно ниже нуля, наше собственное дыхание и инфракрасное излучение тел выдадут нас.

— Как далеко отсюда твои друзья? Буртай потерла свои миндалевидные глаза.

— Не могу сказать точно. Они перемещаются вдоль Хребта но самому краю Кара-Гоби. В это время года они спускаются в южные районы, так что мы находимся не слишком далеко от той или другой орды. Но в степи небольших расстояний не бывает. — Помедлив, она добавила: — Даже если мы доживем до утра, то не сможем больше ехать. Энергетические накопители варяков истощены до предела. Нам придется идти пешком.

Флэндри окинул взглядом машины, грязные и разбитые до неузнаваемости.

«Удивительно выносливые механизмы, — подумал он рассеянно. — В основном кустарной работы с использованием ручных инструментов, изготовленные с тщательностью, возможной только в обществе с некоммерческой экономикой. Кстати, коротковолновые передатчики… Не стоит сожалеть. При первой же попытке связаться с Тебтенгри этот летающий ящик там, наверху, бросится вниз, словно ястреб».

Он расслабился и лег на спину. Земля оказалась весьма холодной. Через минуту Буртай последовала его примеру и прильнула к нему с детской доверчивостью.

— Если нас поймают, что ж, такова пространственно-временная структура, — сказала она с фатальным спокойствием. — Но что ты намерен делать, орлук, если нам удастся добраться до моих друзей?

— Прежде всего я должен послать сигнал Терре. Не спрашивай меня как.

— А если ты не вернешься, твои друзья прилетят сюда, чтобы отомстить?

— Нет. Хану достаточно сказать бетельгейзианам, что я погиб в результате несчастного случая во время мятежа, или что-нибудь в этом роде, и я буду кремирован со всеми почестями. Обожженный бластером труп приблизительно моего роста вполне сойдет для такого представления. Ведь для существа нечеловеческой расы все мы на одно лицо. Когда известие попадет в мою организацию, естественно, возникнут некоторые подозрения. Но из-за занятости повседневной работой одних подозрений окажется недостаточно, чтобы предпринять какие-то действия. В лучшем случае сюда направят еще одного агента. Но на этот раз хан успеет подготовиться и одурачит его: замаскирует новые военные объекты и установки, позволит нашему человеку встретиться только с верными ему людьми, покажет только то, что посчитает нужным показать, и так далее. Как может один человек противостоять целой планете?

— Но ведь ты сумел уже что-то сделать.

— Я же говорил тебе, что застал Олега врасплох.

— Ты должен что-то придумать, — спокойно продолжала настаивать Буртай. — Разве нельзя, например, переправить контрабандой письмо с помощью бетельгейзиан? Мы можем заслать наших агентов в Улан-Балай.

— Я думаю, такая мысль уже пришла в голову хана. Он сможет поставить дело так, чтобы никто, кроме верных ему людей, не вступал в контакт с бетельгейзианами, а все экспортные материалы подвергались тщательному досмотру.

— Тогда напиши письмо на своем языке.

— Он прочитает его сам, если уж никто другой не сможет.

— О нет. — Буртай приподнялась, опираясь на локоть. — На Алтае никто, кроме тебя, не знает англик. Так, кажется, он называется? Кто-то из бетельгейзиан, возможно, знает, но у нас не было необходимости изучать его. Олег читает только на алтайском и основном бетельгейзианском языках. Я знаю. Как-то ночью он сам сказал мне об этом. — О событиях прошедшего года она говорила абсолютно невозмутимо. Видимо, в этом обществе быть рабыней в гареме не считалось бесчестьем — издержки войны и не более того.

— Да что там, — продолжал Флэндри, — хотел бы я посмотреть, как это люди Олега пропустят письмо на незнакомом алфавите. Пока они не получат меня живым или мертвым, они даже близко не подпустят к любому космическому кораблю или пассажиру ничего вызывающего хоть малейшее подозрение.

Буртай села. Неожиданно ее глаза наполнились слезами.

— Но ты не можешь быть таким беспомощным! — вскричала она. — Ведь ты же с Терры!

Ему не хотелось разочаровывать ее, и он сказал:

— Ладно, мы еще что-нибудь придумаем. — Он торопливо сорвал стебелек травы, разгрыз его и перевел разговор в другое русло: — Вкус этой травы очень напоминает мне вкус травы дома. Просто удивительное сходство.

— О, так эта трава терранского происхождения. — Отчаяние Буртай мгновенно сменилось изумлением, что ему неизвестны такие прописные истины. — Первые колонисты нашли здесь фактически пустыню со скудной растительностью, в основном ядовитой для человека. Все другие местные формы жизни из-за отсутствия воды отступили в арктическую и антарктическую зоны. Наши предки привезли с собой семена растений и небольших животных. С помощью генетических исследований и селекции им удалось создать виды растений и животных с подходящими для местных условий свойствами и устойчивой наследственностью. В конце концов почти вся экология экваториальной части Алтая стала походить на терранскую.

Флэндри еще раз убедился, что Буртай, несмотря на кочевой образ жизни, обладала некоторым запасом знаний и культуры. Да-а, интересно будет посмотреть на эту цивилизацию на колесах… если он останется в живых, конечно… что весьма сомнительно. Он очень устал и не мог сосредоточиться. Его мысли произвольно блуждали в попытке связать все, что он увидел за последние дни, с хорошо известными ему фактами.

Судя по всему, Красна была старой звездой, относящейся приблизительно к середине второй звездной популяции. Внутри-галактический дрейф вынес звезду из ядра Галактики в один из ее рукавов. Поэтому Красна и ее планеты содержали мало тяжелых элементов, которые образуются внутри звезд, возникающих при взрывах новой или сверхновой звезды, и накапливаются при их последующей эволюции. С массой меньшей, чем у Солнца, Красна почти все время своего существования оставалась красным карликом.

В течение первого миллиарда лет температурные условия на поверхности Алтая и Терры почта не отличались благодаря внутренним источникам тепла. В этот период в мелководных морях планеты развились протоплазменные формы жизни и, возможно, примитивные наземные организмы. Но планета остывала, истощились радиоактивные источники энергии. Остался лишь скудный поток тепла от тусклой Красны, и Алтай начал замерзать. Процесс остывания протекал настолько медленно, что некоторые формы жизни успевали приспособиться к новым условиям. Прошло много миллионов лет, и Алтай от полюса до полюса покрыла сплошная корка льда. Старый, старый мир. Настолько старый, что одна из лун, двигаясь по спирали, подошла к планете так близко, что распалась на бесчисленное множество осколков и образовала кольца. Настолько старый, что Красна уже завершила первую стадию сжигания водорода и перешла к следующей. Теперь она с каждым миллионом лет будет становиться все горячее и ярче. Вода в морях и океанах Алтая растает, а потом и закипит, когда Красна станет новой. Наконец, на завершающей стадии своей жизни, Красна превратится в белого карлика и начнет угасать, погружаться в вечную темноту.

Но пока этот процесс только начался. Только в тропическом поясе планеты температура поднялась до уровня, пригодного для жизни людей. Большая часть растаявшей воды ушла к полюсам в виде снега, оставив равнины сухими, а скудная растительность вынуждена адаптироваться… или исчезнуть, уступив место под солнцем зеленой траве…

Мысль Флэндри перескочила к отдаленному будущему его планеты и замерла. Леденящий вечерний бриз вернул его к действительности. Он почувствовал, что его тело окоченело, и со стоном принял сидячее положение. А ведь солнце еще не село. Что же будет ночью? Буртай сидела с отрешенным видом. Флэндри позавидовал ей. Нет, это не для него: подвергаться риску замерзнуть насмерть, идти по иссушенной равнине сотни километров, идти, несмотря на усиливающийся осенний холод, час за часом, день за днем.

Его мысль металась, словно ласка в клетке, в поисках выхода… Огонь, огонь, полцарства за огонь… Эй, послушай!

Он вскочил на ноги, вспомнил о воздушном корабле и тут же бросился на землю так быстро, что снова расшиб многострадальный нос. Девушка слушала, широко раскрыв глаза, быструю, бессвязную английскую речь. Когда он остановился, она с уважением произнесла:

— Я тоже молюсь Духу Матери, чтобы Она помогла нам.

— Ну, я не то чтобы молился, — ухмыльнулся Флэндри. — Нет, моя милая. У меня просто появился план. Несколько дикий, но… Вот, послушай…

Глава 7

Люди, сидевшие скрестив ноги прямо на полу, образовывали большой круг. В полумраке их лица казались смутными белыми пятнами. Когда Аргун Тиликский поднялся, его лицо осветил просачивающийся через единственное небольшое окно кибитки скудный свет.

— Нехорошо, — резко сказал он. — Нет ничего страшнее, чем степной пожар. И ты зажег его нарочно! Такое дело не может вести к удаче.

Флэндри внимательно смотрел на него. Нойон племени Машу Туман выглядел очень молодо даже для нынешних времен, когда мужчины Тебтенгри редко достигали преклонного возраста. О нем говорили как о блестящем и бесстрашном воине, и он только что доказал это во время операции по спасению терраннна. Но при этом он был в некоторой степени ханжой.

— Но пожар очень быстро погасили, разве не так? — спросил Флэндри мягко. — Я слышал от вашего разведчика, что множество воздушных кораблей ха-хана забрасывало огонь бомбами с пеной, пока не подавило его. Выгорело не так уж и много.

— В подобных делах, — сказал Тогрул Вавилов, гур-хан племени, — все алтайцы заодно. — Он погладил бороду и обменялся с Флэндри улыбками (прирожденный лицемер!). — Наш разведчик и сам доставил туда несколько бомб с пеной. Ни один вражеский корабль не помешал ему, и он благополучно вернулся назад.

Один из приглашенных вождей воскликнул:

— Твой нойон богохульствует, Тогрул. Сэр Доминик — посланец Терры! И если ему понадобилось зажечь огонь, кто посмеет порицать его за это?

Флэндри подумал, что стоило бы покраснеть от смущения, но только сказал:

— В сложившемся положении я не смог придумать лучшего плана действий. Я расскажу обо всем еще раз, так как не все вожди, приехавшие на этот… как это у вас называется?.. на этот курултай, знают, что произошло. Девушка Буртай и я оказались в западне. Запас энергии в наших варяках иссяк. И даже если в ту ночь люди хана не обнаружили бы нас с помощью инфракрасных приборов, мы бы либо замерзли, либо умерли от голода через несколько дней. Поэтому сразу после захода Красны я в нескольких местах поджег сухую траву. Ветер отгонял от нас языки пламени и дым, и вскоре пожар охватил большую территорию. На таком фоне нагреватели наших варяков оказались неразличимы для инфракрасных детекторов! По нашим расчетам мы находились не очень далеко от той или другой орды Шаманата, поэтому хотя бы один ваш воздушный разведчик обязательно должен был заметить разрастающийся пожар и подлететь поближе. Выждав некоторое время, мы вышли в эфир с призывом о помощи. После этого нам под прикрытием огня и дыма пришлось маневрировать, чтобы не попасть под пули воздушных кораблей Олега… пока не подоспела помощь от Манту Тумана. Разбив врага, воздушные корабли спасателей подобрали нас и, не дожидаясь прибытия новых ханских сил, доставили сюда.

— И вот, мы собрали этот совет, — добавил Тогрул Вавилов. — Вожди всех союзных племен должны знать о сложившемся положении.

— Да, но пожар… — пробормотал Аргун.

Все глаза обратились к старику, сидевшему под окном. Казалось, его голова существовала независимо от тщедушного тела, скрытого под множеством меховых одежд. Шаман погладил редкую седую бородку, поморгал маленькими проницательными глазками, сухо улыбнулся и чуть слышно произнес:

— Сейчас не время обсуждать, имел ли право человек, прибывший со священной Терры, нарушать законы Алтая. Вопрос в том, сможем ли мы снова собраться когда-либо, чтобы заняться подобными разговорами?

Аргун тряхнул копной своих темно-рыжих волос и, фыркнув, возразил:

— Отец Олега, да и вся династия Нуру-батор, не раз пытались разбить Тебтенгри. Но мы все еще удерживаем в своих руках северные земли. Я не думаю, что положение может измениться за одну ночь.

— Еще как может, — произнес Флэндри очень мягко, — если сидеть сложа руки.

Он достал одну из последних, оставшихся у него сигарет и наклонился вперед. При этом свет упал на его лицо с необычными для жителей этой планеты чертами. Он сказал:

— Во все времена вашей истории, в мирное время и во время войн вы использовали машины и механизмы, которые приводились в движение за счет химической энергии или запаса солнечной энергии. Вся ваша экономика обеспечивалась работой нескольких шахт и небольших атомных реакторов в Улан-Балае. Атомную войну ваша экономика просто не выдержала бы, даже если территориальные споры и межплеменная вражда вынудили ее развязать. Именно поэтому союз Тебтенгри так долго удерживал в своих руках субарктические пастбища, несмотря на то что все остальные племена планеты объединились против вас. Разве я неправ?

Все присутствующие закивали в знак согласия, и он продолжал:

— Но теперь Олег-хан получает помощь извне. Кое-что из его новых приобретений я видел собственными глазами. Летательные аппараты, которые могут выписывать вензеля вокруг ваших, или, если захотят, выходить за пределы атмосферы и снова бросаться вниз. Боевые машины, с чьей броней не справятся сильнейшие ваши взрывчатые вещества. Снаряды, которые могут поражать огромные территории, так что тактика рассредоточения не спасет вас от уничтожения. Пока что у него не очень много современного вооружения, но каждый месяц Олег получает новые партии; в конце концов он накопит достаточно, чтобы вас раздавить. Еще хуже то, что его новые союзники — существа нечеловеческой расы.

Стало тихо. Присутствующие смущенно зашевелились, некоторые делали знаки против злых духов. Только шаман Юши оставался невозмутимым. От глиняной трубки, которую он держал в руке, поднимался вверх горьковатый дымок

— Кто же эти существа? — спросил он спокойно.

— Мерсейцы, — ответил Флэндри. — Это обитатели враждебной человечеству империи. Мы стоим на пути их притязаний на галактическое господство. Номинально мы уже много лет находимся с ними в состоянии мира, но на самом деле на границе двух империй постоянно возникают мелкие стычки, совершаются провокации, убийства из-за угла, Происходит постоянная проба сил. Они решили, что Алтай можно превратить в отличную базу для их космических вооруженных сил. Прямое вторжение стоит больших средств. К тому же при этом неизбежно вмешательство Терры, так как она ведет непрерывное наблюдение за мерсейцами. Проще предоставить Олегу военную помощь, чтобы он завоевал всю планету для них. Видите, как все просто? Затем сюда прибудут мерсейские инженеры с Мерсейи; используя рабский труд алтайцев, они возведут на планете крепости, разместят сеть ударных космических установок… после чего позволят Терре узнать, что же здесь происходит!

— А как Олег, знает ли он об этом? — рявкнул Тогрул.

— Я думаю, что он знает очень мало, — пожав плечами, сказал Флэндри. — Как все марионеточные правители, он еще разглядит ниточки, за которые дергают кукловоды. Но будет уже слишком поздно. Подобные истории происходят довольно часто.

— Честно говоря, — добавил он, — я и сам не раз помогал развиваться событиям по описанному сценарию — только в пользу Терры.

Тогрул нервно переплел пальцы рук и сказал:

— Я верю тебе. До нас и раньше доходили слухи… Но что же нам делать? Может быть, послать призыв о помощи Терре?

— Да-да, сообщить Терре, предупредить Мать Людей. — На мужественных, украшенных шрамами лицах воинов, окружавших Флэндри, отражалось искреннее волнение. Народы Тебтенгри не признавали пророка Суботая, а исповедовали собственную религию, что-то вроде гуманистического пантеизма. И Флэндри видел, какую власть над ними имеет символ планета-прародительницы.

Он не хотел, чтобы эти люди узнали, что она представляет собой на самом деле (а может быть, так было во все времена? Ведь героями и святыми люди становятся только в ретроспективе!). К чему им знать об императорах-алкоголиках, продажных аристократах, неверных женах и льстивых обывателях?

Но, к счастью, имеются проблемы, требующие незамедлительного рассмотрения.

— Терра гораздо дальше отсюда, чем Мерсейя, — сказал он. — Даже ближайшая наша база расположена дальше, чем их базы. Я думаю, что в данный момент мерсейцев на планете нет, но в распоряжении Олега наверняка имеется скоростной космический корабль, чтобы доставить своим новым хозяевам срочную информацию. Что, вы думаете, будет делать Олег, если узнает о наших попытках связаться с Террой? — Флэндри кивнул. — Совершенно верно! Олег сообщит об этом немедля на ближайшую базу Мерсейи. А мне известно, что там дислоцируются значительные силы их космического флота. Вы ведь не думаете, что они безропотно спишут свои инвестиции? Нет, они мгновенно пришлют сюда свои корабли, оккупируют планету, забросают ядерными бомбами земли Тебтенгри и начнут окапываться. К тому времени как сюда подойдут достаточные силы Имперского Космического Флота, мерсейцы успеют основательно укрепить свои позиции. Самая трудная задача в космической войне — это выбить противника с планеты, которую он прочно удерживает. Это может оказаться просто невозможным. Но даже если нам удастся выбить их отсюда, Алтай превратится в безжизненную радиоактивную пустыню.

В кибитке наступила тяжелая тишина. Люди переглядывались друг с другом, затем их взгляды снова устремились на Флэндри. В их глазах читался такой ужас перед нарисованной им перспективой, что ему стало не по себе. Он поспешил продолжить:

— Таким образом, единственно приемлемым для нас выходом из сложившейся ситуации является пересылка на Терру секретного послания. Если Олег и Мерсейя останутся в неведении о посланной информации, они не станут ускорять выполнение своей программы. Вместо этого Империя пришлет сюда свой флот и захватит Улан-Балай. Затем мы построим здесь свои наземные укрепления, а на подступах к планете разместим космические крепости. Я хорошо знаком с военной стратегией мерсейцев и могу предсказать, что при таких обстоятельствах они не станут драться. Для них это не имеет смысла, так как Алтай не может быть использован против них в качестве военной базы.

Ему следовало бы сказать «не будет использован», но пусть они сами догадаются, что Терра заинтересована в одном — в сохранении статус-кво.

Аргун вскочил на ноги. Вынужденный согнуться под низким потолком кибитки, он слегка утратил свою надменность. Его юное мужественное лицо вспыхнуло.

— И Терра примет нас! Мы вернемся наконец в человеческое сообщество!

Пока вожди Тебтенгри ликовали со слезами на глазах, Флэндри сосредоточенно курил. В конце концов, совсем не обязательно думать, что драгоценное это сообщество развратит их! В крайнем случае — чуть-чуть. Здесь будет небольшая военная база, губернатор с Терры, силой установленный межплеменной мир. А в остальном — пусть живут по собственному усмотрению. Империи нет необходимости обращать их в свою веру. Ту часть свободы, которую они потеряют у себя дома, их молодежь с лихвой окупит, получив доступ к звездам. Разве не так?

Глава 8

Наконец шаман Юши, собравший этот курултай, пронзительным шепотом произнес:

— Давайте перестанем шуметь и подумаем, как это сделать. Флэндри подождал, пока люди рассядутся по своим местам.

— Хороший вопрос, — грустно улыбнулся он. — Следующий вопрос, пожалуйста.

— Бетельгейзиане… — начал было громогласно Тогрул.

— Сомневаюсь, — возразил другой гур-хан. — На месте Олега Проклятого я бы приставил охрану к каждому бетельгейзианину и к каждому космическому кораблю, пока не минует опасность. Я бы подверг тщательной проверке перед погрузкой на торговый корабль каждую безделушку, каждую шкуру или мех.

— Или позвал мерсейцев, — добавил кто-то, поежившись.

— Нет-нет, — сказал Флэндри. — Я уверен, что Мерсейя воздержится от поспешных действий, пока не получит убедительных доказательств об осведомленности Империи в их планах. У них слишком много других забот.

— Кроме того, — добавил Юши, — Олег Епгукай не захочет стать всеобщим посмешищем, взывая о помощи из-за одного пропавшего за Хребтом беглеца.

— К тому же ему известно, — вставил Тогрул, — как трудно нам отправить что-либо с планеты. Может быть, некоторые племена и недовольны тиранией Олега, но еще больше они недолюбливают нас — ведь мы общаемся с Обитателями Льдов и насмехаемся над их дурацким Пророком. Но допустим невозможное, и кто-нибудь согласится спрятать наше письмо в тюк с мехами или сделать надпись на коже, а инспекторы Олега не заметят этого. Очень вероятно, что в этом случае товар пролежит несколько месяцев на складах Алтая или Бетельгейзе.

— А мы не можем так долго ждать. Ведь Олег может разгромить вас, и мерсейцы прибудут сюда, как и планировали, — завершил рассуждения Тогрула Флэндри.

Он посидел еще немного, слушая, как они горячо обсуждают самые фантастические проекты. В кибитке стало жарко и душно. Он поднялся и обратился к шаману:

— Я хочу обдумать все на свежем воздухе.

Юши величественным кивком отпустил его. Аргун снова вскочил.

— Я тоже выйду, — сказал он.

— Если терранин не будет против твоей компании, — произнес Тогрул.

— Конечно, конечно, — рассеянно согласился Флэндри.

Он открыл дверь и спустился вниз по небольшой лесенке. Кибитка располагалась на платформе большого грузовика. Его кузов служил непритязательным жилищем для шамана. На крыше грузовика находились черные панели солнечных батарей. Обращенные к Красне, они заряжали ее энергией аккумуляторные батареи. Подобные панели виднелись на всех других больших грузовиках, образующих этот необычный город на колесах. Разбросанные по окрестным холмам, они напоминали стадо огромных фантастических черепах.

Вдали виднелись пологие склоны невысокого Хребта. Их прорезали многочисленные овраги. Они казались серовато-зелеными в местах, поросших колючим кустарником, и желтыми — от пожухшей травы, на свободных от кустарника площадях. На севере покатые вершины Хребта скрывались под снежными шапками. Вниз по склонам стекал леденящий ветер, который заставил Флэндри поплотнее запахнуть пальто, наспех подогнанное по его фигуре. Тусклые кольца на фоне бледного неба виднелись на юге, где пологие холмы уступали место необозримым степям.

Всюду на склонах Хребта под присмотром пастухов на варяках паслись стада, принадлежащие племени Машу Туман. На Алтае не было рогатого скота. Высшие млекопитающие Терры плохо приживались на других планетах. Грызуны в этом отношении оказались более неприхотливыми и легче адаптировались к новым условиям. Первые колонисты привезли с собой кроликов. Путем многочисленных скрещиваний и систематической селекции им удалось вывести породу животных, в которых сейчас с трудом можно было ужать их предков. Скорее они напоминали гигантских, размером с корову, морских свинок, деловито грызущих полутораметровые стебли травы. Виднелись также стайки страусов, выведенных методами биоинженерии.

— А вон там — наша библиотека, — с гордостью сказал Аргун и жестом указал на группу детей, сидевших возле одной из кибиток.

Флэндри посмотрел в указанном направлении. Ну что ж, используя микрофильмы, можно возить с собой тысячи томов. Безграмотные не смогли бы управлять этими многочисленными наземными транспортными средствами и тем более — висящими высоко антигравитационными летательными аппаратами. Вероятно, некоторые грузовики и даже целые автопоезда служили здесь арсеналами, больницами, мастерскими и небольшими фабриками по производству керамики и тканей. Возможно, самые бедные семейства были вынуждены жить вместе в одной юрте — круглом жилище из войлочной ткани на самоходной повозке. Но нигде Флэндри не увидел голодного или оборванного человека. Обнищавший народ не смог бы иметь все эти сверкающие ракетные установки, тучи легких танков, не смог бы вооружить каждого взрослого своего члена. Вспомнив о Буртай, Флэндри решил, что все племя, и мужчины, и женщины, представляет собой единую военную, а не только общественную и экономическую структуру. Все работают, все сражаются, а заработанное делится более справедливо, чем на Терре.

— Где вы берете металл? — спросил Флэндри.

— На территории пастбищ у каждого племени имеется несколько шахт, — ответил Аргун. — Кочуя в течение года, мы некоторое время проводим вблизи них, добывая и плавя металл. Таким же образом, но в других местах, мы собираем посеянные ранее зерновые, добываем нефть из скважин и очищаем ее. То, что мы не можем добыть или сделать сами, приходится покупать у других племен.

— Сплошное трудолюбие и добродетель, — подытожил Флэндри.

— О, мы умеем и развлекаться, — поспешно сообщил Аргун. Он заметил, что терранина слегка передернуло, — устраиваем игрища и празднества, занимаемся спортом и различными видами искусств, раз в три года проводим ярмарку у горы Киевка… — Внезапно он замолчал.

Мимо лагерного костра к ним шла Буртай. Флэндри вдруг почувствовал, как она одинока. В этом обществе женщина обладала почти такими же правами, как и мужчина. Буртай могла свободно перемещаться по лагерю, она стала героиней, после того как привела сюда терранина. Но ее семью уничтожили, и она не могла даже получить работу.

Она увидела мужчин и подбежала к ним:

— О… так что же там решили?

— Пока ничего. — Флэндри взял ее за руки. Черт возьми! Вполне симпатичная девица! Он продемонстрировал самую ослепительную из своих улыбок. — Просто зачем проводить время в обществе унылых, хотя и добродетельных мужчин, если можно провести его с тобой. Я вышел сюда, и мои надежды оправдались!

Буртай вспыхнула. Она не привыкла к такой бойкости. Потупив глаза, она прошептала:

— Я не знаю, что тебе ответить.

— Ты и не должна ничего говорить. Достаточно того, что ты существуешь, — снова улыбнулся Флэндри.

— Но я совсем не та… Дочь убитого человека… мое приданое давно разграблено… А ты — терранин! Это нехорошо!

— Ты думаешь, твое приданое имеет какое-нибудь значение? — сказал надтреснутым голосом Аргун.

Флэндри взглянул на него с удивлением. Лицо воина снова превратилось в маску. Но перед этим… Флэндри сразу стало ясно, почему Аргун Тиликский не любит его.

— Пошли, — сказал он, вздохнув, — нам лучше вернуться на курултай.

Он не отпустил Буртай, а заставил ее взять себя под руку. Она молча последовала с ним. Несмотря на тяжелые одежды, он чувствовал, как дрожит ее тело. Холодный ветер трепал прядь темных волос.

Когда они приблизились к кибитке, дверь открылась и появился согбенный под тяжестью лет Юши Ильяк. Его иссохшие губы приоткрылись, и дыхание старца, преодолев непостижимым образом несколько метров пространства, заполненного воющим ветром, донесло до Флэндри слова:

— Терранин, кажется, мы нашли правильный путь. Согласен ли ты пойти со мной к Людям Льдов?

Глава 9

Тенгри Нор, или Озеро Духов, находилось далеко на севере. Так далеко, что кольца Алтая отсюда можно было увидеть только по ночам в виде бледной, мерцающей полоски в южной части горизонта. Воздушный корабль доставил сюда Юши и Флэндри уже на исходе дня. Красна, словно янтарный шарик, висела над горизонтом и окрашивала снежные равнины в красный цвет. Она опускалась, и пурпурные тени быстро скользили от сугроба к сугробу.

Стояла редкостная тишина. Даже в космосе всегда слышен неясный шум машин, поддерживающих температурный режим космического корабля. Здесь, в ледяном воздухе, казалось — звуки просто застыли. Почти неощутимый ветер беззвучно вздымал вверх мельчайшие кристаллики льда, крутил их над сверкающими, словно алмазы, заснеженными берегами озера и поднимал рябь на его поверхности. Флэндри не ощущал холода, так как был основательно укутан в меховые одежды, а его лицо покрывая толстый слой жира. Только вдыхая морозный воздух, он ощущая резь в ноздрях. Ему почудился острый, какой-то химический запах, исходящий от озера, но в этом царстве зимы органы чувств терранина вполне могли обмануть.

Он заговорил, но звуки его голоса оказались необычно громкими, словно выстрелы из ружья, и он закончил фразу почти шепотом:

— Они знают, что мы здесь?

— О да. У них есть свои способы узнать это. Скоро они появятся. — Юши посмотрел па север: вдоль берега озера тянулись величественные руины. Снег наполовину засыпал мраморные стены, белое на белом; закатные лучи кровью окрашивали разбитую покосившуюся колоннаду. От дыхания шамана его борода покрылась белым инеем.

— Они могут отличить нас по опознавательным знакам. Но что, если ха-хан пришлет сюда свой корабль, закамуфлированный под дружеский?

— Такие попытки уже предпринимались несколько лет тому Назад. Но их уничтожили каким-то образом далеко отсюда, на юге. У Обитателей есть своя, непонятная нам мудрость.

Юши поднял вверх руки и начал раскачиваться. Откинув голову назад и закрыв глаза, он запел тонким, пронзительным голосом.

Что это было? Заклинание злых духов, какой-то ритуал или обращение к населяющему эти льды народу? Флэндри не раз бывал в необычных ситуациях, поэтому предпочел воздержаться от бесполезных умозаключений. Он просто ждал, разглядывая открывшуюся перед ним панораму.

На запад от развалин вдоль северного берега озера рос небольшой лес. Изящные белые деревья с причудливо изогнутыми обледеневшими ветвями сверкали, словно драгоценные камни. Их тонкие синеватые листья слегка вибрировали. Весь лес казался стеклянным, и Флэндри затаил дыхание, чтобы услышать звон его трепещущих листьев. Но тишина была абсолютной. Низкая серая поросль стелилась по снегу между блестящими в лучах заходящего солнца стволами деревьев. Кое-где из-под снега торчали сплошь заросшие мхом камни. Если бы не тишина и холод, разнообразие и буйство растительности можно было бы назвать тропическим.

Сгущались вечерние тени, и над поверхностью озера появились клубы тумана, а дальние берега исчезли из виду.

Флэндри узнал от Юши, что протоплазменные формы жизни на Алтае приспособились к низкой температуре, вырабатывая метанол. Пятидесятипроцентная смесь его с водой не замерзала вплоть до сорока градусов ниже нуля. При более низкой температуре она не образовывала разрывающих клетки органической ткани кристалликов льда, а превращалась в постепенно густеющую кашицеобразную массу. Таким образом низшие формы жизни могли продолжать активную жизнедеятельность при температуре семьдесят градусов ниже нуля по шкале Цельсия. Если температура опускалась еще ниже, они впадали в состояние анабиоза. Теплокровные животные благодаря своей изотермичности сохраняли жизнеспособность при температуре воздуха сто градусов ниже нуля. Все это Юши сообщил Флэндри, как само собой разумеющееся.

Из-за биологической аккумуляции спиртов полярные реки и озера оставались свободными от льда до середины зимы. Но главной проблемой в этом обледенелом мире для всех форм жизни была нехватка минеральной составляющей в их обмене веществ. Бактерии находили минералы глубоко внизу, под толстым слоем снега и льда. Животные мигрировали далеко на юг, чтобы полизать обнаженные скалы. Возвращаясь в свои леса, они после смерти вносили свой вклад в почвенный слой в виде тяжелых атомов. Впрочем, алтайская экология в основном не нуждалась в этом. Например, местные животные здесь никогда не имели костной ткани. Зато их хрящевидные и хитиновые ткани превосходили все известное на Терре.

Весьма интересно и правдоподобно — так решил Флэндри, слушая этот рассказ в теплой кибитке на поросшем травой склоне. Но теперь он стоял на снегу, возраст которого исчислялся миллионами лет, слушал пение Юши под этим величественным зеленым небом, пылающим закатом, и наблюдал, как постепенно погружаются в темноту циклопические руины и фантастический хрустальный лес. И ему стало ясно, что все научные объяснения — это лишь малая часть истины.

Взошла одна из лун. Взглянув на нее, Флэндри вдруг увидел, как поперек ее медного диска что-то медленно перемещается. Когда объект приблизился, стало ясно, что это группа белых сфер разных размеров — от очень маленьких до превышающих размер воздушного корабля. От каждой сферы свешивались вниз длинные щупальца.

Юши неожиданно прекратил петь и сказал:

— А-а, это аэромедузы. Обитатели где-то близко.

— Что-что? — переспросил Флэндри, обхватив себя руками. Он начал замерзать. Казалось, холод вгрызается в его меховые и кожаные одежды, пытаясь добраться до тела.

— Так мы их называем. Они выглядят примитивными, но в действительности обладают хорошо развитыми органами чувств и мозгом. В процессе обмена веществ они способны вырабатывать водород, подвергая электролизу нары воды. Водород дает им возможность парить в атмосфере, а выдыхая его, они толчками перемещаются в ней. Люди Льдов приручили их.

Флэндри украдкой взглянул на зазубренную стену, возвышающуюся над сгустившейся внизу темнотой. Последний луч заходящего солнца вспыхнул розовым светом на одной из вершин и погас. С сожалением он произнес:

— Когда-то они делали не только это. Юши невозмутимо кивнул и сказал:

— Как мне кажется, уровень интеллекта коренного населения Алтая поднимался, как защитная реакция на ухудшение условий жизни. Я имею в виду потепление климата из-за разогрева Красны. Несмотря на трудности, связанные с нехваткой металлов, они построили высокоцивилизованное общество, но сокращение покрытых снегом территорий привело к гибели их культуры. — Старик произносил слова ровным, безучастным тоном. — Однако сами Обитатели воспринимают происходящее иначе. Им не кажется, что прошлое было лучше настоящего. — Он нахмурился, подыскивая слова. — Насколько я могу их понять, а я не так уж хорошо их понимаю, они… как бы отбросили что-то неподходящее… и нашли… иные пути.

Из леса появились два существа.

На первый взгляд они очень напоминали покрытых белым мехом людей карликового роста. Но, присмотревшись, Флэндри разглядел некоторые особенности их коренастых тел и эластичных конечностей. Длинные ноги заканчивались перепончатыми ступнями. При необходимости они могли принять форму снегоступов или коротких лыж. Ладонь имела всего три пальца, а четвертый, большой, располагался в середине запястья. Два пучка шерсти прикрывали уши. Над круглыми, черными глазами колыхались тонкие усики. Их серые обезьяньи лица окружали меховые гребешки. При дыхании они не выпускали в морозный воздух струйки пара, так как температура их тел была значительно ниже нуля. Один из них держал каменную лампу, в которой колебался язычок спиртового пламени. В руке второго находился белый, покрытый замысловатой резьбой посох, с помощью которого он непостижимым образом управлял кружащей вокруг стаей медуз.

Они подошли поближе, остановились и застыли в ожидании. Все вокруг замерло. Только слабая поземка еле заметно шевелила их мех и колебала пламя спиртовки. Юши стоял также неподвижно, Как и пришедшие. Замер и Флэндри, хотя от холода его зубы уже начинали стучать. Он видел много различных форм жизни в мирах, значительно более чуждых, чем этот. Но сейчас его охватило чувство зыбкой неизвестности, которое вместе с холодом проникало в него все глубже и глубже.

Солнечный свет угас совсем. Из-за кристально чистого воздуха сумерки здесь отсутствовали. Звезды сияли, как бенгальские огни, на фоне мгновенно почерневшего неба. Краешек южной части горизонта слабо светился — там находились кольца Алтая.

Метеорит беззвучной молнией перечеркнул небо. Юши воспринял это как сигнал и начал говорить. Он говорил тоненьким и хрупким голосом, как будто сжавшимся от ночного мороза — нечеловеческим голосом. Теперь Флэндри понял, почему именно Юши возглавлял все северные племена. Мало кто мог овладеть языком Обитателей и иметь с ними дело. Однако торговля с ними — обмен металлов на органические топлива и экзотические пластические материалы, а также взаимопомощь — совместное отражение воздушных налетов ха-хана — заметно увеличивали силу народов Тебтенгри.

Одно из существ ответило. Юши повернулся к Флэндри и сказал:

— Я сказал им, кто ты и откуда пришел. Они не удивились. Но прежде чем я рассказал им о нашей проблеме, они сообщили мне о своей. Я не совсем понял значение слова, это что-то по поводу связи. Они и сами могут достичь Терры, расстояние для них не является препятствием, но только с помощью… снов.

Флэндри оцепенел. Ну что ж, вполне возможно. Как долго пытались люди изобрести способ передачи информации со скоростью, превышающей скорость света? Пятьсот, тысячу лет? Но что этот отрезок времени в сравнении с возрастом Вселенной? Или даже Алтая? Он скорее почувствовал, чем осознал, насколько стара эта планета. За это время можно было…

— Телепатия? — спросил он наобум. — Но я никогда не слышал о телепатии на столь большое расстояние!

— Нет. Не это. Иначе они раньше нас узнали бы о появлении мерсейцев на Алтае. То, что они говорят, — за пределами моего понимания. — Юши тщательно выговаривал слова. — Они сказали мне, что все их могущество бесполезно в сложившейся ситуации.

Флэндри вздохнул:

— Этого и следовало ожидать. Иначе все было бы слишком просто. Негде было бы проявлять героизм.

— Они научились жить без оставленных в прошлом неуклюжих зданий и машин, — сказал Юши. — Вот уже много веков они ведут чисто созерцательный образ жизни. И, как следствие, ослабели в сугубо материальном смысле. Они помогают нам противостоять агрессии Улан-Балая, но бессильны против могущества мерсейцев.

Почти невидимый в тусклом красноватом свете луны снова заговорил один из автохтонов. Юши снова стал переводить:

— Он говорит, что они не боятся гибели своей расы. Они знают, что все имеет конец, но в то же время ничто по-настоящему не кончается. Им хотелось бы, чтобы их младшие собратья в этих обледенелых лесах продолжили существование еще несколько миллионов лет и тоже продвинулись к истине.

«Звучит прекрасно, — подумал Флэвдри, — если бы не одно «но»». Юши продолжал:

— Они, как и мы, хотели бы войти в состав Терранской Империи, хотя для них это ничего не изменит. У них нет ничего общего с людьми, их не побеспокоит никакой наместник с Терры. А мерсейцы могут — например, развязав то космическое сражение, которое, по твоим словам, превратит Алтай в безжизненную пустыню. Поэтому Люди Льдов готовы помочь нам чем могут, хотя и не знают, что делать в сложившейся ситуации.

— Они заявляют это от имени всей своей расы? — с сомнением в голосе спросил Флэндри.

— И от имени лесов и озер также, — сказал Юши. «Впечатляющее единение всех форм бытия», — подумал Флэндри и, кивнув головой, сказал:

— Ну что ж, если ты так говоришь, давай примем их помощь. Но как они смогут нам помочь, не зная, что делать?

Юши тяжело вздохнул. Его вздох напоминал скорее старческое кряхтение.

— Я надеялся, что они смогут помочь. Но теперь… может быть, ты сам предложишь план действий?

Флэндри надолго задумался. Холод все глубже пробирался под его одежду. Наконец он произнес:

— Улан-Балай — единственное место на планете, где есть космические корабли. Поэтому нам нужно как-то проникнуть в город, чтобы передать наше послание. Могут ли эти существа незаметно вступить в контакт с бетельгейзианами?

Юши спросил.

— Нет, — перевел он ответ. — Это невозможно, если торговый корабль усиленно охраняется, а они это знают.

Один из аборигенов слегка наклонился над тусклым голубым огоньком спиртовки. Что выражали его глаза? Печаль? Но свойственно ли это человеческое чувство им, существам иной расы? Послышалась стрекочущая, непонятная речь. Юши внимательно слушал.

— Они могут незаметно доставить нас в город, если ночь будет достаточно холодной, — перевел Юши. — Медуза сможет перенести нас по воздуху. Ее органы чувств позволяют видеть лучи радара и уклоняться от них. К тому же медузу нельзя обнаружить металлоискателем или инфракрасным детектором. — Шаман помедлил. — Но какая нам польза от этого, терранин? Мы и сами можем пробраться в город переодетыми.

— А перелететь? — упавшим голосом спросил Флэндри.

— Нет. Нас наверняка остановит транспортный патруль со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Та-а-к. — Флэндри поднял лицо к сверкающему небу. Его глаза на мгновение ослепил свет луны. Нервное напряжение заставило его позабыть о холоде.

— Мы уже обсуждали на курултае возможность установить с бетельгейзианским кораблем радиосвязь во время его старта с Алтая, прежде чем он перейдет на гипердрайв, — сказал он громко и нарочито медленно, пытаясь унять охватившую его дрожь. — Но вы сказали мне тогда, что у вас нет достаточно мощного передатчика, чтобы обеспечить устойчивую радиосвязь с ненаправленной антенной на расстоянии нескольких тысяч километров. Направленная антенна тоже бесполезна, ведь мы не будем знать, где находится корабль в каждый конкретный момент.

— Это так. Кроме того, радиоразведка хана сразу же перехватит нашу передачу, запеленгует передатчик и нанесет удар.

— Теперь допустим, что дружеский космический корабль приблизится к планете, но не станет совершать посадку… смогут Обитатели установить с ним связь?

Юши задал вопрос, но Флэндри и сам уже знал ответ:

— Нет. У них нет радиопередатчиков вообще. А если бы и были, то хан смог бы их запеленговать с таким же успехом, как и наши. К тому же, орлук, ты сам говорил, что хан не должен знать о послании до прибытия Имперского Флота.

— Ладно, за спрос денег не берут. — Взгляд Флэндри продолжал блуждать по небосводу, пока не наткнулся на Бетельгейзе. Она сияла среди созвездий, словно факел. — А можем мы узнать, что такой корабль появился в окрестностях планеты?

— Приближаясь к Алтаю, он безусловно установит радиосвязь с космодромом Улан-Балая, — затем, посовещавшись с Обитателями, Юши добавил их соображения: — Да. С помощью медузы мы можем разместить человека с радиоприемником высоко над городом. Он сможет перехватывать и прослушивать все переговоры между космическими кораблями и диспетчерами космодрома. Принесет ли это какую-нибудь пользу?

— Может, и принесет, — Флэндри сказал это с таким вздохом, а точнее — выдохом, что целое облако замерзшего пара скрыло его лицо.

И неожиданно он громко и радостно рассмеялся. Возможно, подобные звуки впервые разносились над водами озера Тенгри Нор. Оба Обитателя отпрянули назад, словно маленькие, испуганные животные. Юши стоял в тени. И свет сейчас падал только на него — Доминика Флэндри, капитана разведкорпуса Терранской Империи. Он стоял с запрокинутой к небу и залитой медным светом луны головой и хохотал, как мальчишка. — Клянусь небесами, — крикнул он, — мы сделаем это!

Глава 10

Осенний шторм зародился где-то вблизи полюса, пронесся над степями, собрал на их просторах снег и в полночь ворвался в Улан-Балай. Крутые, красные крыши домов сразу исчезли из виду. Вблизи освещенных окон домов можно было увидеть только белые полосы горизонтально летящего снега. Возникая из ночной темноты, они снова в ней исчезали. Но когда человек отходил на несколько метров в сторону, то оказывался в кромешной тьме и стоял по колено в снегу, ослепленный и оглушенный неистовством урагана.

Холод верхних слоев атмосферы, откуда Флэндри только что спустился, проник в него так глубоко, что, казалось, он никогда не согреется снова. Несмотря на баллон с кислородом, он все еще испытывал кислородное голодание. Когда он глядел на снежную бурю сверху, то видел лишь смутные темные пятна. Первые льдины на озере Рюрик под натиском ветра беспорядочно метались вдоль южного берега.

Флэндри стремительно падал вниз, подвешенный в сетке, которую образовали толстые, как канаты, щупальца медузы — огромного шара у него над головой. За ним следовало еще несколько медуз. Они судорожно метались в потоках воздуха, стараясь избежать невидимых Флэндри радарных лучей. Впереди спускалась еще одна медуза, которая несла Обитателя, прижавшегося к глыбе льда — для него этот холодный воздух был подобен жару преисподней. Впрочем, даже Флэндри почувствовал что-то вроде тепла, когда по ним хлестнула метель. Он нагнулся вперед, пытаясь что-нибудь разглядеть в кромешной и завывающей тьме.

Неожиданно его онемевшие ноги, висевшие словно плети, ударились о конек крыши. Ощущение удара пришло словно откуда-то издалека. Появилось сначала бледное, а по мере приближения — все более яркое свечение. Он был у цели. Громада светящейся Башни Пророка уходила вверх и исчезала с глаз. Без света оказалось вполне достаточно, чтобы разглядеть сквозь летящие хлопья снега стену с надписью. Флэндри нащупал за плечом форсунку распылителя. Соседняя медуза поднесла ему баллон с аэрозольной краской. Он потянулся, ухватился за конец шланга и соединил его с форсункой.

«Ну-с, Арктический мудрец, понятно тебе, что я собираюсь делать? Сможешь ты управлять моим скакуном, как мне это нужно?»

В его ушах завывал ветер. Время от времени раздавались глухие взрывы — «дыхание» медузы, с помощью которого она передвигалась вдоль стены. Стараясь сохранить нужное положение, медуза раскачивалась, и Флэндри чуть не ударялся о стену. Огромная, размером с дом, черная буква маячила перед ним на сверкающем белом фоне. Флэндри прицелился, нажал рычажок, и струя краски вылетела из сопла.

Проклятье! Порыв ветра отнес ее в сторону. Но при следующей попытке зеленая струя попала куда следовало. Краска оставалась жидкой даже при низкой температуре, но Довольно быстро густела…

…Первый баллон иссяк, и Флэндри сменил его. На этот раз голубая. Пригодную для распыления краску собирали по всем племенам Тебтенгри, так что палитра получилась всех цветов и оттенков, созданных Господом Богом. Оставалось только надеяться, что ее хватит.

Хватило, хотя к концу он чуть не потерял сознание от холода и усталости. И все же, когда последний огромный штрих был сделан, он не удержался и добавил внизу крохотный, в три сантиметра высотой, восклицательный знак.

— Ну, поехали, — прошептал Флэндри. Непонятно как, но Обитатель понял и поднял свой посох; стая медуз рванулась вверх сквозь плотные тучи.

Краем глаза Флэндри заметил, как от группы висящих над космодромом военных воздушных кораблей отделился один из них. Возможно, он просто возвращался с дежурства. Но в это время медузы вырвались из облаков в чистое пространство, пронизанное светом лун и колец. Корабль резко изменил курс. Флэндри увидел вспышки энергетических взрывов вблизи стаи медуз и потянулся за своим бесполезным бластером. Его руки одеревенели и не могли даже удержать оружие…

Все медузы, кроме тех, что несли его и Обитателя, метнулись вбок. Они окружили корабль и со всех сторон обхватили его щупальцами так, что он почти скрылся из виду. Посыпались искры, как при электросварке. Флэндри вспомнил, что металлический фюзеляж корабля есть не что иное, как клетка Фарадея, и электрические разряды не причиняют вреда членам экипажа, находящимся внутри. Но когда в корпусе образовались дыры и начали плавиться электрические цепи управления, корабль закачался в воздухе. Медузы отпустили его, и он камнем рухнул вниз.

Флэндри расслабился, и вся стая стремительно понеслась на север.

Глава 11

Город бурлил. На улице Оружейников произошли вооруженные столкновения и свежевыпавший снег уже окрасился пятнами крови. Вооруженные отряды маршировали вокруг дворца и космодрома. Толпы людей улюлюкали им вслед. Слышались звуки военной музыки, гремели барабаны, визжали флейты. Молодые люди носились на варяках, выписывая головокружительные развороты и сквернословя при этом.

Олег-хан глядел из окна дворца на площадь.

— Вы свое еще получите, — пробормотал он. — Да, народ ты мой драгоценный, ты получишь все, что тебе положено.

Повернувшись к бетельгейзианину, которого только что привела стража, он пристально посмотрел на его синеватое лицо и спросил:

— Ты видел?

— Да, ваше велицество. — Залат обычно говорил по-алтайски бегло и почти без акцента, но сейчас его язык еле ворочался.

Он выглядел очень напуганным. Только вовремя прибывшие ханские охранники спасли его корабль от разрушения многотысячной толпой орущих фанатиков.

— Клянусь, я и мой экипаж не имеем к этому никакого отношения… мы абсолютно невиновны…

— Конечно-конечно! — ребром ладони Олег гневно рассек воздух. — Я ведь не один из этих безграмотных пастухов. Все бетельгейзиане находились под неусыпным контролем с момента… — спохватившись, он замолчал.

— Но я не моту понять поцему? — заикаясь спросил Залат.

— Разве это не ясно? Ты же знаешь, что имперский посланец погиб от руки агента Тебтенгри в день его прибытия. Произошло то, чего я уже давно ожидал: они все стали религиозными ксенофобами. Я уверен, что в городе есть их агенты, которые могут убить и тебя и любого члена твоей команды. Поэтому я приказал охранять вас и проверять каждого, кто захочет хотя бы приблизиться к вам. Это сделано в ваших же интересах.

Собственные слова несколько успокоили Олега. Он уселся, погладил бороду и, глядя на Залата сузившимися глазами, сказал:

— Случившееся с тобой сегодня достойно сожаления. Но все объясняется просто. Ты иностранец, а оскверняющая святыню надпись сделана не на алтайском языке. Поэтому некоторые люди сделали вывод, что это непристойные слова бетельгейзианского языка. Но я-то знаю, что это не так. Сегодня ночью погиб патрульный воздушный корабль. Обстоятельства его гибели не оставляют сомнения в том, что это преступление — дело рук Тебтенгри и их помощников из числа бесовского населения Арктики. Так как племена Тебтенгри не являются последователями

Пророка, для них осквернение нашей святыни — пустяк. Но что меня смущает больше всего — признаюсь тебе откровенно и строго конфиденциально — зачем? Работа, сопряженная с огромной опасностью и весьма трудоемкая, выполнена просто… чтобы нанести грязное оскорбление?

Он снова посмотрел в окно; отсюда Башня казалась такой же, как всегда. Но если смотреть на нее с севера, то результат проделанной ночью работы представлялся весьма впечатляющим: стену со словами Пророка обезображивали пятна разноцветной краски общей длиной в добрый километр. И с этой стороны святотатственная надпись различалась на любом расстоянии, вплоть до самого горизонта.

Пальцы ха-хана сжались в кулак.

— Они заплатят за это сполна, — сказал он. — Верные мне племена теперь еще больше сплотятся. Люди Тебтенгри вспомнят об этом, когда мы станем бросать их детей живыми в кипящую воду на глазах родителей.

Залат, поколебавшись немного, заговорил:

— Ваше велицество…

— Да? — зло отозвался Олег.

— Эти знаки на Башне — буквы терранского алфавита.

— Что-о?

— Я немного знаю англик, как и многие бетельгейзиане… откуда его узнали люди Тебтенгри?

Олег знал ответ на вопрос Залата, но вместо этого он схватил того за воротник и начал с остервенением трясти.

— Что там написано? — вскричал он.

— Самое странное именно в этом, ваше велицество, — заикаясь от ужаса ответил Залат. — В этой надписи нет никакого смысла.

— Тогда как она звучит? Говори, прежде чем я велю вырвать тебе все зубы по одному.

— «Мэйдэй», — задыхаясь выдавил из себя Залат, — просто «майский день», ваше велицество.

Олег оставил его. На минуту установилась тишина. Наконец хан спросил:

— Это терранское слово?

— Наверное… я думаю, цто да. «Май» — это название одного из месяцев терранского календаря, а «день» ознацает сутоцный интервал времени. — Залат потер свои желтые глаза, пытаясь разгадать смысл написанного. — Возможно, надпись говорит о первом дне мая?

Олег медленно кивнул:

— Звучит правдоподобно. В алтайском календаре, который является модификацией древнего терранского, также есть похожее название одного из весенних месяцев. Майский день — день праздника весны? Вполне возможно.

Он посмотрел в окно и окинул взглядом город.

— Весна наступит еще не скоро, — сказал он. — Если надпись устанавливает срок… чего-то… какого-то события… то оно обречено. Мы разобьем Тебтенгри уже этой зимой. А к весне, — он прокашлялся и коротко закончил, — начнем осуществлять некоторые другие проекты.

Залат набрался смелости и возразил:

— Но как эта надпись может быть предписанием срока? Кто в Улан-Балае сможет ее процесть?

— Это верно. Я могу только предположить, что это какая-то дикая попытка бросить вызов… возможно, связанная с суеверием или ритуалом… — Хан резко повернулся и спросил: — Ваш корабль скоро отправляется домой, не так ли?

— Да, ваше велицество.

— Я хочу передать вашим властям послание. В течение ближайшего года ни один торговый корабль не должен появляться здесь. Мы будем очень заняты подавлением Тебтенгри них союзников-аборигенов. — Олег пожал плечами. — Во всяком случае визит сюда торгового корабля окажется бесполезным, так как война неизбежно нарушит производство и доставку экспортных товаров. Позже мы, возможно, все восстановим.

В чем на самом деле он очень сомневался. К лету вернутся мерсейцы и начнут строить базу. А через год Алтай уже будет частью их империи, ха-хан поведет своих воинов в битвы за новые галактические пространства. Новые победы покроют его имя неувядаемой славой, и в песнопениях его народа появится новый герой.

Глава 12

В северных землях наступила ранняя зима. По бесконечным заснеженным равнинам, под небом цвета вороненой стали племя Манту Туман кочевало по своему обычному маршруту. Окружавший Флэндри белый мир был настолько огромен, что люди, стада и повозки казались в нем лишь щепоткой пыли: там — темное пятно, там — вертикальная струйка дыма в неподвижном воздухе. Красна висела, почти касаясь южной кромки горизонта — золотисто-красный диск, как бы покрытый инеем.

Три человека скользили по снегу, удаляясь от орды. Одетые в парки, с винтовками за плечами, они держались за тросы, прикрепленные к антигравитационному буксиру. Буксир летел так быстро, что их лыжи со свистом рассекали снег, покрытый тонкой корочкой наста.

Аргун Тиликский хрипло сказал:

— Я прекрасно понимаю, почему вы с Юши храните в тайне причины твоей эскапады на Башне пять недель назад: тот, кто не знает, не сможет ничего выдать, попав в плен. Но мне непонятно, почему ты обрадовался, когда узнал о последствиях своего «подвига»? Разведка донесла нам, в какое бешенство пришли воины хана и как он поклялся уничтожить нас уже в этом году. А это значит, что всем племенам Тебтенгри придется теперь держаться вместе, и нашим стадам не хватит подножного корма. К концу зимы начнется голод и среди людей. Так что хану остается только ждать, ибо к весне голод выполнит за него половину его плана!

— Остается только надеяться, что он поступит именно так, — сказал Флэндри, — ведь это все-таки лучше, чем воевать, не так ли?

Аргун повернул к нему рассерженное юное лицо и отрезал:

— Я не разделяю восторгов перед всем терранским. Ты такой же человек, как и я. Но в этом незнакомом тебе мире ты больше подвержен ошибкам. Буду откровенным — на ближайшем курултае я призову к походу на Улан-Балай. И это нужно сделать сейчас, пока животы у нас набиты.

— Нет! — воскликнула Буртай. — Это равносильно самоубийству. Их вчетверо больше, чем нас. К тому же я собственными глазами видела кое-что из новой военной техники, привезенной мерсейцами. Они устроят нам мясорубку!

— Лучше уж быстрая смерть, — Аргун посмотрел на Флэндри. — Ну, что ты на это скажешь?

Терранин вздохнул. Этого следовало ожидать. Поскольку Буртай все время находилась рядом с ним, а Аргун не отходил от Буртай, они уже не раз обсуждали эту тему. Теперь ему стало ясно, с какой целью Аргун организовал эту охоту на сатару — отбившихся от домашних стай и одичавших страусов. Но, по крайней мере, он поступил честно, предупредив его.

— Ну хорошо, ты не доверяешь мне, — сказал он, — хотя, наверное, один Бог знает, сколько я сделал для вас: сражался, проливал кровь, замерзал. Но почему ты не доверяешь Юши Ильяку? Он и Обитатели знают мой план и подтвердят тебе, что его успех зависит от нашей тактики проволочек и уклонения от боевых действий.

— Юши стар, — ответил Аргун, — и его ум уже не так остр, как… Смотрите, смотрите!

Он дернул за трос управления, буксир фыркнул несколько раз, остановился и повис в воздухе на полпути к гребню длинного, пологого склона. Аргун мгновенно забыл обо всем. Застыв в стойке, словно охотничий пес, он показывал на снег.

— Следы, — напряженным шепотом сказал он. — Теперь, чтобы подкрасться поближе, мы должны двигаться самостоятельно. Если птицы услышат генератор, они уйдут от нас. Орлук Флэндри, ты иди прямо по склону, а я и Буртай обойдем его слева и справа.

Они отцепили буксировочные тросы и бесшумно заскользили на своих лыжах. Прежде чем Флэндри что-нибудь понял, они уже исчезли. Терранин посмотрел себе под ноги и увидел крупные вмятины — следы двух сатару. Он направился вверх, не теряя их из виду. Как они умудряются передвигаться на этих досках, черт побери? Ковыляя по склону, он споткнулся и упал, ударившись носом о валун. Барахтаясь в снегу, он чертыхался на восемнадцати известных ему языках, добавляя к ним древнемарсианские фоноглифы. Наконец он встал.

— И это они называют развлечением? — стараясь не потерять равновесие, он снова заковылял вверх. Снег, попавший под капюшон его парки, начал таять. Между лопаток потекли ручейки в поисках подходящего места, чтобы снова замерзнуть.

— Чертова дыра, — продолжал чертыхаться Флэндри. — Сидеть бы мне сейчас в Эверест-Хаузе за бутылкой шампанского с какой-нибудь хорошенькой девицей да вешать ей лапшу на уши о своих подвигах…

Еле-еле волоча ноги, он преодолел подъем, присел на корточки и стал пристально всматриваться в густой, заиндевевший кустарник. Никаких птиц! Только длинный крутой спуск вниз к необозримой снежной равнине… подожди-ка!

Он успел заметить кровь и останки растерзанных птиц за долю секунды до того, как на него напали какие-то животные.

Они возникли из сорняков и сугробов так неожиданно, словно их изрыгнула сама земля. К Флэндри бесшумно неслась дюжина; белых существ размером с большую собаку. Он успел рассмотреть их длинные, острые морды, высокие спины, черные, горящие ненавистью глаза и голые, крысиные хвосты. Вскинув винтовку, он выстрелил. Пуля отбросила ближайшего зверя, он покатился вниз, задержался где-то посередине склона, секунду полежал и снова полез вверх.

Флэндри этого уже не видел, прямо перед ним появилась морда второго зверя. Выстрелом в упор он застрелил его. Один из зверей нагнулся и стал зубами рвать тело убитого, но остальные продолжали мчаться вперед. Флэндри прицелился в третьего. Он не успел выстрелить, так как что-то тяжелое навалилось ему на спину. Он упал и почувствовал, как острые челюсти разрывают кожаную куртку.

Прикрывая лицо рукой, Флэндри сумел перевернуться. Один из зверей вырвал у него ружье и вертел его в лапах, очень похожих на человеческие руки. Свободной рукой Флэндри нащупал на боку кинжал. На него лезли сразу два зверя, щелкая острыми резцами. Он умудрился ударить одного из них кинжалом в голову. Зверь завизжал, отскочил в сторону и тут же вернулся вместе с парой других, подоспевших на помощь.

Кто-то закричал. Звук, заглушаемый ударами бешено колотившегося сердца Флэндри, пришел будто издалека. Он вонзил лезвие в волосатое плечо. Зверь вывернулся и оставил его безоружным. Он отбивался ногами, коленями, локтями и кулаками в облаке снежной пыли. Одно животное подпрыгнуло в воздух и опустилось ему прямо на живот. Непроизвольно выдохнув, он опустил руку, которой прикрывал лицо. Хищная пасть зверюги устремилась к его горлу.

Сзади появился Аргун. Алтаец схватил зверя за шею, в его свободной руке сверкнула сталь клинка. Точным движением он распотрошил визжащей твари брюхо и отбросил в сторону ее тушу. Несколько зверей тут же набросились на еще бившееся в судорогах тело и начали его пожирать. Мощным ударом ноги в ухо Аргон уложил наповал еще одного зверя. Но следующий бросился на него сзади. Он нагнулся, его правая рука взметнулась вверх в приеме дзюдо, и, пока зверь летел в воздухе у него над головой, он ножом вспорол ему брюхо.

— Вставай, — сказал он, помогая Флэндри подняться. Терранин, покачиваясь, встал на ноги. Стая окружала их, лязгая зубами. Но теперь начали падать мертвыми звери из ее задних рядов — это вела прицельный огонь Буртай, взобравшаяся наконец-то на гребень холма. Самый крупный из стаи зверь издал пронзительный свист, и огромными прыжками все оставшиеся в живых исчезли из виду в считанные секунды.

Когда они подошли к Буртай, Аргун, тяжело дыша, опустился на снег. Девушка бросилась к Флэндри.

— Ты не ранен? — чуть не рыдая спросила она.

— Разве что ранено мое самолюбие… мне кажется… — он посмотрел мимо нее на нойона и непоследовательно сказал: — Благодарю.

— Ты наш гость, — проворчал Аргун. Помолчав, он добавил: — Они наглеют с каждым годом. Никогда бы не подумал, что они могут напасть на людей так близко от орды. Если мы переживем эту зиму, надо будет что-нибудь предпринять.

— Что это за твари? — напряжение Флэндри начало спадать.

— Рурчаку. Они рыщут стаями по всей степи, вплоть до Хребта. Едят все, но предпочитают мясо. Охотятся главным образом на сатару и диких животных, но иногда совершают набеги на наши стада. Изредка нападают на человека. — Аргун помрачнел. — Во времена моего деда они не были такими крупными и коварными.

— Крысы, — заметил Флэндри, — и это не метафора.

— Я знаю, что такое крысы, — вступила в разговор Буртай, — но гурчаку…

— Новый вид. Подобное не раз случалось и на других колонизированных планетах. — Флэндри невыносимо захотелось закурить. Он даже забыл, что хотел сказать, но после напоминания Буртай продолжил: — Да-а. Когда планету начали осваивать ваши предки, несколько крыс, приехавших сюда «зайцами» на их космических кораблях, сбежали и стали дикими. Начался процесс эволюции. Большой размер давал преимущества: лучше сохранялось тепло в холодном климате, позволял им охотиться на крупных домашних животных, которых вы разводили. Естественный отбор, короткий период воспроизводства, генетические отклонения внутри небольшой первоначальной популяции… Природа вполне способна ускорить эволюционный процесс при благоприятном стечении обстоятельств.

Он устало улыбнулся Буртай и добавил:

— В конце концов, если на приграничной планете есть прекрасные девушки, традиция требует, чтобы там были и чудовища.

Лицо девушки вспыхнуло, как костер.

В лагерь они возвращались молча. Флэндри вошел в отведенную ему юрту, вымылся, переоделся, улегся на койку и уставился в потолок. Он с горечью вспоминал все романтические истории, которые ему довелось услышать на Терре, о похождениях бравых сотрудников разведкорпуса в Пограничных Областях. Ну а что же он имеет на своем счету? Несколько стычек с людьми и драка с крысами, которые собирались его загрызть, одежда из вонючих шкур, промокшие ноги и обмороженные уши, однообразная пища, скрипящие колеса или визжащие полозья, вынужденная трезвость и целомудрие, ранние подъемы и многозначительные беседы со старейшинами и ни единой занятной книжки или понятной ему шутки на расстоянии нескольких световых лет. Он зевнул, перевернулся на живот и попытался уснуть. Но сна не было ни в одном глазу, в какой-то момент ему даже захотелось, чтобы старейшины приняли дикий план Аргуна. Ну хоть бы что-то развеяло эту скукотищу. Долго ждать не пришлось, в дверь постучали. Он вскочил на ноги, ударился головой о распорный брус, Выругался и сказал:

— Войдите. — Его рука привычно опустилась на бластер.

Короткий день приближался к концу. За исключением красной полоски на краю небосвода, все вокруг уже погрузилось в темноту. Дверь открылась, и в освещенную юрту вошла Буртай. Закрыв дверь, она молча глядела на Флэндри.

— Ну… привет. — Он помолчал немного и спросил: — Тебе чего?

— Зашла узнать, все ли у тебя в порядке. — Она не глядела ему в глаза.

— Да? Да, конечно, все в порядке, — сказал он глуповато, — очень заботливо с твоей стороны. Может быть… сделать чай?

— Если тебя покусали, то раны нужно обязательно обработать. Укусы гурчаку могут быть заразными.

— Да нет, спасибо. На этот раз пронесло. Ничего существенного, хотя, с другой стороны… — улыбнулся Флэндри, — такая очаровательная медсестра…

Он снова увидел, как вспыхнули щеки Буртай — и вдруг обо всем догадался. Можно было догадаться и раньше, не будь здешние люди такими сдержанными. Сердце его учащенно забилось.

— Ты присядь, — пригласил он.

Она опустилась на пол. Он подсел к ней и обнял за плечи. Буртай не уклонилась. Его рука скользнула ниже и обвилась вокруг ее талии. Девушка прижалась к нему.

— Как ты думаешь, доведется нам увидеть следующую весну? — спросила она спокойно, словно о чем-то обыденном.

— Вот она, весна, рядом со мной, — сказал Флэндри, и его губы коснулись ее темных волос.

— В орде никто не умеет так говорить, — еле слышно выдохнула она и быстро продолжила, — мы с тобой оба отрезаны от наших родных. Ты — расстоянием, а я — смертью. Вдвоем нам не будет одиноко.

— Но я вернусь на Терру при первой же возможности, — честно предостерег ее Флэндри.

— Я знаю, — коротко сказала она, — но пока… Их губы встретились.

В дверь громко постучали.

— Уйдите! — крикнули они одновременно. Посмотрев с удивлением друг другу в глаза, они весело расхохотались.

— Господин, — раздался мужской голос за дверью, — меня прислал гур-хан Тогрул. Получено сообщение — терранский космический корабль!

Флэндри так поспешно выскочил из юрты, что опрокинул Буртай на пол. При этом он успел только подумать с раздражением, что с самого начала эта работа приносит ему только неприятности.

Глава 13

На огромной высоте над Улан-Балаем терпеливая аэромедуза удерживала в щупальцах одного из воинов. Он дышал кислородом из баллона и не выпускал из онемевших рук маленького радиоприемника. Каждые четыре часа новый воин сменял предыдущего, даже и такой срок вряд ли оказался бы под силу представителю другой человеческой породы.

И наконец долгое ожидание было вознаграждено — в наушниках послышался сквозь треск слабый, искаженный голос, говоривший на незнакомом алтайцу языке. В ответ что-то пробубнил диспетчер космодрома. Где-то высоко наверху говоривший уступил место у микрофона другому, и тот, запинаясь и с сильным акцентом, стал говорить на алтайском, выученном, без сомнения, у бетельгейзиан.

Разведчик Тебтенгри не мог сам установить связь с космическим кораблем. В этом случае его сигнал с большой вероятностью могла перехватить служба радиоразведки хана, и ядерный удар из Улан-Балая последовал бы незамедлительно. Однако его аппарат мог усиливать принимаемый сигнал и транслировать его по эстафете. От него тянулась длинная цепочка медуз с подобными аппаратами, которая заканчивалась в орде Тогрула Вавилова. Подобная ретрансляция, обнаруженная неприятелем, не вызвала бы у него подозрений, так как ее характер напоминал отраженные от ионосферы радиосигналы.

В свой бинокль разведчик и в самом деле увидел вскоре спускающийся терранский космический корабль. Он даже присвистнул, изумленный безукоризненной военной четкостью, с которой корабль выполнил этот маневр. И все же это был только один корабль, прибывший с визитом к Олегу Проклятому. Безусловно, тот подготовился к нему, припрятал или замаскировал все свои новоприобретения. Он станет стелиться травой перед своими гостями, покажет им то, что ему нужно, и не более. Вскоре они отправятся домой и доложат Терре, что Алтай — безобидная полуварварская планета, о которой можно спокойно снова забыть.

Разведчик вздохнул, похлопал руками в меховых варежках и стал с нетерпением ждать прибытия смены.

А вблизи полярного круга Доминик Флэндри сидел возле радиоприемника Тогрула. За разрисованным морозными узорами окном призрачно переливалось северное сияние.

— Это то, что нужно, — сказал он. — Пусть радиомониторы продолжают работать, но я не ожидаю услышать ничего интересного до момента отбытия корабля.

— А когда это произойдет? — спросил гур-хан.

— Думаю, через пару дней, — ответил Флэндри. — Нужно быть наготове! Нужно поднять всех мужчин племени и направить их на позиции в соответствии со схемой, которую нарисовали мы с Юши.

Тогрул кивнул.

— Что это за схема? — спросил только что вошедший Аргун

Тиликский. — Почему я ничего о ней не знал?

— Не было необходимости, — ответил Флэндри и вежливо добавил: — Воины Тебтенгри при любых обстоятельствах могут двигаться на полной скорости, находясь в состоянии пятиминутной боевой готовности. Разве не так ты говорил в своем десятиминутном докладе как-то вечером на прошлой неделе? Пришло время доказать это на деле. Так что действуй, нойон!

— Но тогда… — ощетинился Аргун.

— Ты поведешь дивизию варяков Мангу Туман прямо на юг, на расстояние пятисот километров, — сказал Тогрул. — Там будешь ждать дальнейших указаний по радио. Подразделения других племен займут другие позиции; кое-кого из них ты увидишь, но устанавливать радиосвязь вам категорически запрещено. Менее мобильные транспортные средства останутся в основном лагере. Ими будут управлять женщины и дети.

— А стада? — напомнил Флэндри. — Не забудь, что мы можем покрыть стадами Тебтенгри довольно большую территорию.

— Но это сумасшествие! — вскричал Аргун. — Если Олег узнает, что мы рассредоточились, он воспользуется этим и вклинится между…

— Он не узнает, — сказал Флэндри, — а если узнает, то не поймет цели этих маневров. На этом и построен весь план. А теперь давай!

На мгновение их взгляды встретились. Затем нойон хлопнул рукавицами по бедру, резко повернулся и вышел. Через несколько минут ночную тьму разорвал рев сотен моторов и пронзительные звуки боевых рогов.

Когда шум затих, Тогрул потрепал свою бороду, взглянул поверх радиоприемника на Флэндри и спросил:

— Объясни мне, что привело сюда этот корабль?

— Они хотят провести расследование причин гибели на Алтае гражданина Империи, то есть меня, — усмехнулся Флэндри. — По крайней мере именно так, если он не полный идиот, капитан объяснит цель своего визита Олегу. Далее он позволит Олегу убедить себя, что это был всего лишь досадный несчастный случай. После чего корабль отбудет на Терру.

Тогрул смотрел на Флэндри широко раскрыв глаза и вдруг разразился гомерическим хохотом. Флэндри вторил ему. Несколько минут гур-хан племени Мангу Туман и капитан разведывательного корпуса Космического Флота Терранской Империи отплясывали вокруг кибитки и распевали песни о том, как весной расцветут повсюду цветочки.

Вскоре Флэндри ушел. В ближайшие дни всем будет не до сна, но сегодня… Он с нетерпением постучал в дверь своей юрты… Тишина, только завывания ветра и отдаленное грустное мычание скота. Он нахмурился и открыл дверь.

На его койке лежала записка.

«Любимый мой, я слышу сигналы тревоги. Тогрул дал мне оружие и новый варяк. Ты знаешь, что отец научил меня стрелять и ездить

на варяке не хуже любого мужчины. В трудное время последняя из рода Тумурий должна быть вместе с воинами».

Довольно долго Флэндри рассматривал корявые буквы записки. Наконец он крепко выругался, разделся и упал на койку.

Глава 14

Когда он проснулся утром, его повозка вместе со всеми остальными двигалась по заснеженной степи. Выглянув из юрты, он увидел Тогрула, который стоял в стороне от колонны и наводил на кольца Алтая навигационный прибор. Увидев Флэндри, он поздоровался и пробурчал:

— Завтра будем на месте.

Примчался посыльный. Когда на марше находится такое количество машин и людей, неизбежно возникает множество проблем, требующих внимания руководителя. Флэндри снова остался один.

Он уже научился не предлагать свою неквалифицированную помощь, а потому посвятил весь день сочинению ядовитых стишков о начальстве, пославшем его сюда. Шумный поход продолжался и после наступления темноты. На следующее утро колонна прибыла на место. Чтобы разбить лагерь, пришлось разгребать снег. Флэндри выяснил, что махать лопатой он все-таки умеет. И быстро об этом пожалел.

К середине дня орда разместилась на новом месте. Но на этот раз лагерь не был, как всегда, компактным, а растянулся на многие километры, несмотря на ропот населения. Тогрул в резкой форме отклонил все претензии и прошел в свою кибитку. Просидев у радиоприемника несколько часов, он наконец вызвал Флэндри.

— Космический корабль покидает Алтай, — сказал он. — Мы только что перехватили обычное предупреждение — всем летательным аппаратам покинуть зону космодрома. — Он нахмурился. — Успеем мы выполнить все маневры при дневном свете?

— Это не так уж важно, — сказал Флэндри. — Мы уже образовали нужную конфигурацию. Как только они увидят ее, шкипер задержит отлет. Инструкции предписывают экипажу при отлете с подозрительной планеты тщательно ее осматривать.

Серые глаза Флэндри устремились на лежащую перед ним на столе карту. Запросы по радио подтвердили, что все подразделения Тебтенгри заняли предписанные им позиции. Отмеченный на карте рукой Тогрула район, в котором рассредоточились племена Тебтенгри, простирался с запада на восток более чем на пятьсот километров. От крайних точек этого района отходили две наклонные линии, которые встречались далеко на севере. Здесь располагались позиции мобильных дивизий на варяках. Поглаживая усы, Флэндри ждал.

— Взлет космического корабля разрешен. Внимание! Старт!

Услышав, как из радиоприемника просочился сквозь атмосферные шумы слабенький голос, Флэндри схватил карандаш и под пристальным взглядом Тогрула набросал следующую группу символов.

— Вот следующая конфигурация, — сказал он. — Я думаю, уже можно начать. Фигуру, которую мы образовали сейчас, увидят с корабля через несколько минут.

Гур-хан склонился над микрофоном и начал отдавать приказы:

— Внимание! Дивизиям кланов Мунлик, Федор, Кубилай, Тули — переместиться на сто километров к западу. Белгутай, Багдарин, Шагатай и Кассар — на сто километров к востоку. Глеб, Яханжир…

Флэндри вертел карандаш в напряженных пальцах. Через несколько часов томительного ожидания начали поступать первые доклады о произведенных маневрах. Флэндри отмечал на карте вновь занятые позиции. Весь замысел начинал казаться ему жалким и неуклюжим.

После долгого молчания заговорил Тогрул:

— Я вот тут думаю…

— Вредная привычка, — заметил Флэндри, — от которой трудно избавиться. Попробуй холодные ванны и длительные прогулки пешком.

— Что, если Олег узнает обо всем этом?

— Безусловно, он кое-что узнает. Его воздушные разведчики перехватят отрывки наших переговоров. Но только отрывки, мы же пользуемся совсем слабыми передатчиками. И я надеюсь, что наши воздушные войска не дадут неприятелю взглянуть сверху на наши позиции. Олегу доложат, что мы совершаем широкомасштабные маневры. — Флэндри пожал плечами. — Если бы я был на его месте, то для меня наиболее логичным было бы предположить, что вооруженные силы Тебтенгри проводят учения, готовясь к войне с ним.

— Что не так уж далеко от истины, — сказал Тогрул, барабаня пальцами по крышке стола.

— А потом — вот это. — Флэндри протянул ему листок бумаги с рисунком.

— Хорошо. — Тогрул начал снова отдавать приказы. Закончив, он сказал: — Мы сможем продолжать и ночью. Зажжем костры. В мобильные дивизии пошлем воздушные корабли с топливом, тогда и они смогут зажечь огни.

— Это было бы неплохо.

— Прядется, правда, израсходовать уйму топлива. У нас ничего не останется.

— Об этом можешь не беспокоиться, — сказал Флэндри. — Твоя народ будет в безопасности и получит все необходимое прежде, чем вы почувствуете нехватку топлива. Либо нас всех уничтожат, и мы не будем нуждаться ни в чем.

Ночь тянулась медленно. Время от времени Флэндри дремал. Он даже не заметил, как рассвело. Оставалось сделать еще столько же работы. Прибыл посыльный от шамана Юши. Неуклюже отсалютовав, он доложил:

— Воздушная разведка обнаружила массированное движение войск в районе озера Рюрик. Отдельные колонны направляются на север.

— Уже? — Кулак Тогрула с грохотом опустился на стоя.

— Пока заметные силы подойдут к нашим позициям, пройдет несколько дней, — заметил Флэндри, почувствовав неприятный холодок. — Если мы побеспокоим их с воздуха, то выиграем еще несколько дней, а для окончания работы нужен всего один.

— Когда мы получим помощь? — спросил Тогрул.

— Недели, через три-четыре, не раньше, — ответил Флэндри. — Наш сигнал о помощи должен дойти до базы Катавраяннис. Сперва командующий соберет эскадру, затем потребуется какое-то время, чтобы долететь до Алтая. В общем — около месяца, плюс-минус несколько дней. Сможем мы сдерживать натиск неприятеля в течение месяца без крупных потерь?

— Должны, — ответил Тогрул, — а иначе нам конец.

Глава 15

Капитан Флэндри прижал приклад винтовки к щеке и прицелился. Пластиковая поверхность казалась гладкой и не холодной. Но металлические части оружия покусывали пальцы даже сквозь перчатку — голая рука к ним бы пpocтo прилипла.

Красноватый полумрак и несущиеся хлопья снега мешали правильно определить расстояние до Цели. Поправка на ветер — пойди ее угадай, а тут еще нужно учитывать эти дурацкие три четверти g.

…Он решил подпустить противника поближе и опустил ствол.

Рядом с ним, под прикрытием того же снежного наноса, находился Обитатель. Посмотрев на Флэндри черными глазами, он спросил:

— Может быть, я пойду теперь? — Даже Юши удивился, узнав, что Люди Льдов знают человеческий язык. Правда, Обитатель говорил на алтайском еще хуже, чем Флэндри.

— Я же сказал тебе, нет. — Из-за онемевших от холода губ Флэндри говорил с большим, чем обычно, акцентом. — Тебе придется пересечь сто метров открытого пространства, пока ты добежишь до леса. Тебя подстрелят уже на полпути, разве что мы отвлечем их внимание.

Он снова начал вглядываться в полумрак. Зимой в этих землях Красна практически не поднималась над горизонтом. Лишь несколько дневных часов, находясь у нижнего края горизонта, она давала сумеречный свет, при котором глаз человека мог различить предметы на небольших расстояниях.

Атакующие уже подошли настолько близко, что Флэндри увидел смутные очертания отдельных фигур на фоне затянутого туманом озера. Они передвигались на чем-то вроде варяков, только эти штуки имели полозья, а двигались с помощью маломощных антигравов. В очередной раз Флэндри не повезло. Впрочем, весь последний месяц, а может быть и больше, был для Флэндри сплошной полосой невезения. Большую часть людей Тебтенгри Юши отвел далеко на север, в глубинные области Страны Льдов. Почти неохраняемые стада остались в степях. Лишь малую их часть забили и в замороженном виде отправили на север. Продвижение войск Олег-хана сдерживали немногочисленные отряды воинов Тебтенгри и Обитателей, применяя тактику партизанской войны… Притаиться, выстрелить, перебежать в новое укрытие, наспех перекусить, в промокшей одежде залезть в не менее мокрый спальный мешок и, если удастся, поспать несколько минут… и так день за днем в течение нескольких недель.

И вот от подразделения Флэндри в живых остались только он и его соратник — Обитатель. Остальные полегли на берегах озера Тенгри Нор. Похоже, настал и их черед: от неприятеля на варяках не уйти.

Он еще раз оценил дистанцию. Пора. Прицелившись в предводителя вражеского отряда, он кивнул Обитателю. Тот моментально исчез. Флэндри выстрелил.

Пуля попала воину в живот. Он дернулся в седле и медленно сполз на землю. Даже в сумеречном свете Флэндри увидел пятна алой крови на снегу. Завывания ветра почти заглушили вопли остальных вражеских солдат. Они поспешно бросились врассыпную. Он снова прицелился в одного из них и нажал курок. Промах. Нужно продержаться еще несколько секунд, пока Обитатель не добежит до того хрустального леска.

Он перевел оружие на автоматический огонь, высунулся из укрытия и начал стрелять, выкрикивая одновременно самые грязные ругательства.

Нырнув вниз, он скорее почувствовал, чем услышал, как у него над головой пронесся свинцовый ураган. Энергетические разряды с треском разрывались в воздухе, а попадая в снег, издавали громкое шипение. По лицу Флэндри катились крупные капли горячего пота. Ну теперь-то этот чертов Обитатель должен добраться до леса! Он наугад выстрелил в невидимого врага. Ну хоть кто-нибудь, вытащите меня отсюда! Зачем все это? Лепет этого парнишки о связи через корни деревьев, чтобы весь лес знал… Сквозь грохот выстрелов Флэндри вдруг услышал тонкий звенящий звук Он поднял глаза и замер от изумления — в бой вступила стая медуз.

Они налетели сверху, сотня за сотней. С их щупальцев срывались крохотные молнии. Некоторые из них взрывались, сгорали желтоватым водородным пламенем, но и падая на Землю, они старались поджечь вражеского воина. Другие хватали воинов из седел и бросали их в смертельные объятия ледяных вод озера. Но самым эффективным оружием медуз оказался электрошок. Флэндри не успел прийти в себя от изумления, как увидел первых бегущих вражеских воинов. К тому моменту когда он вышел из своего укрытия, отступление стало паническим.

— Вот так игрушки-погремушки, — пробормотал он, — мама, почему ты не научила меня этим фокусам!

Вернулся Обитатель, маленький, пушистый и эластичный гоблин. Как бы извиняясь, он произнес:

— Слишком мало медуз, чтобы почаще проводить такие операции. Твои друзья пришли. Подождем.

— Что? А-а… ты имеешь в виду спасательную группу. Они, наверное, увидели этот спектакль в воздухе и решили выяснить на месте, что здесь произошло. — Флэндри притопывал ногами, чтобы не дать им замерзнуть совсем. — Отличные трофеи, — добавил Он, разглядывая разбросанное на поле боя оружие и варяки. — Ну что ж, мы отомстили за гибель наших воинов.

— Смерть человека — это всегда плохо, на какой бы стороне он ни сражался, — с упреком сказал Обитатель.

— Мог бы мне этого и не говорить, — поморщился Флэндри. Послышалось урчание моторов. Из-за леса появился отряд лыжников. Их оказалось больше, чем он ожидал. Во главе отряда Флэндри увидел Буртай и Аргуна. Он вдруг подумал, что с начала кампании не имел возможности обменяться с ними даже парой фраз, только «здравствуй» и «до свиданья». Да-а, это все издержки военного времени. Война — прекрасное мероприятие, если отбросить тяжкий труд, дисциплину, неудобства, паршивую пищу и недосып, однообразие и пули над головой.

Он зашагал навстречу прибывшим с видом настолько жизнерадостным, насколько это возможно для человека без сигарет.

— Привет! — закричал он.

— Доминик… это ты! — Буртай схватила его руки. — Ты мог погибнуть! — задыхаясь от волнения, сказала она.

— Профессиональное заболевание, — сказал Флэндри. — Аргун, а я думал, ты командуешь нашей западной дивизией.

— Боевые действия закончились, — ответил нойон. — Я собираю наши части.

— Что-о?

— Разве ты не знаешь? — его глаза округлились от изумления. Несколько мгновений он простоял с открытым ртом, затем его покрытые инеем усы растрескались от широкой улыбки. Он хлопнул Флэндри по спине и весело вскричал:

— Терране прибыли!

— А-а? — Флэндри оцепенел. Удар по спине был довольно увесистым, — так что, что он сказал?

— Вчера, — торопливо заговорил алтаец. — Видимо, твой радиоприемник не поймал сообщение. Как, впрочем, и у твоих противников. В этом районе всегда плохо проходили короткие волны. А может быть, они просто фанатики — есть и такие, хоть и немного. Но теперь от них нетрудно будет избавиться.

Он наконец успокоился и продолжал:

— Ударная группировка терран потребовала безоговорочной капитуляции и разоружения армии Ешукая, как союзников мерсейцев. Командующий гарнизоном Улан-Балая согласился капитулировать без боя. Что еще ему оставалось делать? Олег-хан попытался собрать вокруг себя верных ему людей, отозвав их с фронта… ты бы слышал, что сегодня ночью творилось в эфире!.. но два имперских корабля подошли к его резиденции и сбросили ровно одну бомбу, на этом все и закончилось. Сейчас ханские племена покинули линию фронта и устремились на юг. Имперский адмирал вызвал Юши в Улан-Балай для консультаций: что делать дальше? Да, еще дано указание разыскать и доставить тебя…

Флэндри закрыл глаза. Он покачнулся, и Буртай, подхватив его под руку, вскрикнула:

— Что с тобой, дорогой?

— Бренди, табак, — шептал он, — индийский чай, майонез из креветок с бутылкой рислинга, кондиционер… — очнувшись, он проговорил: — Извините, Я, кажется, отвлекся.

Он не заметил, что губы Буртай задрожали. Зато это заметил Аргун. Он с вызовом посмотрел на терранина и взял руку Буртай в свои. Та вцепилась в него, как потерянный ребенок.

Наконец Флэндри понял, и его губы расплылись в широкой улыбке:

— Благословляю вас, дети мои, — пробормотал он.

— Что? — сердито огрызнулся Аргун, не понимая, что это значит.

— Когда вы доживете до моих нет, — сказах Флэндри, — то поймете, что от любви не умирают. На самом деле эти раны заживают до отвращения быстро. Так что, если вы захотите назвать своего первенца Домиником, я с превеликим удовольствием пришлю ему серебряную ложку с соответствующей гравировкой.

— Но… — запинаясь заговорила Буртай, — но… — она не докончила и вцепилась в руку Аргуна еще крепче.

Лицо нойона покраснело. Поспешно переведя разговор на другую тему, он попросил:

— А теперь объясни мне свои действии, терранин.

— А? — заморгал непонимающе Флэндри. — Да-да, конечно. Они медленно двинулись иод кронами хрустальных деревьев

вдоль синих вод Озера Духов. Заледенелые листья, словно кружева, висели у них над годовой. Красноватый сумрак дня постепенно сгущался перед наступлением ночи. Флэндри заговорил. В его голосе снова послышались свойственные ему веселые нотки:

— Нам нужно было послать секретное сообщение. Естественно, самым секретным оказалось бы сообщение, которое никто за таковое не принял бы. Например, «мэйдэй» на Башне Пророка. Это выглядело как хулиганская выходка, попытка оскорбить религиозные чувства… но весь город видел эту надпись. О ней говорили! Да еще как говорили! Даже если бы в данный момент на Алтае не оказалось бетельгейзианского корабля, слух об этой сенсационной выходке, несмотря на все меры предосторожности ха-хана, вскоре достиг бы Бетельгейзе. А бетельгейзиане рассказали бы об этом в терранском посольстве, и терране сразу поняли бы, в чем дело.

Дело в том, что «мэйдэй» на моей планете с древних времен означало — «помоги мне».[116]

— Вот это да! — воскликнула Буртай.

— Ничего себе! — сказал Аргун. Он хлопнул ладонью по бедру и громко расхохотался. — Теперь мне все понятно! Благодарю, дружище, за отличную историю, которую я смогу рассказывать своим внукам!

— Первый класс! — скромно сказал Флэпдри. — Дальше все произошло так, как я. и предполагал. Мое начальство послало сюда разведывательный корабль. При почтя полном отсутствия достоверной информации они вынуждены были вести себя очень осторожно. Сообщение Олега о моей случайной гибели они восприняли, в свете моего сигнала о помощи, как явную ложь. Я надеялся, что им хватит ума сделать вид, будто они поверили ха-хану, пока не получат информацию из других источников.

Теперь задача состояла в том, чтобы передать им эту информацию, не привлекая внимания ханских разведслужб. Как это было сделано, вы уже знаете: племена Тебтенгри маневрировали по снежной равнине, образуя буквы терранского алфавита, видимые в телескоп — только сообщение должно быть очень кратким. Ну а результат — вы видите сами!

Флэндри вдохнул обжигающий легкие воздух. Осознание того, что он жив и невредим, постепенно наполняло его и вытесняло чувство бесконечной усталости. Он усмехнулся и добавил, обращаясь больше к самому себе:

— Наверное, это первое секретное сообщение, написанное многокилометровыми буквами и более пятисот километров длиной, которое пришлось рассматривать не в микроскоп, а в телескоп!

БИЧ ВЛАСТИТЕЛЕЙ

(повесть)

Оказывается, шел дождь. Его шум ворвался в открывшийся тамбур, с гулом разносясь по металлу корпуса корабля. Луч света выхватывал крупную серебристую дождевую дробь, низвергавшуюся единым потоком; за этой завесой стояла ночь. Кое-где виднелись фонари, освещавшие под собой мокрую бетонку. Порывами теплого и влажного воздуха доносились запахи не то жасмина, не то перепрелого папоротника; чего именно, Флэндри затруднялся сказать.

Он кинул окурок на палубу и раздавил каблуком. При такой погоде дождевик, в который он влез, казался совершенно бесполезным. «Гидрокостюм был бы в самый раз», — проворчал он. И куда делся его элегантный, с таким тщанием продуманный вид! Остроконечная фуражка с высокой тульей и кокардой Империи в виде солнца; шелковая блуза и вышитый голубой китель; красная перевязь с болтающейся на концах бахромой; белые лосины, заправленные в кожаные сапоги… Он нажал на кнопку и поехал вниз. Когда Флэндри сошел на землю, трап немедленно втянулся обратно, люк закрылся и свет в иллюминаторах погас.

Стало тоскливо и одиноко.

Здесь, на открытом месте, шум дождя казался сильнее, видимо, из-за плотной стены леса, окружавшей по периметру посадочное поле. Флэндри слышал, как булькает вода в сточных канака. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он различил несколько зданий в конце бетонки и направился было к ним, как тут же остановился, заметив тронувшихся оттуда навстречу ему людей. Ага, вот и делегация встречающих, подумал он, не двигаясь с места. Пусть они подойдут, а не он. Имперский престиж и все такое, если хотите. А что?..

К нему бодро маршировал отряд из шести подростков; Флэндри, в жилах которого текла на три четверти кровь белого человека, самого рослого из них был выше на полголовы. В свете ближайшего фонаря подростки превратились в литых крепышей с развитой не по годам мускулатурой и широкими плечами. Флэндри догадался, что имеет дело с не особенно высокой расой. У всех были черные гладкие волосы с одинаковыми челками и зачесом за уши, приплюснутые носы и слегка миндалевидные глаза. Униформа простая — зеленая с карманами юбка из водонепроницаемой синтетики, вроде тех, что носили шотландцы, сандалии и медальон на шее. Печать надменности лежала на их смуглых безбородых лицах, и это при том, что все их вооружение состояло из дубинок и кинжалов.

Вот забавно, как все-таки иногда приятно почувствовать тяжесть бластера на своем бедре, отметил Флэндри.

Когда отряд поравнялся с ним и развернулся в шеренгу, Флэндри заметил услужливо поднятый зонтик над одной гладко выбритой головой. Несмотря на невысокий рост и изящное телосложение, он казался атлетом. На нем было нечто вроде белого хитона, спадавшего свободными складками до самых пят и скрепленного, видимо, только на плечах какой-нибудь пряжкой (это для лучшей вентиляции, рассудил Флэндри). О его возрасте можно было только догадываться: гладкое, без морщин лицо с чувственными губами казалось в то же время по сравнению с другими более резко очерченным, а пристальный взгляд неподвижных глаз мог привести в замешательство кого угодно. Одна его бровь была покрыта золотой татуировкой. С шеи свисала звезда.

Несколько долгих секунд он не сводил глаз с Флэндри, потом произнёс на ломаном архаичном английском:

— Добро пожаловать на Юнан Бизар. Прошло много времени… с тех пор как последний человек… ступил сюда.

На что гость отвесил поклон и ответил на чистом пулаойском:

— От имени его величества и от имени всех подданных Терранской Империи приветствую ваш мир и вас лично. Я — капитан Имперского Космического Флота сэр Доминик Флэндри. — Отдел разведки, решил он не добавлять.

— А, понимаю. — Человек, казалось, обрадовался возможности заговорить на родном языке. — Мне уже докладывали, что вы владеете пулаойским. Большая честь для всех нас, что вы взяли на себя труд изучить…

— Ну что вы. Никакого труда. — Флэндри пожал плечами. — Все здесь, в голове. Нейронный учебник. Мне вживил эту штуку один торговец на Орме, уже давно.

Музыкальный язык, на котором они сейчас говорили, развился в конечном счете из малайского, но за долгие годы претерпел чудовищные изменения. В свое время прапредки этих людей отправились колонизировать Новую Яву, но после ужасной войны с горзуни, триста с лишком лет назад, ретировались на Юнан Бизар к оказались отрезанными от всего человечества. В итоге их язык развивался по одним им ведомым законам.

Флэндри особенно интересовала реакция на его слова бритого человека. Тот поджал губы, пальцы на одной руке хищно скрючились, и он поспешно втянул ее в широкий рукав хитона. Остальные никак не проявляли своего отношения, оставаясь абсолютно бесстрастными, но и не стопили с Флэндри глаз. Дождь ручьями лил по их плечам.

— Но что вы там делали? — воскликнул человек в хитоне. — Орма ведь не входит в вашу Империю! Мы за границами любой империи!

— Ну, это как посмотреть, — постарался как можно беспечнее ответить Флэндри. — Земля и впрямь далековато отсюда — в паре парсеков. Но разве вы не знаете, как неопределенны межзвездные границы, особенно при таком интенсивном взаимопроникновении цивилизаций? Ну а что касается Ормы… А почему, собственно, я не мох здесь оказаться? В конце концов, торгуют же тут бетельгейзиане, а мы с ними вроде не враги.

— Вопрос в другом, — услышал Флэндри заглушаемый дождем голос, — в том, почему именно вы оказались здесь.

Но тут же последовала дежурная улыбка — моя, все в порядке, парень.

— Впрочем, это не важно. В любом случае мы рады вас приветствовать. Позвольте представиться: Ниас Вароу — начальник Охранных Войск Планетарного Биоконтроля.

«Или полиции, — перевел про себя Флэндри. — А может, военной разведки? В противном случае трудно понять, с какой стати меня, представителя Империи (а у них нет пока повода думать иначе), встречает охранка вместо правительства. Если, конечно, у них Охранные Войска и правительство не одно и то же», — туг же добавил он про себя.

Внезапно — Флэндри даже вздрогнул — Вароу сказал быстро по-английски:

— Можете звать меня доктором.

Флэндри решил не забивать голову к принимать веши такими, какие они есть, как советовал тот турист, попавший в султановский гарем. Чего ждать от этой публики — триста лет без присмотра. Еще и не такие странности возникнут.

— А что, всегда у вас так поливает? — Он плотнее запахнулся в плащ {что, впрочем, не спасало воротник, поникший от сырости) и с тоской вспомнил о Терре. Музыка, благоухание воздуха, коктейли с блондинками в Эверест-Хаузе… И какого черта его занесло в эту дыру?.. Насильно ведь никто не гнал.

— Да, полуночные дожди у нас — вещь вполне заурядная, — ответил Вароу.

«Так-так. Сутки Юнан Бизар составляет десять часов — прикидывал Флэндри. — Вполне могли бы подождать еще пяток, пока не рассветет. Уж я этому был бы только рад, учитывая то, сколько вообще времени проторчал на орбите по их милости. Нет, на тебе. Вдруг, с бухты-барахты, извольте садиться. В ночь. В ливень. А так, за эти пять часов, приготовил бы себе королевский ужин, и проглотил бы его с подобающей скоростью, а не давился бы сандвичами. Ну ж как это называется? Определенно им хотелось, чтобы я сел в ночь и в ливень. Но зачем?»

Тут, пока он так размышляя, Вароу извлек из-под хитона какой-то пузырек с крупными синими пилюлями.

— Вы что-нибудь слышали о здешней биохимической обстановке? — спросил он.

— Мне рассказывали что-то бетельгейзиане, но я не помню. То ли я не понял тогда, то ли они невнятно объясняли.

— Немудрено. У них ведь не человеческая иммунная система. Их не волнуют наши проблемы, и, естественно, им не интересно в этом разбираться. А вот нам пришлось. Для нас, как и для вас, самый воздух здесь — яд. Вы уже надышались тут, пока стояли, на всю оставшуюся жизнь, а осталось ее вам — дня на три.

Вароу осклабился.

— У нас, конечно, есть противоядие, — продолжал он. — Вам нужно лишь принимать но одной вот такой таблетке один раз в тридцать ваших дней, пока вы гостите у нас

От неожиданности Флэндри поперхнулся и инстинктивно потянулся к пузырьку, но Вароу вежливо отстранил его руку.

— Пожалуйста, капитан, — промурлыкал он. — Буду бесконечно рад подарить вам одну сейчас. Но только одну. И по одной каждый раз, как подойдет срок. Увы, таков закон. Учет и контроль. Не позволяем себе быть небрежными в этих вопросах. Я думаю, вы поймете.

Можно было подумать, что терранин застыл навсегда. Но нет. Он усмехнулся, без особой, впрочем, радости, и сказал:

— Ладно. Надеюсь, что пойму.

Единственный космодром располагался на холме среди непролазных джунглей в сотне километров от главного города планеты — столицы, так сказать. Причиной тому были бегельгейзиане. Там еще сохранилось несколько древних и теперь не используемых пулаойских кораблей.

— Скит отшельников, скажу я вам, — прорычал в ухо Флэндри шкипер с совершенно синим хилом в таверне на Орме. — Мы их не очень-то жалуем посещениями. Может, раз или два в год заходим к ним, не чаще.

В этом районе космоса бетельгейзиане были вездесущи. Флэндри удалось заполучить пропуск на один из их грузовых кораблей, и таким образом мог добраться до Спики-VI кратчайшим путем, куда он направлялся после блестяще завершенной миссии на Алтае. Потом он пересядет на «Императрицу Майю», совершающую там промежуточную посадку и следующую далее курсом на Терру. Разве не заслужил он обратную дорогу в люксе? К тому же, будучи асом по части командировок, никогда не ошибался в бухгалтерии, всегда максимально извлекая для себя выгоду.

— Чем торгуете? — спросил Флэндри, не столько даже из любопытства, сколько чтобы убить время до отлета.

На альфзарском говорить было нелегко, язык царапался во рту, как кошка, но ничего не поделаешь, существо напротив англика не знало.

— Да ничего особенного — шкуры, естественные волокна, фрукты… Кстати, вы не пробовали модъо? Ваши считают здесь это деликатесом. А я, право, не уверен. А знаете, что? Держу пари, никому еще в голову не приходило везти его к вам, на Терру! Далековато, конечно…. — И бетельгейзианин погрузился в коммерческие соображения.

Флэндри отхлебнул местного бренди и сказал:

— Ну, зачем же так далеко. Тут сохранилась масса наших независимых колоний с давних времен. Я сам только что с одной такой. Но вот про Юнан Бизар ничего не слышал.

— А с какой стати вам о ней слышать? Нет, нет, конечно, в архивах штаба сектора вы откопаете сведения о ней. Да и на самой Терре, я думаю, найти информацию можно было бы. Но, вообще говоря, это весьма таинственная штучка, доложу я вам. Планета в себе. Для нас она особой важности не представляет. Кое-что мы им продаем, разумеется, — ну там, машины или еще что-нибудь, — кое-что покупаем, я уже говорил, но все это не серьезно. А могло быть гораздо больше, не держи там кто-то лапу на торговле с нами.

— Вы уверены?

— Это очевидно. Да взять хотя бы их космодром. Старый, разбитый и один-единственный на всю планету! Какой-то антиквариат, а не техника, складов — раз-два и обчелся, да и те понатыканы в лесах у черта на рогах. Можно подумать, они все еще боятся радиации от кораблей! Коммерсантам шагу ступить никуда нельзя. Мало того, гостиницу и то еще не меблировали! Естественно, наши там не задерживаются: разгрузятся, погрузятся и — привет. С местными встречаться, а уж тем паче разговаривать, тоже нельзя, разве что с парой тамошних чиновников. Я один раз попробовал — так, посмотреть, что из этого выйдет — заговорил с одним рыбаком, и что вы думаете? Удрал! Он знал закон!

— Ну и ну. — Флэндри отрешенно тер подбородок, пытаясь осознать, что же с ним стало не так. Ах да. Щетина. Пора принимать очередную дозу противобородина. Но еще оставались усы, с которыми все пока было нормально, и Флэндри занялся ими. — Удивляюсь, как они еще разрешили вам выучить их язык.

— О, это случилось давно, несколько поколений назад, на заре первых контактов. Английский оказался и для них и для нас не очень-то удобен. Горстка аристократов знает его и поныне, им мы и продаем книги, видео ну и все такое, чтобы держать правящий класс в курсе основных событий Галактики. Может быть, простые люди и дичают там потихоньку, но элита — нет.

— А занимаются чем они?

— Ну, этого я не знаю. Во всяком случае, богатая планета — ломится от природных ресурсов. Это даже из космоса видно. Но отсталая агрокультура, нелепые города…

— А что за планета? Какого типа?

— Известно какого. Терроид.

Флэндри поморщился и вытащил сигарету.

— Ты думаешь, МНЕ это что-нибудь говорит? Мне, человеку?

— А, понимаю. Ну, тогда можно сказать еще вот что… Расстояние до солнца порядка одной астрономической единицы. Но солнце у них — звезда класса F2, помассивнее вашего будет. Соответственно и планета движется быстрее. Год у них там — девять месяцев. Ну что еще… Климат теплее, чем на Альфзаре или Терре. Спутников нет. Что там еще… Наклон оси маленький, сутки — десять часов. Планета меньше Терры, поэтому ускорение — всего 0,8 g. Как следствие — мало нагорий, все больше болота и острова. Континенты небольшие. Из-за меньшей силы тяжести и большего прогрева — гидросфера беднее, чем у вас. Никогда бы не подумали, глядя из космоса на повсеместные облака да обмелевшие моря… А, забыл. Что-то у них там с экологией, какие-то неприятности. Что именно, не знаю, да и наш вид это не затрагивает. А вот вам как-то предохраняться приходится. Впрочем, думаю, что это не опасно, иначе бы у них не выросло за триста лет колонизации население до ста миллионов.

— Ну, — заметил на это Флэндри, — надо же людям как-то развлекаться.

Он курил в задумчивости. Изоляция Юнан Бизар, конечно, мало кого трогала, кроме разве самих жителей. С другой стороны, сколько он знал еще таких мест, где адские котелки втихаря и долгое время выпускали пары! В Империи насчитывалось около четырёх миллионов подобных солнц и уследить за ними всеми не представлялось никакой возможности. Уже здесь, а тем более дальше, где варварство глубоко спрятано от посторонних глаз, куда совали нос враждебные мерсейцы, надежду на контроль за ситуацией смело можно было оставить.

А вместе с надеждой Терра отбросила и всяческие попытки влияния, не говоря уж о диктате. Иначе пришлось бы периодически просматривать архивы, досконально просеивать всю информацию разведки, расследовать каждую тайну, каждую мистерию… Для этого понадобится больший флот, а значит, и большие налоги на обывателя, а следовательно, прощай новенький самолет для пижона и браслеты для его пассии. Не приведи Бог, могут всплыть такие факты, что пришлось бы привести в действие флот и… О ужас! Не приведет ли все это к новой, полномасштабной войне?

«А, черт с этим, — думал он. — Я лечу домой, и что мне до всего этого? Миссия выполнена, отчет сделаем, только не переборщить, и — слава! Деньги, кстати, тоже. За несколько месяцев. А девочки…

Да, но все-таки престранно ведут себя эти чудики с Юнан Бизар. Отрезать себя добровольно от всего человечества?.. Вернусь — сообщу куда следует. Пусть займутся этой планеткой.

Хотя кому там до нее будет дело? Наивно думать. Лишь по моим невнятным подозрениям никто и пальцем не пошевелит».

— Где, — сказал капитан Флэндри, — могу я арендовать птичку?

Самолет был большой и оборудованный по последнему слову техники. Очевидно, купленный у бетельгейзиан. Флэндри посадили среди невозмутимых, с каменными лицами охранников, за всю дорогу не проронивших ни слова. Вароу, сидевший рядом, тоже не проявлял излишней оживленности. Ревел ветер и хлестал дождь. Но погода прояснилась, когда они повернули на Компонг Тимур. Флэндри глядел вниз: под ними плескалось море огней. Граничащий с каким-то большим озером, город был густо изрезан каналами, в которых плавились ртутные и неоновые блики уличных ламп. Опытному наблюдателю сразу бросилось бы в глаза несоответствие между ярко освещенной центральной его частью и темными окраинами с приземистыми крышами. Значить это могло только одно — трущобы, а это в свою очередь — концентрацию власти и богатства в руках немногих.

— Куда мы летим? — спросил Флэндри.

— На интервью. Правительственному Совету Биоконтроля не терпится познакомиться с вами. — Одна бровь Вароу приподнялась, что придало его круглому и гладкому лицу сардоническое выражение. — Надеюсь, вы не устали? Знаете, мы здесь из-за коротких суток приобрели привычку спать помалу, но чаще, несколько раз в день. Не хотите ли прилечь?

Флэндри постукивал сигаретой по ногтю большого пальца.

— Вряд ли в этом будет смысл.

Вароу улыбнулся. Самолет пошел на снижение и опустился на посадочную площадку крыши одного высокого здания, без сомнения настолько важного, что воздвигнуто оно было на скалистом участке почвы, а не на привозных кучах песка, как большая часть городской застройки.

Не успел Флэндри ступить на землю, как охранники взяли его в кольцо.

— Уберите ваших орлов, — бросил он Вароу, — не терплю курить, когда все пялятся.

Вароу кивнул головой, и молчаливые охранники ретировались, впрочем, не далеко. Флэндри подошел к краю огражденной площадки.

Высоко на востоке плыли, кренясь от переполнявшей их влаги, облака, расстреливая по пути свой боевой запас. Но прямо над головой небо было чисто. Чужие созвездия мерцали сквозь фиолетовую дымку — подсвеченный скрытым за горизонтом солнцем верхний слой атмосферы. Вот красная искорка Бетельгейзе, а там желтая Спика. Флэндри почувствовал печаль. Бог знает, доведется ли ему еще когда-нибудь потягивать там пиво. Похоже, что он вляпался во что-то безжалостное и зловещее.

Это многоярусное, в стиле пагоды здание имело в основании не менее ста квадратных метров. Каждый ярус завершался фигурной крышей со слоновьими головами и лампами в виде бивней. Поручень перил, за которые он сейчас держался, украшала чешуйчатая резьба. Купол здания венчал наглый, самоуверенный символ — перевернутая вверх когтями лапка какого-то стервятника, вцепившаяся мертвой хваткой в небеса. Позолоченные стены даже ночью вызывали головокружение. Прямо внизу, метрах в пятидесяти, текли масляные воды Большого Канала, на противоположном берегу которого протянулась линия дворцов с колоннадами, с крышами, рвущимися ввысь, и со стенами, расписанными какими-то танцующими многорукими фигурками. Кое-где светились окна, лилась нежная и печальная музыка. Но даже здесь, в центре города, ему чудились запахи джунглей.

— Прошу вас, — поклонился ему Вароу, приглашая последовать за ним.

Флэндри последний раз затянулся и выкинул сигарету. Они прошли через арку в виде разинутой пасти какого-то монстра В длинный красный коридор с рядом дверей, часть из которых была открыта. Там, сидя на подушечках на манер портных за низкими столами, работали люди. Флэндри читал таблички: Бюро Водного

Сообщения; Комитет Сейсмической Энергии; Арбитраж….Да, по всей видимости, здесь размещалось правительство. Они вошли в лифт, откуда, опустившись ниже, попали в другой коридор, освещаемый лишь тускло флюоресцирующими колоннами.

Дверь в конце коридора открылась, и Флэндри очутился в роскошной большой комнате в форме полусферы с окном, за которым стояла тьма Компонг Тимура. Справа и слева громоздилась техника: компьютеры, рекордеры, коммуникаторы. Черный инкрустированный местной слоновой костью стол стоял в центре комнаты. За ним восседали правители Юнан Бизар.

Излучая самую беззаботнейшую улыбку, Флэндри приблизился к столу, профессионально отмечая каждую деталь обстановки. На длинной скамье, поджав ноги «по-турецки», сидели двадцать бритых старцев в хитонах и с одинаковыми татуировками на бровях: золотой кружок с крестиком внизу и стрелкой наверху. Зато нагрудные знаки различались — шестеренка, транзистор, интеграл от «дэ икс», символы волн и снопа колосьев, молния. Одним словом, геральдика правительства, сделавшего ставку на технократию.

Почти все они были старше Вароу и совсем не в лучшей форме. Тот, кто был посередине, с жирным и раздраженным лицом и знаком в виде хищного когтя на груди — символ могущества, — являлся, очевидно, главной шишкой на Юнан Бизар.

Никто, за исключением приторно-любезного Вароу, не пытался скрыть своей враждебной настроенности. Глаза их сузились в узкие щелки, пот возбуждения блестел на щеках, пальцы барабанили по крышке стола. Флэндри заставил себя расслабиться, что было совсем не шуточным делом, если учесть присутствие головорезов за спиной и их кинжалы.

Молчание затягивалось. Кто-то должен был его нарушить.

— Бу, — сказал Флэндри. Человек в центре зашевелился.

— Что?..

— Формула приветствия, ваше величество.

— Называй меня туан Солу Банданг. — Жирный обернулся к Вароу: — Так это и есть, как это… тот самый, э-э-э… агент с Терры?

— Нет, — фыркнул Флэндри, — я тут папиросками приторговываю. — Впрочем, справедливости ради надо заметить, сказал он это негромко и не на пулаойском.

— Да, туан. — Вароу склонил голову, сложив ладони вместе. Они продолжали пожирать его глазами. Флэндри еще раз сверкнул ослепительной улыбкой и изобразил некий пируэт. Ну что ж, им стоило разглядеть его получше, самодовольно убеждал он себя; чего стоит, например, одна только его атлетическая фигура (спасибо гимнастике, хоть и терпеть ее не мог, но принуждал себя заниматься)! А тонкая кость? А прямой нос? И вообще все аристократические черты — по самой последней моде Терры (второе спасибо — самым модным на Терре биоскульпторам)? Добавьте сюда еще серые глаза и каштановые волосы, подрезанные бачки а-ля Империя, прилизанную макушку… Банданг вдруг с беспокойством встрепенулся.

— Забери у него это, как его… пушку, — приказал он.

— Пожалуйста, туан, — сказал Флэндри, — моя бедная драгоценная бабушка оставила мне это. Еще пахнет лавандой. Мое сердце разорвалось бы от горя, попытайся кто отнять ее у меня, я вышиб бы из него мозги.

Один из них истошно завизжал, побагровев:

— Ты, чужеземец, отдаешь ли ты себе отчет, где находишься?!

— А, пусть, раз ему так уж хочется, туан, — безмятежно сказал Вароу. Он улыбнулся Флэндри и добавил: — Не следует начинать с распрей такой знаменательный день воссоединения.

Над длинным столом пронесся вздох. Банданг указал на маленькую подушечку перед столом:

— Садись.

— Нет, спасибо. — Флэндри внимательно изучал присутствующих.

Пожалуй, самым разумным из всей компании был Вароу. Остальные же, оправившись от первоначального шока, вновь приняли свой обычный надменный и презрительный вид. Действительно, стоило ли беспокоиться из-за какой-то пушки, к тому же единственной на всю огромную комнату?

— Как хочешь, — продолжал между тем Банданг. Он подался вперед, скорчив умильно-елейную мину. — Видишь ли, капитан, ты, я полагаю, поймешь… насколько деликатен… Да, как деликатен этот вопрос. Убежден, что твое благоразумие… — Его голос прервался. Туан самодовольно улыбался.

— Если я причиняю какое-либо беспокойство, туан, то приношу свои извинения, — сказал Флэндри. — Буду рад отчалить отсюда как можно скорее. — И как еще рад!

— Ага. Нет. Нет, боюсь, что это… неосуществимо. В данный момент по крайней мере. Я хочу заметить нечто очень простое, само собой разумеющееся… у меня нет сомнений, что такой человек, как ты, тонкого воспитания и изысканных манер… таких познаний может… понять?.. Да, понять и оценить серьезность ситуации. — Банданг перевел дыхание. Остальные отрешенно молчали. — Погляди на эту планету: люди, культура… и все это в изоляции более четырехсот лет! — (Местных лет, напомнил себе Флэндри. Но все равно прилично.) — Естественно, такая цивилизация… э-э-э… развивалась своими путями. Своя система ценностей, свои традиции, своя религия… и э-э… свой достижения — социоэкономическое равновесие — и все это не может быть в одночасье разрушено без страданий, без боли, без потерь. Непоправимых потерь.

Прекрасно зная проблемы Империи и обладая непредвзятым взглядом на вещи, Флэндри вполне мог понять нежелание некоторых цивилизаций иметь дело с себе подобными. Но в данном случае за этим скрывалось что-то еще, помимо простого желания сохранить независимость и достоинство. Эта публика была достаточно хорошо осведомлена о всех делах в космосе, чтобы не знать, что Терра давно не представляет ни для кого угрозы. Империя стара и неповоротлива, и ей не нужна новая собственность, если только ее к этому не принудит военная необходимость. Что-то неблаговидное и зловещее было на Юнан Бизар, и это пытались скрыть.

— Вот что мы хотим знать… э-э, ты пришел к нам с официальными полномочиями или нет? И если да, то какое послание ты должен нам вручить от своих… уважаемых начальников? — продолжал Банданг.

Флэндри тщательно взвесил ответ, помня о кинжалах за спиной и о ночи на дворе.

— У меня нет никакого послания, туан, ничего, кроме простого дружеского приветствия, — сказал Флэндри. — И что еще может вам предложить Империя, пока вы в свою очередь не предоставите ей возможность ближе узнать вас?

— Но ведь ты пришел к нам по поручению? По приказу? Ведь не случайно?..

— Мои документы остались на корабле, туан. — Флэндри очень надеялся, что его командировочное предписание, страховой полис и ряд других бумажек произведут должный эффект. Как знать, где может оказаться случайный гость на Юнан Бизаре? На дне какого-нибудь канала, с перерезанным горлом? И ни одна живая душа во Вселенной не побеспокоится на этот счет.

— Какие документы? — нервно выкрикнул кто-то из-за стола. Вароу нахмурился. Тревога и раздражение, появившиеся на лице шефа охраны, были понятны Флэндри. Расследование — если это было расследованием — таким образом не проводят. Биоконтроль вея себя неосмотрительно, оказываясь жертвой своих же примитивных методов: грубые угрозы, еще более грубые инсинуации. По-видимому, это были любители, а Вароу — единственный среди них профессионал. Любой самого низшего ранга политик в Империи разбирался в людях гораздо лучше, чем они, и не стал бы так неумело уличать подозреваемого.

— С твоего разрешения, туан, — вмешался Вароу, — я боюсь, что у нашего гостя может сложиться превратное мнение о нас.

Будет ли позволено недостойному слуге поговорить с ним и обсудить эту тему в частной беседе, так сказать, приватно?

— Ну уж нет! — набычился Банданг. — Давайте-ка без ваших фокусов-покусов! Я не люблю болтать попусту. Не люблю слова. Да, не люблю, капитан, и я уверен, что ты поймешь… что не сочтешь за оскорбление… все мы, в конце концов, несем ответственность за планету и… ага, вот: как человек искушенный, ты… не будешь возражать, чтобы мы подвергли тебя наркосинтезу?

Флэндри окаменел. Не ослышался ли он? — Что?..

— В конце концов, — Банданг облизнулся, — ты появляешься здесь без всякого предупреждения, без фанфар, так сказать… Мы имеем все основания допустить, что ты самозванец. Обманщик. Подожди! Пойми нас, не возмущайся и не обижайся… на мое предположение. Если ты действительно тот, за кого себя выдаешь — официальное лицо, э-э-э… делегат, агент, то мы вправе убедиться…

— Прости, туан, — отчеканил Флэндри, — но мне привит иммунитет ко всем специальным препаратам — детекторам лжи.

— Да?.. О-о. М-да. Понимаю. Ну тогда… У нас есть гипнозонд. Знаешь, департамент нашего коллеги Вароу идет в ноту со временем. Мы закупили эту штуку у бетельгейзиан. Да, разумеется, я понимаю, что это может быть несколько неприятным… так сказать…

Неприятным?! Мягко сказано, думал терранин. Мурашки поползли по его коже. Да, вот уж действительно любители. Кто, понимай он законы войны и политики, был бы так беспечен? Зондировать мозг офицера Империи! Как будто Империя позволит кому бы то ян было узнать хотя бы половину того, что знает он, и остаться при этом в живых! Да, любители…

Он пристально посмотрел в глаза Вароу, единственного, кто мог представить себе последствия этой акции, но не нашел в них сочувствия, а увидел лишь холодный азарт охотника. Не трудно было угадать его мысля: если Флэндри оказался здесь случайно, по собственной прихоти, то все очень просто. Мы убьем его. Если же он разведчик, тогда дело осложняется: надо будет обставить его «случайную» смерть как можно более убедительно. Но, во всяком случае, мы узнаем, какие сюрпризы готовит нам Терра, и примем своевременные меры, чтобы еще глубже спрятать нашу ВЕЛИКУЮ ТАЙНУ.

Больше всего Флэндри угнетала одна мысль: это то, что они обязательно узнают, что никто Флэндри не посылал, что визит предпринят исключительно по собственной инициативе, и если что-нибудь с ним случится, никто в обремененной заботами Службе не займется его розыском.

Флэндри представил, сколько вина, женщин и приключений ждало его впереди. Смерть казалась просто глупостью. И он опустил руку на бластер. — Я не советовал бы это делать, приятель, — сказал он.

Краем глаза он успел заметить бесшумно метнувшуюся к нему тень стража с поднятой дубинкой. Флэндри шагнул в сторону, подцепил его ногу своей и врезал, уже падавшему, по уху. Охранник рухнул на пол и больше не шевелился.

Раздался рев его товарищей. Блеснули ножи.

— Прекратить! — завизжал Банданг. — Немедленно прекратить! — Но только после свистка Вароу охранники, словно побитые псы, заняли прежние позиции.

— Ну хватит, — сказал Вароу. — Убери свою игрушку, Флэндри.

— Это очень полезная игрушка, — терранин оскалил зубы в гримасе улыбки. — Ею можно убивать.

— И чего ты этим добьешься? Ты никогда не сможешь улететь отсюда. А через тридцать дней — через две террестианские недели — смотри, что будет, — не обращая внимания на ошеломленных правителей и ропот стражи, Вароу пересек комнату и подошел к экрану и покрутил ручку.

Только учащенное дыхание сидевших за столом нарушало воцарившуюся тишину.

— Вот что происходит с теми, кто осужден на публичную казнь. — Вароу щелкнул выключателем, и экран засветился. — Перед тобой сейчас площадь Четырех богов. Пойми, мы отнюдь не кровожадны, и за обычные проступки предусмотрены менее жестокие наказания. Но несчастный, которого ты сейчас видишь, поднял руку на работника Биоконтроля. Несколько часов назад преступник достиг демонстрационного, если можно так выразиться, состояния.

Флэндри видел площадь, окруженную водой канала и многорукими статуями. Статуи тянули множество растущих от плечей рук во всех направлениях. Посередине площади стояла клетка с совершенно голым человеком. Он лежал. К клетке был прикреплен плакат с приговором.

Спина человека выгнулась дугой, руки хватали воздух. Он кричал. При каждом вздохе ребра его вот-вот, казалось, треснут. Из носа сочилась кровь. Челюсть отвисла. Слепые, выскочившие из орбит глаза.

— Дальше будет еще хуже, — сказал Вароу. — Смерть наступит только через насколько часов.

— Вы отняли у него таблетки? — произнес Флэндри как в ночном кошмаре.

Вароу приглушил душераздирающий крик, раздававшийся из приемника, и поправил:

— Нет. Просто мы больше ему не даем их. Обычно в таких случаях осужденный сам кончает с собой. Но этот просчитался, полагая, что ограничится более мягким наказанием — рабством. Но он, повторяю, просчитался. Его вина безмерна. Жизнь человека на Юнан Бизар полностью зависит от Биоконтроля. Поэтому Биоконтроль — это святыня.

Флэндри отвел глаза от экрана. Всегда считал себя крепким и тертым калачом, а тут вот не выдержал.

— Что является причиной смерти? — спросил он бесцветным голосом.

— Пустяк. История такова: жизнь здесь в принципе течет по законам Терры, и человеку есть что пить, есть что есть. Только имеется одна крохотная деталька — бактерия, живущая в воздухе. Ее микробы, попадая в кровь и реагируя с протеином, выделяют ацетилхолин. Вы представляете, как реагирует на это нервная система?

— Да.

— Юнан Бизар не могли колонизировать до тех пор, пока ученые с планеты-прародительницы Новой Явы не нашли противоядие. Так вот. Его производством и распределением и занимается Биоконтроль.

Флэндри обвел взглядом присутствующих:

— Боюсь, что не смогу доставить вам удовольствие через тридцать дней, джентльмены.

Вароу выключил экран.

— Ты мог бы укокошить некоторых из нас прежде, чем уложат тебя, — сказал он. — Но запомни, никто из Биоконтроля не боится смерти.

Покрытая потом физиономия Банданга явно опровергала это заявление. Все остальные сохраняли зловещие мины. С увядших губ одного из этих фанатов сорвался тихий шепот:

— Да, пока длится Святая Миссия. Вароу протянул руку.

— Так что дайте-ка лучше свое оружие, — закончил он речь почти с дружеской легкостью.

Флэндри выстрелил.

Банданг пискнул и провалился под стол. Как ни странно, но Флэндри промахнулся. Оконное стекло разлетелось вдребезги. На улице грянул гром и сверкнула молния.

— Идиот! — закричал Вароу.

Флэндри рванулся к окну. Охранники кинулись наперерез. Он вспрыгнул на стол. Один лысый попытался схватить его за ногу, и тут же его зубы хрустнули под башмаком Флэндри. Он перепрыгнул (как в детстве в чехарду — а, Флэндри?) через старикашку, спружинив по другую сторону стола.

Совсем рядом просвистел брошенный ноже Впереди зияло черное отверстие окна. Флэндри прыгнул в темноту, перевернулся в воздухе и упал на низлежащую крышу с небольшим уклоном. Кубарем пролетев до ее края, он крутанулся в воздухе, перевалился через край и вытянулся в струнку, летя в черные воды канала.

Какая же все-таки отвратительно грязная вода! На мгновение в уме мелькнул вопрос, есть ли шанс спасти одежду. В конце концов, костюмчик обошелся ему не дешево. Незнакомая вонь била в нос, и Флэндри поплыл в поисках спасительной темноты.

Подобно, призраку в такой драматический момент, по глади воды Флэндри догоняла развеселая лодочка с огоньками по бортам. Нос и корма загибались кверху, как у ладьи. Там, под Прозрачным балдахином, обнималась влюбленная парочка: оба в юбках и прическами под бобрик. Видимо, такова была здесь мода для обоих полов. Флэндри успел заметить и признаки богатства: причудливо разукрашенные тела, обилие браслетов на руках. С лодки неслась мяукающая музыка. Золотая молодежь, нет сомнений. Флэндри пришлось нырнуть, пропуская лодку, и ощутить ушами и телок вибрацию ходового винта.

Вынырнув на поверхность, он услышал новый звук. То был зловещий вой из громкоговорителя на золотой пагоде. Тревога! Через несколько минут псы Вароу выследят его! Этот трус Банданг мог и подождать тридцать дней, пока он не издохнет где-нибудь. Но не таков был шеф Охраны. Тот был охотник, а он, Флэндри, — дичь. Скинув с себя ботинки, он поплыл быстрее.

Яркие огни ослепили его на пересечении каналов. Казалось, все показывали на него пальцем, все его видели. Другой канал представлял собой торговую магистраль, где проходили не только разукрашенные прогулочные лодочки, но и грузовые баржи, водные автобусы и всякие другие суда. Пешеходы запрудили узкие набережные перед домами и мосты, перекинутые через каналы. В воздухе стоял гул ночного города.

Флэндри зацепился за осклизлую, поросшую водорослями кирпичную кладку стены канала и перевел дыхание. Он огляделся.

На противоположной стороне оживленно болтали четверо молодых крепких парней. Работяги, судя но их манерам, грубоватым смешкам и простой ткани юбок. Немного выпили, пожалуй. Но внезапно с ними что-то случилось: они прижались к стене дома, прекратив разговоры, склонили головы над сложенными вместе ладонями. Мимо парней, не обращая на них никакого внимания, спешил куда-то маленький невзрачный человечек. Но человечек этот был не простой: он был одет в знакомый Флэндри хитон и нес на плечах абсолютно лысую голову, И только спустя несколько минут к парням вернулось прежнее оживление.

Вот оно, подумал Флэндри. То, чего он ждал все это время. Какая-то баржа пыхтя двигалась мимо Флэндри в нужном, ему направлении. Совсем близко! Он рывком оттолкнулся ногами от кирпичной стенки, ухватился за свисавший с поручней конец швартового каната и прильнул к корпусу баржи. Тело рассекало блестящую воду; увлекаемые ее потоком, ноги беспомощно болтались. Пахло смолой и специями. Человек наверху за штурвалом что-то напевал себе под нос, отстукивая в такт мелодии.

Пройдя несколько километров, баржа пересекла невидимую границу, которая так часто разделяет города на две части, позади остались фешенебельные районы с золочеными крышами многоярусных дворцов, и теперь баржа плыла в темноте, минуя редкие фонари, кучи навезенной земли, на которых ютились склады, крохотные фабрики, ночлежки. Стены этих зданий с соломенными крышами уже не были покрыты пластиком; они были наспех сварены из листового железа, на котором явственно проступали пятна ржавчины. Тускло светились немногочисленные мутные окошки. Промелькнули двое с ножами в руках.

Баржа заплывала все дальше в глубь трущоб. Тут было тихо и спокойно. Оживленное движение и пронзительный вой сирены остались далеко позади. Вокруг лишь приглушенное урчание заводских механизмов и плеск волн. Вода здесь была уже не просто грязная, а тошнотворно мерзкая. Один раз что-то мягко коснулось его тела. Кожей к носом он почуял: труп. Другой раз пронзительно закричала женщина. В резком свете одинокого фонаря через скакалку прыгала девочка. Как заведенная, она продолжала молча прыгать, провожая пустыми глазами баржу, пока фигурка ее не скрылась за очередным извивом канала.

Пора, подумай он.

И тут что-то нарушило окружающую тишину и заброшенность. Какой-то странный отрывистый вой, срывавшийся на свист, становился все громче и громче, явно приближаясь. Почему это так насторожило его, Флэндри и сам не пенял. Может быть, дело было в том, что человек за штурвалом резко прервал свое пение и прибавил обороты машине. Пульс Флэкдри застучал сильнее. Нервы натянулись. Он понял — подаренное ему время истекло.

Флэндри отпустил канат, и баржа тут же исчезла в темноте. Он проплыл через теплую липкую грязь, водой это уже никак нельзя было назвать, и ухватился за поручни лестницы, ведущей на набережную с неказистыми жестяными коробами зданий к проросшим на крыше дерном. В уцелевших окнах света не было. Какие-то тени вставали вокруг в густой теплой вонючей темноте. Ни единой души.

А вой тем временем становился все громче, все ближе.

И вдруг он увидел. Там, в свете фонаря, в двадцати метрах от него, их плыла целая стая. Или косяк. Змеиные головы на длинных тонких шеях раскачивались над водой, стекавшей по гладкой, как у рептилий, коже. Каждая тварь — величиной с морского льва. Флэндри насчитал их не менее дюжины. Между зубами в раскрытых пастях дергались тонкие язычки. Как они выследили его? Дегустировали воду? Флэндри не знал. Он забрался на ступеньку лестницы, низко присел — под ногами хлюпала жижа канала — и выхватил бластер одной рукой, другой повиснув на поручне.

Твари заметили его — или учуяли — и повернули в его сторону. Надрывный вой превратился в торжествующее улюлюканье. Давайте, пошевеливайтесь, не то лисичка удерет на землю!

Флэндри выстрелил в ближайшую подплывшую гадину. Плевок голубой молнии из ствола — и на волнах кверху брюхом закачалось тело с оторванной головой. Он вскарабкался на мостовую и побежал.

Гады плыли рядом, не отставая, вытягивая шеи и норовя цапнуть его за ноги. Гулко бухали доски под ногами. На бегу он выстрелил еще раз, но промахнулся. Один раз он споткнулся, врезавшись со всего маху в железную рифленую стену дома, от чего все здание загудело.

И тут он услышал звук мотора на канале. Свет поисковых прожекторов прорезал тьму, заставив его зажмуриться. Полиция все-таки выследила его с помощью этих водных гончих. Он остановился перед какой-то дверью. Причал дрожал, и вода под ним пенилась от ударов тяжелых тел по сваям. Он уже ничего не слышал, кроме остервенелого визга и плеска под собой. Куда бежать? Он дернул первую попавшуюся старомодную ручку двери. Заперто, конечно. Но у него был бластер, и его ствол он просунул в узкую щель между косяком и дверью, и тот послужил ему не хуже газового резака. Неподвижный силуэт застыл меж двух огней — светом прожекторов приближавшегося катера и синим пламенем резака.

Наконец-то! Дверь подалась, и Флэндри проскользнул внутрь, опершись на нее изнутри. Первое время он ничего не видел: перед глазами плясали синие язычки пламени луча. В висках стучала кровь, проталкиваемая насосом-сердцем.

Надо быстрее отсюда сматываться, думал он. Эти ребята не заставят себя долго ждать. Рано или поздно они обнаружат дверь с вырезанным замком.

Теперь он различил квадрат окна и на ощупь двинулся к нему, оставляя на полу лужи стекавшей с тела воды.

Вдруг кто-то прошлепал босыми ногами по полу. Мгновение спустя Флэндри обругал себя за непроизвольно вырвавшееся «кто идет». Ему никто не ответил. Кто-то, разбуженный, по-видимому, его вторжением, действовал теперь с кошачьей осторожностью. Шума больше не было.

Он больно стукнулся обо что-то острое — о край кровати? — ободрав голень до крови. В этот момент послышался скрип, и Флэндри увидел тусклый прямоугольник дрожащего света на полу. Это открылся люк.

— Стой! — позвал он, но в ту же секунду темный силуэт заслонил от него квадратный проем и… исчез. Внизу раздался плеск воды, и Флэндри показалось, что он слышит, как кто-то быстро поплыл прочь. Крышка люка упала на место сама собой.

Все это произошло в одно мгновение. Он вспомнил о тварях в воде и содрогнулся. Надо иметь крепкие нервы, чтобы добровольно нырнуть в такую компанию. Звуки катера перешли в мягкое тарахтенье, потом в плевки, наконец все стихло. Они причалили. Чей-то властный голое отдавал команды.

Глаза адаптировались к темноте, и Флэндри мог осмотреться. Дом, а точнее, хибара, состоял из одной-единственной комнаты с весьма скудной меблировкой. Несколько стульев, кровать, жаровня, кухонная утварь, сундук с разным бельем. Но кое-что выдавало наличие вкуса у хозяина жилища. Пара причудливых резных деревянных ширмочек, на стене — изящный набросок карандашом…

Но не это сейчас было важно! Он подкрался к окну. Охранники распластались на дне катера, шаря вокруг лучом прожектора. На носу катера была установлена гарпунная пушка, но сами они, похоже, ничего, кроме дубинок да ножей, не имели. Возможно, скоро придет подмога, а цока…

Флэндри переключил бластер в полную мощность на самый узкий луч и распахнул дверь. Пока я прикончу одного, ну двух, с катера они успеют связаться по рации и передать, что обнаружили меня. Можно предвосхитить события. Надо только очень точно стрелять. Как славно, подумал Флэндри, что среди моих многочисленных совершенств меткость не на последнем месте.

Длинный голубой и тонкий, как спица, луч пронзил ночь. Луч опустился, поплясал по рубке и приборам в ней и принялся буравить корпус. На катере раздались проклятия. Луч прожектора поймал Флэндри. Гарпун вонзился в дверь. Но тут же судно дало течь, накренилось и скрылось под водой подобно нырнувшему киту.

К тому времени все уже попрыгали за борт, но не спешили выходить на берег. Понимали, что, появись они на причале, могут тут же оказаться перерезанными пополам. Лучше дождаться помощи. Флэндри прикрыл дверь с вежливым «Auf Wiedersehen», прошел через комнату к противоположному окну, спокойно перелез через него на прохожую часть с другой стороны дома и припустил бегом.

Если повезет, то он успеет оказаться в безопасности еще до того, как ребятам надоест плескаться среди своих гончих тюленей И они выберутся на сушу.

Флэндри подбежал к вздыбившемуся аркой подвесному мосту, перекинутому на противоположный берег канала, где стоял ряд убогих хижин. Не такой красивый, как в центре города, но не лишен изящества. Он раскачивался под тяжелыми шагами Флэндри, который добежал почти до середины моста, где две опоры удерживали на дальнем конце подвеску, как вдруг…

Кто-то одной рукой сдавил его сзади за горло, а другой — железной хваткой сжав запястье руки с бластером.

— Не дергайся, чужеземец. Во всяком случае, пока Кемул не разрешит тебе, — услышал Флэндри громовой бас.

Сейчас, конечно, совсем некстати было бы иметь сломанную шею. Поэтому Флэндри послушался совета и застыл, безропотно возводив отобрать свой бластер.

— Всю жизнь мечтал о таком, — хохотнул сзади бандит. — Но, может быть, пятьдесят миллионов чертей, ты скажешь, что ты забыл в хижине Луанг?

Горло сданная сильнее.

Ну вот и все, с горечью подумал Флэндри. Что и следовало ожидать. Луанг дал деру, нырнув в люк, и бросился за подмогой. Они правильно рассчитали, куда я мог побежать, если вообще побегу, и устроили здесь засаду, Я, конечно, ценная птичка. Стоило прождать здесь, за колоннами, столько времени, чтобы заполучить меня.

— Ну же, — Флэндри совсем перекрыли кислород, — будь паинькой и расскажи все Кемулу.

Ограниченный набор слов, который смог продавить Флэндри сквозь чуть освободившийся проход, свелся к трем:

— Охранники… Там… Биоконтроль…

— Кемул знает. Кемул не слепой и не глухой. Законопослушный гражданин должен сдать им тебя. Может, Кемул так и сделает. Но он любопытен. Некто не видел таких, как ты, на Юнан Бизар. Кемул хотел бы послушать твои байки, прежде чем что с тобой делать.

Флэндри отдыхал на голой груди гиганта, твердой, как скала, оперевшись о нее спиной.

— Это очень длинная история, чтобы вот таи, на ходу… — прошептал он. — Что, если нам посидеть где-нибудь, где могли бы…

— Ага. Все зависят от твоего поведения. — Сунув бластер за юбку, гигант обшарил карманы Флэндри в поисках поживы.

Он извлек бумажник, снял часы, выпустил терранина из объятий и тут же отпрянул вбок, готовясь к нападению.

В смутном и неверном свете перед Флэндри предстал настоящий гигант по всем меркам: два двадцать в высоту и соответствующие плечи. На лице бандита было несметное число отметин от ножей ж тупых предметов. Волосы — сальные. Двигался, как будто был сделан из резины. Тело — разукрашено по меньшей мере дюжиной разноцветных татуировок, поразительно гармонирующих одна с другой. Кривой кинжал торчал из-за пояса.

Он оскалился в улыбке, и, — странное дело! — Флэндри мог поклясться, что в облике его промелькнуло что-то человеческое.

— Кемул знает одно местечко. Если ты и впрямь хочешь поболтать, то мы можем пройти туда. Но это слишком хорошее место, чтобы о нем знали. Даже домашнему божку приходится коротать свои дни с завязанными глазами. Кемулу придется сделать с тобой тоже самое.

Флэндри растирал ноющую шею.

— Валяй. — И, окинув великана оценивающим взглядом, добавил: — Хотел встретить именно такого, как ты.

Это было правдой. Однако он совсем не ожидая столкнуться с подпольным миром Компонг Тимура в таком невыгодном дня себя положении. Если он не придумает, чем бы их подкупить (ах, бластер был бы сейчас как нельзя более кстати!), то ему крышка. С ним не станут церемониться, просто аккуратно перережут то место, где голова соединяется с туловищем. Или сдадут Вароу. Или еще проще — оставит где-нибудь, где он подохнет через неделю-другую. Вокруг длинного двухэтажного здания, омываемого со всех сторон водами Канала Огнедышащего Дракона, в ранних предрассветных сумерках скопилось большое число причаливших лодок. Окружающий ландшафт являя собой убогое зрелище: бедняцкие хижины, несколько допотопных фабрик, склады, брошенные на откуп полчищам крыс и грабителей. Но на первом этаже таверны под названием «Уют На Болоте» кипела жизнь. Кипела в чаду испарений дешевой араки и еще более дешевых наркотиков, сквозь которые пробивался тусклый свет веселых фонариков из тыквенной кожуры, подвешенных под потолком. Моряки с барж, рыбаки, докеры, заводские рабочие, лесорубы и охотники, вышедшие на отдых из джунглей, бандиты, мошенники, азартные игроки и прочие неопределенных занятий личности пили, курили, ссорились, швыряли кости, делали ставки, замирали от обольстительных жестов танцовщиц, движущихся под звуки флейты и бой малых барабанов. Время от времени из-за бусиночной занавески слышался возбужденный женский смех.

И за всем этим с высокого трона следили заплывшие жиром глазки мадам Удъюнг. У ее ног сидел верный человек с кинжалом, которому она отдавала приказания в случае каких-либо осложнений; человек был безносый. Но осложнения случались редко. В основном же она потягивала джин и болтала с птичкой кетжил, сидевшей на ее запястье. Совсем крохотная пичужка, но с каким хвостом! Дождь золотых огней — вот с чем молено было бы сравнить этот мелькающий туда-сюда хвостик! Кроме того, птичка умела петь женскими голосами.

Флэндри, разумеется, был достаточно наслышан о подобных заведениях, чтобы догадаться, где он. Конечно, это было не единственное такое место. Возможно, их были сотни. Поэтому, когда ему развязали глаза на втором этаже, он весьма удивился, не обнаружив обстановки, которую ожидал увидеть. Комната, куда его ввели, явно несла на себе отпечаток того же характера владельца, как и та, в которую он так недавно нещадно ломился. Чисто убранная, с простой мебелью. На стене — изящная безделица. Две ширмы, плоская ваза, в которой камень и два белых цветка. Все это Флэндри успел заметить в свете лампы, которую держал в ладонях деревянный божок, стоявший на полке — действительно с завязанными глазами. Окно было открыто, и в теплом вонючем ветерке, струившемся из него, тонули все другие запахи.

Кемул швырнул Флэндри юбку, и тот, не мешкая, с облегчением натянул ее на себя и завязал на поясе.

— Ну, — сказал гигант, — что мы можем поиметь с его тряпок, если их почистить, а, Луанг?

Скинутую Флэндри одежду внимательно рассматривала девушка, которая, по всей видимости, и была той самой Луанг.

— Сплошь синтетика… Но таких расцветок у нас никогда и в глаза не видели, — сказала она порывисто. — А поиметь, я думаю, поимеем. Клетку на площади.

— Как это?

Луанг кинула одежду на пол, рассмеялась и, вскочив на что-то вроде комода с многочисленными ящичками, уселась на него, болтая обнаженными ногами. На ней отсутствовали какие-либо украшения, если не считать инкрустации на рукоятке кинжала да белоснежной юбки. Да и к чему ей были они? Невысокая, с лицом, возможно, не классически красивым с точки зрения модных красавиц, похожих как две капли воды друг на друга, но живым, она и так была привлекательна, если не сказать больше. Высокие скулы, полные губы, изогнутые брови над продолговатыми темными глазами. Точеный носик и длинные ресницы. Цвета вороновою крыла волосы коротко подстрижены. И Флэндри внезапно вспомнил, что уж который месяц он жил монахом.

— А ты уж сам догадайся, — сказала она очень серьезно, с чуть заметной улыбкой. Достала из кармана пачку сигарет и предложила терранину. Тот повертел в пальцах желтый цилиндрик и вдохнул через него воздух. Никакого эффекта. Девушка рассмеялась и щелкнула зажигалкой. Затянувшись, она выпустила дым через ноздри двумя струйками, тот окутал ее, сделав похожей на Шехерезаду в дымке кальяна. Флэндри попробовал сделать то же и закашлялся. Если это был табак, то чертовской силы. На Юнан Бизар, должно быть, растение претерпело чудовищную мутацию.

— Ну, капитан, теперь, когда вы приоделись, — сказала она, — поведайте нам свою печальную историю и посоветуйте, что нам с вами делать.

Флэндри понимал, что как раз сейчас надо сосредоточиться и ни о чем постороннем не думать, но ее юбка была такая короткая!..

— По крайней мере вы можете меня выслушать, — выдавил он из себя.

— Ну разумеется. Хотя человека, врывающегося в мой дом…

— Но у меня не было выхода!

— Ладно, забудем это. Было даже интересно. — Луанг поджала ноги к подбородку и обхватила их руками, глядя на Флэндри поверх круглых коленок. — Давно так не веселилась — с тех пор, как Бешеный Рави-Один-Глаз устроил суматоху на Веселом Канале, когда все эти жирные пижоны попадали со страху в воду! — На какое-то мгновение злоба исказила ее черты, но потом она вздохнула и продолжила печально: — Но, к сожалению, дело закончилось так, как и должно было. Бедняга Рави получил свое, в конце концов. Хочется надеяться, что ваше приключение завершится иначе.

— Давайте надеяться вместе, — сказал Флэндри. — Что, если нам обсудить, как избежать подобного финала?

Тут Кемул, сидевший все это время огромной глыбой на полу, встрепенулся, словно что-то вспомнив, и щелкнул пальцами.

— А, Кемул понял! Девушка улыбнулась:

— Что ты хочешь сказать?

— Насчет его одежды и прочего барахла. Их могут вычислить, Луанг. Биоконтроль задаст вопросы и выйдет на нас. Тогда получится, что мы не выдали им того, за кем они охотились. И тогда нам всем — клетка.

— Браво, — сказал Флэндри.

— По моему рассуждению, лучше бы нам сдать его, пока не поздно. — Кемул беспокойно заерзал на полу. — Может, мы получим награду.

— Посмотрим, — отрешенно сказала Луанг, затягиваясь в очередной раз. — Конечно, — размышляла она вслух, — мне пора бы уже вернуться домой. Там, наверно, полно крыс из Биоконтроля. По отпечаткам пальцев они установят, что я — хозяйка. — Тут она пристально взглянула на Флэндри из-под опущенных ресниц. — И я МОГЛА БЫ сказать им, что, когда ты вломился, я была ни жива ни мертва от страха, сбежала через люк, а больше… Больше ничего не знаю.

Флэндри оперся о стену возле окна, за которым было еще темно.

— Но ведь есть риск, что они не поверят тебе? С моей стороны было бы…

— Фу, какой это риск! — Она презрительно надула губы. — Никакого риска. Эти болваны дальше своего носа ничего не видят. Хуже другое. Как тебя спрятать? В Болотном городе полно зевак. Да и дороговато будет содержать тебя, чужеземец.

— Давай проясним ситуацию, — сказал Флэндри выпуская дым. Теперь курилось лучше, видимо, нервные окончания на языке были уже парализованы. — Познакомимся, наконец Я уже говорил, что я — имперский офицер, и откуда я. Теперь мне бы хотелось узнать вашу жизнь здесь. Давай так: я буду говорить, а ты поправишь меня, если я ошибусь в чем-либо.

Итак, Биоконтроль занимается тем, что производит и распределяет по местным центрам эти голубьте таблетки — противоядие. Так? — Она кивнула. — Каждый гражданин получает одну такую раз в тридцать дней и обязан проглотить ее там же. — Она снова кивнула. — Но ведь существуют еще и грудные дети. Им тоже надо получать свою дозу в молоке. Значит, отпечатки пальцев снимаются с самого рождения. Эти отпечатки хранятся в центральном хранилище — не знаю где — и автоматически перепроверяются всякий раз, как выдается таблетка. А посему уж если ты вляпался в конфликт с законом, то лучше сразу сдаться и явиться с повинной. В противном случае — не получишь пилюли. — При этих словах Флэндри Луанг хитро ему подмигнула, давай, мол, сдавайся, что же ты?

Получается, что при такой, как у вас, системе преступному миру лучше сразу сдаться на милость властей, — продолжал Флэндри. — Знаешь, когда люди, с которыми я здесь впервые встретился, повели себя по-свински, я обиделся и ушел. Я собирался попасть в трущобы, полагая, что здесь в основном концентрируется преступный элемент. В этом, как показали события, я не ошибся. Но одного я теперь не могу взять в толк: почему правительство, имея такие неограниченные возможности контроля, допускает и терпит ваше существование? Вот Кемул — стопроцентный бандюга, а вы, моя госпожа, в моих глазах… э-э-э… нечто вроде импресарио или частный предприниматель. Правительство могло бы лучше вас контролировать.

Кемул расхохотался так громко, что заглушил все звуки, доносившиеся с первого этажа через щели в дощатом полу.

— Да правительству плевать! — сказал он. — Вы платите денежки за ваши пилюли? И платите! Много? Много. Чего же еще надо? В особых случаях, правда, они делают послабления, это верно. Но для этого вам придется доказывать свое бедственное материальное положение Биоконтролю. И тогда уж он с вас глаз не спустит. — (Ого, подумал Флэндри.) — Какому-нибудь рабовладельцу тоже идут навстречу, снижая плату за таблетки, которые он покупает для своих слуг. Но нет уж! Кемул лучше вспорет себе живот, как свободный человек. Поэтому он платит полную цену. Да и большинство предпочтет то же самое. Вот я получается, что Биоконтроль получает свои денежки, а уж как они зарабатываются, его не интересует.

— Ага, — Флэндри пригладил усы. — Простейшая налоговая система.

Теперь вся экономика Юнан Бизар отчетливо предстала в его голове. Если все люди (за небольшими исключениями) должны были платить одинаковую сумму за жизнь каждые две недели, определенные категории людей попадали в невыгодное положение. Или определенные классы. В больших семьях родители будут стремиться как можно раньше избавиться от детей, чтобы те сами платили за жизнь. Отсюда — низкое образование детей, еще более шаткое, чем у их родителей, положение в обществе впоследствии; Бедняк становится беднее, богач богатеет. Любая неудача будет толкать бедняка в лапы ростовщиков и… Отсюда прямой путь — в криминальную среду, тем более что здесь, похоже, нет полиции как таковой. Горстка землевладельцев, производителей и торговцев управляет забитыми крестьянами и неорганизованным пролетариатом. Разделение стало наследственным, просто потому, что сын не смог добиться лучшей доли, чем отец. Вот если бы Юнан Бизар не была так изолирована, а вступила бы в торговые контакты с Галактикой, тогда примитивная экономика рухнула бы, подчинившись требованиям конъюнктуры. Но кроме строго отобранных для этих целей бетельгензиансхнх торговцев — сюда три столетии никто и носа не кажет!

Впрочем, поспешил заметить сам себе Флэндри, он упрощает ситуацию. Любая планета — это мир, причем такой же сложный и многообразный, как и на Терре. Здесь не должна быть одна-единственная социальная структура, а внутри любой субкультуры должны быть люди, не вписывающиеся в ее модель. Луанг, например. Правда, он не мог сейчас точно представить ее место в социуме, да этой не важно. Он находится в Компонг Тимуре, и жизнь здесь именно такая, какую он себе и представлял.

— Насколько я понял, проявление неуважения к персоналу Биоконтроля считается единственным серьезным грехом?

— Не вполне. — Кемул сжал кулаки. — Биоконтроль прекрасно ладит с богачами. Лучшие друзья. Попробуй залезть в дом такого, и узнаешь, что будет. Десять лет рудников, если повезет. Рабство — более вероятно.

— Ну, это если поймают, — пропела Луанг. — Помню, один раз… Но это было давно.

— Теперь я понимаю, почему охранники не утруждаются носить при себе оружие, — сказал Флэндри.

— Здесь они носят. В этом районе. — Кемул еще больше помрачнел. — Они любят ходить по нескольку человек Остерегаются лишний раз появиться на канале. Опасно. Многие имеют на них зуб. Муж, у которого богач украл жену, силком затащив на свою лодку, какой-нибудь нещадно поротый слуга из дворца; инженер, проглядевший что-то в процессе работы, лишившийся места и опустившийся на самое дно. К нам. И другие подобные.

— Он говорит об известных случаях, — сказала Луанг. — Самому придумать примеры у него не хватает воображения, — поддразнила она Кемула. Но тот упрямо довел свою мысль до конца.

— Как правило, они сюда не суются. Зачем? Мы покупаем у них таблетки и держимся подальше от их дворцов. А что мы вытворяем друг с другом, их не касается.

— А вы никогда не задумывались?.. — Тут Флэндри с удивлением осознал, что не может найти в пулаойском подходящего эквивалента слову «революция». — Вы — обездоленные и простые люди — вас большинство. У вас есть оружие. Вы могли бы захватить власть.

Кемул заморгал. После долгого раздумья он сплюнул:

— Что Кемулу до вкусной жратвы и хорошеньких девочек из гарема? Кемул и так прекрасно живет.

Однако Луанг, казалось, лучше поняла Флэндри. Тот заметил, что девушка была несколько шокирована его предложением. Причем дело было не в том, что здешний порядок вещей представлялся ей чем-то освященным веками. Но сама идея кардинального переворота оказалась слишком радикальной для ее сознания. Она прикурила новую сигарету от тлеющего окурка, выпустила струю дыма, прикрыла глаза, уперевшись лбом в колени. Потом заговорила:

— Теперь я вспомнила, чужеземец. О чем-то подобном я читала в книжках, очень старых; Биоконтроль, наверное, считает, что они все уже сожжены. Я знаю, как хозяева пришли к власти. Почти никто уже этого не знает, а я вот знаю. Мы не можем их побороть. Если только не погибнем сами. — Она потянулась как кошка. — А мне пока нравится жить. Меня это забавляет.

— Я понимаю, что Биоконтроль — единственный, кто знает, как изготовить противоядие, — сказал Флэндри. — Но стоит вам приставить дуло к виску любого из них, и я тебе гарантирую…

— Слушай меня, — сказала Луанг. — Давным-давно, когда Юнан Бизар только начинали заселять, Биоконтроль был лишь биоконтролем — обычным отделом при правительстве. Потом что-то у них стряслось, не вполне представляю, что именно: то ли коррупция, то ли ещё какая-то глупость… В Биоконтроле работали лучшие люди, и, как бы это сказать?.. одержимые? Да, именно так, люди, охваченные одной страстью: переустроить мир. Они хотели самого лучшего для планеты и выпустили манифест, призывающий к реформам. Естественно, правительству, другой его части, это не понравилось. Но Биоконтроль было не взять голыми руками, ведь они контролировали процесс, от которого зависела жизнь на всей планете. Одно неверное движение, не так повернуть какой-нибудь рычажок — и все! Смерть. Поэтому контроль над производством противоядия должен быть безупречным. И был. Этим и занимался Биоконтроль. И атаковать их оказалось невозможным без риска погибнуть всем. Тут и население начало паниковать, что не получит вовремя свои пилюли. Тогда общественное мнение заставило правительство снять осаду с Биоконтроля. И вот — победа. Биоконтроль стал полновластным хозяином на планете. Поначалу они заявляли, что пришли к власти ненадолго, только на период реформ, чтобы установить справедливый порядок повсюду. Все было тщательно спланировано.

— Понятно, — ухмыльнулся Флэндри. — Это случается с некоторыми выучившимися техниками-учеными, мечтающими о глобальных переустройствах. У вас, как я понимаю, произошло нечто в этом роде. Психотехнократия. Наипопулярнейшая теорийка в прежние дни. И когда люди поймут, что два слова — «научное правление» — понятия несовместимые?.. Люди, будучи несовершенны, оказались не способны вести себя так, как требовала совершеннейшая модель, а значит, Биоконтролю пришлось задержаться, ведь он не вправе был бросить начатое дело по осчастливливанию человечества. Вот и приходилось бороться, бороться, бороться за счастье будущих поколений, а там — глядишь, и выросла олигархия. Такие правительства обожают превращения подобного рода.

— Не вполне так, — сказала Луанг. Флэндри боялся, что девушка не совсем его понимала: уж слишком много он использовал английских слов, понадеявшись на то, что в пулаойском найдутся понятные ей синонимы. Но, твердо глядя на него в упор, Луанг произнесла с почти профессорской назидательностью:

— Биоконтроль всегда был Биоконтролем. Я хочу сказать, они отыскивали способных мальчиков, брали к себе на выучку, чтобы впоследствии те обслуживали цистерны с противоядием. Так было всегда. И, только пройдя все ступени этой службы, можно было надеяться попасть в правительство.

— Вот оно что… Значит, вами до сих пор правят техники! — слазал он. — Как странно: научный менталитет и управление страной вещи настолько разные, а зачастую просто несовместимые. Я-то полагал, что Биоконтроль просто нанимает администраторов, которые, собственно, и вершат судьбы людей.

— То, о чем ты говоришь, было когда-то лет двести назад, сказала Луанг. — Наняли, и дело кончилось скандалом, наемные эксперты стали проводить в жизнь собственные решения, отведя Биоконтролю лишь номинальную роль. Кое-кому это не понравилось. Веда Тавар — это его статуи понаставлены по всей планете — возглавил заговор. Дождавшись своей очереди дежурить и попав на охраняемую территорию с цистернами, он выдвинул свои условия, объявив, что взорвет цистерны, если войска не перейдут к нему в прямое подчинение. Другие заговорщики захватили все космические корабли, ожидая только команды подорвать их. Ты понимаешь, что произошло бы? На Юнан Бизар никого не осталось бы в живых. И наемники-эксперты капитулировали. С тех самых пор Биоконтроль сам правит планетой, И знаешь, какую клятву приносит каждый новичок? Он клянется уничтожить все цистерны, а значит, всех людей в случае непосредственной угрозы власти Биоконтроля.

Вот и объяснение этой всеобщей анархии бесконтрольности, думал Флэндри. Не надо больше никаких институтов, чтобы как-то регулировать преступность или уровень жизни населения. Все, что требуется, — это вовремя готовить кадры для их пивоварни и не допустить посторонних к власти.

— Они и правда решились бы выполнить свою угрозу, случись что? — спросил он.

— Уверена, что многие бы даже не задумались, — ответила она. — Недаром во время обучения их натаскивают как собак. — Она передернула плечами. — Вот так, чужеземец. Поэтому никакого риска.

Встрепенулся Кемул, долгое время сидевший неподвижно.

— Ладно, хватит попусту молоть языками! Мы еще ничего не услышали о тебе и о том, зачем ты тут оказался!

— И почему тебя ищут, — добавила она.

Стало очень тихо. За окном плескалась вода. Где-то далекой джунглях погромыхивал гром. А в таверне, этажом ниже, жизнь не замирала: кто-то выругался, началась потасовка, истошно завопила девка и в довершение всего раздался громкий всплеск — уже в канале. По-видимому, однако, это был всего лишь небольшой инцидент. Так, недоразумение: слышно было, как неудач— ник, отфыркиваясь, бросился вплавь наутек. Снова зазвучала музыка.

— Они ищут меня потому, — сказал Флэндри, — что я могу их уничтожить.

Услышав эти слова, Кемул, до того сохранявший абсолютную невозмутимость и никак не реагировавший на шум под его необъятным завом, вскочил на ноги:

— Не шути так с Кемулом! — выдохнул он и дико вытаращил глаза.

Луанг с расширенными зрачками медленно опустила ноги на пол:

— Как насчет свободы, а, Кемул? — спросил небрежно Флэндри и, повернувшись к Луанг: — К даме вопрос также относится.

— Свободы?.. От чего? — протянул в замешательстве Кемул.

— Ну это же понятно. Так что вы скажете, если я предложу прикрыть эту лавочку — Биоконтроль? Противоядие — бесплатно! Ну, или по сходной цене, доступной для всех. Это реально. Я не шучу. Уверен, вы платите за эту дрянь втридорога, и будете платить еще дороже, перекачивая в их карман нечто вроде налога.

— Да, цены растут, — проговорила Луанг. — Но только Биоконтроль владеет цистернами и знает, как ими пользоваться…

— Да что вы заладили. Биоконтроль, Биоконтроль! Ерунда! — разошелся Флэндри. — Еще когда осваивалась Юнан Бизар, весь ваш район находился в крайне отсталом состоянии. Да, исследователи открыли процесс, дающий противоядие — скорее всего биосинтетический. Но даже по меркам того времени ваше производство было допотопным и отсталым. На Спике-VI, к примеру, можно воспроизвести любую молекулу! Техника для этого гораздо проще и исключает ошибки. А количество — да хоть залейся!

Луанг рот разинула от удивления.

— Уж не хочешь ли ты проникнуть туда?! — прошептала она: — Точно. Во всяком случае, это именно то, чего они так боятся, братцы Банданг и Вароу. А что, неплохая идея! На Спике-VI лаборатория Мицуко заплатит мне… заплатит мне… ну, в общем — неплохие комиссионные только за то, что я нашел им такой рынок! М-да… — Флэндри мечтательно прикрыл глаза.

Кемул долго и отчаянно тряс головой, так, что его длинные волосы окончательно спутались.

— Ну нет! Кемул и так живет не плохо! Не так плохо, чтобы рисковать своей шкурой, помогая тебе! Луанг, надо его немедленно сдать куда следует!

Но Луанг лишь молчала с непроницаемым видом, не спуская с Флэндри глаз.

— Ну и как ты собираешься выбраться отсюда? — спросила она наконец.

— Ерунда. Мелочи. — И Флэндри неопределенно махнул рукой, не желая вдаваться в «мелочи».

— Вот что я думаю. Уж если ты сам не знаешь, как улетишь отсюда, то мы тем более. Стоит ли нам рисковать своей жизнью?

— Э-э-э… — Флэндри замялся, жестом попытавшись рассеять сомнение, застывшее на их лицах. — Предлагаю обсудить эту тему как-нибудь в другой раз, — стараясь выглядеть как можно естественнее, произнес он.

— Ты думаешь, у тебя будет «другой раз»?

На лице Флэндри появилась такая сногсшибательная улыбка, от которой все женские сердца от Скоты до Ангар не могли не разбиться вдребезги.

— Если вы мне его подарите, моя госпожа. Она пожала плечами:

— Может быть. Если увижу смысл рисковать. И… вот еще что. Кемул уже завладел всем, что у тебя было. Чем ты собираешься заплатить за следующие тридцать дней?

Вот это был действительно вопрос.

Та часть Болотного города, которая располагалась между Каналом Цветка Лотоса, складом специй «Барати и Сыновья», Каналом Потонувшего Пьяницы и совсем жалкими, ютившимися на плотах хижинами — там, где Компонг Тимур граничил с никем не востребованной водянистой Хлябью, подпадала под протекторат Суму Жирного. Ему платили дань все, кто обладал хоть маломальским доходом: паромщики, священники, колдуны, артисты, проститутки, держатели базаров, фальшивомонетчики — и другая подобная публика. Дань не была непомерной и строго согласовывалась с индивидуальными возможностями, так что поводов для смертельных обид как будто не было. В некоторых случаях Суму даже оказывался полезен: его ребята охраняли район от посягательств других группировок, устраивая иногда показательные расправы над случайными гастролерами. Для тех же, кто воровал товары из других частей города, он был надежным патронок. У него были связи, благодаря которым даже законный торговец мог получить баснословный барыш. Он мог найти покупателя на дочку какого-нибудь вконец обнищавшего папаши, чтобы тот смог достать денег на покупку очередной тридцатидневной дозы. В таких случаях, надо отдать ему справедливость, Суму не брал непомерных комиссионных. По примеру Соломона он также судил своим коротким судом тех, кто дерзал предстать пред его очами. А раз в год, на праздник Фонариков, он лично раздавал леденцы малышне, бродя по своей территории, украшенной, кстати говоря, также за его счет.

Вот каков был Суму. И ненавидели его не больше, чем, скажем, какого-нибудь правителя.

Однажды, некто Прадъюнг, человек Суму, совершал ежедневный обход территории в целях сбора дани. Каково же было его изумление, когда он услышал о некоем рассказчике, который в течение двух дней на площади Индранадъю зарабатывал себе на жизнь, не позаботившись заручиться разрешением.

Прадъюнг был зауряден с виду, но ножом владел как фокусник, И вот ясным днем, когда белое солнце в обесцвеченном небе забралось на самый верх, а железные стены, вода канала, даже солома крыш и дерево излучали несусветный жар, в котором все плыло, отбрасывая иссиня-черную тень, Прадъюнг пошел на площадь. Высоко над крышами парила пагода Биоконтроля, казалось, она плавится на солнце, так что у любого смотрящего нанес вызывала головокружение. Гомон толпы, треск моторов, все эти звуки созревали прямо из воздуха; женщины сидели перед дверьми своих домов и кормили детей грудью. Ему было трудно идти мимо нескончаемых ларьков горшечников: сандалии при каждом шаге норовили прилипнуть к пузырящейся смоле досок. Он перешел через подвесной мост на холм, где у центрального фонтана стояли когда-то каменные драконы, которых время и непогода превратили в безобидных мопсов. Фонтан, к слову сказать, тоже давно иссяк — несколько поколений назад был украден водопровод. Тем не менее, как и прежде, на площади Индранадъю собирались продавцы овощей и фруктов с соседних ферм. Их ларьки с соломенными крышами и красными флажками окружали площадь. Здесь было прохладнее, чем где-либо, можно было стянуть незаметно еду, поэтому народа здесь скапливалось множество, дети и зеваки составляли большую часть. Лучшего места для рассказчика нельзя было и придумать.

Этот пришелец сидел, помахивая самым обычным веером, перед, ним стояла обычная чаша для пожертвований. Однако на этом все обычное кончалось. Прадъюнг был вынужден поработать корпусом и локтями, чтобы очутиться в первых рядах. Только туг он увидел этого человека. И открыл рот.

Никого подобного не встречал он раньше за всю свою жизнь. Парень был высокий, прекрасно накачанный. Но кожа его была бледной, лицо вытянутое, нос торчал клювом, а уж глубоко посаженные глаза были и вовсе неправильной формы. На верхней губе росли волосы — факт исключительно редкий, хотя и не полностью неизвестный в этих краях. Усы были коричневого цвета, точно такого же, как кончики волос, выбивавшиеся из-под чалмы. Говорил он с сильным, незнакомым акцентом и в абсолютно не свойственной рассказчику манере. И еще — он был совершенно спокоен.

Что вполне объяснимо, ибо рассказывал он не о какой-нибудь Серебряной Птичке или о космическом торговце Ван Рийне, или еще о каком-нибудь набившем оскомину анахронизме. Нет, он рассказывая совершенно новые истории, неприличные по большем частя и дерзко забавные. Толпа держалась за животы.

— И вот, после столь долгой я блестящей карьеры, сражавшемуся в воздухе за честь и славу своей страны Пьеру Удальцу даровав ли отпуск домой. Для пилота более желанной награды нельзя было придумать. — Рассказчик скромно потупил взор и добавил: — Но я всего лишь бедный человек, о щедрые и добросердечные люди, и изнемогаю от усталости…

Деньги зазвякали о чашу. Рассказчик переложил всю мелочь в сумку, откинулся назад, зажег сигарету, отхлебнул глоток вина из меха за спиной и заключил:

— Дом Пьера Удальца назывался Париж, это был самый богатый и прекрасный из всех городов. Именно там мужчины овладели все искусством наслаждения: это значит не просто валяться вместе, но использовать самые нежные и утонченные изыски, самые прелестные и пикантные тонкости… Вот, для примера, рассказ о путнике из любопытного местечка под названием Техас, который, попав в Париж…

— Остановись!

Прадъюнг оттолкнул стоявших на его пути в самом ближнем к рассказчику кружке слушателей и встал прямо перед ним. Публика недовольно загудела сзади, тогда он потянулся к рукоятке кинжала. Наступила тишина. Лишь отдельные невнятные возгласы протеста слышались из толпы. Кое-кто, решив, что пора и честь знать, постарался как можно незаметнее ретироваться.

— Твое имя, чужеземец. Откуда ты пришел? — резко спросил Прадъюнг.

Рассказчик поднял глаза. Глаза были незамутненно-серые.

— Не лучший способ заводить дружбу, — с упреком в голосе ответил он.

Прадъюнг вспылил:

— Ты знаешь, где ты?! Это территория Суму, да населят его потомки весь космос! Кто разрешил такой инородной бестии, как ты, делать здесь деньги?

— Но никто мне не запрещал.

Ответ был достаточно мягким, чтобы Прадъюнг мог утолить свой гнев и успокоиться, к тому же скорость, с которой этот тип зарабатывал, позволяла рассчитывать на приличный барыш. — Здесь рады любому чужеземцу с добрыми намерениями. Но решать должен мой хозяин Суму. И он оштрафует тебя за то, что ты вовремя не явился к нему. То есть сразу. Но если ты будешь вести себя подобающим образом с ним и… хм… с его верными людьми, то ему не придется приказывать бить тебя.

— Осмелюсь надеяться, что не придется. — Рассказчик вскочил на ноги. — Пойдем же скорее, веди меня к своему вождю!

— Ты мог бы оказать почтение его людям, которое они заслуживают, и тем приобрести друзей, — сказал Прадъюнг, косясь на полную сумку.

— Конечно, — рассказчик поднял мех — Ваше здоровье, сэр! — Он долго держал мех у губ, после чего снова закинул его за спину.

— Так что там за история? — выкрикнул какой-то невежда, деревенщина, не знакомый с ножом Прадъюнга.

— Боюсь, что придется прерваться, — сказал чужеземец. Толпа угрюмо расступилась. Прадъюнг был уже вне себя от злости, но сдерживался. Он подождет, пока придут к Суму.

Великий человек обитал в доме довольно непритязательном снаружи, если не считать его примечательной длины и охранников с изрезанными ножами лицами, стоявших у каждой двери. Зато внутри… Мебель, ковры, благовония, певчие птички в клетках, аквариумы, фаянс, — среди всего этого можно было заблудиться! Был и гарем, где находилась, если верить слухам, сотня наложниц, — правда, не всегда тех же самых. Но что более всего поразило гостя — так это система кондиционеров, купленная за бешеную цену в дворцовой части города.

Суму возлежал в походном кресле, одной рукой небрежно перелистывая какие-то бумаги, другой почесывая брюхо. Сладкий чай и печенье находились у него под рукой. Позади сидели двое телохранителей с кинжалами, один из них заряжал пистолет, довольно древнее с коротким стволом химическое оружие, стреляющее свинцовыми пулями. Впрочем, убить из такого было ничуть не труднее, чем из бластера.

— В чем дело? — вскинул бульдожью голову Суму и близоруко сощурился.

Прадъюнг грубо выпихнул рассказчика вперед.

— Этот заморский шарлатан вот уже два дня болтает на площади всякие истории, туан. Посмотри на его сумку — она распухла от выручки! Но когда я попросил его прийти к тебе, о мой благороднейший хозяин, чтобы засвидетельствовать тебе свое уважение, он долго и грубо отказывался, и мне пришлось привести его на острие своего кинжала.

Суму уставился на незнакомца и мягко осведомился:

— Как тебя зовут и откуда ты?

— Доминик мое имя. — Высокий человек попытался выскользнуть из хватки Прадъюнга, очевидно, испытывая неудобство.

— Неприятно звучит. Но я спросил тебя, откуда ты.

— Из Пегунунганга Градъюганга — о! Это очень далека, за Тинджилским океаном…

— Ага. Так. — Суму удовлетворенно кивнул, будто он что-нибудь понял.

По правде сказать, он мало что знал о жителях других континентов. Иногда их правители и прибывали сюда, но только самолетом и только чтобы навестить правителей Компонг Тимура. Бедноту редко заносит так далеко. Ходили слухи, что там, за океаном, расцвела совсем другая жизнь при других условиях. Теперь понятно, что плохая пища и недостаток солнца в ряде поколений приводят к тому, что у людей такие бледные физиономии…

— Почему же ты не захотел прийти ко мне сразу? Любой указал бы тебе на мой дом.

— Но я не знал этого правила, — сказал Доминик обиженно. — Я думал, что имею право заработать себе на жизнь несколько честных монет.

— Несколько честных монет! Я вижу гораздо больше, — поправил его Суму. — А разве честно отказывать мне в том, что мне принадлежит по праву? Ладно, на первый раз твое незнание может сойти за оправдание. Давай посмотрим, что у тебя в сумке, чтобы решить, сколько будет справедливо удержать с тебя в неделю. Заодно оценим сумму штрафа за твое легкомыслие.

Прадъюнг плотоядно ухмыльнулся и потянулся за сумкой. Но Доминик отступил назад и швырнул ее прямо на колени Суму.

— Держи, туан! — вскричал он. — Но не верь этому противному человеку с глазами гиены. Пересчитай мои деньги сам. Но учти, что эта сумма собрана не за один день, а за два плюс еще добрая часть ночи. Спроси любого на площади, если не веришь мне. Там подтвердят мои слова.

— Может, они подскажут, куда ты заныкал остальное, ты, куча навозных червей! — оскалился Прадъюнг. — А ну, скидай все с себя! Что-то мне подозрительна твоя чалма.

Доминик отступил еще дальше, но его тут же схватили за руки два телохранителя. Когда с вывернутыми руками Доминик упал на колени, Прадъюнг лягнул его в живот.

— Раздевайся! — гаркнул он.

Суму увлеченно сортировал монеты. Доминик застонал. В юбке чужеземца не оказалось ровным счетом ничего, кроме него самого. Зато в чалме нашли пакет. Когда Прадъюнг развернул находку, воцарилась благоговейная тишина.

Оберткой пакета служила блуза, но такого свойства и качества, о которых здесь не слыхивали — цвета бледного рассвета, тонка настолько, что складывалась в один кубический сантиметр, и в то же. время совершенно не мялась! Внутри лежали цифровые часы необычайно тонкой работы и бумажник, но не из кожи и не из пластика. Там хранились карты и деньги — но не бумажные. Цифры и буквы были из неизвестного алфавита, из совершенно незнакомого языка.

Суму поспешно изобразил некий магический знак, оберегающий от злых сил,

— Девять курительных палочек богам храма Рота! — прошептал он заикаясь и повернулся к Доминику, который дрожал, стоя на коленях. — Итак, что ты скажешь на все это?

— Туан! — Доминик ничком рухнул на пол. — Туан, возьми все, что у меня есть, всю медь, — взвыл он, — но отдай эти никчемные безделушки, доставшиеся мне от моей доброй матушки!

— Никчемные?.. Я так не считаю. — Суму смахнул капли пота в приступе сильного возбуждения. — Нам придется выбить из тебя правду.

— Клянусь Трехголовым, все, что я говорил, — чистейшая правда!

— Посмотрим, — сладчайшим голосом проворковал Суму. — Я нежесток и мне совсем не хотелось бы допрашивать тебя. Тем более что заняться этим придется Прадъюнгу, а вы, я смотрю, не очень-то ладите друг с другом. А жаль.

Прадъюнг облизнул губы.

— Я хорошо знаю подобных упрямцев, о могущественный хозяин, — сказал он. — Займет немного времени, по в итоге он расскажет все, когда вспомнит, что надо вспомнить. Ну ты, пошевеливайся!

— Подожди, подожди, — сказал Суму, — не спеши. Пока дай ему попробовать парочку горяченьких по пяткам, и посмотрим, не развяжется ли у него язык. Каждый человек имеет право быть выслушанным, Прадъюнг.

Доминик опять ударился лбом об пол.

— Это семейный секрет, и только! — взмолился он. — Твое величие не извлечет из этого никакой пользы!..

— Если это действительно окажется так, как ты говоришь, то будь уверен: я не выдам твой секрет никому, — великодушно пообещал Суму. — Ты ведь знаешь, здесь тот, кто не держит язык за зубами, отправляется прямо в канал.

Прадъюнг увидел, что ускользает благоприятная возможность расквитаться. Схватив бастинадо, он использовал его по назначению, Доминик закричал. Суму остановил Прадъюнга и предложил гостю глоток вина.

Наконец, история вышла наружу. Джордж — это мой браг — нашел корабль, — проговорил Доминик. Руки его дрожали; жадные глотки вина перемежались глотками воздуха; — Он работал лесовозом и часто ходил в горы.

Там, в глубоком сыром ущелье он наткнулся на космический корабль.

— Корабль со звезд?! — Суму вновь произвел магические жесты, призванные оградить его от темных сил, и пообещал богам очередную порцию курительных палочек. До него доходили смутные слухи о бетельгейзианах, и ему доводилось видеть некоторые их товары. Но весьма поверхностное образование, оставившее в его мозгу лишь эскиз, а не ясный чертеж мироздания, не смогло вытравить из него детские мифы о Предках, Звездах и Чудовищах.

— Именно так, туан. Не знаю, прилетел ли он с Красной Звезды — ведь встречает иногда Биоконтроль гостей оттуда, — или еще откуда-нибудь. Может быть, он даже с самой Терры? Видишь, рубашка мне как раз впору! Не знаю. Только давно, очень давно, они почему-то не справились с управлением и разбились. Теперь это место катастрофы заросло, но джунгли не смогли разрушить металлический корпус, и дикие звери устроили себе в нем логово. От команды, конечно, ничего не осталось, ни единой косточки. Но люки… Люки, которые вели в трюм, никто не открывал. Они были не заперты, просто закрыты. И вот, когда мой брат Джордж спустился туда, он увидел…

Еще полчаса Доминик в ярких Красках расписывал чудеса сказочных трюмов, затем продолжал:

— Ты сам понимаешь, ему было не под силу одному унести все на своем горбу. Поэтому он прихватил с собой то немногое, что могло бы убедить меня и кого угодно в том, что клад существует, и Вернулся домой. Мы с братом решили поднакопить денег, чтобы нанять транспорт. Это была его идея. Но мы были бедны, и в голову не приходило мысли, как это сделать. Разумеется, мы зареклись говорить об этом кому-либо, тем более нашему правителю. Он: отнял бы у нас все. Хоть мы и проводили бессонные ночи, советуясь друг с другом, Джордж ни разу и словом не обмолвился о том, где лежит корабль. — Доминик вздохнул: — Он знал меня. Я слабовольный и нерешительный человек. Секрет надежнее было хранить в одном месте. У него…

— Ну же!!! — Суму не мог усидеть в кресле от распиравшего его нетерпения. — Чем все закончилось?

— Тем, чем и должно было для таких бедняков, как мы. Я батрачил на Владельца Кепулка, Джордж, как я уже говорил, Гнул спину на лесозаготовках, поставляя древесину своему хозяину. Мы стали пренебрегать работой, забывая обо всем на свете, составляя планы, как добыть деньги. Мечта, которая сжигала нас, не позволяла образумиться, несмотря на все предупреждения и наказания. Короче, Джорджа уволили, и он привел свою семью ко мне. Ко мне, у которого участка земли еле-еле хватало на то, чтобы прокормить себя и своих детей! Мы быстро влезли в долги к Владельцу Кепулку, дальше — больше. Жену Джорджа он забрал себе за долги, Джордж совсем обезумел, когда узнал об этом, и бросился на Кепулка. Шесть человек не могли с ним справиться!

— Так Джордью мертв?! — вскричал потрясенный Суму.

— Нет, его приговорили к рабству. Теперь мой бедный брат изнывает под ударами бича на одной из плантаций Кепулка. Я лишился своей фермы и, естественно, должен был что-то предпринять. Пристроив в одно место жену и детей, я решил действовать в одиночку.

— Но почему? спросил Суму.

— А что Мне было делать в Пегунунганге Градъюганге? Вкалывать с утра до ночи только для того, чтобы все деньги спустить на таблетки? Но я — прирожденный рассказчик. Это мой талант и мой хлеб. Мне удалось попасть на берег океана, где я нанялся гребцом на галеру, шедшую к вам, на континент. Из Тандъюанского порта я пешком пришел и Компонг Тимур, где надеялся подзаработать, а может, даже поднакопить приличную сумму, а тем временем крайне осторожно наводил справки, пока наконец…

— Ну же, говори!!!

Прадъюнг опять потянулся за палкой, но Суму пресек, его движение нетерпеливым жестом. Доминик грустно вздохнул:

— Вот и все, туан. Мой рассказ окончен.

— А твой план? Что с ним?

— Да стоит ли говорить! Боги не любят меня. Мне это казалось совсем простым делом: найти доброго и богатого покровителя, который приютил бы меня, смог бы снарядить экспедицию и… выкупить из рабства моего несчастного брата Джорджа! О! — По лицу Доминика ручьями полились слезы. — О, мой господин, не знаешь ян ты случайно подходящего человека, который выслушал бы мою историю? Я наградил бы тебя половиной того, чем завладею!

— Подожди, — приказал Суму, откинувшись на сцинку кресла и лихорадочно соображая.

— Ты не поверишь, но, может быть, в этот самый момент удача улыбнулась тебе, Доминик. Небольшие сбережения у меня найдутся, и я всегда готов рискнуть в надежде на честный барыш.

— О, мой господин!..

— Не спеши целовать мне ноги, я еще ничего не обещал. Давай цока отдохнем и пообедаем. Потом мы обсудим все в деталях.

Суму за свою жизнь научился быть осторожным, и Доминик еще долго отвечал на его вопросы. Но выходило все гладко, ибо, по словам Доминика, у него было время продумать план в мельчайших подробностях.

Экспедиция в горы потребовала бы больших расходов. Из-за любопытных глаз и дополнительных транспортных издержек ее не следует снаряжать в Компонг Тимуре (с этим Суму согласился, представив, что случилось бы, узнай обо всем человек типа Ниаса Вароу. Страшно подумать — большая часть добычи отошла бы к нему!).

Услугами банка в той примитивной форме, каким он был в Компонг Тимуре, не стоило пользоваться по тем же соображениям. Выходило, всю необходимую для данного предприятия наличность следовало контрабандой переправить из города через озеро, потом по реке Юконг в Тандъюнт, где верные люди Суму сядут с большими чемоданами на океанский лайнер. Представившись членами некой лесоторговой компании, намеревающейся делать бизнес с островами Салатан (рынок, которым местные воротилы пренебрегают), они закупят несколько рабов, среди которых по чистой случайности окажется Джордью, и тот поведет охотников за удачей к несметным сокровищам корабля.

Новая лесоторговая компания купит также несколько гектаров из владений Кепулка, приобретет пароходы, вездеходы и прочую технику для вырубки и разделки леса. Конечно, все это обойдется дорого. Но иначе нельзя: хитрый Кепулк может почуять неладное. Зато под прикрытием такого рода деятельности — под такой крышей, как сказали бы мы — добыча сама окажется в руках, легко и без шума. Впоследствии экзотический товар нужно будет распродавать не спеша и по частям, дабы не сбивать цены и не привлекать к себе внимания — может быть, в течение ряда лет.

— Понятно, — Суму вытер соус с подбородка, рыгнул и призвал девицу с зубочисткой выковыривать остатки застрявшей между зубами пиши. — Хорошо.

— Джордж очень решительный и целеустремленный человек: Он всегда верил, что сможет вызволить семью из нищеты. Он скорее умрет, чем проболтается кому-нибудь о местонахождений корабля. Если только я не смогу убедить его. — И хитро добавил: — Если Кепулк не помнит в лицо моего брата, то один я смогу узнать его.

— Да, да, да, — оборвал его Суму. — Я честный человек, спроси любого, если не веришь. Вы с Джордью получите справедливую долю. Залогом этого — мое покровительство в деле. Так. Теперь о расходах.

Ту ночь Доминик провел в доме Суму. Как и последующие. Фактически с ним обходились как с гостем и выделили приятную комнатку (правда, без окон): Недостатка в обществе также не ощущалось: телохранители обитали в соседнем помещении типа барака, через которое Доминик и попадал к себе. Был, правда, из комнаты еще один выход, но с автоматическим замком, ключ от которого Доминик не спрашивал. Он трепался с охраной, рассказывал байки, играл а карты, шутил. Колода карт, кстати сказать, на Юнан Бизар мало чем отличалась от терранской. Те же пятьдесят два листа, те же масти. Доминик обучал партнеров новой игре, под названием покер. Несмотря на то что содержимое кошельков парней неуклонно перетекало в карманы Доминика (это не было шулерством, просто умение, — да и попробуйте передернуть среди таких свидетелей!), они не отставали, соглашаясь с очевидным фактом, что за обучение надо платить. Много лет жизни потребовалось бы всем любителям, имевшим несчастье, играть с Домиником, чтобы отыграться; но терпеливость являлась характерной чертой пулаойского менталитета.

Терпелив был и Суму. Он не стал рубить с плеча, а тщательно наводил справки. Так, он нашел одного торговца, который перед этим закупил в Пегунунганге Градъюганге товар, попавший туда прямиком с плантаций Кепулка. И что же? Действительно, население там составляли в основном лесные и горные жители. Да, из-за климата или генетических мутаций кожа их была бледнее. Слова «генетическая мутация» так поразили Суму, что он не переставал допытываться, насколько бледными стали у людей лица. Хотя в повседневной жизни Суму трудно было обвести вокруг, пальца, тем не менее интеллектуальной мощью он не отличался. Он поверил.

Предприятие требовало значительных вложений — для начала сто тысяч серебреников, что заполнило целый сундук, который только вдвоем можно было оторвать от пола. Этими двумя были Прадъюнг и Мандау мясник, оба сильные и в высшей степени надежные, особенно если принять во внимание тот факт, что Прадъюнг все еще плевался при одном упоминании имени Доминика. Они должны были сопровождать Доминика и сундук до Тандъюнга, где их встретят другие люди Суму, добравшиеся туда более прямым путем. Там на корабле «Секаю» они и встретятся. Когда Доминик в очередной раз давал консультацию по предстоящей операции, он робко пожаловался на суровые условия содержания под стражей, сославшись, в частности, на необходимость покупать очередную порцию пилюль. А также сказал, что не пристало верному (и в тоже время скромному)слуге великого Суму ходить оборванцем. Суму лишь пожал плечами, разрешив Доминику идти куда тот пожелает, но не забыв для страховки придать ему в провожатые своего человека. Доминик в прекрасном расположении духа провел много времени у разных прилавков, выбирая себе одежду, таская повсюду за собой зевающего и потеющего охранника. В такое состояние его привело изрядное количество вина, выпитого за счет щедрого Доминика. (Впоследствии охранник признается, что будучи пьян оставался в таверне, когда Доминик отправился в распределитель за таблетками, и не видел, как тот их покупал. Но что Доминик вскоре вернулся, и они продолжали веселиться.)

Следующую ночь готовились к отправке. Доминик же коротал оставшиеся часы за картами. Как только в бараке появлялась очередная смена бандитов, Доминик заключал пари, что ему на руки придет покер при колоде в 25 карт не позднее чем на пятой сдаче. Его недоверчивые партнеры собирали колоду, тасовали, сдавали и… проигрывали. Раз или два Доминик все же выложил штраф, но выигрыш, который он распихал по сумкам, был фантастичным.

На следующий день один знаток арифметики произвел подсчеты: оказалось, что шансы на выигрыш у Доминика составляли 50:1. Но к тому времени Доминик уже исчез.

Он вышел из дома на закате. С затянутого тучами черного неба хлестал дождь, приводя в движение канальную воду и размывая свет дальних фонарей. В лодке, на которой его ждал сундук с серебром, находились также Прадъюнг и Мандау. Коснувшись губами ногтей ног великого Суму, Доминик вскочил в лодку, и она сразу пропала в темноте.

За несколько дней перед этим Доминик предложил маршрут лодки, как самый на его взгляд безопасный. Суму на это только усмехнулся — пусть, дескать, рассказчик рассказывает и не сует нос не в свое дело. Но Доминик был так настойчив, что вынудил Суму опуститься до детальных объяснений, почему путь по Каналу Пылающих Факелов и далее в озеро не привлечет ничьего внимания.

Впереди возник мост Где Рыдала Амахай. Расстояние до него стремительно сокращалось.

— Прошу прощения, — вежливо сказал Доминик и, перегнувшись через кубрик, заглушил мотор и погасил бортовые огни.

— Что такое! Какого черта! — Прадъюнг вскочил на ноги. Доминик откинул балдахин. Тяжелый теплый дождь водопадом обрушился на них. Лодка тормозила.

Прадъюнг выхватил револьвер, одолженный у Суму. Но Доминик, трусливый сказочник и балагур, и не подумал забиться со страха в угол, как ожидалось. Его рука, разрубая воздух, мгновенно взметнулась и ребром ладони вышибла оружие. Револьвер со стуком отлетел.

Лодка медленно проплывала под мостом Где Рыдала Амахай. В это время кто-то метнулся с пролета моста вниз. Палуба чуть не проломилась от спрыгнувшей на нее гориллы. Мандау зарычал и попытался схватиться с ней, но горилла мгновенно перекинула его через колено навзничь. В следующее мгновение его позвоночник треснул, и со сломанной спиной он полетел за борт.

Прадъюнг выхватил нож и изо всех сил метнул его точно в цель — живот Доминика, Но того не оказалось на прежнем месте, он был в нескольких сантиметрах в стороне. Левой рукой Доминик отразил нож, а правой, захватив свободную руку Прадъюнга, крутанул его вокруг себя. Они упали вместе, но хватка Доминика была железная. Секунды спустя посиневший Прадъюнг лежал уже не двигаясь.

Доминик встал. Бандит поднял Прадъюнга.

— Постой! Он еще живой! — запротестовал Доминик. Но Кемул уже успел швырнуть того в воду.

— Ладно, черт с ним, — сказал Доминик и завел мотор. Сзади к ним приближались, увеличиваясь в размерах, огни другой лодки — размазанные круги в пелене дождя.

— Кемул думает, что Суму следит за тобой, — сказал Кемул. — Вполне разумно с его стороны. Они хотят догнать нас и узнать, почему мы погасили огни. Будем драться?

— Ты сможешь поднять сундук со ста тысячами серебром? — спросил капитан сэр Доминик Флэндри. Кемул присвистнул:

— Да. Кемул может поднять. И Кемул может нести.

— Прекрасно. Тогда не будем.

Флэндри направил лодку к левой набережной. Когда лодка проходила рядом с лестницей, Кемул, обхвата сундук одной рукой, спрыгнул вводу. Флэндри прибавил газа — мотор взревел — и перемахнул следом через борт. Бредя по пояс в воде, он оглянулся: на бешеной скорости мимо пронеслась вторая лодка, преследуя скрывшуюся из виду цель.

Полчаса спустя, указывая на раскрытый сундук, внесенный в апартаменты Луанг на втором этаже таверны «Уют На Болоте», он величественно провозгласил:

— Сто тысяч. Прибавь к этому мой выигрыш и револьвер. Для простых смертных, как я понял, вещь недостижимая. — И он заткнул его себе за пояс.

Девушка закурила.

— Обычная рыночная цена одной таблетки — десять тысяч. Вот здесь, — она поставила пузырек на стол, — десять капсул. Еще на сорок я даю тебе кредит. — Она стояла перед ним в мягком свете лампы того же божка. Она изменилась — другая окраска тела, глаза и грудь подведены синим карандашом. В волосах алый цветок. Несмотря на ее внешнюю холодность, Флэндри почудилось, что голос ее слегка дрогнул.

— Когда один малый принес нам записку от тебя, — сказал Кемул, — в которой ты указал, где тебя ждать в засаде, нам показалось это дуростью. Хоть мы и были поражены, узнав, что ты еще жив. Кемул думал, ты давно покойник.

— Тебе не просто везет, чужеземец, но и… — Луанг нахмурилась, глядя на сигарету, избегая встретиться глазами со взглядом Флэндри. — Знаешь, что два или три дня назад от имени Ниаса Вароу всенародно объявлено о твоем розыске? Обещана награда за тебя, живого или мертвого. За живого, естественно, больше. Похоже, что лодки с громкоговорителями еще не дошли до района Суму. Никто из тех, кто слышал объявление, не знал, что ты там. Но Суму скорее всего уже все пронюхал.

— Да, я решил прокрутить дельце как можно быстрее, — сказал Флэндри небрежно. По правде говоря, с него градом катил ледяной пот от страха, но он надеялся, что из-за страшной жары никто не догадается об истинной причине того, что у него мокрый лоб. — В таких делах я дока. Часть моей профессии, если хотите. Говоря начистоту, мне, было немного не по себе при мысли, что явлюсь к вам этаким «испанским узником». Нужен какой-то местный вариант, с изюминкой… — Он замолчал, заметив, что они его не понимают. Слишком много английских фраз. — Я что-нибудь должен за бумажник, часы и рубашку? С вашей стороны было весьма любезно предоставить их в мое распоряжение для шоу.

— Ничего, — сказал Кемул. — Луанг объяснила мне — нам эти вещи ни к чему.

Девушка прикусила губу.

— Мне было ужасно совестно, отпустить тебя одного… — Она поспешно затянулась и грубовато добавила: — Ты очень умный, терранин. Кемул у меня единственный товарищ в моих делах, больше никого. А ты… Думаю, ты мог бы быть выгодным партнером.

…. — Спасибо, — просто ответил Флэндри.

— Да, еще вопрос. Все забывала спросить. Ты ведь знал, что только Биоконтроль производит и распределяет таблетки. С чего же ты решил, что мог бы достать их у нас?

Флэндри зевнул, чувствуя, как на него наваливается непреодолимая усталость. Так хорошо было валяться на кровати и следить за расхаживающей туда-сюда Луанг!

— Ну это просто. Наверняка у кого-нибудь нашелся бы избыток на продажу, — ответил он. Чтобы черный рынок прошел мимо такого дефицита! Делается это просто: вооруженный налет в масках на какой-то распределитель. А хочешь, по-другому: ограбление при транспортировке. Пусть и не часто, но такого рода вещи должны случаться. Опять же, есть ведь у вас и моряки, и охотники, и другие, кто не всегда по роду своей деятельности могут вовремя занять очередь в распределитель. Что им делать? Естественно, они получают авансом. Теперь представь — случайная или не такая уж случайная смерть. Труп осматривают и находят невостребованные пилюли. То есть тот самый избыток на продажу. В конце концов, есть еще заурядная коррупция. Например, в местных распределителях не очень-то педантичны и приторговывают налево. А можно подкупить. Можно шантажировать. Да мало ли что еще можно! Вариантов масса. Элементарно.

— Да, в этой области ты непревзойден, — кивнула она. — Знаешь, я ведь тоже приобретаю капсулы у сиплого молодого человека. Работает в распределителе, — добавила она с вызовом.

Флэндри хмыкнул: — Представляю, какую плату он имеет за таблетки. С внезапной яростью она размяла сигарету В пепельнице. Кемул встал, потянулся:

— Время Кемулу спать. Утром поговорим. Хоть капитан и хитер, Луанг, я думаю, что лучше бы ему отсидеться где-нибудь подальше, пока о нем не забудут.

Она коротко Кивнула:

— Хорошо. Поговорим об этом завтра.

— Спокойной ночи, Луанг, — сказал Кемул. — Ты идешь, Капитан? У Кемула роскошная кровать.

— Спокойной ночи, Кемул, — сказала она. Гигант застыл в дверях, уставившись на нее.

— Спокойной ночи, — повторила она.

Кемул отвернулся, и Флэндри не мог заметить выражение его Лица. Честно говоря, ему было на это в тот момент наплавать.

— Спокойной ночи, — преувеличенно громко ответил Кемул и вышел.

Разухабистые дамочки громко и хрипло чирикали в своем гнездышке этажом ниже. Им было весело. Но шум дождя был сильнее. И лишь темнота лилась, лилась, лилась, заполняя то, что мы называем ночью.

Луанг не улыбалась. Сейчас сомкнутые губы придавали ее лицу какое-то горько-ожесточенное выражение. Она погасила свет так, словно убила врага.

Город, вырубленный в склонах вулкана Гунунг Ютар, вознесшийся над горным хребтом в двух тысячах километров к северу от Компонг Тимура, носил то же имя.

На одном из утесов стоял сейчас Флэндри в густом молочно-белом тумане. Было раннее утро. За его спиной петлял и разветвлялся туннель — древняя вулканическая трещина в толще черных базальтовых скал. Вдоль него были выкопаны комнаты гостиницы, в которой они остановились; в ней установлены освещение и вентиляция, стены облицованы пластиком или занавешены драпом; скрывавшим грубый камень. В таких, когда естественных, а когда и искусственно созданных по всему склону Гунунг Ютар кавернах и размещалась большая часть города.

В таком тумане Флэндри мог видеть не далее чем на десять метров вниз — там уступ обрывался под ногами. К тому же из-за тумана трудно было понять, откуда доносятся звуки голосов и работающих машин. Было промозгло, изо рта шел пар. Ощущалась разреженность воздуха — как-никак все-таки 2500 метров над уровнем моря. Он передернулся и плотнее запахнул плащ с капюшоном. Местные жители помимо этого носили еще носки и рубашки.

Внизу, под землей, что-то гулко пророкотало. Почва мелко затряслась под ногами. Гунунг Ютар спал.

Флэндри закурил противную местную сигарету; Луанг к этому времени успела распродать его запасы. Эх, сейчас бы позавтракать! До этого он питался в основном рисом и рыбой, дежурным блюдом внизу, и уже думать не мог о нем без отвращения; здесь же, наверху, было мясо, и гораздо дешевле по словам Луанг. А как насчет бекона с яйцом, а, капитан? Флэндри только вздохнул. Об этом оставалось лишь мечтать.

А вообще прогулка сюда оказалась приятной во многих отношениях. Луанг не сослала его одного в изгнание, а отправилась с ним вместе с неразлучным Кемулом. Сначала их переправил через озеро один надежный человек. Потом они плыли на моторизованном плоту, курсировавшем по реке Юконг. Он все время проторчал в кабине, боясь высунуться лишний раз наружу, девушка находилась большей частью с ним, а Кемул валялся у входа с неизменной трубкой марихуаны, едва выдавив из себя пару слов за все время путешествия. Они сошли на берег в Муарабелити. Там можно было сесть на самолет, но это считалось дорогим удовольствием и могло привлечь внимание. Поэтому воспользовались монорельсом. Они не стали давиться в третьеклассном вагоне, как обычные крестьяне, а взяли отдельное купе на манер мелких буржуа. Флэндри мельком поглядывал на проплывавший мимо ландшафт — джунгли, топи, плантации — совсем не как взаправдашний турист. А потом они забрались в эту высокогорную нору Гунунг Ютара, переждать, пока не минет гроза и Биоконтроль не решит, что Флэндри давно мертв.

Ну а что потом?..

Сзади процокали каблучки. Он обернулся — из туннеля вышла Луанг в пламенеющей тунике и бордовом трико — дань местной погоде. Даже теперь, перед завтраком, эффект был потрясающий…

— Мог бы разбудить меня, Доминик, — сказала она. — Стучала к Кемулу, но тот еще спит без задних ног. — Она зевнула и потянулась, воткнув крохотные кулачки в туман. — А здесь не спят долго. Здесь работают, работают, работают… И богатеют, причем быстро. Да… Как все изменилось за несколько лет! Вот обустроюсь и заработаю, может быть…

— Ну что ты! — Флэндри вдруг осознал, насколько прочно некоторые предрассудки сидят у него в голове. — Мы пока еще партнеры.

Она рассмеялась и взяла его за руку. О нет! То не было нежным прикосновением. Ее грубоватые манеры иногда шокировали, часто же она вела себя просто отвратительно. И отнюдь не болтала о себе лишнего.

— Как хочешь. Но чем мы тогда займемся?

— Да ничем. Будем пока жить спокойно. Разве у нас мало денег?

Она отстранилась и достала сигарету из кармана.

— Да, Гунунг Ютар — золотое дно, это уж точно! Серебро, свинец, камушки… Не знаю, что еще… Даже простому землекопу может здесь повезти, и у него заведутся деньжата. Правда, ему тут же помогут с ними расстаться. Хочу этим заняться.

— Как ты думаешь, стоит мне показываться на людях? — спросил он обеспокоено.

Она окинула его взглядом. Бороды нет, это хорошо (антибородин пока еще сдерживает ее рост). Верхнюю губу надо, конечно, брить. Каждый день. Волосы уже покрасили, это тоже хорошо. То, что они короткие, объясним грибком, подхваченным в джунглях. Контактные линзы сделали глаза карими. Загорел. К сожалению, остался рост и отнюдь не пулаойское лицо. Но здесь, среди разношерстной публики, встречается слишком много нетипичных людей с генами белой расы, чтобы можно было посчитать Флэндри слишком приметным или уродом.

— Сойдет, — сказала она. — Если не забудешь, что твоя родина за океаном.

— Отлично, тогда рискнем. Если ты по-прежнему настаиваешь на небольшом вымогательстве. — Флэндри чихнул. — Но, черт побери, зачем нам было сюда ехать? Неужели из всех сырых мест ты не могла…

— Я уже сто раз говорила тебе, дурачок. Это шахтерский город. Каждый день сюда стекаются люди со всей планеты. Никто на тебя здесь не обратит внимания.

Похоже, она хотела вытравить весь туман из легких, так жадно она затянулась.

— Сама не терплю этот богомерзкий климат, но что делать.

— Понял. — Флэндри взглянул вверх. Яркое, чистого цвета пятно появилось на востоке в небе, там, где ветра и солнце разгоняли все туманы. Сильные восходящие и влажные потоки воздуха для такой теплой планеты должны быть обычным явлением, думал Фдэндри. Потом они конденсируются на какой-то определенной высоте, превращаясь в тяжелые облака. А этот город находится именно на такой высоте. Здесь такой туман, какой может быть только в голове политика.

Неужели имело смысл строить город здесь, на вулкане? Но Гунунг Ютар почти потух, говорила Луанг. А расплавленная раскаленная жижа под землей была бы прекрасным источником энергии — вот еще один мотив для поселения. Вулкан лишь курился да погромыхивал. Правда, в данный момент он проявлял, активность, выплеснув из себя даже лаву. Те же самые инженеры, геофизические экзерсисы которых убедили всех в свое время, что серьезных извержений можно не бояться, перед этим на всякий случай построили специальные лавоотводники. Туман рассеивался, теперь Флэндри заметил еще один уступ, ниже первого, и начало извилистой крутой дороги, которая, огибая гору, спускалась вниз. Потянуло серными испарениями.

— Все это, конечно, очень интересно, но что потом? — спросил он.

— Вернемся назад, в Компонг Тимур. Или еще куда-нибудь, где, как ты решишь, мы сможем сделать деньги. Я думаю, мы подадим..

— Точно, — Он швырнул окурок на землю и растоптал. — Вот стоит перед тобой человек, который может освободить весь ваш народ от Биоконтроля — к чертям ложную скромность, я не верю в нее, так же, как и в истинную.

— Слушай, мне до лампочки этот Биоконтроль. Никаких проблем, — сказала она резко. — А при твоем новом миропорядке — представляю масштабы последствий от твоего дешевого противоядия — чем прикажешь заняться мне?

— Ты сможешь процветать при любом режиме, дорогая; — Флэндри на этот раз не улыбался. — Во всяком случае, пока не состарищься.

— Вот уж не думаю, что доживу до того времени, — мгновенно огрызнулась она. — Но даже если так, у меня хватит сбережений… Одинокий слепящий луч разорвал облака и поскакал по склонам гор. Далеко внизу, среди скал, утесов и валунов, петляла дорога, по которой люди-муравьи тащили какую-то глыбу. По этой дороге руду отправляли на переработку. Не нужно была иметь бинокль, чтобы представить, как они были измождены, как часто один неверный шаг приводил к падению в пропасть, как надсмотрщики применяли электробичи. А солнечный луч скакал дальше, пронзая туман огненной пикой, и плясал уже по зелени, долины в пятнах тумана и серебряных нитках ручьев, зажатых со всех сторон красно-черными скалами. Там, внизу, Флэндри знал, лежали рисовые поля, согбенные жены и дети рудокопов месили ногами грязь, — так же, как когда-то, давным-давно в каменном веке. (А ведь еще несколько поколений назад здесь не применялся ручной труд!) Он сказал:

— Дешевый труд. Дешевый потому, что неквалифицированный: При твоей драгоценной социальной системе вы все больше и больше отрываетесь от эры машин! Если еще одно-два столетия вы будете предоставлены самим себе, я не удивлюсь, что вы начнете погонять волов с тачками и грести на плотах!

— К тому времени и ты, и я, оба мы будем спать сладко в своих могилках, — сказала Луанг. — Пойдем лучше разыщем где-нибудь харчевню и подкрепимся.

— Если дать вам образование, — упорствовал Флэндри, — у вас появятся машины. Они будут работать и быстрее и дешевле. Да если бы Юнан Бизар только попала на межгалактический рынок, такой труд, как этот, просто исчез бы полностью за одну человеческую жизнь!

Она топнула ногой, сверкнув глазами: — Слушай, мне плевать на них всех!

— Не вздумай обвинять меня в альтруизме. Я просто хочу домой. В конце концов, что мне-то беспокоиться? Это не мой народ, не мой стиль жизни… О Боже! Я же так никогда и не узнаю, кто выиграл кубок Метеорита!.. — Флэндри бросил на нее взгляд искоса. — Знаешь, а тебе, пожалуй, не мешало бы побывать на других планетах. Было бы интересно и выгодно. Вообрази, какой диковинкой ты бы предстала в глазах наших скучающих бабников-миллионеров, любой из которых мог бы купить Юнан Бизар с потрохами за йо-йо!

Ее глаза вспыхнули, но она засмеялась и покачала головой:

— Нет, Доминик. Со мной этот номер не пройдет. Прекрасно вижу, куда ты клонишь. Запомни, отсюда пути нет.

— Но послушай, мой собственный корабль наверняка еще в порту. Это раз. Допотопная рухлядь осталась еще с времен пионеров. Это два. Бетельгейзиане, в конце концов! Это три! Можно захватить корабль… Ну хорошо, скажем мягче: украсть…

— И когда ты вернешься с чемоданами таблеток?

На это Флэндри промолчал. Они уже и раньше затрагивали эту тему. А тем временем очаровательный дракон попыхивал дымком, перемежая фразы затяжками:

— Ты говорил мне, что понадобится несколько дней, чтобы добраться до Спики. Говорил? Так. Там ты еще побегаешь, прежде чем свяжешься с кем-то важным, кто выслушает тебя и сам Произведет расследование. Потом он должен вернуться обратно. Потом попасть уже к своему начальнику, который займется составлением проекта. Ты сам признал, что несколько дней уйдет лишь на то, чтобы выяснить, что должно представлять собой противоядие и как его изготовить. Потом все это еще надо привезти сюда в необходимых количествах — это десятки и десятки кораблей! Загрузить, отправить, разгрузить… И ты что, думаешь, все это время Биоконтроль будет сидеть сложа руки? Да они сразу же взорвут все цистерны, как только обнаружат, что ты удрал! А здесь нет резервного запаса пилюль. Дольше чем сто дней никто не протянет, и то если забаррикадируется в распределителе. Твои ненаглядные спикяне найдут здесь кучу трупов! Планету костей!

— Ты могла бы улететь вместе со мной, — предложил он, уже догадываясь об ответе.

— Мне, конечно, плевать, что случится со всеми этими идиотами, но в бойне я не участвую.

— Да-да, конечно, — поспешно согласился он. — Мы уже говорили на эту тему, и не один раз. Но, Луанг, боюсь, ты не поняла меня. Я всего лишь высказывался в принципе. Вообще, так сказать. Совсем не значит, что я пойду на открытый конфликт. Наверняка есть возможность смыться тайком. Так, что никто и не заметит. Проскользнуть зайцем на корабль к бетельгейзианам, к примеру.

— Я знаю ребят, работающих на охране космодрома. Это все нереально.

— Ладно, пусть так. А ты уверена, что Биоконтроль решится на это? Что они нажмут кнопку?

— Да. Они могут принять по последней дозе и смыться на резервных кораблях.

— А саботаж? Разве это исключено?

— Может быть, нет. Конечно, не каждый решится просто так, за здорово живешь, отдать свою жизнь и жизнь планеты из одной только ненависти. Но каждый из них рано или поздно встанет на вахту у цистерн и… Доминик, достаточно одного фанатика! А таких там немало. Нет! — Она выкинула сигарету и снова взяла его руку, впившись ногтями в ладонь. — И если я еще раз застану тебя за составлением этого безумного плана, то скажу Кемулу — он свернет тебе шею. Ну хватит. Я голодна как черт. К тому же пришло время глотать таблетку.

Флэндри вздохнул.

Она первой начала спускаться по лестнице, ведущей на ту самую извилистую дорогу. Спустившись с крайней осторожностью — ибо еще не привыкли к такой крутизне, — они влились в людские толпы на нижнем уровне. Два землекопа с бронзовыми лицами расчищали дорогу перед надменным инженером в ярко расшитой тунике. Какой-то священник в желтом хитоне брел, ничего не видя перед собой, бормоча под нос и перебирая четки. Колдун в колпаке астролога из пещеры выше строил ему рожи,

Торговец расхваливая свой товар — рис и фрукты, — принесенные из долины на руках. Одна мамаша вдруг истошно завопила и схватила малыша, подошедшего близко к неогражденному участку дороги над пропастью. На крошечной жаровне женщина варила еду перед входом в другой туннель. Другая предлагала себя разинувшему рот деревенщине, видимо, только что вышедшему из джунглей. Кузнец пропевал заклинания перед тем, как воткнуть лезвие будущего ножа в соленоид для отпуска металла. Продавец ковров сидел в ларьке, зазывая покупателей. А высоко в небе парил стервятник между последними клоками тумана. Солнце упало на его крылья, и они сверкнули золотом.

Флэндри заметил, что город кончался дальше по направлению на северо-восток. Склоны гор были покрыты шлаком и застывшими потоками лавы. В нескольких километрах далее по этой унылой местности опускался бетонный канал для стока лавы — лавоотводник. Над ним струился дымок, поднимавшийся от просочившейся недавно и замерзшей где-то внизу полужидкой глыбы. Над всеми ярусами города и ободранными утесами возвышался величественный конус вулкана; ветер сносил в сторону его зловонное дыхание, что было, пожалуй, единственной заслугой этого холодного зимнего ветра.

— А вот и распределитель. Тебе сюда.

Флэндри остановился перед вывеской Биоконтроля. Он знал, что у Луанг еще в запасе два дня, но закон разрешал такие небольшие отклонения от точного срока. К тому же достаточно было у нее и незаконных пилюль, чтобы не покупать их сейчас. Но только покойник мог позволить себе пропустить срок выдачи и не возбудить подозрения у Биоконтроля.

Он прошел тесте с ней через вырубленный в скале вход. Помещение офиса было обставлено с уже знакомой Флэндри роскошью с неизменными подушечками и ковриками. Одна дверь вела, видимо, в жилые помещения, примыкавшие к конторе, про другую же непосвященный мог бы решить, что за ней скрывается казна государства. За столиком в белом хитоне и со знаком на груди в виде раскрытой руки сидел бритоголовый мужчина средних лет. Никакой татуировки на бровях не было. Такого ранга служащие не являлись посвященными членами ордена.

— А, — заулыбался он при виде Луанг, что было обычным для любого мужчины, кто сталкивался с ней в первый раз. — Добрый день. Не видел вас раньше, прекрасная госпожа.

— Мы недавно с моим другом здесь у вас. Только что приехали.

Флэндри рассчитывал, что в такой компании он вряд ли отвлечет внимание на себя. Луанг сосчитала десять серебряных — обычную цену пилюли — и выложила монеты на прилавок. Человек не стал, как сделал бы любой продавец, проверять их подлинность.

Попробуйте подсунуть фальшивые деньги Биоконтролю, последствия не заставят себя ждать. Человек включил электронную машинку, к плоской пластине которой Луанг приложила ладонь. Машинка мигнула и зажужжала, считывая информацию.

По представлению Флэндри, система работала так: отпечатки пальцев передавались электромагнитными волнами в центральный архив Компонг Тимура. В течение секунд происходила идентификация личности, подтверждение правильности даты принятия данным человеком противоядия и отсутствия каких-либо претензий со стороны Биоконтроля. После чего производилась запись о выдаче пилюли и разрешающий выдачу сигнал посылался обратно.

Когда гудеть перестало, Луанг сняла руку. Человек взял ее деньги и подошел к двери в «казну». Там уже он сам поднес пальцы к аналогичному прибору, после чего дверь открылась и он прошел внутрь. Обратно он появился без денег, но с голубой таблеткой, которую протянул Луанг.

— Минутку, дорогуша, минутку, позвольте мне помочь. — Он засуетился, наполняя чашку водой до самых краев, — Вот, пройдет гораздо легче… Ну как?..

Флэндри сильно сомневался, так ли услужлив был этот тип со всеми жителями города. Он усомнился бы в этом, даже если бы не заметил, как ловко тот успел ущипнуть девушку.

— А позвольте спросить, прекрасная госпожа, где вы остановились? — проблеял он.

— Сейчас? В гостинице Девяти Змей, сэр. — Луанг не терпелось уйти, тем более что нехитрая процедура уже закончилась. Но сделать это было не просто, не выказав тем самым пренебрежения к члену Биоконтроля. Конечно, по закону эти люди не имели на вас абсолютно никаких прав. Но это в теории. На практике же все зачастую обстояло иначе. Известны были, например, случаи, когда ни о чем не подозревавший покупатель получал вместо настоящей пилюли пустую капсулу. Для этого чиновнику стоило лишь незаметно заблокировать сигнал передатчика, и визит не будет нигде зарегистрирован. Вы просто не пришли. И не получили полагающейся таблетки. И вы умерли. Как жаль. Все очень просто.

— Ах вот как. Не лучший выбор, не лучший… Тем более для такой особы! Я бы мог вам порекомендовать гораздо лучшее местечко. Может, мы могли бы обсудить это подробнее… где-нибудь?…

Луанг захлопала глазами:

— Большая честь для меня, сэр… Но, к сожалению, настоятельные дела требуют от меня немедленно… Но, впрочем, может быть… действительно, как-нибудь, где-нибудь?..

Она сорвалась с места, оставив его, уже трепетно раздувавшего ноздри.

Очутившись на улице, она сплюнула на землю:

— Глоток бы чая с аракой, чтобы избавиться от этого привкуса! А я думал, ты уже привыкла к таким вещам, — сказал Флэндри вполне простосердечно без всякой задней мысли.

Он был ошеломлен, когда она вдруг зашипела как кобра и бросилась наутек.

— Какого черта!.. — крикнул он ей вслед, ничего не понимая. Но она уже растворилась в толпе, и он потерял ее из виду. Никуда он больше не спешил и шел-то еле-еле, раздражая, видимо, своей неспешной походкой всех вокруг. Его пихали и толкали, оттесняя как инородный элемент все дальше и дальше с дороги, так что он обнаружил под конец, что бредет по обочине из мелкого гравия вдоль каменной невысокой стены, служащей для защиты от оползней и камнепадов. Мимо него в гомоне и суете неслись толпы загорелых людей, Флэндри видел, как далеко внизу из труб рудоперерабатывающего завода, как бы пародируя вулкан, вытекал желтый дым. Но не это занимало его сейчас.

«А ведь я еще не позавтракал», — тоскливо размышлял он, бредя в стороне от дороги, в толчею которой совсем не хотелось возвращаться. С каждым его шагом склон за стеной становился все круче, пока не превратился под конец в отвесный пятидесятиметровый обрыв до следующего нижнего уровня города. Под ногами хрустели камушки, и мир делился на две равноценные части: небо и горы.

Столбняк отчаяния, в который он впал поначалу, где среди прочего присутствовали жалость к Луанг и тоскливое одиночество, прошел, и теперь он мог думать. Но чтобы думать, а тем более решить, что делать, необходимы данные, которых у него не было. Если девушка сорвалась с цепи лишь потому, что он случайно наступил ей на тайную мозоль, — это одно дело. Прекрасный повод возобновить переговоры о бегстве с Юнан Бизар. Но если это не так, если она просто бросила его? Тогда дело плохо. Он никак не мог понять, что произошло в действительности. Вот так всегда. Мужчина думает, что прекрасно разбирается в женщинах, и тут — раз, появляется какая-нибудь Луанг, и все летит к черту.

Да, вот уж точно, пришла беда, отворяй ворота. Ого!.. А это что такое?

Флэндри остановился. Какой-то молодой человек, скорее даже мальчик лет шестнадцати, судя по еще не окрепшей тонкой фигуре и гладкому лицу, уверенно сошел с дороги и направился к стене. Он походил на человека, который вот уже который день не ест и заложил все, кроме юбки. Кстати, о юбке: та была из вельвета, что было странно, ибо вельвет считался здесь дорогим материалом.

Что-то в его слепой целеустремленности толкнуло Флэндри, и он бросился бежать, когда мальчик уже взобрался на стену. Он поднял лицо, глянув в безграничный бассейн неба Юнан Бизар, и прыгнул.

Флэндри совершил невероятный акробатический трюк: перегнувшись животом через стену, он успел поймать парня на лету за лодыжку. Сам он при этом едва не перевернулся. Ух, сказал Флэндри, переводя дух, а мальчик как червяк взвивался и раскачивался в его руке. Когда дыхание восстановилось, он вытянул свою ношу наверх и свалил наземь. Мальчик сильно дернулся и потерял сознание.

Вокруг немедленно собралась возбужденная толпа.

— Все в порядке, — проговорил задыхающимся голосом Флэндри — Все нормально. Представление окончено. Спасибо за внимание. Кто хочет, может передать шляпу.

Через толпу продрался охранник. Не узнать его было нельзя: зеленая юбка, бляха, дубинка и чванливый вид.

— Так, в чем дело? — спросил он тоном, каким разговаривает любой полисмен во Вселенной.

— Ни в чем, — ответил Флэндри. — Мальчик проявил некоторую беспечность. И вот результат — чуть было не произошел несчастный случай.

— Да? А мне показалось, что он прыгнул сознательно.

— Нет, это всего лишь игра. Мальчишки всегда остаются мальчишками, — одарил человечество откровением Флэндри.

— Самоубийство кого-либо, будь то раб или человек, занятый на контрактной работе, расценивается как нарушение обязательств. Попытка самоубийства карается публичной поркой.

— Да нет же, нет. Он свободный человек. Я знаю его, охранник.

— Даже свободный человек не имеет нрава нарушать общественный порядок в черте города, прыгая со стены. Это могло бы привести к повреждениям внизу и вызвать недовольство окружающих. Так что оба пройдемте в участок. Там разберемся.

Флэндри напрягся. Этого только не хватало, оказаться арестованным по такому обвинению. Тогда конец игре. Он улыбнулся и сунул руку в карман юбки.

— Клянусь, это был просто несчастный случай, охранник, — сказал он. — И я очень занят в данную минуту. — При этих словах он извлек один из своих пухлых кошельков, держа его на виду: — К сожалению, я абсолютно не располагаю временем, чтобы peшить дело официально. Не соблаговолили бы вы принять десять серебряных и уладить все претензии, которые могли возникнуть? Это устроило бы всех.

— Что? Уж не хочешь ли ты…

— Да, вы правы. Потерпевшая сторона должна получить компенсацию. Может быть, пара золотых? Вы знаете этот город, я же лишь чужеземец. Вы легко найдете тех, кому передать плату. Умоляю вас, не отягощайте мою совесть долгами, которые я не смогу сам оплатить. — И Флэндри вложил в ладонь охранника монеты.

— Ага. Да, Понимаю, — закивал тот головой. — Пожалуй, вы действительно нравы. Ведь совсем не плохо, чтобы ни у кого не было претензий. Так?

— Всегда рад встретить благоразумного человека, поклонился Флэндри.

Охранник тоже поклонился в ответ, после чего оба расстались ко взаимному удовольствию при полном взаимопонимании. Толпа, потеряв интерес, разошлась, Флэндри опустился на колени рядом с мальчиком, который к тому времени уже пришел в себя и лежал скрючившись и закрыл голову руками.

— Ну-ну, — сказал Флэндри. — Не так уж все плохо!

— О, туан! Зачем ты спас мне жизнь! — в отчаянии прошептал он. — Теперь мне придется страдать дальше!

— Ну и дурацкий же план! — хмыкнул Флэндри — Ладно, ты можешь встать? Обопрись на меня.

Мальчик, шатаясь, встал на ноги. Флэндри поддерживал его.

— Когда ты последний раз ел?

— Не помню… — совсем по-детски он тер глаза кулаками.

— Ну что ж. Я тут двигался в сторону завтрака, но подзадержался из-за тебя. Так что теперь мы попадем только на ленч. Пошли со мной.

Мальчик натянулся как струна:

— Мужчины Ранау не просят подаяния.

— Вот дурак. Я не раздаю милостыню. Почему я хочу накормить тебя? Да лишь в надежде услышать от тебя более разумные речи, чем сейчас. И тогда я решу, брать тебя к себе на работу или нет.

Флэндри отвернулся, чувствуя предательское пощипывание в носу.

— Пошли, — резко бросил он. Флэндри оказался прав — парень был безработным и голодал.

Сложный узор на рубашке и необычное произношение выдавали в нем иностранца. Что ж, может, и этот чужеземец сгодится на что-нибудь бедному империалисту, подумал Флэндри.

Харчевня была неподалеку. Почти все посетители в этот солнечный день расселись на открытом воздухе под красным зонтиком, вперив взоры в глубину ущелья, заполненного отраженными в воде облаками. Флэндри с мальчиком заняли свободный столик с низкими подушечками.

— Чай, кувшин араки и пару ваших лучших риджстаффелей! — заказал Флэндри подошедшему официанту.

— Пару, сэр?!

— Надо же начать с чего-то. — Флэндри предложил парню сигарету, но тот вежливо отказался. — Как тебя зовут, дружище?

— Дъюанда, сын Тембеси, главного эколога из Дерева, Где Гнездо Кетжила. Это в Ранау. — Он поклонился, сложив ладони. — Ты очень добр, туан, к чужеземцам.

— Я сам такой. — Флэндри поджег сигарету и взял в руку чашку, когда все было подано на стол. — Из… Пехунунганга Градьюганга, что на той стороне Тинджилского океана. Зовут меня Домиником. Вот, пришел сюда искать удачи.

— Сюда полмира едет, я думаю. — Он громко отхлебнул чай на пулаойский манер. Голос его окреп, в нем даже зазвучали гневные нотки. — И эта половина — глупцы.

— Вот как? Но отчего же? Говорят, здесь и простой человек может разбогатеть.

— Один на миллион, возможно. Не спорю. И то, пока не нарвется на плута или жулика. А остальные? Забивают легкие пылью из карьеров, а их жены и дети ведут жизнь земноводных на рисовых плантациях. И что под конец? Полное обнищание и рабство? О туан, солнце ненавидит Гунунг Ютар!

— Что же привело тебя сюда в таком случае? Мальчик сокрушенно вздохнул:

— Я думал, что дерево Ранау не такое высокое. — Что?..

— Я имел в виду… У нас есть поговорка: дерево, которое растет очень высоко, непременно под конец упадет. Так вот, Сурулангунский Хребет и есть ствол такого дерева. Только он весь в земле. Дерево, которое достигло трехсот метров высоты, упало тысячу лет назад. Леса все еще в шрамах от его падения, хребет теплый из-за того, что ствол гниет под ним. Старики рассказывают эту историю как притчу и советуют не искать в ней скрытого смысла. Но я часто думал, насколько же прекрасно должно было быть такое дерево, когда оно еще росло!

— Так ты что, сбежал из дома? Дъюанда уставился на свои колени, на которых лежали его сжатые кулаки.

— Да. У меня была небольшая доля в деле отца по торговле с иноземными купцами. Поэтому я и смог попасть сюда. Туан, поверь, никогда я не относился пренебрежительно к своим родителям. Мне только было непонятно, как можно не замечать очевидных вещей. Мы могли бы, например, строить лучшие дома, используя современные достижения. Могли бы развернуть производство, которое принесло бы миллионные доходы Ранау, а значит, смогли бы покупать у купцов не только игрушки и всякую ерунду, но лучшие механизмы, приспособления и инструменты. Все это я говорил своему отцу сотни раз, но он и слушать не хотел. И вот без его благословения я сорвался сюда, не выдержал.

Дъюанда поднял глаза вверх, пытаясь подыскать лучшие, более весомые слова, и чтобы доказать в который раз самому себе, что он не так уж не прав.

— Нет, туан. Я не был совсем уж законченным глупцом. Перед отъездом я написал письмо сюда на карьеры с предложением взять меня на работу учеником инженера. Один из местных заправил прислал мне ответ, приглашая сюда и пообещав должность. Скромную, конечно, это я понимал. Но я надеялся, что заработаю…

— Выпей, — сказал Флэндри, подливая араки в чашку гостя. — Ну и что было дальше?

Дъюанда задумался. Несколько минут он молча прихлебывая высокооктановый чай, а затем признался, что в компании, где он стал работать, его просто подставили. Нет, не обманули с должностью, действительно оформили официально. Но ему приходилось выкупать у компании старое оборудование, например респираторы, по дико завышенным ценам. Вскоре он залез в долги. Тогда появился один человек, с которым он решил расслабиться и отдохнуть от тревог, то есть начал пить. Тот предложил ему работу в сомнительной конторе, державшейся исключительно на обмане честных покупателей. Дъюанда потерял все, что имел. Стал занимать у ростовщиков, потом не смог отдать вовремя, залез в еще большие долги и под конец снова был вынужден обратиться к ростовщикам — на этот раз только для того, чтобы купить себе таблетку.

— Что же ты домой не писал? — спросил Флэндри.

На лице мальчишки появилось выражение непреклонной гордости.

— Я нарушил волю отца, туан. Узнав все о нашем Дереве, я объявил, что смогу теперь позаботиться о себе сам. Обратись я к нему за помощью, чтобы добраться до дома, — его достоинство пострадало бы не меньше моего. Нет, только не это. Я нашел другого молодого человека, — боги были милосерднее к нему, — который спал и видел занять мою должность и мог заплатить мне за это. Я продал все, чем владел. Но и этого было мало. Тогда я отправился в распределитель и предложил сделку мне дают пятьдесят золотых в обмен на якобы выданную мне регулярную пилюлю. В действительности таблетка будет числиться как выданная мне, а перейдет в карман продавца. Он предложил мне пять. (Флэндри вспомнил, что у перекупщиков на черном рынке такой товар шел по сто золотых! Простак не умел торговаться!) Поэтому я не смог купить билет домой. Но зато я расплатился со всеми долгами — пришел и швырнул им в лицо их проклятые деньги! Я очистил свое имя. Потом несколько дней я искал работу, но мне предлагали только рабство. В нашем роду никогда не было рабов! Тогда я и решил совершить то, чему ты, туан, был свидетель. Умереть честно. Но, видимо, боги не хотят меня к себе.

— Понятно. — И, желая получить паузу для размышлений, Флэндри поднял чашу: — Чтоб им всем, ростовщикам, пусто было! За крах ростовщиков!

— И Биоконтроля, — ляпнул тот.

— Что такое?! — Флэндри отставил чашу и пристально посмотрел на парня.

Тот побелел как мел; страх застыл в широко распахнутых глазах.

— Ничего, туан! Я ничего не сказал!

«Ого, а вот это уже интересно, — с восторгом подумал Флэндри. А я-то ломал голову, что мне с ним делать, не мог же я таскать его за собой, когда у меня самого на хвосте Вароу и Суму. Но теперь все меняется. Может, это даже удача. Первый человек, от которого я услышал что-то против Биоконтроля. Он, конечно, не сам это придумал, ясное дело, его надоумили там, в Ранау. Кто-нибудь из стариков. Кто-то у него в доме думает так же, как я! Может, там говорят и о революции?!»

Но в этот момент принесли суп, и Дъюанда, забыв все страхи, налег на еду со всей страстью. Флэндри подлил себе ликера и поглощал пищу менее поспешно. Пока они дожидались основного блюда, Флэндри бросил небрежно:

— Никогда не слышал о Ранау. Расскажи мне о нем. Риджстаффель, если есть его по всем правилам, займет не менее двух часов. А был еще шербет, еще чай и арака. Парочка танцовщиц прогуливались по залу в поисках богатых клиентов. Еще кувшин араки оказался просто необходим. Звон бокалов повсюду перемежался нескончаемыми тостами.

Белое солнце проползло точку зенита и валилось к земле. Подножия гор уже лежали в тени. Как только солнце село за кратер вулкана, в сгустившихся сумерках вспыхнули первые звезды. Потянуло прохладой, пригнало первые облака,

Флэндри встал, потянулся, разминая одеревеневшие члены, и сладко зевнул.

— Пойдем-ка теперь ко мне, — предложил он Дъюанде, который, оторвав от стола голову, безуспешно пытался сосредоточить взгляд на Флэндри.

— Вот, накинь это, — рассмеялся тот, бросив мальчику плащ. — А то все решат, что ты тут держишь оборону круглые сутки. Утром еще поговорим.

Он был рад, что избавился от необходимости отвлекаться на Дъюанду, плохо соображавшего в этот поздний час, и может теперь трезво оценить сложившуюся ситуацию с Луанг и Кемулом. (Боже, какие же у него лапищи!) Бродивший в крови спирт не мог подточить безукоризненную логику вывода: если даже с Луанг все кончено, и не важно, по каким причинам, то у него есть теперь Дъюанда, который приведет его в Ранау, а это может оказаться весьма полезным.

Под стеной внизу, где склоны затопила темнота, зажглись первые фонари, но вездесущий туман делал свое дело, размывая в неясные пятна эти крошечные земные звезды. Шатающегося и распевающего песни Дъюанду на пути к гостинице «Девять змей» то и дело приходилось поддерживать, наставляя на путь истинный в прямом и переносном смысле. Поладив с крутой лестницей и преодолев нелегкий путь по коридору к своему номеру, Флэндри остановился, отыскивая ключ в кармане. Вот замок, ничего, что допотопный, у него есть ключ! Сейчас, Дъюанда, сейчас, мы найдем ключ… Хотя постой. Дверь не заперта! Значит, его компаньоны уже там и ждут не дождутся его!

На какую-то долю секунды Флэндри заколебался. И толкнул дверь.

Двое в зеленых юбках попытались схватить его за руки. Он успел заметить, как много их там было — больше дюжины. Связанные вместе за ноги; и углу сидели Луанг и Кемул Он успел также поймать и ее взгляд, обращенный к нему, за мгновение до того как услышал ее крик «Беги!», и увидел, как осело тело девушки на колени Кемула от удара дубинкой по голове. Кемул бешено взревел. Но кто это там сюит, облокотившись о стену, улыбаясь и куря импортную папироску?.. Ниас Вароу. Флэндри едва взглянул на приближавшихся к нему со всех сторон людей. Реакция опережала мысль. Волчком развернувшись на пятке, он выбросил вперед руку со сложенными плоским копьем пальцами ладони и порвал насквозь чью-то глотку. (Верный способ сломать себе руку, если удар не окажется строго перпендикулярен к плоскости тела!)

Кто-то повис сзади, пытаясь добраться до его горла под низко опущенным подбородком. Он упал на пол, перекинув врага через себя, и перевернулся на спину.

Охранник заблокировал выход. Сверкнуло лезвие. Остальные люди Вароу не спеша подходили с обнаженными кинжалами.

Одним прыжком Флэндри оказался на ногах, выхватывая револьвер, так удачно приобретенный недавно.

Он не тратил времени на крик — нож летит быстро. Он стрелял.

Четыре выстрела — и четверо повалились на пол. Другие в суматохе отпрянули назад. Но Флэндри искал, искал глазами сквозь им же произведенную дымовую завесу, главного. Где Вароу?.. А Вароу выглядывал из-за колонны. Он все еще улыбался. Флэндри выстрелил — и промахнулся. Теперь из правой руки Вароу на него смотрел ствол бластера бетельгейзианского производства.

На героизм у Флэндри не было времени. Как и на то, чтобы сознательно просчитать положение. Не было времени. Шанс прикончить Вароу таким неуклюжим оружием, которое сейчас у него в руках, был ничтожен, В то время как единственный выстрел низкоэнергетическим лучом никогда не будет выстрелом в молоко. Он заставит его упасть, кататься по полу и жутко кричать от боли. Ну конечно, если Флэндри захочет растянуть удовольствие, то Вароу поместит его обваренное тело в какой-нибудь госпиталь.

Охранник, оказавшийся на свою беду возле двери, лежал к этому моменту на полу с пулей в груди Дверь стояла открытая. Путь свободен. И Флэндри воспользовался этим простым выходом.

Вароу с беспорядочной свитой позади следовал за ним. В почти осязаемых промозглых сумерках висел туман. Флэндри рванулся к лестнице, перескочил через половину ступеней и очутился на дороге.

Что-то случилось с воздухом и землей, которые, казалось, объединились внезапно для атаки на человека. То ли рокотала; земля и дрожал воздух, то ли наоборот. В небе полыхнуло пламя. Из дома рядом выскочила женщина, пронзительно крича; там со звоном летела на пол кухонная утварь. Несколько человек остановились, задрав головы вверх, к вулкану, — неподвижно застывшие тени с ярко высвеченными белками глаз. Ниже по дороге все люди разом замерли, огласив горы руганью и криками, заметавшимися запертым в ночи эхом. Потому что Гунанг Ютар рассердили.

Вароу на какие-то секунды замешкался у лестницы, только, чтобы включить фонарь и полоснуть светом по Флэндри., Тот, спасаясь от света, метнулся в сторону, к стене, слыша за собой топот преследователей.

Где-то здесь, он вспомнил, за стеной склон еще довольно проходимый, хоть и крутой. Какая-то черная масса темнела внизу, Флэндри прыгнул на нее со стены. С верха стены замелькал луч фонаря Вароу. Куда? Он ничего не мог разглядеть в проклятой темноте и тумане. Подожди, сказал он себе. Не там ли, в двух метрах отсюда лежал еще один валун пониже? Кажется, там. Думать времени не было. Флэндри прыгнул в неизвестность, положившись на свою память. Он чуть не промахнулся. Под его ногами хрустнули посыпавшиеся вниз камни, они перемололи бы его как в мясорубке, промахнись он на этот раз. Цепляясь за малейшие неровности, он смог подтянуться на вершину невидимого валуна и заглянуть вниз. Еще одна темная куча вырисовывалась внизу. И он прыгнул опять.

Свет фонаря Вароу плясал за ним по пятам.

Флэндри догадался, что бежит через город. Сколько времени он прыгал зайцем от одного угла к другому, он не знал. Везде туман и темнота. Он перескочил еще одну защитную стену, оказавшись на новой дороге, и бросился вдоль пустынных пещер.

Вароу неотступно прыгал за ним хищным козлом. Раз или два ему удалось поймать лучом спину терранина.

Флэндри оказался за городом. Дорога сошла на нет, и теперь он пробирался по дикой местности между призраками-скалами в толстом слое шлаков и золы. Слева от него почва круто, почти отвесно поднималась к жерлу кратера. Гунунг Ютар гремел, и его рев, казалось, проникал в мозг и кости. Взвесь пыли и золы забивала нос и глотку. Где-то сорвалась сверху здоровущая глыба и понеслась вниз, по направлению к долине, увлекая на своем пути все в одной адской карусели. Из кратера трехкилометровым черным столбом с запаленным нижним концом повалил дым. Флэндри обернулся: в реках молочного тумана рыскал Вароу со своим фонарем. Его луч зигзагами чиркал туман. Флэндри побежал дальше. Несколько раз он спотыкался, балансируя над обрывами и прислушиваясь к вызванной им канонаде камней. Нет, дальше бежать смысла не было. Если он не хочет разбиться на куски. Пересохшим горлом он жадно хватал порции горячего воздуха.

Вдруг перед ним выросла стена. Что такое!.. Он не мог сообразить, откуда она взялась, и тупо разглядывал ее еще несколько секунд, когда подбежал вплотную. Потом он вспомнил. Ну конечно. Лавоотводник. Но ведь должен же быть путь наверх!.. А, вот и лестница и врезанные в бетон ступеньки!..

Он стоял на железной огражденной площадке и смотрел вниз, на ползущую мимо него раскаленную глыбу, источавшую невыносимый жар и зловонные газы. Глыба трещала, светилась, ворочалась и ползла как какое-то мифическое кошмарное чудовище. Языки пламени обнимали его по краям.

Он спит и видит сон?

Отсюда не было пути. Никакого перехода на ту сторону. Даже пологого участка на самой дамбе. Только платформа, откуда инженеры могли бы наблюдать за процессией огненной реки. Да и зачем бы здесь быть еще чему-нибудь? Флэндри в изнеможении откинулся на перила, переводя дыхание.

И тут кто-то снизу весьма хладнокровно, голосом, едва различимым в грохоте вулкана и стука сердца, влетевшего в самые уши, несколько удивленно сказал:

— Если вы так хотите принести себя в жертву лаве, капитан, то у вас будет еще возможность. Вы, конечно, можете сидеть здесь и отстреливаться до последнего, но, уверяю вас, не выдержите дыма. Вы можете сдаться. Прямо сейчас. Тогда мы не посадим в клетку ваших сообщников.

— Вы их отпустите? — прохрипел Флэндри.

— Ну-ну, — проворчал Вароу. — Давайте будем реалистами. Я ничего не стану вам обещать, кроме того, что наказание будет умеренное.

Где-то в глубине измученного мозга мелькнула мысль, что неплохо бы ответить эпиграммой на это обещание. Но это тоже была своего рода работа. Он кинул бесполезный револьвер в поток

— Ладно, я спускаюсь, — вздохнул он.

Так просыпаться он любил: медленно и не спеша подключать мозг к телу, испытывая при этом… Ничего приятного на этот раз он не испытал, кроме физической боли и общего отупления. Он сел и застонал. Потом выругался.

Комнатка была, вообще говоря, ничего: прохладная и просторная. И вид из окна — сады, маленькие арочные мостики, бассейны — почти не портила железная решетка, врезанная в раму окна. Рядом с низкой кроватью — чистая отутюженная юбка и сандалии. За ширмой в алькове — ванна с душем.

— Ну, — пробормотал Флэндри, подставляя себя горячим струям и расслабляя тело, — для начала неплохо. Первая приличная вещь, которую я от них вижу… с прошлой ночи. — Он вспомнил и вздрогнул. Поспешно выключив душ, он продолжал ерничать с весельем висельника. — Будем, однако, надеяться на лучшее. Завтрак, девочки и первым классом на Терру.

Они не пытали его. Вароу не жесток Во всяком случае, Флэндри страстно желал верить в это. Вчерашние страдания были вызваны главным образом им же самим — его крайней измученностью. Они не дали ему спать, а втолкнув в самолет, допрашивали всю дорогу, допытываясь неизвестно чего. И потом не отстали, продолжая развлекаться; установили, что у него иммунитет против любых инъекций из инквизиторского арсенала Биоконтроля, и уж выложились в доску, чтобы сломать его волю, пользуясь его состоянием. Флэндри прекрасно знал этот метод, сам применял его неоднократно, снимая самые худшие свои состояния релаксацией.

Однако и забавным все это отнюдь не было. Он даже не помнил, как оказался в этой комнате после окончания процедуры.

Он внимательно рассмотрел себя в зеркале: волосы у корней выдавали свой естественный цвет, усы пробились вновь, щеки ввалились, скулы торчали. Сильно утомленные без контактных линз глаза снова стали серыми.

«Долго допрашивали, — думал он, — к тому же я проспал часов двадцать, не менее».

Едва он оделся, как дверь распахнулась и на пороге возникли два мрачных охранника с дубинками.

— Пошли, — приказал ему один, и Флэндри пошел.

Он изрядно трусил. А что вы хотите? За мизерную капитанскую зарплату Империя ждет еще смелости?..

Его вели, Флэндри показалось вначале, через роскошную жилую часть здания. Шикарные коридоры, подобострастная обслуга. Потом он понял, что ошибся. Комнаты, в которые ему случалось заглянуть мимоходом, совсем не походили на жилые. Скорее всего это была гостиница для персонала Биоконтроля. Только теперь он осознал, где находится, и мурашки поползли по спине.

В конце концов его ввели в нечто вроде большого номера, выдержанного в строгом стиле: черненые столбы и серебристые стены. Под свитком на стене, представлявшим произведение каллиграфического искусства, рос лотос. Арка вела на балкон, откуда открывался прелестный вид на огражденные металлической решеткой сады и дальше — на холмистые джунгли, уходившие к самому горизонту. Пели птички, и светило солнце.

Там, на подушечке за столом, сидел Ниас Вароу. Жестом он приказал охранникам удалиться, и они мгновенно исчезли, не забыв отвесить низкий поклон; Флэндри сел на предложенное ему место напротив шефа. На небольшом гибком теле Вароу болтался свободный хитон, под которым свисал с бедра бластер. Он улыбнулся Флэндри и собственноручно налил ему чай в чашку.

— Доброе утро, капитан, — сказал он. — Надеюсь, вы чувствуете себя лучше?

— Получше, чем жаба, у которой сап, — признался тот.

Раздался осторожный стук, и появился в почтительном поклоне согнутый слуга с прикрытым подносом, который он поставил на стол.

— Можно предложить вам? — спросил Вароу. — Филе бадъюнгской рыбы, слегка обжаренное в масле, со специями Употребляется исключительно с ломтиком охлажденного кокоса, вот так.

Поначалу Флэндри не хотелось есть, но, как известно, аппетит приходит во время еды, так что вскоре, не на шутку разойдясь, он начал пожирать все с акульей скоростью. Физиономия Вароу излучала благодушие, когда он подкладывал гостю рис с ломтиками поджаренного мяса и фруктов. К тому времени как на столе появилась крошечная тарелочка с омлетом, Флэндри насытился настолько, что мог спросить рецепт понравившегося ему блюда. Ему дали.

— Знаете, капитан, чему я, прикованный к одному месту, больше всего завидую в вашей многообразнейшей деятельности? Вашему опыту по части гастрономии. Во многих ваших колониях прижились растения с Терры, но как же все они отличаются теперь от оригиналов! Мутации, климат, почва — все отражается на вкусовых качествах… Но есть еще и местная пища. Я не говорю уж о социальном аспекте — кулинарная технология и местная кухонная философия. И я счастлив, что наши достижения, в этой области нашли у вас признание.

— Хм… Хм… — ответил на эту пространную тираду Флэндри, потянувшись за вторым блюдом.

— Ах, как бы все-таки хотелось вступить в более тесный, так сказать, контакт с остальной Галактикой, — сказал мечтательно Вароу. — Но, увы, это не реально. — Он налил себе чай и отхлебывал его мелкими глотками, не сводя бдительных беличьих глаз с собеседника. Сам он лишь притронулся к пище.

Через полчаса терранин отвалился от еды. Он блаженно растянулся на полу, с детства не привыкнув сидеть нога на ногу. Вароу предложил сигарету со Спики, и он принял это как средство для спасения души.

Флэндри думал про себя: старый трюк — сначала бьют, а после как ни в чем не бывало мило беседуют и угощают. Многих это ломает. Но не меня. Предпочитаю наслаждаться, пока возможно, а там — будь что будет.

Потому что вечно так продолжаться не может.

Он пропустил благословенный дым через рот, глотку и потом в легкие; пощекотал нос, выдыхая.

— Скажите, капитан, — начал снова Вароу, — а как вы относитесь к такому вашему поэту, как де Ле Руа? У меня случайно оказалось несколько кассет с его стихами, все от этих бетельгейзиан. Я, должно быть, не уловил массу нюансов, поэтому…

— Шутки шутками, но дело есть дело, — вздохнул Флэндри.

— Простите, не понял?..

— И не могли понять. Вы тут накрыли изысканнейший стол с яствами и, по-видимому, ведете самый светский разговор, какой, по вашим представлениям, только и возможен. Но, знаете, мне трудно распуститься этаким весенним бутончиком, пока я не услышу от вас о моих друзьях.

Было заметно, как напрягся при этих словах Вароу. Сначала он промычал что-то совсем бессвязное, но потом оправился, речь полилась гладко, даже перемежаемая дружелюбными смешками и похохатыванием. Посмеемся вместе, капитан, так это называлось.

— Позвольте мне до поры до времени не отвечать на этот вопрос, капитан. Пока поверьте на слово, что в данный момент их не пытают в наших застенках, как вы, я думаю, полагали. Давайте обсудим другие вещи.

Флэндри не стал выжимать дальше, посчитав, что это только накалило бы обстановку и совсем не способствовало бы выяснению Других вещей. Ему ведь так много надо было еще узнать, пока Вароу разыгрывал тут перед ним благодушного дядюшку.

Что бы он ни узнал, это, конечно, все равно не поможет. Ловушка здесь первоклассная, надо признать, и уничтожить его могут тоже в любой момент. Но всякое действие, даже словесная перепалка, поможет избежать неприятных мыслей о грядущем.

— Мне как профессионалу интересно, каким образом вы вышли на меня, — сказал Флэндри.

— А-а… — Вароу сделал непонятный жест рукой с сигареткой, явно довольный возможностью выказать свою проницательность. — Все очень просто. Когда вы вернулись в Компонг Тимур, это можно было расценить как своего рода истерику — вы сами шли к нам в руки. В таком случае нам, казалось бы, не о чем было беспокоиться. Но я так не думал. Все ваше поведение указывало на обратное. Не говорю сейчас о ваших документах, как личных, так и официальных, которые я внимательно изучил на корабле. И я принял как рабочую гипотезу, что у вас есть план, как выжить после окончания действия первой дозы противоядия. Я подумал: а что, если здесь орудует целая подпольная организация межпланетных агентов и именно ее вы ищете? Признаюсь, ее поиски отняли у меня много времени. — Он поморщился: — Каторжный труд. Прошу вас учесть, что никто еще никогда не вставал на пути Биоконтроля! Охранники столкнулись с абсолютно незнакомой для них ситуацией, поэтому чего от них ждать! В лучшем случае — они преданные сторожевые псы, в худшем — просто клинические идиоты. Никогда не интересовались рабочим классом, и вот итог — полная неосведомленность об уголовных приемах, которые его представители используют. Вот с этими профанами приходилось иметь дело, разыскивая такого суперсовременного шпиона, как вы.

Флэндри кивнул. Что ж, у него сложилось такое же впечатление: на Юнан Бизар не существовало разведки. Даже элементарной военной науки. Бедняга Ниас! Его можно было пожалеть: прирожденный детектив, вынужденный заново открывать Америку в технике сыска!

Впрочем, он добился-таки своего.

— Все началось с того, что один местный заправила, некто Суму — а, вы, я вижу, вспомнили его! — порядком перетрухнул, когда сообразил, что имел дело с человеком, поразительно похожим по приметам на разыскиваемого Биоконтролем, и обратился к нам. — Вароу усмехнулся: — Могу вас поздравить, капитан. Суму долго не желал признаться, чем вы его купили, но в итоге рассказал все. Прелестно! Что же все это могло значить, подумал я тогда. Размышления на эту тему отняли у меня еще несколько дней, вещь мне еще не приходилось решать такие задачи. Потом я предположил, что вряд ли вы решились бы на такой подвиг, если бы не суровая необходимость в деньгах. А деньги, несомненно, вам нужны были на таблетки, которые вы надеялись достать в обход закона. Да-да, я знаю о беспорядках в этой сфере. Как только я не пытался усилить контроль за распределением, но все было тщетно. Что делать! Инерция нескольких поколений!.. Да, так вот. Раз вам пришлось доставать деньги таким путем, значит, никакую организацию вы не искали. Мало того, скорее всего ее и вовсе не существовало! Однако кое-какие контакты в Болотном городе вы, видимо, все-таки установили. С кем?

Вароу выпустил кольцо дыма и, чуть повернув голову в сторону, подчеркнуто прислушивался теперь к пению пичужки в ветвях.

— Потом, — продолжал он, — мне пришло в голову просмотреть все имеющиеся документы по делу. И что вы думаете? Из них я узнаю, что, скрываясь от нас, вы врываетесь в дом к особе сомнительного поведения, которая впоследствии дала показания, что сбежала из дома от страха, увидев вас, и что больше ничего не знает. Оснований подозревать ее у нас не было. Да и теперь могло бы не быть. Но что делать? Она была единственным звеном в цепи, ведущей к вам. Поэтому я отдал приказ немедленно привести ее. Но она исчезла в неизвестном направлении. Тогда я решил выследить ее через распределители, где, как известно, регистрируется каждый визит. Она должна была рано или поздно обратиться туда. И вот наконец из Гунунг Ютар пришел сигнал, что она там. Через час я уже был в самолете.

В распределителе ее прекрасно запомнили, Как и ее высокого спутника. Она оставила свой адрес! Это было просто восхитительно, и мы тут же направились в гостиницу. Портье признал вас по приметам. Все сходилось. Тогда мы арестовали ее и ее верзилу-дружка. И стали дожидаться вас.

Флэндри вздохнул. Он все это должен был предвидеть. Сколько можно учиться, и по бесчисленным рассказам, ходящим в Службе, и на собственном опыте, что противник не глупее тебя!

— Вы чуть было не исчезли вновь, капитан, — сказал Вароу. — То был головокружительный каскад трюков, и все же я не советовал бы вам второй раз пробовать такое. Даже если вам придет в голову повторить побег, то предупреждаю: все самолеты под замком, так что идти придется пешочком. Через леса, чащобы, в дождь… Фу! Четыреста километров как минимум до ближайшей деревни. А за это время противоядие выдохнется — все. Вам крышка!

Флэндри докурил и с сожалением загасил окурок.

— Единственная причина, по которой, я думаю, вы тут так засекречены, — это то, что противоядие производится здесь.

Вароу кивнул:

— Правильно. Вы попали в так называемый Главный Биоконтроль. Не думаете ли рискнуть украсть парочку пилюль для предстоящего побега через джунгли? Скажу сразу — бесполезно. Проникнуть в подземелье, где находятся склады, невозможно. Двери, автоматически идентифицирующие любого, автоматическое оружие — это для начала. Плюс сотня отборных головорезов.

— Да нет, я пока не планирую этим заняться, — бросил Флэндри. Вароу потянулся; тугие бугры мускулов заиграли на безволосом теле.

— Пожалуй, невредно будет показать вам кое-что. Если вам, конечно, интересно.

Интересно. Интересно все, что продлит нынешнее положение и оттянет появление палачей, подумал Флэндри. Но вслух произнес:

— Разумеется. Кто знает, может, мне удастся убедить вас отказаться от такой самоизоляции.

В ответ Вароу натянуто улыбнулся: — Напротив, капитан. Это я надеюсь убедить вас в отсутствии перспектив на подобный исход. А заодно и в том, что каждый, кто попытался бы задуматься об этом всерьез, неизбежно кончит самоубийством. Причем мучительно долгим. Пойдемте.

Сзади молча топали два охранника, но они заслуживали не большего внимания, чем бластер Вароу. Сам он придерживал Флэндри за руку в высшей степени деликатно, если не сказать нежно. Прошли по коридору и вышли на пологий петляющий спуск в сад. Здесь все источало благоухание и приятную свежесть. Над головой свисали красные соцветия, выложенную гравием дорожку окаймляли костры ярко-алых и желтых клумб, струи воды били вверх из многочисленных фонтанчиков и ручейками стекали под игривыми мостками, в ивовых ветвях молниями сверкали птички кетжил, — материализовавшиеся поющие сгустки бисера.

Но Флэндри было абсолютно безразлично все это. По правде говоря, его больше интересовали дома. Тот, например, к которому его вели: огромный, представлявший в синкретическом архитектурном коллаже сколки самых разных эпох. Вароу, очевидно, направлялся к самой старой части замка — черной горе расплавленного камня с охранниками у каждой двери и автоматическими стволами из бойниц сверху.

Комендантша отвесила низкий поклон и выдала всем по комбинезону с мягкими пластиковым капюшоном и вклеенной прозрачной маской. В общем, достаточно удобный. Вароу пришлось расстаться с хитоном. Ансамбль довершали перчатки, боты и респираторы.

— Там что, инфекция? — спросил Флэндри.

— Инфекция на нас. — На короткий миг в глазах Вароу мелькнул первобытный ужас. Он машинально оградил себя от злых сил ритуальным жестом. — Мы ни в коем случае не должны загрязнить цистерны.

— Понятно. Но почему бы вам не создать резерв на всякий случай, вроде этого? — предложил Флэндри. — Спокойнее будет.

— А вы считаете это рационально… политически? — рассмеялся он. Способность говорить вернулась к нему.

— Нет, — честно признался Флэндри. — Вам тогда самим пришлось бы зарабатывать себе на жизнь, а не…

— Ой, ой, ой! Мне-то казалось, что вы не заражены этой крестьянской идеологией!

— Боже упаси! Мои хромосомы должны бы сделать из меня бабочку. Знаете, такую, которая вдохновляет других на подвиги и труд. Но согласитесь, есть существенная разница между бабочками и кровососущими пиявками.

Флэндри использовал названия местных разновидностей насекомых — разумеется. Вароу нахмурился:

— Попрошу вас, капитан!..

Тут только Флэндри обратил внимание на окаменевшую от ужаса комендантшу и двух негодующих охранников.

— О, прошу прощения, — сказал он. — Малышка Ева с двумя братьями-дурачками. Простите, совсем забыл об их существовании. Если честно, я не любитель просвещать интеллектуальных девственниц.

Вароу приложил пальцы к сканеру. Дверь отворилась, и они прошли внутрь стерилизатора, откуда, миновав отсек коротковолнового излучения и ультразвука, через другую дверь вошли в нечто вроде прихожей. Здесь шныряли взад и вперед бритоголовые с инструментами в руках. При виде их возникало чувство, что со своим неуклюжим оборудованием и еще более неуклюжей организацией они могли только портить дело. И это вполне естественно. Биоконтроль не хотел модернизации. И как все иерархии мира, уклоняющиеся от открытой конкуренции, Биоконтроль способствовал сохранению отсталости и застою, извлекая для себя из существующего статус-кво выгоду, используя для процедурных целей цепочки команд, регламентации, предписания, установления, протоколы, аппаратные склоки и тому подобное. Со всем этим Флэндри был хорошо знаком еще на Терре.

Скрипучий эскалатор поднял их на несколько этажей. Впереди возникла массивная позолоченная дверь, а перед ней два сонных живописных стража с бластерными ружьями. В комнате рядом какие-то люди дожидались допуска в главный зал. Вароу быстро прошел мимо почтительно склоненных голов и через вспомогательную стерилизационную камеру вошел в святилище.

Здесь на подушечках восседал сам Солу Банданг. На нем не было комбинезона, но он был и не в хитоне. Из-под ремня юбки свисал внушительный живот. Он поднял заплывшие глазки и молвил:

— Что это значит? Я никому не давал… А, это ты.

— Приветствую тебя, туан, — скороговоркой сказал Вароу, впрочем, без особого пиетета. — Не ожидал застать тебя здесь, на посту,

— Да, моя очередь. Опять моя очередь! Даже самая высокая должность в мире — в этом мире — не избавляет от несения службы… От необходимости, так сказать, держать руку на пульсе планеты, капитан Флэндри, — проговорил Банданг. — Очень важно. Да, в самом деле.

Ба, а пол-то почти совсем не истерт, подумал Флэндри. Очевидно, с самых первых дней, когда Биоконтроль чувствовал себя неуверенно в «этом мире», здесь несли дежурство одни только члены правительства.

— Надеюсь, тебе уже разъяснили… ошибочность твоих воззрений, капитан? — Банданг протянул руку за очередной порцией сладкого имбиря. — Твое понимание стало более… реалистичным?

— Мы еще обсуждаем этот вопрос с моим гостем, туан, — сказал Вароу.

— О-о! Тогда Идите прочь! — сказал Банданг. — Уходите! Право, как все-таки утомительно долго тянется эта история, Вароу! Объясните наконец капитану, что у нас предостаточно разных методов убеждать упрямцев. Да, методов. И мы можем их применить, когда будет необходимо. И больше не входите так, не беспокойте меня! В конце концов, он не в моем ведомстве. Отнюдь нет.

— В таком случае, Банданг, я прошу вашего позволения вести дело так, как считаю нужным, — сказал Вароу, еле сдерживая раздражение. — Мне хотелось бы показать капитану одну из наших цистерн. Думаю, ее вид убедит его. Но для этого, естественно, необходима ваша санкция, а еще лучше — ваше личное присутствие.

— Что?! Что такое?! Вот что, Вароу, я занятой человек. Занятой, вы слышите? У меня, к вашему сведению, есть обязательства. В мои обязанности не входит…

— Тогда, — отрезал Вароу, — туан, возможно, сам, единолично, позаботится о ситуации и примет правильное решение. Что делать с инопланетниками.

— Что?.. — Банданг выпрямился так быстро, что челюсть у него отвисла и краска сошла с лица. — Что?.. Вы хотите сказать, они здесь? Не бетельгейзиане? Какие-то неконтролируемые ино… Это…

— Именно это нам надлежит проверить, туан. Прошу вашей милостивой поддержки.

— О да. Сейчас. Немедленно. Мгновенно! — Он подскочил и беспомощно суетясь стал возиться с комбинезоном. Два охранника подлетели и начали помогать ему облачиться.

Вароу включил табло.

— А, я вижу на четвертом посту наш Дженсенг, — сказал он. — Мы пойдем туда. Вам полезно будет повстречаться с ним, Флэндри.

Терранин не ответил. Он размышлял над всем увиденным здесь. Банданг — жирный кретин, но он напрочь лишен иллюзий. То-то он так струхнул перед угрозой вторжения из космоса! Это лишь подтверждало то, что Флэндри понял и раньше.

Боже, какая перезрелая слива! Бели бы только пилюли могли попадать сюда со стороны, тогда им всем конец. И технократам из Биоконтроля, и этим придуркам-охранникам. Они не протянут и недели.

Если смелые ребята с разных планет учуют, что здесь творится, они вмиг наводнят Юнан Бизар. А планета богатая, здесь есть чем поживиться. Не знаю, сколько еще припрятано в кладовых Биоконтроля, но наверняка предостаточно. Хватит также и рядовых бойцов (вроде меня), которые готовы послужить делу революции за свою долю в добыче.

Если революция, разумеется, не произойдет сама собой, без интервенции. Без флибустьеров. Так скорее всего и будет. Да народ их голыми руками разорвет. И если и делать здесь деньги, то не грабежом, а занявшись выпуском и продажей дешевых пилюль без каких-либо ограничений.

Но, к сожалению, это уже не в моей компетенции. Торговать — это не пиратствовать.

Да, но хоть комиссионные-то я получу от Мицуко?

От головокружительных перспектив его заставили очнуться не личные проблемы, а другое. Человек, кричащий в клетке рядом с танцующими богами. Болотный город, где люди превращаются в волков, только чтобы выжить! Голодные мужики на склонах гор, голыми руками откапывающие породу. Жены и дети по колено в воде на полях. Дъюанда — гордость ему и осталось одна только, — прыгающий в пропасть. Глаза Луанг, там, в комнате, где она сидела связанная. Охранник, ударивший ее. Есть предел терпению любого мужчины.

— Пошли туда, — запыхавшись проговорил Банданг. — Да, капитан, ты непременно должен увидеть наше производство. Э-э… Достижения. Самое великое достижение наших… предков-пионеров; я уверен, ты согласишься. Пусть же их труд… их труд… Навсегда останется святым и не будет запятнан ничем. Пусть их кровь в крови их потомков навсегда сохранит свою чистоту.

Вароу подмигнул Флэндри за спиной Банданга.

Пройдя через служебный стерилизатор и миновав ждущих своей очереди кланяющихся Бандангу техников, вся компания вступила на ленточный транспортер, повезший их по коридорам. Стены его были покрыты мутными фресками, изображающими дела и подвиги первопроходцев — героев Биоконтроля. Сойдя с транспортера, они попали в узкую подвесную стеклянную галерею, проходящую под самым потолком над рядом камер.

Камеры были чудовищно огромные. С высоты Флэндри видел носившихся по полу камеры техников-жучков. В центре ее находилась цистерна — десять метров в высоту и тридцать в диаметре. От нее в разных направлениях отходили трубопроводы подобно застывшим щупальцам; насосы, мешалки, тестеры, КИП, счетчики — все было разбросано вокруг, словно некий языческий бог собрал вокруг себя помощников-демонов. На многих лицах можно было заметить благоговейное выражение.

Вароу несколько отрешенно произнес:

— Возможно, вы уже знаете, что производство противоядия — биологический процесс. Некий дрожжевидный местный организм был подвергнут мутации. В процессе его ферментации должно было получиться средство, предотвращающее возникновение ацетилхолина. Сами бактерии гибнут при встрече с обычными человеческим антителами за несколько часов. Поэтому если вы покидаете планету — вам нечего бояться. Достаточно последней дозой уничтожить инфекцию, и вы освободитесь от нее навсегда. Но все время, пока вы находитесь здесь, на Юнан Бизар, в вашей кровеносной системе с каждым глотком воздуха будет поддерживаться равновесная концентрация микробов.

К несчастью, эти вездесущие микробы убивают и сами дрожжи. А поэтому необыкновенно важно поддерживать здесь стерильную чистоту. Даже малейшее заражение приведет к последствиям, которые можно сравнить разве что с пожаром в сухой траве. Помещение, где случится беда, должно быть распечатано, оборудование размонтировано, каждую деталь придется стерилизовать по отдельности. Понадобится год, чтобы снова запустить все в действие. Нам повезло — у нас пока только одна такая бракованная цистерна.

— Да любой завод молекулярного синтеза за день сделает то, что вы делаете за год! И чихал он на ваши бактерии, — сказал Флэндри.

— Несомненно, несомненно, капитан, — пробулькал Банданг. — Вы там, в Империи, очень умны. Но ум — это еще не все. Есть и другие добродетели. Э-э… Я считаю, вы, Вароу, не должны рассматривать обстоятельства, приводящие к заражению… как катастрофу, что ли. Я бы, наоборот, считал это удачным или полезным в некотором роде. Считал бы Божественным провидением, устанавливающим и поддерживающим общественный порядок, причем наиболее адекватный для этого мира.

— Вы хотите сказать, общественный порядок, который признает незыблемым, наследование ценностей и позволяет любой династии обрести свое естественное положение под доброжелательным покровительством некоей истинно научной организации. Основной миссией этой организации, как я понимаю, было и остается — сохранить генетическое и культурное наследие Юнан Бизар в неприкосновенной чистоте, защитив его от деградации и эксплуатации порочными чужаками, — на одном дыхании выпалил Флэндри.

— Ого! Капитан, да ты уже так хорошо все понял? — удивился Банданг.

— А вот и цистерна, — прервал их Вароу.

Остекленные лестницы вели из туннеля под потолком вниз, в каждую камеру. Флэндри спустился на площадку в нескольких метрах от пола. Полукруглый пульт управления мигал лампами и цифрами. Каждый прибор выдавал информацию о функционировании какого-нибудь блока. Ниже был расположен защитный бункер для мастера на случай аварии. На самом дальнем конце торчал двухполюсный выключатель, выкрашенный в черный цвет. Там светилась красная лампочка.

Человек, неподвижно стоявший за пультом, не привлекал бы к себе внимания, если бы на нем был белый хитон. Но через прозрачный комбинезон была видна его невероятная худоба. Ребра выпирали над поясом юбки так, что их можно было Пересчитать. Он повернулся. Гладкий череп с отвисшей кожей и жутковатым золотым клеймом. Но глаза… В глазах горел красноватый огонь.

— Как вы осмелились… — прошептал он и затем, заметив Банданга, — а, прошу прощения, туан. — Он едва пытался скрыть презрительную усмешку. — Я подумал, это какой-нибудь невежда из новичков рискнул помешать дежурному офицеру. Банданг отступил назад.

— Э-э… Ну, знаете, Дженсенг, — он задохнулся от негодования, — вы уж слишком далеко заходите… Уж слишком. Я, знаете, э-э, требую к себе уважения. Да.

Дженсенг обвел их испепеляющим взором:

— Я несу службу здесь, пока меня не сменят. — Вой насосов, проникающий сквозь стекла будки, заглушал его голос. — Вы знаете закон.

— Да, разумеется. Но…

— Здесь, на посту, мы не подчиняемся никому, туан. Я мог бы вас пристрелить просто так, из одного каприза, и никто бы меня не осудил. Закон свят.

— Да-да, конечно, — Банданг вытер лицо. — И у меня, знаете ли, есть служба, которую я должен…

— Это в офисе-то? — осклабился Дженсенг.

Тут бойцовским петухом выскочил вперед Вароу.

— Не припомните ли вы нашего гостя, коллега? — спросил он. — Да, — он бросил взгляд на Флэндри. — Это тот, что выпрыгнул в окно. Прилетел со звезд. Когда в клетку?

— Да, может, никогда, — ответил Вароу. — Надеюсь, он станет сотрудничать с нами.

— Но с ним что-то нечисто, — пробормотал Дженсенг и отвернул от них безволосый череп, впившись опять глазами в показания приборов, как будто в этом заключался весь смысл его жизни.

— Я думал, вы продемонстрируете ему, как осуществляется контроль за процессом…

— М-м-м… — только и произнес Дженсенг. Он еще долго стоял с отсутствующим видом, жуя губами и не произнося ни слова. — Да, понимаю, — сказал он наконец.

Обратив на Флэндри горящий взор, пергаментный старец — живая мумия! — приказал:

— Смотреть туда. За людьми, обслуживающими цистерну. Если один из них сделает ошибку — любую из ста, — это приведет к тысяче последствий. Мгновенно закиснет тесто для хлеба. Погибает миллион людей. Слышите! Смерть! Вы способны вынести такую ношу?

— Нет, — ответил Флэндри с чувством, будто шел по минному полю.

Дженсенг указал белым, как мел, пальцем на пульт:

— Именно я призван следить за показаниями приборов, выискивая малейшие ошибки и исправляя их тут же по ходу дела. Я отслеживаю и вынюхиваю как гончий пес. Триста двадцать семь миллионов раз, с тех пор как вступил в эту должность, я спасал хлеб. Триста двадцать семь миллионов жизней обязаны мне. А как насчет тебя, чужак? Можешь ты похвастаться чем-нибудь в таком роде? — Нет.

— Впрочем, мне обязаны не только жизнью. — Тень легла на его лицо. — Что за польза от жизни, если все, для чего она существует, должно быть утеряно? Так лучше уж отдать то, что по праву принадлежит богам: жизнь, но не запятнанную и не оскверненную ничем и никем вроде тебя, чужак. Юнан Бизар обязана мне своей девственной чистотой. Мне и мне подобным. Мы дарим жизнь, мы же ее отнимаем, чтобы уберечь се святость.

Флэндри указал на черный рубильник и спросил негромко:

— А это зачем?

— Под нами, в фундаменте замка — атомная бомба. Любой, кто в данный момент несет службу, может взорвать ее со своего поста. Каждый приносит клятву совершить этот акт, если святая миссия провалится. Вот зачем этот рубильник.

На это Флэндри заметил:

— И это при том, что имеется запас пилюль и кораблей с заправленным топливом, на которых Биоконтроль мог бы отчалить отсюда куда-нибудь подальше?

— К несчастью, духовная деградация проникла и сюда, — вздохнул он горестно. — Нашлись бы и такие, кто так бы и поступил. Но они будут прокляты навеки. Я же по крайней мере спасу большую часть народа.

Дженсенг резко отвернулся.

— А теперь убирайтесь! — крикнул он.

Но Банданг уже карабкался по лесенке. Позади всех, улыбаясь, поднимался Вароу. Банданг вытер вспотевшее лицо.

— Ну и ну! — выдохнул правитель. — Вот это да! Я думаю… почетная отставка… Годы не щадят никого…

— Вы знаете закон, туан, — елейно пропел Вароу. — Никто из тех, кто носит на брови золотое клеймо, не может быть смещен иначе как голосованием равных ему по положению. Вы не соберете достаточного количества голосов, а только взбудоражите экстремистское крыло. — Он обернулся к Флэндри: — Дженсенг весьма влиятелен здесь. Но и помимо него есть достаточно таких, кто позаботится, чтобы замок взлетел на воздух в случае угрозы.

Флэндри кивнул. Если раньше у него и возникали сомнения в серьезности намерений этой публики, то теперь они полностью рассеялись.

— Не знаю, что в этом хорошего? — неуверенно протянул Банданг.

— Мы обсудим это с капитаном, — поклонился Вароу.

— Ну что ж, тогда всего хорошего, капитан! — Банданг поднял руку в отеческом напутствии. — Верю, мы еще встретимся где-нибудь. Но не в клетке?.. Конечно! Всего хорошего! — И он затрусил прочь.

Обратно Вароу шел не спеша. Они не начали говорить до тех пор, пока, поменяв одежду, не оказались в саду в блаженном тепле.

— Ну, так в чем вы хотели меня убедить, Вароу? — спросил Флэндри.

— В истине, — ответил тот. Все его бравада и запал бесследно исчезли. Теперь он вперился куда-то вдаль неподвижным взглядом. Чуть приоткрытый рот придавал ему окончательно отрешенный вид.

— Вы имеете в виду близорукий эгоизм этих фанатов? Да они же мечтают о том, чтобы сделать себя бессмертными!.. А может, я ошибаюсь? Может, дело не в бессмертии, а просто в том, чтобы нахапать побольше и смыться?

Вароу пожал плечами:

— Вы все видите в искаженном свете, под другим углом. Глазами другой культуры.

— О, конечно! Я смотрю на это глазами большинства вашего народа! И вы это сами прекрасно знаете! Не понимаю, Вароу, что вы так цепляетесь за эту систему? Ну что вы имеете с этого? Деньги? Жилье? Слуг? И это предел ваших мечтаний?! Вы же способный парень! В Галактике вы бы имели все это и даже больше при ваших способностях.

Вароу оглянулся на двух охранников и тихо ответил:

— И кем бы я там был? Грязным мелким политиканом, бесконечно идущим на компромиссы? А здесь я — Ниас Вароу, которого боятся все!

Внезапно Вароу перескочил на другую тему, выказав незаурядные познания в вопросах культивации ив и эволюции их с давних времен. Он распинался на эту тему всю дорогу, пока они шли до комнаты Флэндри. Вароу отворил дверь в апартаменты гостя.

— Ну, отдыхайте пока. И подумайте о том, что я вам предложил.

— Вы столько раз предлагали мне сотрудничество, ни разу не сказав, что от меня требуется, — сказал Флэндри,

— Во-первых, я хочу знать абсолютно точно, с какой целью вы прилетели. — Вароу не мигая смотрел на Флэндри. — Неглубокий гипнозондаж, если вы не против, меня убедил бы. Во-вторых, вы поможете подготовить фальшивку о вашей гибели, так чтобы не возбудить подозрений. После чего вы будете назначены моим первым помощником. Пожизненно. Посоветуете мне, как модернизировать охрану и увековечить изоляцию планеты. — Он улыбнулся почти смущенно. — Мы не так уж не схожи, капитан. И оба получили бы удовольствие от совместной работы.

— Допустим, я откажусь. Что тогда?

Вспыхнув, Вароу сменил любезный тон на сухо-официальный.

— Тогда — глубокий гипнозондаж. Я выужу из вас все, что смогу. Я не специалист; с этой штукой у меня не было опыта. Вы знаете, что даже в руках профессионала зонд может нарушить многие области мозга. Что уж говорить обо мне… Но, во всяком случае, я успею кое-что узнать перед тем, как ваш мозг разрушится, испарившись.

Он поклонился:

— Жду вашего ответа завтра. Отдыхайте. И дверь за ним затворилась.

Флэндри мерил тишину шагами. Он отдал бы год жизни за пару нормальных сигарет, но увы! Сейчас у него не было даже местных. Это явилось последним гвоздем в крышке гроба!

Что делать?

Сотрудничать? Допустить, чтобы его подвергли гипнозондажу? Но это значило отдать свой мозг на произвол свободным ассоциациям беспрепятственно блуждать по его мозгу! И тогда все, что знает Флэндри об Империи вообще и о разведке, в частности, станет известно Вароу.

В принципе все это еще можно было бы перенести, останься вся информация на Юнан Бизар. Но это — вряд ли случится. Такой смелый человек, как Вароу, обязательно захочет сыграть на этом. В обмен на секреты военной безопасности Терры он может выпросить что-то вроде дружественного протектората со стороны мерсейцев. Всего-то — один или два патрульных корабля на орбите — в обмен на сведения, которые он будет экономно по частям скармливать мерсейцам. Или еще того хуже. Вароу найдет варваров, имеющих собственный флот, они примутся совершать пиратские налеты на колонии Терры. Как грамотно осуществить налеты — он тоже им расскажет.

Тем временем каждый час ночи приближал этот кошмар.

Конечно, Доминик Флэндри может остаться в живых, если согласится на положение одомашненного животного. И он не мог решить, стоит ли игра свеч или нет.

По холмам прокатился гром. Солнце село за облака, которые почти полностью к этому времени затянули небо.

Упали первые крупные капли. Сад зашумел.

«Интересно, удастся ли сегодня еще поесть?» — подумал он уныло.

Он не включал свет и расхаживал почти в полной темноте. Когда распахнулась дверь, ему показалось, он ослеп. На фоне яркого света из коридора в проеме двери стояло гигантское чудище.

Флэндри сделал шаг назад и сжал кулаки, но тут же обнаружил, что чудище носило хитон Биоконтроля. Ах, им стало невтерпеж. Они хотят его немедленно, сейчас. Сердце у него упало.

— Спокойствие, — вдруг услышал он до боли знакомый голос. Сверкнула молния. В ее вспышке Флэндри различил бритую голову, золотое клеймо и изуродованное лицо Кемула.

У Флэндри подкосились ноги, и он рухнул на кровать.

— Где тут у тебя, черт подери, выключатель? — грохнул бас над ним. — У нас мало времени. Тебя, может быть, и оставят в живых, а мне уж точно клетка. Быстрее!

Терранин встал на негнущиеся ноги.

— Держись от окна подальше, — сказал он и удивился, что еще может говорить не заикаясь. — Обидно будет, если нас застукают вместе. Никто не поверит в чистоту наших намерений. А, вот. — С потолка вспыхнул свет.

Кемул извлек из-под хитона богатую одежду и кинул на кровать саронг, шлепанцы с загнутыми вверх носами, блузу, рубашку, чалму с шикарным пером.

— Лучшее, что смогли достать, — сказал он. — Было бы нелепо маскировать тебя под работника Биоконтроля. Твой бритый череп окажется еще бледнее, чем лицо, которое и так привлекает внимание. Зато за богатого торговца или землевладельца ты вполне можешь сойти. Скажем, приехал обсудить политику рынка или еще что-нибудь. Да и мне легче — не надо будет соблюдать правила вежливости и все эти условности при общении с тобой, я им и не обучен.

Флэндри путался в одеждах.

— Как ты попал сюда? — спросил он. Толстые губы Кемула поползли вверх.

— А вот это еще одна причина, почему нам надо спешить. Там, за твоей дверью, два покойника. Твои бывшие охранники. — Он открыл дверь и, согнувшись, втащил в комнату два трупа со свернутыми одним ударом шеями.

Все правильно, подумал Флэндри, испытывая легкое головокружение. Огнестрельное оружие здесь не подошло бы — слишком много шума. Даже цианистый пистолет (игла плюс сжатый воздух вместо пороха) надо сначала достать, а уж потом выстрелить. За это время вполне можно поднять тревогу и переполошить всех в округе. А вот работнику Биоконтроля ничего не стоит беспрепятственно пройти мимо склоненных часовых — скажем, в глубокой задумчивости, и свернуть их цыплячьи шеи в одну секунду. Видимо там (где?) посчитали эту способность Кемула подходящей к данному случаю и послали именно его, а не кого-нибудь с менее приметной внешностью.

— Но я так и не понял, как ты попал сюда, — настаивал Флэндри.

— Приземлился, как и все, у ангара. Тамошнему служащему сказал, что Кемул издалека, из Пегунунганга Градъюганга, по неотложному делу и что, возможно, отправится обратно через несколько минут. Прошел в здание, зажал одного в угол, выбил из него все насчет тебя, потом выкинул через окно в кусты. Там попадались разные в хитонах, приветствовали Кемула, да только он всем говорил, что шибко занят.

Флэндри присвистнул. Ну и дела! Где еще можно было бы совершить такой подвиг, кроме как на Юнан Бизар? Этот факт — враг в цитадели, а его даже не удосуживаются допросить! — демонстрирует полную беспомощность системы правления Биоконтроля. Конечно, можно было бы возразить, что на Юнан Бизар никому и не снилось, что такой дерзкий налет может кому-то прийти в голову, но все равно…

Но все равно. Он играл сейчас в фантастическую игру, в которой шансы на выигрыш стремительно падали с каждой просроченной секундой.

— Мы скоро совершенно изнасилуем этот несчастный Пегунунганг Градъюганг. — Флэндри смахнул пылинки со своего нового облачения. — Оружие имеется?

— А как же. Вот. — Из-под хитона Кемула появились антикварный револьвер, сродни пушке Прадъюнга (интересно, какой век?) и бластер.

— Спрячь. Стрелять не придется.

— О, разумеется. Ты не поверишь, как немного надо такой робкой овечке, как я. Пошли.

Коридор был пуст. Они шли по нему не спеша, со стороны можно было подумать, что два почтенных гражданина ведут неспешную доверительную беседу. На перекрестке с другим коридором им попался навстречу техник Биоконтроля, который в крайнем изумлении согнулся в поклоне. Техник двинулся дальше по своим делам, а Флэндри подумал: кто знает, что тот решит, случись ему пройти мимо комнаты Флэндри и не увидеть перед ней охраны?

Коридор выходил в большую общую комнату отдыха. Между столбами и позолоченными щитами курили, читали, смотрели видеотанцы человек двенадцать служащих из Биоконтроля. Флэндри и Кемул пересекали помещение по направлению к главному выходу, когда один из них среднего возраста с эмблемой Контроля за Чистотой на хитоне пересек им путь.

— Прошу прощения, коллега, — поклонился он, — я никогда ранее не имел удовольствия встречать вас. Думал, что знаю всех посвященных. — Он с нескрываемым интересом уставился на Кемула. Должно быть, скучная у них работенка, подумал Флэндри, что так бросаются на новичков. — И я совершенно не представлял, что среди нас присутствует такой выдающийся гражданин, — это относилось уже к Флэндри.

Флэндри низко склонил голову под прикрытие спасительного пера. Из-за столика с шахматной доской на них с любопытством уставились двое, сидевшие нога на ногу.

— Амети Наманг. Я только что из-за океана Тинджилского, — прорычал Кемул, представляясь. — Мы прилетели сюда с Владельцем Тасиком. Я провел там годы. На специальной службе.

— Э-э… Но ваш акцент… И ваше лицо я бы обязательно запомнил…

В этот самый момент Флэндри скользнул за необъятного Кемула, так что пропал из поля зрения назойливого типа, и задыхающимся театрально-трагическим шепотом, но, впрочем, достаточно громко, воскликнул:

— Умоляю вас, прекратите! Как вы можете говорить о пустяках, когда человек при смерти в результате аварии?! — Он взял компаньона за локоть. — Пойдемте же. Не будем испытывать терпение туана Банданга!

Их провожали пристальными взглядами, которые стрелами впивались в спины.

Дождь лил немилосердно, стекая потоками с крыши веранды. Неясно светили фонари вдоль тропинок; их явно не хватало для такой погоды. Странно, можно подумать, здесь первый раз так темно и так льет!.. За ними медленно закрывались двери.

— Через тридцать секунд этот парень либо пожмет плечами и плюнет, либо начнет сопоставлять факты. Бежим! — Но только они спустились по лестнице…

— Проклятье! Ты забыл захватить плащи! На кого мы станем похожи — на пару мокрых крыс?! И ты думаешь, что нас в таком виде посадят в твой самолет?

— С бластером нас посадят куда мы пожелаем, — процедил Кемул. — И не паникуй. Тебе по меньшей мере предоставлена возможность умереть достойно. Она была куплена для тебя с риском для двух жизней.

— Двух?..

— Все это не идея Кемула. И даже не его желание.

Флэндри замолк. Дождь лил по лицу, одежда промокла насквозь. Его не оставляло ощущение, будто он бежал по какому-то замкнутому петлей транспортеру, оставаясь все время на одном месте. Раз! Флэндри перескакивает через изгородь. Два! Флэндри огибает фонарь. Раз! (Изгородь) Два! (Фонарь) Раз! Два!.. Где-то над джунглями громыхнул гром.

И внезапно возник мерцающий бетон. Сад кончился. Через поле — длинный полукруглый ангар.

— Вот здесь все и приземляются, — прохрипел Кемул. Он шел сейчас к дверям служебного помещения. На порог выскочил служащий в юбке и задрал голову на Кемула.

— Где моя машина? — грозно рявкнул тот.

— Как, уже? Так скоро, туан? Вы только-только…

— Я тебе разве не сказал, что скоро вернусь? А ты, подлец, уже затолкал ее в ангар? Болван! — Кемул толкнул его рукой. Служащий упал, но тут же поспешно поднялся на ноги и кинулся к дверям ангара.

И вдруг раздался протяжный свист. Он был прекрасно слышен, несмотря на шум ливня. Флэндри оглянулся. Окна Главного Биоконтроля, нависшего горой над беседками и фонтанами сада, горели глазами хищника. Служащий встал, разинув рот.

— Ну ты, давай пошевеливайся! — гаркнул Кемул.

— Да, туан. Конечно, туан. — Откинул щеколду, дверь отъехала в сторону. — Но что произошло?

«Я не знаю, — думал Флэндри. — Может быть, обнаружилось мое отсутствие. Или кто-нибудь наткнулся на мертвого охранника. Или наш друг в комнате отдыха проявил похвальную любознательность. Или еще что-нибудь. Не все ли равно? Итог один и тот же».

Он опустил руку в карман на холодную рукоять револьвера. Зажегся свет. Внутри было полно машин, принадлежавших веек, кто нес здесь службу. Интендант беспомощно оглядывался, прислушиваясь к свисткам, топоту ног и крикам.

— Э-э, туан, давайте посмотрим, которая из этих ваша. Я точно не помню… Не могу…

Четверо или пятеро охранников выскочили из сада на освещенное поле.

— Давай в машину, — хлопнул Кемула по спине Флэндри, вытаскивая револьвер и отходя под прикрытие двери. Интендант разинул рот. Он пискнул и попытался бежать, но кулак Кемула, пришедшийся ему в самое основание черепа, заставил его пролететь на несколько метров через арку, удариться о бетон, юзом проехать по полю и наконец успокоиться навечно.

— В этом не было необходимости, — сказал Флэндри с неприятным чувством. Вот уж точно, всегда больше всех страдают невиновные.

Бандит был уже среди машин, а отряд охранников перешел на бег. Сколько шагов сделал Флэндри, отступая в глубь ангара, столько раз он нажимал на курок. Один из охранников закрутился, на месте, грохнулся на спину и теперь пытался встать. По его груди расползалось багровое пятно. Остальные рассыпались по полю. Они кричали, призывая на помощь.

Флэндри кинул взгляд в другую сторону: и там, на противоположной стороне летного поля, уже замелькали фигурки охранников. Сквозь треск ломавшихся веток под ногами, сквозь вой ветра и шум дождя пробивались отрывистые команды Вароу:

— Ангар окружить. Отрядам четыре, пять, шесть — штурмовать вход. Отрядам семь, восемь, девять — стрелять по всем машинам из ангара. — Видимо, он говорил в мегафон, но Флэндри слышался голос разгневанного бога.

Чей-то дурацкий самолет блокировал путь машине Кемула. Кемул яростно ревел, откатывая его в сторону. Как только три отряда штурмовиков побежали по бетонированному полю, Флэндри услышал:

— Живо в машину!

Терранин выпустил еще дюжину пуль в приближавшееся войско, изогнулся и прыгнул. Кемул уже сидел над включенными приборами, заводя мотор. Он оставил дверь в отсек пилотов открытой. Флэндри успел занести одну ногу, как машина пошла. Они сбили охранников, прорвавшихся внутрь ангара.

Кто-то пронзительно закричал. Отвратительно хрустнули кости. Один ухитрился ухватить Флэндри за болтавшуюся в воздухе ногу и повиснуть на ней. Флэндри чуть не слетел вниз. Он выстрелил, но промахнулся. Попытался еще раз и понял, что оружие заклинило. Он швырнул бесполезный теперь револьвер в искаженное гримасой лицо под ним. Машина перешла на антигравитационный режим и оторвалась от земли. Флэндри висел, цепляясь за дверцу, используя две руки и одну ногу. Он попытался слягнуть пиявку, но враг продолжал висеть, испуская истошные вопли. Тогда, собрав все силы, он поднял ногу почти строго перпендикулярно линии отвеса и рывком опустил, пытаясь размозжить охранника о корпус.

Тот сорвался вниз со стометровой высоты. Флэндри ввалился в кабину.

— Через шестьдесят секунд они поднимут перехватчик, — выпалил он, хватая ртом воздух. — Дай мне штурвал!

Глаза Кемула налились Кровью.

— Ты в этом что-нибудь понимаешь?!

— Побольше, чем любой бандит! Давай, вылезай! Ты что, хочешь, чтобы нас сбили?!

Глаза их встретились. Взгляд Кемула был ужасен.

И тут случилось следующее. Хвостовая часть самолета была отделена панелью от кабины пилотов. Хоть это был допотопный и маломощный самолет, по сравнению с тем, на котором летел Флэндри первый раз с Вароу, он принадлежал, несомненно, богатому человеку. Внезапно эта панель сдвинулась в сторону и в кабину пилотов просунулась голова Луанг:

— Отдан ему штурвал, Кемул. Быстрее.

Кемул страшно выругался, но сдался. Флэндри упал в кресло.

— Навряд ли у этой телеги имеется компенсатор ускорения, — сказал он. — А посему отправляйтесь в хвост и пристегнитесь покрепче.

Мгновение он изучал приборную доску. Самолет был необычной конструкции, старомодный, купленный, без сомнения, у торговцев с Бетельгейзе. Но Флэндри успел за свою жизнь перевидать много всяких гораздо менее понятных моделей, да и опасность была столь велика, что он за секунды идентифицировал все приборы.

Машина летела в темноте. Дождь хлестал по лобовому стеклу. Слева — вспышка молнии. Флэндри включил радар в поисках погони и сделал спираль. Под ним мигал огнями Главный Биоконтроль. Датчик запищал и зарегистрировал цель, двигавшуюся на перехват. Автомат попытался изменить курс, Флэндри выдернул его из питания и стал набирать высоту.

Самолет Флэндри чертил в небе тонкую прямую линию в направлении центра шторма. На этой средневековой галере радар не сообщал пилоту, что творится сзади, но, несомненно, его догоняли. Что-то протяжно свистело. Вот черт! Он забыл закрыть дверь кабины! Когда он потянулся к ручке, на лицо упало несколько капель. У них был вкус ветра.

Все выше и выше. Вот уже вспышки молний освещают всю небесную механику: кучевые облака под небом разверзаются у основания водопадами.

Корпус вибрировал от воздушных толчков, вихрей и ям. Электроника, как безумная, периодически зашкаливала приборы. Гром гремел уже в самой кабине.

Набрав максимальную скорость, Флэндри временно отключил двигатели, совершил U-образный поворот на 180 градусов в горизонтальной плоскости и ринулся в обратном направлении, выжимая из машины все, что она могла дать. Потом, сбросив скорость, пошел вниз.

Он увидел темный, похожий на акулу силуэт примерно в километре от себя, скользящий в небе с двойной по сравнению с Флэндри скоростью. Расстояние стремительно сокращалось. Перехватчик рос на глазах. Несколько секунд оставалось для принятия решения. И произошло то, на что рассчитывал Флэндри. В самый последний момент пилот не выдержал и круто вильнул вбок. Флэндри проскочил всего в метре от его фюзеляжа.

Вопрос о том, как и сколько времени пилот должен жать на тормоза, решается инстинктивно. При такой перегрузке он сам чуть не вылетел через лобовое стекло, а корпус машины едва не развалился на куски. И все же — вот что значит опыт! — самолет завис точнехонько над кронами деревьев при нулевой скорости. Флэндри немедленно лег на горизонтальный курс, пронося шасси в расстоянии сантиметров от макушек деревьев и умело уворачиваясь от особенно высоких. Он нырнул в эпицентр шторма и увидел, как молния расщепила одно такое дерево пополам в десяти метрах от него. Тот, кто не прошел тренировок в космосе, никогда не смог или не осмелился бы совершать виражи с такой лихостью и скоростью. А что же перехватчик?.. Он болтался где-то наверху в полной беспомощности, потеряв и курс, и цель, и скорость и упустив из виду противника.

Флэндри вышел из полосы дождя и, только оказавшись в пятидесяти километрах от Главного Биоконтроля, рискнул высунуться, приподнявшись над землей и прозондировав радаром небо. Небо было чисто. Только тропические звезды в фиалковом тумане да свист рассекаемого ветра.

— Вот мы и смылись, — пропел он.

Вновь набрал высоту и только теперь оглянулся назад, в хвост самолета. Большое тело Кемула обвисло в кресле.

— Ты, идиот! Ты мог нас всех расплющить! — задыхался здоровяк.

Луанг отстегнула ремень и долго доставала непослушными пальцами сигарету.

— Я думаю, Доминик знал, что делал, — ответила она. Флэндри заблокировал рычаги управления и вышел в салон, разминая мускулы.

— Я того же мнения, — сказал он и плюхнулся в соседнее с Луанг кресло. — Привет.

Она долго не отрываясь смотрела на него. Ее глаза и волосы мерцали в полутьме салона. Синяки в том месте, где проходил ремень безопасности. Должно быть, от его маневров. А она все смотрела, смотрела… Так что ему даже стало неловко, и он воткнул сигарету в рот, чтобы хоть что-то сделать.

— Теперь ты поведешь, Кемул, — сказала она.

Бандит недовольно хрюкнул, но встал и отправился в кабину.

— Куда летим? — спросил Флэндри.

— В Ранау. — Она наконец оторвала от него взгляд и затянулась. — На родину Дъюанды.

— Ага. Я догадываюсь, что там у вас произошло. Но все равно расскажи.

— Когда ты дал деру из гостиницы, эти слабоумные охранники рванули за тобой, оставив нас одних, — рассказывала она монотонным голосом, как вызубренный урок. — Все время, пока шла драка, Дъюанда был за дверью. Вошел только после того, как мы остались одни. Весьма разумно с его стороны. Никто его не заметил. Он нас и освободил.

— Неудивительно, что Вароу презирает их, — сказал Флэндри. — Представляю их рожи, когда они вернулись и нашли птичник пустым. Хотя, признаю, он так хладнокровно реагировал на мои расспросы, что я подумал, вы и вправду у него в руках. Ладно, давай дальше. Что случилось потом?

— Ну, мы, конечно, не стали их дожидаться. Кемул угнал чей-то самолет. Дъюанда умолял нас спасти тебя, на что Кемул только смеялся. Мне, кстати, это предложение тоже поначалу показалось безумным. Знаешь, как ужасно быть вне закона и жить на таблетки, которые сумеешь достать только из-под полы! К тому же три человека против хозяев планеты?

— Однако все-таки ты открыла по ним огонь? — Флэндри так близко от ее уха прошептал эти слова, что коснулся губами кожи. — Всегда буду твоим должником.

Не меняя позы, она отрешенно смотрела прямо перед собой, выговаривая слова на манер робота:

— Прежде всего ты должен благодарить Дъюанду. Ты спас его, он тебя. Он утверждал, что не один, что таких, как он, много. Что там помогут, если появится надежда избавиться От Биоконтроля. И вот… Мы добрались до Ранау. Я разговаривала с отцом мальчика, он предоставил нам самолет, снабдил этим маскарадным костюмом и кое-какой информацией. Они составили план. Теперь мы возвращаемся. Посмотрим, что можно сделать.

На этот раз Флэндри серьезно посмотрел на нее:

— Но ведь это ты приняла окончательное решение? Она пошевелилась в кресле.

— Ну и что из этого? — не вполне уверенно сказала она.

— Вот это я и хотел бы знать. Ведь не из простого чувства самосохранения ты пошла на это. Наоборот, ты сильно рисковала. Ведь что было? Ты имела выход на черный рынок к таблеткам. Ты могла бы заниматься этим и дальше. Вароу, выудив все из меня, понял бы, что ты никакой угрозы не представляешь, и просто забыл бы о тебе. Даже больше того: с помощью какого-нибудь влиятельного мужика ты могла бы потребовать официальных извинений, притворившись обиженной. Поэтому, если мы собираемся работать вместе, я хочу знать мотивы: почему ты рискнула всем, чтобы меня спасти?

Она раздавила окурок.

— Вовсе не из-за твоих бредовых идей! — огрызнулась она. Плевать я хотела на сто миллионов дураков. Мне лишь надо было… Чтобы тебя спасти, мне нужна была помощь. А помощь была только в Ранау. А те помогли бы только в том случае, если это им будет сулить революцию. Вот и все.

Кемул расправил огромные плечи и повернулся к ним:

— Если ты не прекратишь подкалывать ее, терранин, то Кемул скормит тебе твои собственные кишки!

— Закрой панель, — приказала она.

Гигант отвернулся, вздохнул и задвинул панель.

Ветер затих. Флэндри выключил свет и увидел в иллюминаторе яркие близкие звёзды. Стоит лишь протянуть руку — и наберешь горсть…

— Больше на всякие дурацкие вопросы я отвечать не собираюсь, — сказала она. — Тебе недостаточно, что ты на свободе?

Но ее вопрос так и остался без ответа. Ибо Флэндри прижал ее к себе, а в таком положении разговаривать оказалось крайне неудобно.

В доброй тысяче километров на северо-восток от Компонг Тимура, на самом краю континента, находилось местечко под названием Ранау. Болота, горы, отсутствие регулярной навигации по рекам, а также некоторая холодность населения по отношению к чужеземцам — все это привело в конечном счете к тому, что Ранау не пользовался популярностью ни у коммерсантов, ни у туристов. Может, раз в год и заедет кто-нибудь, но не чаще. Воздушное сообщение с Ранау не было налажено. Когда Флэндри приземлился, было еще темно. Несколько бесстрастных мужчин с флюоресцирующими шарами вместо фонарей встретили их в порту. Он был сражен, узнав, что до ближайшего поселка шагать по бездорожью километров десять.

— Мы не прокладываем дорог среди Деревьев, — сказал Тембеси, отец Дъюанда. — В этом все дело.

Рассвело, а они все еще шли. Но в ландшафте, угадывающемся в свете раннего утра, Флэндри обнаружил новый повод наслаждаться чудесами жизни.

Почва была низкая, сырая, верхний слой составлял мягкий ярко-зеленый торф, похожий на мох. На нем миллионами капелек сверкала роса. Туман клубился и перетекал из одной ложбины в другую, редея с каждой секундой по мере того, как поднималось солнце. Сырость заполняла рот и нос. Он шел, высоко поднимая ноги, почти бесшумно, через пружинящую поросль. Молчаливые люди, шедшие рядом в тумане, как призраки, не могли избавить от навязчивого ощущения, что он спит.

Перед ним, вырвавшиеся из тумана в яркое небо, встали Деревья Ранау.

Их было, наверное, больше тысячи, но Флэндри мог видеть лишь несколько одновременно. Они росли очень далеко друг от друга, между стволами не меньше километра. А еще они были очень большие.

Когда Дъюанда говорил об этих деревьях, что они достигают двухсот метров в высоту и живут около десяти тысяч терранских дет, Флэндри представлял себе нечто вроде секвойи, знакомой ему по Терре. Но Юнан Бизар — не Терра. Великие Деревья оказались в несколько раз толще; просто невероятно, что могли существовать такие горы органического происхождения с корнями вместо подножий. Метров на пятьдесят ствол был голый, потом начинал разветвляться, вначале толстыми, потом все более тонкими ветвями. Самые тонкие и высокие веточки были под стать терранскому дубу, самые низкие сами могли сойти за лес. Количество пятиконечных листьев, каждый из которых имел зеркальную поверхность снизу, превосходило, казалось, число видимых звезд. Даже если учесть меньшую силу тяжести на Юнан Бизар, трудно было сказать, как могли удерживаться в воздухе такие огромные стволы. Вероятно, это объяснялось тем, что на не уступающий по прочности металлу ствол наращивалась наилегчайшая порода, вроде терранской бальзы, с грубой серой корой. Слабый ветерок, привычный для этих мест, шевелил верхние листья, и они отражали зеркальной изнанкой солнечный свет далеко вниз, на нижнюю листву, не давая ей зачахнуть в тени.

Но Флэндри было не до попыток объяснить увиденное. Он просто застыл на месте. Деревья закрывали собою все небо, солнечный свет мигал, дрожал, переливался в кронах, подобно пламени. Остальные, поняв состояние Флэндри, тоже остановились, поджидая его. Все молчали.

Терранин обрел наконец дар речи, когда они снова тронулись в путь.

— Ваши люди в основном арендаторы? Редкий случай здесь, как я понимаю?

Тембеси — большой, с будто из камня высеченным непреклонным лицом, — ответил не спеша:

— Не совсем понимаю, какой смысл вы вкладываете в эти слова. С самого начала колонизации стало ясно, что свободный фермер здесь обречен. Большие наделы не могли себя окупить, а с маленьких участков все шло на собственный прокорм, на продажу не оставалось ничего. Плюс ко всему — много денег уходило на противоядие, чтобы думать о какой-либо модернизации. Один неудачный год — и вы вынуждены продать часть земли богачу, владельцу плантаций, только чтобы просто оплатить пилюли. Ферма становилась совсем крохотной, она уже не способна была прокормить, владелец залезал в долги, и если он в конце концов не попадал в рабство, это могло считаться удачей.

Наши предки, крестьяне, предвидели подобную участь — утрату земли. Они все распродали и перебрались сюда, где еще были условия для свободной и независимой жизни. Место было к тому времени необжитое — это во-первых; нужна была наличность для приобретения разного инвентаря и таблеток. Во-вторых, земля здесь была слишком скудной, чтобы на нее могли польститься богачи, которые всегда найдут повод вытеснить слабых. В-третьих, привлекала удалённость от коррупции, от грязи городов, от невежества и нищеты деревень. В-четвертых, возникла взаимовыручка, которая не дала бы распасться новой общине. Все это мы нашли здесь, среди Деревьев.

К этому моменту они вышли из леса и входили в Священную Рощу. Было вовсе не темно, как ожидал Флэндри, когда они вступили под сень первого гиганта. Сама крыша из листьев служила источником света: листья мерцали, сверкали, вспыхивали, рассыпая солнечные зайчики по всему пространству. Маленькие зверушки сновали вокруг огромного корня, выпиравшего из земли серой стеной чего-то, напоминающего мох. Язычками огня тут и там сверкали в листве золотистые кетжил. Они пели, и их щебет сливался с вечным неумолчным шелестом, словно исходящий из далекого водопада, звуки которого разносились далеко в тишине и покое. Находясь рядом с Деревом, трудно было составить представление о его высоте. Слишком оно было огромно. Его нужно было просто принять как данность, оно как бы заслоняло собой полмира. Глядя вперед, на зеленые лужайки, казалось, что стоишь под сводом шепчущихся солнц, поддерживаемым парящими колоннами. И по ковру этих лужаек кто-то щедрой рукой рассыпал мириады белых цветков.

Дъюанда оторвал полный благоговения взгляд от Флэндри и краснея признался:

— Отец, я стыжусь, что хотел изменить все это.

— Ты хотел этого не со зла, — сказал Тембеси. — Ты был слишком молод, чтобы понять простую истину: трехсотлетние традиции обладают большей мудростью, чем любой человек. — Он слегка склонил голову, обернувшись к терранину: — Не могу выразить, как я признателен вам за спасение моего сына.

— А, пустяки, — пробормотал Флэндри. — Вы ведь тоже помогли мне.

— Но не бескорыстно. Вот видишь, Дъюанда, твои старейшины совсем не похожи на дряхлых стариков, как ты полагал. Мы тоже мечтаем изменить жизнь Деревьев, и даже больше, чем ты представлял себе.

— Значит, придут терране! — возбужденно воскликнул мальчик.

— Ну, не совсем так… — задумчиво произнес Флэндри.

Он оглядел остальных. Пылкий Дъюанда, твердый Тембеси, простоватый Кемул, загадочная Луанг, держащая его за руку… Он верил, что может положиться на них. Но ничего не знал о других, стоявших поодаль.

— Не стоит говорить сейчас обо всем. Может статься, у Биоконтроля есть здесь уши.

— Об этом мы позаботились, — сказал Тембеси. — Все, кого вы здесь сейчас видите, — с моего родного Дерева, из моего клана, если угодно, потому что каждое Дерево — это единокровная родня. Мы рассуждали на тему о свободе достаточно долго. Большинству из них можно доверять. Не исключены, разумеется, робость, предательство или неосторожность с чьей-либо стороны, но таких людей не много.

— Достаточно одного, — хмыкнул Кемул.

— Как может произойти утечка информации? — продолжал Тембеси. — Следующий регулярный торговый рейс — через несколько недель. Я уже позаботился, чтобы ни один караван до этого не отправился отсюда. Наши самолеты охраняются. Идти пешком — это тридцать дней до ближайшего центра. Невозможно.

— При условии, что кому-нибудь не выдали в распределителе таблеток авансом — под благовидным предлогом, разумеется, — сказал Флэндри. — Хотя постойте! Ведь у распределителя есть радиосвязь с Биоконтролем!

Тембеси мрачно усмехнулся:

— Потому и случаются тут у нас иногда странные вещи с непопулярными служащими распределителя: то один сорвется случайно с ветки, то другого дикий зверь загрызет, да так, что не найти останков… Но все это ерунда. Сейчас в распределителе работает мой племянник, тоже член нашей организации.

Флэндри кивнул, нисколько не удивившись. Даже самые злодейские правительства вынуждены иметь в своих рядах определенный процент достойных граждан, которые при первом удобном случае становятся ярыми врагами системы.

— Ну что ж, значит, пока мы в безопасности, — заключил он. — Вароу с ног собьется, разыскивая меня. Сюда они сунутся в последнюю очередь.

— И вы освободите наш народ! — в новом приливе энтузиазма вскричал Дъюанда.

Флэндри предпочел бы менее мелодраматичный призыв, но, не желая огорчать юношу, он ничего не сказал на это и обратился к Тембеси:

— Я вижу, вам здесь не так уж и плохо. Причем вы чрезвычайно консервативны. Вы отдаете себе отчет, как изменится ваша жизнь, если Юнан Бизар войдет в межгалактическое сообщество? Вы готовы к этому? Стоит ли все рушить только во имя победы над Биоконтролем?

— Вот и я неоднократно спрашивала его об этом, — сказала Луанг. — Безрезультатно. Он для себя уже все решил,

— Стоит, — ответил Тембеси. — Да, мы независимы, но какой ценой нам дается эта независимость! Мы не можем позволить себе иметь столько детей, сколько хотим. Если их будет слишком много, Дерево не прокормит. Мы не можем купить новые вещи. О путешествиях и говорить не приходится. У нас есть выбор занятий, однако очень скудный. Мы можем говорить, что думаем. Но говорить особенно не о чем. И потом, эти пилюли, пилюли, пилюли! Сколько на них уходит денег! Мы боимся, что богачи пронюхают про нашу страну и отнимут ее у нас. А наши сыновья смотрят на звезды, мучаются вопросом, что там и кто там, не получают ответа, стареют и умирают, так ничего и не узнав.

Флэндри опять кивнул. Еще одно обычное явление: революции совершаются не рабами или голодающим пролетариатом, а людьми более или менее свободными, способными оценить, что они имеют и что получат в результате.

— Мне кажется, что восстание или мятеж сами по себе не принесут успеха, если только вся планета не поддержит нас. Нужно продумать это.

Лица окружающих напряглись. Тембеси сказал за всех:

— Мы не хотим умереть бесцельно. Мы обсуждали эту тему и раньше и пришли к решению. Мечта отцов — наша воля. Если люди Дерева должны пойти на риск — они пойдут. Если мы проиграем, то не станем дожидаться казни. Мы возьмем детей на руки и бросимся вниз с самой высокой ветки. Тогда Дерево примет нас к себе и мы станем его листьями, освещаемыми солнцем.

Хотя было совсем не холодно, Флэндри пробрал озноб. К этому времени они подошли к стволу одного Дерева. Тембеси остановился.

— Это дерево мы называем Дерево Где Гнездо Кетжил, — сказал он. — Моя родина. Добро пожаловать, освободитель.

Флэндри взглянул на убегавшие в вышину пластиковые ступеньки, врезанные в кору дерева. С интервалами располагались площадки для отдыха, увитые декоративным плющом. Лестница поднималась так высоко, что терялась из виду. Вздохнув, он стал подниматься вслед за проводником.

Дойдя до нижней ветки, Флэндри увидел, что это была широкая извилистая дорога, забиравшая вверх. Никаких перил. С головокружительной высоты он видел под собой землю. Ему стало не по себе. Несмолкаемый шелест, который он слышал и раньше, окружал его теперь со всех сторон — громкий и отчетливый в зеленом море с несметным количеством крохотных огоньков отраженного солнца. На ответвлениях ветки стояли строения с красивыми куполами, часто полуцилиндрами, иногда их поддерживали тонкие гибкие подпорки. Это были дома. Вокруг в изобилии росли травы-сорняки, похожие на тростник; их, по-видимому, использовали в качестве строительного материала; глубокие их корни уходили в кору Дерева. Вместо дверей хлопали на ветру соломенные шторы. Внимание Флэндри привлекло странное остроконечное сооружение в цветущем дерне.

— А это что? — спросил он.

— Часовня. Там боги. Глубоко в дереве проходит туннель, в него из часовни спускается юноша, когда приходит срок стать мужчиной. Он там остается всю ночь. Больше сказать не могу, — благоговейным шепотом, почти заглушаемым шумом листвы, произнес Дъюанда.

— Остальные постройки — склады, заводы и прочее, — сказал Тембеси с очевидным желанием сменить тему разговора. — Пойдемте выше, туда, где живут люди.

Чем выше они поднимались, тем светлее и просторнее становилось. Здания уже были поменьше, весело разукрашенные. Они также группировались кучками на разветвлениях веток, и лишь немногие прикреплялись к главному стволу. Босые жители непринужденно ходили по тонким и качавшимся под их ногами участкам «земли», совершенно так же, как если бы это и вправду была земля. Только маленьких детей вели на поводке или ограничивали им пространство плетеными загончиками. Это племя внешне ничем не отличалось от знакомых уже Флэндри, разве что узором разноцветных одежд. Хлопоты по дому женщин, незамысловатая кухонная утварь, которые удалось заметить Флэндри через распахнутые «двери» — все было то же самое. Но отличие все-таки имелось. Тонкое, но вместе с тем очень важное — дружелюбие. Они не пялились на чужаков, как другие, пихаясь локтями и вытаращив глаза. Оно проявлялось в любезности, с которой они пропускали незнакомца в наиболее узких и стесненных проходах, а также в их мягкой, неспешной речи. Отличие наблюдалось и в отношении к лидерам типа Тембеси — оно было уважительным, но не подобострастным; в смехе, который звучал чаще и совсем не так фальшиво, как везде в других местах; в серенаде, которую парень пел девушке, аккомпанируя себе на старой японской гитаре и небрежно болтая ногами над бездной, где гулял ветер.

— Тут масса овощей, — заметил Флэндри. — Но где же, собственно… поля, Дъюанда?

— Выше. Еще несколько веток, и вы увидите их, капитан. Флэндри застонал.

Тем не менее стоило подняться, хотя бы для того, чтобы увидеть бороды лишая, свисавшие с сучков и совсем не похожие на испанский мох. Группы людей — сельскохозяйственных рабочих — в опасной близости к краю пропасти, казалось, не обращая на это никакого внимания, с помощью крючков и сетей, собирали урожай. У Флэндри все замирало внутри, когда он наблюдал за их работой. Все собранное отправлялось вниз, в какой-то сарай, где обрабатывалось антипиретическим составом (видимо, не одна болезнь существует на Юнан Бизар!), и после этого частично превращалось в наличность.

Имелись здесь также другие источники пищи и соответственно доходов. Целые виды деревьев и кустов произрастали на Дереве. Мутации и селекция сделали их полезными для человека. Неслась одомашненная птица. По-видимому, часть веток болела — их подрезали и обрабатывали — отсюда лесоматериал и пластик. Черви и насекомые в порах коры служили источником протеина. Хотя, конечно, ловить рыбу и заниматься охотой предпочитали внизу, на земле.

Теперь стало понятно, почему на всей планете уцелел только этот бастион гигантов. Вид вымирал от сотен форм паразитов, которые успевали возникнуть быстрее, чем развивались защитные свойства Деревьев. Но человек, создав некую форму симбиоза, поддерживал еще как-то оставшееся. Вот вам редкий пример, когда человек помогал природе. Хотя Флэндри и не был любителем деревенской жизни, ему понравился этот уголок мира.

Ближе к самому верху, где ветки были совсем тонкие и редкие, а ствол качался, Тембеси остановился на деревянной площадке перед тростниковой хижиной, увитой красным плющом.

— Это место для молодоженов, которым надо побыть одним первое время, — сказал он. — Вы и ваша жена, я надеюсь, не откажетесь поселиться здесь на все время визита в наш клан; это большая честь для всех нас.

— Жена?! — поперхнулся Флэндри. Луанг еле удерживалась от смеха.

Да… Ничего удивительного. Для солидных граждан семейные отношения должны быть достойными. Не стоит их разочаровывать.

— Благодарю вас, — поклонился он. — Вы не проводите нас? Тембеси улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Вы устали и хотите отдохнуть, капитан. Там есть все необходимое, включая еду и питье. Мы еще успеем вам наскучить официальными чествованиями. Но что, если я приглашу вас к себе на ужин через час после заката? Любой человек проводит вас ко мне.

— И мы узнаем ваши планы! — выкрикнул Дъюанда. Тембеси оставался спокоен, но ту же мысль можно было прочесть в блеске его глаз.

— Если капитан пожелает. Он поклонился:

— Отдыхайте. А вас, друг Кемул, я приглашаю к себе.

Бандит беспомощно озирался.

— А почему не здесь? — спросил он озадаченно.

— Здесь только одна комната.

Кемул постоял сгорбившись, широко расставив ноги и опустив руки-плети. Он замотал головой, как ужаленный, будто готовясь к атаке.

— Луанг, — сказал он, — зачем мы связались с терранином?

— Я думала, это будет интересно, — пожала она плечами. — Иди, Кемул.

Еще какой-то момент он чего-то выжидал, потом зашаркал к краю площадки и стал опускаться.

Они вошли в хижину, обставленную весело и со вкусом. Пол забавно качался, а шелест листвы делал ее похожей на каюту.

— О, силы космоса, как же я буду сейчас спать! — воскликнул он.

— Ты не голоден? — спросила Луанг. Она подошла к электрической жаровне у плиты. — Могу приготовить тебе ужин. — И добавила, зардевшись: — Жены должны уметь готовить.

— Подозреваю, что повар ты никудышный по сравнению со мной, — рассмеялся он и отправился мыться. Воды было в изобилии, должно быть, ее гнал сюда из цистерны с тридцатиметровой глубины насос. Удивительно, была даже горячая вода; Дъюанда упоминал как-то о первых источниках питания в виде солнечных батарей. Флэндри скинул грязную одежду, причесался, рухнул в постель — и провалился в сон.

Его трясли за плечо.

— Вставай! Мы опоздаем на ужин!

Зевнув, он натянул приготовленную юбку. Черт с этими условностями. В конце концов, она одета тоже не по всем правилам этикета. Только цветок воткнула в волосы. Они вышли на площадку.

И тут же застыли, прислушиваясь и приглядываясь. Над ними было не так уж много ветвей. Теперь сквозь ветви в темном небе мерцали ранние звезды. А внизу, слева и справа, пенилось море листвы. Как будто стоишь над озером и слушаешь плеск его волн. Ниже светились флюоресцирующие фонарики. Сотни их украшали соседнее дерево, проступавшее темной массой впереди. И все. Остальное заполняла ночь.

Луанг скользнула к нему. Он чувствовал ее шелковистое плечо.

— Дай курнуть, — попросила она. — У меня все кончились.

— Боюсь, и у меня.

— Вот черт! — выругалась она в сердцах.

— Очень хочешь?

— Да… Не нравится мне здесь. — Почему? По-моему, здесь просто здорово.

— Много неба. Мало людей. Совсем не привыкла к такому. Не мой стиль. Боги! И зачем я связалась с тобой! Зачем заставила Кемула перейти тебе дорогу?!

— Жалеешь?..

— А?.. Нет. Думаю, что нет. В некотором смысле. Доминик, — она отыскала его руку. Жаль, он не видел ее лица. — Доминик, ты знаешь, что делать? У тебя есть надежда?

— Вообще говоря, — сказал он, — да.

— Ты, по-видимому, псих. Мы не можем воевать со всей планетой, даже с помощью этих обезьян. Я знаю один город, на другом конце шарика… Или взять хотя бы тот же Болотный город… Я могла бы тебя спрятать там навсегда, клянусь, я могу…

— Нет, — сказал он. — Очень любезно с твоей стороны, но я уже по уши завяз во все этом. С другой стороны, ты нам и не особенно нужна. Мы даже будем чувствовать себя свободнее… если придется смываться.

Страх, настоящий неподдельный страх впервые за все время прозвучал в ее голосе:

— Я не хочу умирать…

— Ты не умрешь. Я смоюсь ак-ку-рат-но. Никто ничего не узнает.

— Это невозможно! Все корабли под наблюдением!

— Ну, тогда меня поймают. Если хочешь, даже убьют. Последнее весьма вероятно. Но в любом случае, Луанг, ты уже вдоволь нахлебалась тут со мной и рисковать дольше нет никакого смысла. Я поговорю с Тембеси, он предоставит самолет…

— Бросить тебя?!

— Ну…

— Нет, — ответила она.

Они замолчали. Дерево дрожало и вздыхало.

— Ты должен действовать уже завтра, Доминик? — спросила она наконец.

— Скоро, — ответил он. — Не хотел бы давать время Вароу. Смышленый парень, почти как я.

— А завтра? — настаивала она.

— Ну, завтра… Завтра, пожалуй еще нет. Денька два это еще потерпит. А что?

— Тогда подожди. Скажи Тембеси, что надо отработать ряд деталей, но только без него. Давай побудем здесь одни. Эта чертова планета несколько часов подождет до своего освобождения (впрочем, что она будет с ним делать?). Или нет?

— Думаю, что да.

Флэндри не осмелился настаивать; возможно, у него и не хватило бы духу на последний шаг. Да, пожалуй, девушка была права. Еще один короткий день и одна короткая ночь? А почему бы и нет? Хоть несколько часов из дарованного ему скудного запаса — могут ведь они принадлежать исключительно ему?!

Ниас Вароу предусмотрел многое. В частности, разослал по всем распределителям совершенно секретное предписание, которое обязывало сотрудников обращать самое пристальное внимание на подозрительных личностей, схожих с прилагаемым описанием. А также прислушиваться к разговорам, касающимся беглеца, по мере возможности помогая клиентам развязывать языки. Но, несмотря на обещанную награду, шеф Охраны не верил, что птичка так просто попадется в его силки.

Когда сигнал все же поступил, он не поверил собственным ушам.

— Вы уверены?

— Да, туан, абсолютно, — отвечал молодой человек с экрана. Он был идентифицирован по отпечаткам пальцев, по секретному номеру и по имени. В былые дни банды грабителей в поисках рынка сбыта для ворованных пилюль создавали незаконные распределители. Сиак был одним из членов той банды. Теперь он был назначен в распределитель Ранау.

— Он находится в нашей общине. Все думают — что это гость из-за океана. Поэтому он разгуливает совершенно свободно.

— Как он попал к вам? Вам это известно? — спросил Вароу, соблюдая все формальности допроса.

— Да, туан. Мне сказали. Еще в Гунунг Ютар он подружился с одним молокососом из нашего клана. Мальчишка освободил каких-то уголовников, которых вы арестовали, и потом с помощью местных они задумали устроить этому типу побег из Главного Биоконтроля.

При упоминании о двух его последовательных проколах Вароу сохранил невозмутимую мину, хотя это далось ему с трудом. Он продолжал наступление:

— Откуда вы все это знаете? Сиак нервно облизнул губы:

— Этот Флэндри прямо околдовал парня. Теперь тот спит и видит во сне Терру. Через этого паренька уголовники связались с другими малыми, такими же чокнутыми и бесшабашными. Они организовались в преступную банду, поставив себе целью освободить Флэндри и помочь ему бежать с планеты. Но им, похоже, нужен был я. Тот первый парень, о котором я уже сказал, — кстати, мой родственник, — стал мне намекать на что-то, зондируя почву. Я, естественно, повел себя так, как будто готов пойти навстречу, и они, поверив, что я разделяю их взгляды, вытащили его откуда-то из джунглей, показав мне и поселив тут в одном доме. Они говорят, что он заморский торговец, что он ищет новые рынки… туан, мы должны спешить. Они что-то затевают. Не знаю что. Да и большинство заговорщиков не в курсе дела. Флэндри любит повторять: никто не сможет рассказать о том, чего не знает сам. Я лишь догадываюсь, что они располагают какими-то средствами, каким-то устройством, которое надеются подготовить в кратчайшие сроки. Вы должны поспешить.

Вароу сдержал дрожь. Он никогда не слышал о межзвездной радиосвязи, но ведь на Терре полно военных секретов! Не это ли козырная карта Флэндри? Большим усилием стоило сказать спокойно, даже мягко.

— Да, конечно.

— Но, туан, нельзя, чтобы вас там опознали! Флэндри хитер, как лиса, он всего опасается, всех подозревает, во всем видит измену. У него, должно быть, все уже готово для побега. Если что-то сорвется — он взорвет распределитель, захватит запас пилюль и исчезнет в лесах, чтобы доработать свое устройство. Мне придется сотрудничать с ним, притворившись перед вами, что меня взяли силой. Впрочем, ничего бы не изменилось, вздумай я сопротивляться, не правда ли, туан?

— Полагаю, что да. — Вароу уставился в окно, ничего не видя. — Судя по вашему сообщению, несколько вооруженных человек могли бы с легкостью его захватить. Вы можете пригласить его к себе в дом в заранее условленное время, с тем чтобы мы устроили засаду?

— Конечно! Но я бы посоветовал лучший вариант, туан. Я приведу ваших людей прямо к его дому, там они дождутся его возвращения. Ведь он работает на Дереве Сучковатых Веток, где расположен небольшой магазин электроники. Желая сойти за торговца, он ужинает в полночь у моего дяди Тембеси. Но сначала заходит домой, чтобы привести себя в порядок.

— М-м-м… Пока я не представляю себе, как в полной секретности доставить туда людей… — Вароу рассматривал карту планеты, занимавшую всю стену его офиса. — Допустим, мы приземляемся в лесах. В назначенный день, подальше от любопытных глаз… Пешком ночью доходим до распределителя. Вы сможете провести нас незаметно к нему в дом?

— Я… Думаю, что смогу, туан, если только вас не будет слишком много. Пожалуй, прямиком с ветки на ветку, в обход главного ствола… Они там слабо освещены, и в темноте по ним почти никто не ходит. Его хижина высоко на Дереве Где Гнездо Кетжил, в отдалении от всех других. Но, туан, если вас будет всего трое или четверо, боюсь, это будет опасно…

— Ха-ха, если у каждого будет бластер, это превратится в веселую игру. Вообще-то мне совсем не хочется всерьез сражаться с местными повстанцами. Чем тише мы все уладим, тем лучше. Поэтому большая часть группы захвата останется на самолете. Когда захватим Флэндри, дадим сигнал, и нас подберут. Остальные не к спеху. Не думаю, что кто-то у вас представляет серьезную опасность, кроме терранина.

— О нет! Конечно, нет, туан! — воскликнул Сиак. — Я как раз надеялся, что вы поймете это и пощадите мальчишек! Они ведь еще просто шалопаи! От них никакого вреда по большому счету!..

— Посмотрим. Соберем материалы… — сдержанно ответил Вароу. — Вы заслужили награду и повышение. Но учтите, если что-нибудь сорвется и он опять удерет из-за какой-нибудь оплошности… Вам несдобровать.

Сиак хватал ртом воздух. По его лбу струился пот.

— Хочется надеяться, что у вас было время разработать подходящий план. — Змеиная улыбка появилась на его губах. — Но парадокс в том, что у меня нет времени даже пожаловаться на отсутствие времени. — Он склонился вперед, как кошка перед норкой мышки. — Теперь изложите по порядку все детали: обстановка в вашей общине, численность людей…

Когда они подошли к вершине, в открывшемся между листвой пространстве блеснуло солнце, в его лучах тело Луанг отливало расплавленным золотом. Флэндри встал.

— Что случилось? — спросила она.

— Любуюсь тобой. — Он полной грудью вдохнул вечерний воздух — и трели кетжил в нем. Теперь птицы пели у него внутри.

Другого такого случая может не представиться, подумал он.

— Может быть, хватит?! — проворчал Кемул. — По-моему, ты слишком часто останавливаешься!

— Успокойся! — топнула ногой девушка.

Кемул уронил руку на бластер, яростно буравя взглядом капитана. — Ты и так провел с ней массу времени, — сказал он. — Еще одна такая задержка, и Кемул решит, что ты просто-напросто дрейфишь!

— Я боюсь, — сказал Флэндри просто, но вполне искренне. Пульс бился часто. Он явственно различал большую ветку, вспышки листьев вокруг и дюжину неестественно напряженных людей на ней. — Боюсь промаха.

Луанг в негодовании обернулась к бандиту:

— А ты чего рвешься в перестрелку! Твое место внизу!

По лицу бандита Флэндри понял, как сильно ранили его слова девушки. Они попали ему в сердце и что-то сломали в нем.

— Это был мой приказ, дорогая, — сказал Флэндри поспешно. — Я думал, ты знаешь. Это все из-за тебя, ведь ты сама настояла, что будешь присутствовать при стрельбе, вот я и решил подстраховаться, чтобы рядом с тобой кто-то был. А то случись что, я и не услышу.

Она надменно вскинула голову.

— По-моему, я всегда заботилась о себе сама, и…

Он прервал поток слов долгим поцелуем. Мгновение посопротивлявшись, она оттаяла.

Отпустив ее, он качнулся на пятках, ухватился за ступеньку и полез вверх со скоростью, на которую только был способен. Она провожала его глазами, пока его не скрыла листва. Дальше он поднимался в полном одиночестве; вокруг царили шорохи и невнятные бормотания таинственных пещер и гротов Дерева.

Не совсем один, успокаивал он себя. За ним шли Тембеси, Дъюанда, Сиак и другие. Предстояла охота на тигра. Вот только их мало, к тому же чего стоит их допотопное оружие по сравнению с пламенем бластеров…

Человек умирает только раз.

К несчастью.

Он еще чувствовал вкус ее губ. Поднялся на раскачивавшуюся под утренним ветром площадку. Вот и хижина, похожая на беседку из красных цветов. Он шагнул к порогу, отдернул занавеску и вошел.

Увильнув от удара дубинкой, упал на пол, перевернулся и сел.

— Тихо, — прошипел Вароу, — или я сварю твои глаза всмятку на медленном огне.

Один из охранников с дубинкой высунулся в завешанное виноградными лозами окно.

— Никого!

— Ты! — Другой пнул Флэндри ногой по ребрам. — Баба с тобой?

— Нет-нет, — терранин подобрался, прикрывая голову руками и тем временем быстро осматривая хижину. Сиак уже подробно рассказал Флэндри, что здесь произойдет — после того как оставил Вароу дожидаться в засаде, — но необходимо выяснить детали.

Обстановка была такова: двое охранников с дубинками в руках прятались у двери с бластерами в кобурах. Еще двое по обоим углам держали Флэндри на прицеле с расстояния, превышающего возможную длину его прыжка. Вароу был ближе всех, стоя в центре комнаты — маленький, ловкий, с неизменной блуждающей улыбкой на губах — одетый лишь в зеленую юбку. Бластер он зажал в руке. На брови золотом отсвечивало Клеймо.

Сейчас необходимо отвлечь их внимание. Люди Тембеси могли подняться с задней стороны хижины, использовав тайный кратчайший путь по веткам, а здесь имелось также заднее окно.

— Нет, — сказал Флэндри, — со мной никого нет. Я оставил ее в… Впрочем, это неважно. Но, черт побери, именем всех налоговых инспекторов, — как вы меня вычислили? Кто настучал?

— Вопросы буду задавать я, — произнес Вароу, доставая миниатюрную плоскую коробку с кнопкой посередине. Его большой палец уже коснулся кнопки. Сейчас он ее нажмет и передаст по рации приказ. — Девушка меня не волнует. Если она появится через несколько минут, мы прихватим ее с собой. Если же нет, ну что ж, ей придется подождать. Впрочем, совсем недолго, капитан. В джунглях отряд моих бойцов. Когда они прилетят, я оставлю их здесь присматривать за распределителем и воздушными рейсами, на случай, если ваши слабоумные заговорщики не оставили идею о налете. Она обязательно выдаст себя, или дождется, что ее обнаружат, или, удрав в джунгли, подохнет там. Жаль, конечно, расстаться с такой красоткой, но что поделаешь. Да и мне плевать, честно говоря.

Еще мгновение — и он поднесет коробку к губам. И Флэндри на чистейшем пулаойском продекламировал с чувством:

— Пилликок сел на холм Пилликок. Алло, алло!

— Что? — в недоумении воскликнул Вароу.

— Не поклоняйся ложным богам, — кричал Флэндри, — чти отца и мать своих, не лги, не прелюбодействуй, не возносись!..

Он закрутился на месте, дико хохоча, и заметил, что добился своего. Один из охранников в испуге совершил ритуальное заклинание против злых сил. Другой прошептал:

— Да он спятил, туан!

Терранин размахивал руками, как крыльями.

— Вот злой дух Флиббертигиббеет, — прокаркал он, — он выходит из могилы с вечерним звоном и возвращается туда с криком петуха, он плетет паутину, наводит порчу и плесень на хлеб, насылает косоглазие и заячью губу и вредит всем тварям на земле. — Концерт он довершил песенкой:

Трижды в осаде держал он старушку,

Но встретил лишь гнев своенравной подружки…

— Заткнись! — Вароу сунул рацию обратно в карман, подскочил к Флэндри и воткнул не знающий устали кулак тому в солнечное сплетение.

Реакция Флэндри была неожиданна: он перевернулся на спину перед шефом Охраны и резко выбросил ногу вверх, вбив ее изо всех сил ему в пах. Вароу скрючился над ним от боли и ярости, а Флэндри двумя руками схватил за запястье его руку с оружием и выбил бластер. Тот отлетел слишком далеко, чтобы им можно было воспользоваться немедленно.

Тогда он применил захват, прижав Вароу перед собой, и закричал. Интересно, хладнокровно подумал он, решатся ли они прожечь шефа насквозь, чтобы добраться до него самого?

Все четверо кинулись на выручку.

В этот момент в заднее окно просунулась винтовка, и один из охранников отлетел, упав навзничь с выбитыми мозгами. Тембеси выстрелил снова, но тут же сам превратился в факел — его опередили на мгновение. Задняя стена заволоклась дымом и затрещала. Эколог погиб, но и стены больше не существовало, теперь место действия было открыто для снайперов в ветвях. Разом грохнул залп с двенадцати ветвей.

Упал последний охранник. Огонь к этому времени уже пожирал крышу. Флэндри ослабил хватку и попытался вытолкнуть Вароу из горящего дома. Это было ошибкой: освободившейся рукой тот нанес сокрушительный удар ему в челюсть.

Пока Флэндри плавал в звенящей черноте, Вароу подхватил бластер и кинулся вон.

— Стоять! — крикнули ему с ветки, когда он выскочил на площадку.

Вароу оскалился и выпустил заряд полной мощности в листья. С протяжным криком оттуда упал человек Вароу выхватил рацию, которая в ту же секунду от меткого выстрела разлетелась в его ладони на куски. Он посмотрел на кровоточащую ладонь, вытер ее, пустил луч в ответ и побежал к лестнице. Из разбиваемых пулями досок под его ногами летели щепки. Приказ был: только задержать!

Шатаясь вышел Флэндри. Увидел Вароу, карабкающегося по лестнице. Терранин подбросил в руке бластер, который подобрал с пола, и несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь сосредоточиться. Надо остановить Вароу. Но кто это сделает, если не он? Кто, как не он, знает все хитрости обращения с бластером?.. А значит…

Флэндри полез следом за Вароу вниз по лестнице.

— Стоять! Назад! — крикнул он метнувшимся за ним теням на ветках. — Следуйте за мной на расстоянии. Прикончите его, только если не будет другого выхода. Не стрелять!

Он переключил бластер на полную мощность, превратив луч в тонкую иглу и достигнув тем самым максимальной убойной дальности за счет сужения радиуса действия луча до одного сантиметра, Если Вароу не был знаком с режимом «иглы», то есть шанс покалечить его, а самому не попасть в распыл короткого пламени врага.

Вниз по Священному Дереву!

Теперь он видел под собой ветку, где осталась Луанг.

Вароу столкнулся с ними неожиданно, застав их с пустыми руками, по-видимому, безоружными. Он отступил к следующему маршу лестницы.

— Не двигаться! — приказал он им, пятясь и задыхаясь. Наверху затрещал ветвями Флэндри, Вароу поднял бластер и…

— Возьми его, Кемул! — крикнула Луанг.

Гигант отшвырнул девушку за спину и бросился вперед. Краем глаза Вароу засек выхватываемый из кобуры бластер и выстрелил сам. Пламя объяло Кемула с ног до головы. Он взревел и горящим комом сорвался вниз.

Получив резерв в несколько дополнительных секунд, Флэндри успел спрыгнуть со ступенек ствола на ветку. Дуло бластера Вароу с запозданием начало описывать окружность в направлении к терранину. Флэндри выстрелил первый. Вароу пронзительно завизжал и выронил оружие, схватившись за прожженную руку. Дырочка была очень аккуратная и небольшая. Он разинул рот, в ужасе уставившись на высверленное в руке отверстие. Флэндри свистнул. И тогда явились мужи Ранау и схватили Ниаса Вароу.

Вот и снова сумерки. Смертельная усталость была на лице Флэндри, когда он вышел из дома Тембеси.

На всех Деревьях сейчас зажигались веселые фонарики, и Дерево Где Гнездо Кетжил не было исключением.

Матери звали домой детей, мужчины приветствовали друг друга, то с одной, то с другой ветки Флэндри слышал будничный разговор, сливавшийся с шелестом листьев и ветра в неразборчивый шум. На востоке зажглись первые звезды.

Тишина — вот что нужно было теперь Флэндри. Поэтому он прошел по ветке до развилки, свернул на ту, которая была поуже, потом еще и еще, пока не оказался на последнем непроходимом разветвлении. Листья закрывали от него все, что происходило слева и справа, но прямо под собой он видел окутанную темнотой землю, а наверху — звезды.

Он стоял, ни о чем не думая, когда ветка под ним задрожала от шагов сзади. Не этого ли он ждал?..

— Привет, Луанг, — сказал он бесцветным голосом.

Она подошла вплотную. И вот уже два темных силуэта замерли между небом и землей.

— Ну вот, мы похоронили Кемула, — сказала она.

— Жаль, что так получилось. Не смог помочь вам, — сказал Флэндри.

Она вздохнула:

— Я думаю, может, это даже к лучшему?.. Знаешь, он всегда говорил, что будет счастлив, если кончит жизнь на дне канала в Компонг Тимуре, а не где-нибудь еще… И если уж суждено лежать ему здесь, под цветущим кустом, то он хотел бы, наверное, чтобы я и никто другой пожелала ему вечного покоя.

— Никак не могу понять, почему он помог мне тогда.

— Я приказала ему.

— А тебе зачем это нужно было?

— Не знаю. Мы все сначала делаем, а потом думаем. Мысли приходят позже, и я не хотела бы, чтобы они меня разочаровали. — Она неуверенно тронула его за руку. — Ладно, с Кемулом все. С Вароу ты тоже развязался, поскольку больше не занимаешься им?

— Да, — сказал Флэндри.

— Ты пытал его? — спросила она равнодушно.

— Да что ты! Я даже проявил великодушие и не препятствовал его лечению. Хоти рана, конечно, пустяковая. Мы просто-напросто внятно и доходчиво ему объяснили, что его ждет в случае отказа сотрудничать с нами. Клетка. Как видишь, он поверил в эту перспективу. Через несколько часов он сдался. Способный человек. Может оставить здесь все и начать жизнь заново. И добиться успеха, я полагаю.

— Ты его отпустишь? — удивилась она. Флэндри пожал плечами:

— Видишь ли, выбор для него был сформулирован предельно ясно: либо смерть, либо все заново, но с кое-какими средствами для начала. Мне кажется, последний довод его окончательно подкупил, после того как я в красках обрисовал возможности, существующие в других незнакомых мирах.

— А что же с теми, в лесу?

— Вароу воспользовался радио распределителя. Передал приказ, чтобы они взяли меня на борт в аэропорту. Дескать, планы изменились и все такое. Не волнуйся, самолет встретят как полагается, ни одна живая душа не уцелеет. Там Дъюанда, Сиак и другие. Много времени и не потребуется.

— А потом?

— Потом Вароу созовет Совет Биоконтроля. Там он расскажет — доведет до их сведения, — что арестовал меня и содержит в специальном месте. А также, что ему удалось узнать нечто важное от пленных заговорщиков, — такое, о чем я якобы проболтался раньше. Потом мы все, я и Вароу с охранниками, садимся в мою птичку и летим на Спику. Предполагается, что во время полета Вароу сделает легкий гипнозондаж и узнает все детали. Но за нами будет лететь еще один корабль, на который они перейдут по инициативе Вароу. Я же должен буду погибнуть вместе с птичкой в аварии. Что они делают потом? По замыслу Вароу, они решат нанести ответный визит на Терру. Там они представят детальный отчет о моей деятельности на планете. В ходе этого станет очевидным, что Юнан Бизар — убогое и унылое место, и все убедятся, что торговля с ними — пустое дело. Конечно, все будут страшно поражены, узнав о моей «случайной гибели» где-то по пути на Спику.

— Да, это все я понимаю, ты уже и раньше говорил, — сказала девушка. — Охранниками будут на самом деле переодетые люди

Ранау, они глаз с Вароу не спустят. Но ты уверен, что все пройдет гладко и ни у кого не возникнет подозрений?

— На все сто, — сказал Флэндри. — Потому что Вароу обещана клетка, если Биоконтроль просаботирует предложения Главного. Он будет сотрудничать! Не забывай, что собой представляют охранники — полоумная лошадь и то смогла бы их одурачить. Я уж не говорю про Банданга и ему подобных, для которых Вароу — истина в последней инстанции.

— Когда ты вернешься? — спросила Луанг.

— Не знаю. Может, не скоро. Мы захватим достаточное количество материала для исследования вашего грибка, чтобы изготовить противоядие. И еще многое другое, чтобы убедить чиновников в целесообразности торговли с вами. Потом пилюли. Их должно быть много. Целые корабли с пилюлями. Потому что, естественно, как только первый корабль сядет на Юнан Бизар, Главный Биоконтроль будет взорван каким-нибудь фанатиком вроде Дженсенга. Но к тому времени торговцы должны знать местонахождение всех распределителей и быть готовы немедленно доставить туда товар.

Флэндри отыскал в небе желтую Спику. На местном языке «Спика» — Золотой Лотос. Красиво, что и говорить. Он чувствовал, как его депрессия и уныние улетучиваются при мысли о ярком свете, о мощных машинах, о башнях до самого неба… Короче, о мире, к которому он привык, в котором он жил! А еще чуть позже — будет Дом.

Луанг чувствовала, что в нем происходит. Она сжала его руку и проговорила почти в отчаянии:

— Ты вернешься?! Ты ведь не пустишь все на самотек?

— Что?.. — Он вздрогнул, возвращаясь мыслями назад. — А, понимаю. Ну, ей-Богу, дорогая, тебе нечего бояться. Конечно, путешествие обратно может оказаться не из приятных. Но ты можешь остаться здесь, в Ранау, здесь все пока тихо и спокойно. Во всяком случае до тех пор, пока ты не захочешь победительницей вернуться в Компонг Тимур. Или отправиться на какую-нибудь другую планету Империи…

— Мне на это плевать! — вскричала она. — Поклянись, что ты вернешься с кораблями!

— Ну, — он сдался, — обещаю. Через некоторое время.

— А потом?

— Видишь ли… — сказал он обеспокоенно, — если мне и суждена загробная жизнь, то не иначе как в виде подшипника… Я имею в виду, что не смог бы усидеть где-нибудь долго на одном месте. За месяц я бы поотгрызал себе ногти, а за полгода съел бы ковер… Да… И, потом моя работа, э-э — не такая, чтобы любой, ну, нетренированный, что ли, человек, мог бы…

— О, я понимаю. — Ответила она безжизненным тоном, отпустив его руку. — Можешь не продолжать. Это неважно. Тебе не надо возвращаться, Доминик. Совсем не надо.

— Но я же сказал, что… — запротестовал было он, впрочем, довольно вяло.

— Не надо, — повторила она. — Я никогда не прошу от мужчины больше, чем он может дать.

Она повернулась и пошла. Он смотрел ей вслед и мог бы поклясться, что шла она с высоко поднятой головой. Он двинулся было за ней, но передумал, когда она исчезла в листве. Еще некоторое время он стоял под звездами, дыша ночным ветром. Потом километрах в десяти раздался взрыв, и он увидел вспышки выстрелов.

ОХОТНИКИ ИЗ НЕБЕСНОЙ ПЕЩЕРЫ

(повесть)

Глава 1

Вздумалось Руэтхену Длиннопалому устроить прием и бал для своих врагов на «Хрустальной Луне». Знал, что непременно придут. Подзабыли на Земле о гордости за род человеческий, но тем сильнее стала потребность выказать свою благовоспитанность да утонченность манер. То, что космические корабли рыскали с боями в пятидесяти световых годах за Антаресом, тем паче исключало возможность такой бестактности, как отказ представителю Мерсейи, а кроме того, можно было испытать такое очаровательное ощущение озорства, более того — неясной опасности.

Капитан разведывательной службы Имперского военного флота сэр Доминик Флэндри позволил себе посетовать.

— За чужой счет я всегда не прочь выпить, — сказал он, — да и шеф-повар по человеческой кухне у Руэгхена такой, что войны стоит, но все же мне казалось, что я в отпуске.

— Так оно и есть, — подтвердила Диана Виноградофф, урожденная дворянка, попечительница из Моря Кризисов. — Просто вы мне первым попались на глаза.

Флэндри улыбнулся и обнял ее за плечи. Он был совершенно уверен в том, что выиграет пари у Ивара дель Бруно. Они раскинулись на диване, и Флэндри выключил свет.

Одолженная для полета прогулочная яхта была до смешного хрупкой и вычурной, но вот салон, этакий пузырь из прозрачного пластика, — это нечто! Во внезапно наступившей темноте космос словно подался навстречу — черный, как бутылочное стекло, в морозном сиянии звезд. Леди Диана превратилась в какой-то мифический персонаж, стала еще красивей — драгоценности капельками дождя заблестели на ее платье и в распущенных волосах. Флэндри тронул свои аккуратные усики. «Да и я вроде не совсем урод», — самодовольно подумал он и перешел в наступление.

— Нет… пожалуйста… не сейчас. — Диана отбивалась, но вполне обнадеживающе. Флэндри снова откинулся на спинку дивана. Спешка ни к чему. Банкет и танцы затянутся на несколько часов, а потом, когда яхта неспешно заскользит к родной планете и шампанское будет играть у них обоих в голове…

— А что это вы вдруг вспомнили об отпуске? — спросила Диана, поправляя тоненькими пальчиками прическу, и ее покрытые светящимся лаком ноготки запорхали в полумраке язычками горящих свечей.

Флэндри достал сигарету из своей, тоже мерцающей куртки и, прикурив, затянулся. Огонек выхватил из полумрака его длинное, узкое лицо с высокими скулами и серыми глазами, темно-каштановые, как мех морского котика, волосы. Иной раз ему казалось, что после последнего биоваяния он стал излишне красивым и надо бы снова изменить свою внешность, но, черт возьми, не так уж часто он бывает на Терре, чтобы наскучить девушкам своим видом. Кроме того, гардероб, а он вовсю старался следовать велениям моды, влетал ему в копеечку, спасая от многих других искушений.

— Да знаете, работка на Ньянзе оказалась не из легких, — отвечал он, чтобы напомнить ей еще об одном своем деянии на еще одной экзотической планете. — Так что я вернулся на родину отдохнуть, а мерсейцы такие чертовски изматывающие создания, что я устаю от одного их вида, не говоря уже о борьбе с ними.

— Сегодня незачем с ними бороться, сэр Доминик. — Она улыбнулась. — Разве нельзя хоть ненадолго забыть о вашей вечной борьбе против всех? Я хочу сказать, что, несмотря на это глупое соперничество, все мы живые и разумные существа.

— Я бы и не прочь передохнуть, госпожа, да видите ли, они на это никогда не пойдут.

— Полно вам! Мне случалось говорить с ними, и…

— Умеют они пустить в ход все свое мужское обаяние, — сказал Флэндри, и в его голосе прозвучали саркастические нотки. — Зато развалу Терранской Империи они отдают весь рабочий день.

Тут он быстренько сообразил, зачем он тут, и снова вернулся к своему привычному добродушно-насмешливому тону. От него же не требуется все время чувствовать себя сотрудником разведки. Или требуется? Даже когда речь идет о пари с друзьями на тысячу кредиток? Ивар дель Бруно стоял на том, что госпожа Диана Виноградофф ни за что не одарит своими ласками того, кто своим происхождением не дотягивает до английского графа. Трудно было Флэндри устоять против такого вызова, когда цель сама по себе соблазнительна и есть все основания быть уверенным в себе. Осада, однако, шла трудно, и то, что он уступил ее уговорам пойти на прием к мерсейцам, было только небольшим шажком на уже пройденном им большом пути.

Но теперь, решил Флэндри, если он с умом распорядится своими козырями в ближайшие часы, то достигнет цели, а потом эта тысяча кредиток даст им обоим возможность покутить от души в «Эвересте».

Чайвз, слуга Флэндри, а по совместительству еще и пилот и личный охранник, плавно подвел яхту к причалу «Хрустальной Луны». Хотя торможение было быстрым, а силовое поле на борту яхты вроде и не включалось, они не почувствовали никакой перегрузки. Флэндри встал, расчетливо лихо заломил берет, набросил алый плащ и подал руку госпоже Диане. Они прошли тамбур и по прозрачному переходу направились во дворец.

Спутница Флэндри даже рот раскрыла от изумления.

— Я никогда не видела его вблизи, — прошептала она. — И кто же вес это соорудил?

Позади искусственного спутника виднелись Юпитер, Млечный Путь и огромные холодные созвездия. Обращенные в бесконечность волнистые стены дворца из прозрачного стекла подобны были низвергающемуся потоку воды. Плоские гравитационные поля удерживали граненые искусственные драгоценные камни — рубины, изумруды, алмазы, топазы — в несколько тонн каждый, на орбите вокруг центрального минарета. В одной выпуклости сферы сохранили нулевую силу тяжести и создали там оранжерею, в которой мутировавшие папоротники и орхидеи мерно колыхались под ритмичными дуновениями ветерка.

— Я слышал, что он был построен для лорда Цун-Це около столетия назад, — сказал Флэндри, — а его сын продал дворец за карточные долги, и тогдашний посол Мерсейи приобрел его и установил на орбите вокруг Юпитера. Символично, а?

Она вопросительно изогнула брови, а он думал, как бы получше все ей объяснить, и в мозгу крутились такие мысли: «Конечно, символично. Я считаю, что это неизбежно и так далее. Терра слишком давно живет в роскоши, ничто нам не грозит, а потому мы стали старыми и довольными, тогда как Мерсейская империя молода, полна сил, дисциплинированна, поглощена идеей усиления и все такое прочее. Лично мне декаданс но нраву, но кому-то надо заниматься тем, чтобы отсрочить наступление Долгой Ночи на то время, пока я жив, и, похоже, для этого выбрали именно меня».

Тут они подошли к порталу с распахнутыми настежь ажурными воротами, украшенными тонкими, как серебряная паутина, узорами. На переливающемся всеми цветами радуги спуске их встречал Руэтхен собственной персоной — таков уж мерсейский обычай. Но голову он склонил по-земному и коснулся своими ороговевшими губами руки госпожи Дианы.

— Бесспорно нам сегодня просто повезло. — Его бас придавал английскому, на котором он говорил свободно, неизъяснимое нечеловеческое звучание.

Госпожа Диана оценивающе посмотрела на него. Мерсеец был самым что ни на есть млекопитающим, вот только больше, чем люди, унаследовал от своих пресмыкающихся предков: бледно-зеленая кожа, совсем безволосая, покрытая мелкими чешуйками; от макушки до конца длинного и толстого хвоста вдоль хребта шел низкий спинной гребень. Был он пошире человека в плечах и возвышался бы метра на два, если бы не наклонялся всем телом при ходьбе. Не считая голого черепа да отсутствия ушных раковин, лицо у него было вполне гуманоидное, чем-то даже симпатичное. А вот глаза под нависающими дугами бровей казались двумя бездонными, черными, как агат, провалами. На Руэтхене была строгого покроя форменная одежда его класса — черная, облегающая тело, с серебряной отделкой. Бластер висел на бедре.

В совершенстве изваянный рот госпожи Дианы скривила улыбка.

— А вы действительно знаете меня, господин? — прожурчала она.

— Откровенно говоря — нет. — Варварская прямота. Да любой человек благородного происхождения с Терры изловчился бы и скрыл свое невежество. — Но как говорят у нас в Холодном Доле, «да пребудет мир священный между нами, пока горит бревно на камне алтаря».

— Вы, конечно, старые друзья с моим кавалером, — подтрунила она.

Руэтхен покосился на Флэндри, и терранин вдруг почувствовал на мгновение, какое напряжение таит в себе эта махина. И снова массивное тело скрыло все.

— Встречаемся иногда, — сухо сказал мерсеец. — Добро пожаловать, сэр Доминик. В гардеробной невольница выдаст вам экран мыслей.

— Что? — невольно вздрогнул Флэндри.

— Если пожелаете. — И Руэтхен осклабился мощными зубами в сторону Дианы: — Не подарите ли вы мне, мой незнакомый друг, один танец — как-нибудь попозже?

Госпожа Диана на миг утратила всю свою холодность, затем изящно кивнула.

— Это будет… просто необыкновенно, милорд, — сказала она.

Еще как будет. Флэндри повел ее в танцевальную залу. И, как собака кость, со всех сторон рассматривал забавное предложение Руэтхена. Чего ради?..

Среди терран в радужных нарядах он увидел мрачную фигуру в черном и узнал ее. По его спине пробежал холодок.

Глава 2

Не теряя времени на извинения, Флэндри чуть ли не бегом бросился в гардероб. Под подошвами шуршал прозрачный пол, сквозь который виднелся сияющий за сотни световых лет Орион.

— Мыслезащиту, — выпалил Флэндри.

Невольница оказалась симпатичной девушкой. Мерсейцам нравилось покупать людей для работы прислугой.

— У меня их мало, сэр. Его светлость лорд приказал приберечь их для…

— …меня! — Флэндри выхватил из рук стоявшей в нерешительности девушки сплетенный из проводов, транзисторов и блоков питания головной убор. И только когда это сооружение оказалось у него на голове, он успокоился, достал новую сигарету и под звуки ритмичной мелодии двинулся в сторону бара. Ему надо было выпить — позарез.

Айхарайх с Херейона стоял меж высоких стеклянных колонн. Никто с ним не заговаривал. Люди, в большинстве своем, танцевали, а нелюди самых разных рас слушали музыку. На небольшом помосте исполнитель с Луллуана распускал свои небесно-голубые перья, но мало кто следил за этим редкостным зрелищем. Флэндри протиснулся к стойке, сдвинув в сторону какого-то мерсейца, только что опустошившего двухлитровую кружку.

— Виски, — заказал Флэндри. — Чистого, вкусного, жгучего. Подошла госпожа Диана. Казалось, она не может решить, разыграть ли возмущение или утолить любопытство.

— Теперь мне доподлинно известно, что такое рыцарское отношение. — Она подняла пальчик. — А это что еще такое?

Флэндри залпом осушил бокал. Виски, обожгло горло, и он Почувствовал, как успокаиваются нервы.

— Говорят, это мое лицо, — сказал он.

— Да ну вас! Не валяйте дурака! Я имею в виду эту ужасную штуковину из проволоки.

— Мыслезащита. — Флэндри подвинул свой бокал, чтобы налили еще. — Он перемешивает частоты энергетического излучения коры головного мозга, превращая их в случайный набор сигналов. Не дает другим узнать, что у меня на уме.

— А я думала, это и так невозможно, — оторопело проговорила госпожа Диана. — Я хочу сказать, если от природы не одарен телепатическими способностями.

— Коими человек, разве что за редким исключением, не одарен, — согласился он. — Нетелепат создает свой собственный «язык», который для того, кто не изучал отдельно взятого индивидуума в течение долгого времени, представляется сплошной тарабарщиной. А посему по нашему ведомству телепатия никогда не рассматривалась в качестве прямой угрозы для нашей работы, а вы, должно быть, никогда и не слыхивали об экранирующем шлеме — мыслезащите. Он был создан всего лишь несколько лет назад, а причина его создания стоит вон там.

Она проследила за его взглядом.

— Вон тот в черной мантии?

— Он самый. Мне как-то довелось столкнуться с ним, и, к своему, если так можно выразиться, замешательству, я обнаружил, что он одарен уникальной способностью. У всех ли его сородичей такой дар — этого я вам сказать не моту. А вот Айхарайх с Херейона может прочитать мысли какого угодно существа, находящегося в пределах нескольких сот метров от него, и совершенно неважно, встречался он когда-то раньше со своей жертвой или нет.

— Но ведь тогда…

— Совершенно верно. Конечно же, он объявлен персоной нон грата на всей нашей территории и подлежит расстрелу на месте, но, как вам известно, миледи, — уныло добавил Флэндри, — сейчас мы не на территории Терранской Империи. Юпитер входит в состав Имирского Рассеяния.

— Ой! — воскликнула Диана и покраснела. — Настоящий телепат!

— Айхарайх — истый джентльмен. — Губы Флэндри скривились в усмешке. — Он никогда не донесет на вас, а мне бы лучше пойти переговорить с ним. — Он поклонился. — Думаю, вам не придется скучать в одиночестве: сюда уже направляется чуть ли не дюжина мужчин.

— И это верно, — улыбнулась ему Диана, — но мне кажется, Айхарайх… Как вы произносите это гортанное «х», у меня не получается. Так вот, мне кажется, он куда интереснее. — И она взяла его под руку.

Флэндри хотел было высвободить руку, она воспротивилась, тогда он сомкнул пальцы на ее запястье. Время от времени он говаривал себе, что, мол, лицо у него, может, и поддельное, зато тело, по крайней мере, настоящее, свое, а скучные занятия гимнастикой приносят все-таки какую-то пользу.

— Извините, госпожа, — сказал он, — но меня ждет чисто профессиональный разговор, а вы не посвящены в таинства второго старейшего ремесла. Желаю приятно провести время.

В глазах госпожи Дианы вспыхнуло уязвленное самолюбие. Она резко отвернулась от Флэндри и приветствовала графа

Марсианского с большим воодушевлением, чем того заслуживал этот придурковатый молодой человек. Флэндри вздохнул: «Похоже, Ивар, с меня причитается тысяча кредиток», вызывающе зажал в губах сигарету и зашагал к танцевальной зале.

Айхарайх улыбнулся. Лицом он тоже очень походил на людей, вот только было оно какое-то костлявое, с кинжальным носом, а уголки губ и подбородок преувеличенно заострялись. Почти так же, как у некоторых византийских святых. Но это лицо было цвета червленого золота, на месте бровей росли полукруглые тоненькие голубенькие перышки, а на голом черепе торчали оперенный гребень и острые уши. Широкую грудь, осиную талию и длинные костлявые ноги скрывала мантия. Он был бос, и на щиколотках его виднелись шпоры, и на каждой ноге по четыре когтистых пальца.

Флэндри был совершенно уверен, что разумная жизнь на Херейоне пошла от птиц и что планета эта должна быть засушливой, с тонкой холодной атмосферой. Подозревал он, что тамошняя цивилизация невероятно древняя, а также полагал, что Херейон — не просто одна из планет, принадлежавших Мерсейе. Но дальше в его познаниях была тьма, и он даже не знал, где же в мерсейских просторах светило солнце Херейона.

Айхарайх протянул ему свою шестипалую руку, и Флэндри пожал ее, ощутив в ладони тонкие пальчики. На какое-то мгновение мелькнула зверская мысль сдавить покрепче, раздавить хрупкие косточки. Ростом Айхарайх был чуть выше Флэндри, хотя и тот был высоким, а в плечах пошире и покрепче херейонит.

— Рад новой встрече с вами, сэр Доминик, — сказал Айхарайх низким голосом, слушать который было одно удовольствие. Флэндри посмотрел в глаза цвета красноватой ржавчины с металлическим блеском и выпустил его ладонь из своей.

— Вряд ли случайной, — сказал Флэндри. — Для вас, то есть.

— Вы все время где-то в разъездах, — возразил Айхарайх, — а я, хотя и знал, что люди из вашего ведомства непременно будут сегодня здесь, никак не мог с уверенностью сказать, где вы обитаете.

— Вот и мне все время хочется знать, где вы, — уныло промолвил Флэндри.

— Поздравляю вас с тем, как вы провели «дело Ньянзы». Нам так будет недоставать Эйю на нашей стороне, все же это был блестящий ум.

Флэндри сумел скрыть удивление.

— А я-то думал, что эту сторону дела замяли, — сказал он, — но, похоже, у стен есть уши. Как давно вы в Солнечной системе?

— Да уже несколько недель, — ответил Айхарайх. — Главным образом для собственного удовольствия. — Он вскинул голову. — А, оркестр заиграл вальс Штрауса. Прекрасно. Хотя, конечно, Иоганна не сравнить с Рихардом — вот кто навсегда пребудет Штраусом.

— Да ну? — Старинная музыка занимала Флэндри едва ли больше, чем мысль о самоубийстве. — А я и не знал.

— Надо знать, друг мой. Штраус, не исключая даже Шингу, — самый непонятый композитор всех времен в известной нам истории Галактики. Если бы меня упрятали в тюрьму пожизненно и разрешили иметь при себе только одну кассету, я бы взял запись «Смерти и преображения» н был бы счастлив.

— Могу устроить, — тут же вызвался Флэндри. Айхарайх ухмыльнулся и взял терранина под руку:

— Пойдемте поищем местечко поспокойнее. Только прошу вас, не портьте себе праздник, тратя время на меня. Признаюсь, бывал тайком на Терре, но делал это просто для того, чтобы удовлетворить любопытство. Однако не было у меня никаких намерений шарить по имперским канцеляриям…

— …которые все равно оснащены системами сигнализации о появлении Айхарайха.

— Детекторами телепатической активности? Мне бы и самому надо было такое предположить. Староват я уже стал, закостенел, а сила тяжести на Терре меня совсем доконала, так что не до налетов было. Да и вид у меня не щегольской, не такой, какой, по мнению телепостановщиков, приличествует герою плаща и шпаги. Нет, я просто хотел повидать планету, взрастившую расу людей. Походил немного по лесам, посмотрел на кое-какие картины, посетил несколько гробниц по выбору и вернулся сюда. Между прочим, отсюда отправляюсь в путь, так что нет нужды заставлять вашу империю оказывать давление на имирцев, требуя, чтобы они выдворили меня — мой корабль отправляется через двадцать часов.

— И куда дальше? — спросил Флэндри.

— Куда глаза глядят, — беспечно ответил Айхарайх. Флэндри почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

— К Сираксу? — произнес он.

Они приостановились перед входом в оранжерею. В самом центре ее, словно в пещере из разросшегося папоротника и тысяч пурпурно-алых орхидей, за которой проглядывали звезды и могучий Юпитер, застыла в невесомости единственная в своем роде водяная, будто отлитая из серебра, сфера. Позже сюда еще придут люди, и те из них, кто помоложе да попьянее, сбросят с себя одежды, чтобы испытать плавание в невесомости в этом шаре, но пока здесь была только музыка. Айхарайх оттолкнулся от пола, прыгнул через порог, полы его мантии взметнулись черными крылами, и он полетел под сферическим куполом. Следом за ним вошел и Флэндри. Одежда раздражала плоть, словно жгла его, мешала двигаться, и потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к невесомости. Айхарайх, прародители которого когда-то со свистом рассекали крыльями небо над Херейоном, никаких неудобств, похоже, не испытывал.

Представитель рода нечеловеческого ухватился в полете за лист орлика и завис, вглядываясь в буйные заросли орхидей, склонив свою ястребиную голову.

— Черное на фоне серебристой, как ртуть, воды, — задумчиво произнес он, — а за ними черная ледяная Вселенная. Прекрасная композиция, и есть в ней то ощущение ужаса, которое просто необходимо для подлинно высокого искусства.

— Черное? — произнес пораженный Флэндри, поглядывая на фиолетовые цветы, и тут же прикусил язык, но Айхарайх уже схватил его мысль и улыбнулся:

— Очко в вашу пользу. Я допустил оплошность, проговорился, что я дальтоник в том, что касается синей части спектра.

— Но вы видите больше нашего в диапазоне красных волн, — поспешил Флэндри.

— Да. Поскольку вы так или иначе и сами дойдете до этого, признаюсь, что солнце над моей родной планетой холоднее и краснее вашего. Если вы сочтете, что эти сведения помогут вам узнать, что же это за солнце в ряду миллионов звезд в мерсейской сфере, то примите их от меня с наилучшими пожеланиями.

— В звездном скоплении Сиракс средняя заселенность один, — сказал Флэндри. — Не очень-то подходяща для ваших глаз.

Айхарайх по-прежнему вглядывался в водяной шар, в котором плавали похожие на маленькие разноцветные ракеты тропические рыбы.

— Из сказанного мною отнюдь не следует, что я собираюсь к Сираксу, — возразил он бесстрастно. — Лично у меня, конечно, нет никакого желания лететь туда, поскольку там слишком много боевых кораблей, слишком много кадровых военных, а мне не нравится их образ мыслей. — Он отвесил поклон, насколько это было возможно в условиях невесомости. — Вы, конечно же, не в счет.

— Конечно же, — согласился Флэндри. — И все же вы бы могли сдвинуть там дело с мертвой точки в пользу Мерсейи…

— Вы льстите мне, — отвечал Айхарайх, — но, боюсь, вы все еще не избавились от романтического взгляда на вопросы военной политики. Дело в том, что ни одна из сторон не хочет бросать в сражение все силы ради того, чтобы установить контроль над звездами Сиракса. Для Мерсейи они представляются весьма выгодным плацдармом, обеспечивающим выход во фланг Антареса и дающим возможность разместить там передовые части, нацеленные на действия в этом секторе вашей империи. Терра же хочет установить там свой контроль только для того, чтобы это звездное скопление не досталось нам, а потому в настоящий момент ни одно из правительств не желает нарушать равновесие в своих взаимоотношениях. Вот и ходят вокруг да около, собрали крупные флоты, шпионят друг за другом да друг в друга тихонько постреливают, устраивают короткие стычки… Но крупная игра не стоит свеч.

— Но если бы лично вы нажали на одну из чаш весов, так чтобы наших парней вышибли из Сиракса, то мы не стали бы в отместку нападать на другие объекты в сфере владений вашей империи. Наши действия привели бы к ответным действиям, и тогда, о небо, бомбардировке могла бы подвергнуться сама Терра! Нам слишком хорошо живется, чтобы мы могли допустить риск такого исхода. — Он одернул себя — чего ради изливать скопившуюся на сердце горечь, а потом еще, чего доброго, попасть под арест за подрывную деятельность?

— Если Сиракс станет нашим, — сказал Айхарайх, — это с вероятностью, равной семидесяти одному проценту, ускорит сроки крушения гегемонии терран на столетие — плюс-минус десяток лет. Таков приговор наших компьютеров, правда, сам я считаю веру в них нашего Верховного командования наивной, хотя и весьма трогательной. Однако до предсказанной даты падения Терры остается еще сто пятьдесят лет. Так что я просто диву даюсь, чего это ваше правительство так разволновалось.

Флэндри пожал плечами.

— Некоторые из нас относятся к своей планете чуть сентиментально, — грустно ответил он. — И потом, конечно, мы не можем сидеть сложа руки и ждать, когда по нам начнут палить.

— И тут, как всегда, опять эта ваша человеческая психология, — сказал Айхарайх. — В вас заложены такие инстинкты, что вы не можете принять саму идею смерти. Вот лично вам — а вам известна подноготная всего творимого в мире — не кажется, что слово «смерть» звучит как-то вульгарно, не совсем по-джентльменски?

— Может быть, А как бы вы это назвали?

— Завершением.

Их разговор перешел с частных вопросов на общие. Флэндри никогда не доводилось встречать никого другого, с кем бы можно было вот так поговорить. Когда Айхарайх хотел, он мог быть и мудрым, и знающим, и бесконечно добрым, а мог и стегануть жгучей остротой по напыщенной имперской физиономии. Разговор, в котором время от времени затрагивались вечные вопросы, был сродни исповеди. Сам он, не будучи человеком, не судил поступки людей, хотя вроде бы понимал лежащие в их основе желания.

Наконец с явной неохотой Флэндри извинился, сказав, что ему надо идти. «Довольно, — сказал он сам себе, — работа есть работа». Поскольку госпожа Диана старательно его избегала, он сманил в одну из свободных комнат какую-то рыжеволосую девушку и, сказав ей, что вернется через десять минут, проскользнул по служебному коридору. Случись какому-нибудь мерсейцу заметить, каким образом он исчез, вряд ли тот будет дожидаться его здесь час или два, а может, не признает и девушку, — когда ей наскучит ждать, она сама найдет дорогу в танцевальную залу, — поскольку для нетренированного нечеловеческого глаза все люди были на одно лицо, а здесь уже набралось не менее тысячи гостей.

Прикрытие его ухода получилось каким-то жалким, но ничего лучшего он придумать не мог.

Флэндри вернулся на яхту и поднял Чайвза.

— Домой, — сказал он. — Жми на всю катушку. Иди на сверхсветовой, если справишься в пределах Солнечной системы с этой неуклюжей раззолоченной посудиной.

— Так точно, сэр, справлюсь.

При полете на сверхсветовой ему понадобятся не часы, а считанные минуты, чтобы попасть на Терру. Превосходно! Может, и впрямь удастся устроить Айхарайху завершение.

Но куда больше Флэндри надеялся, что попытка не удастся.

Глава 3

Над Северной Америкой, где находились службы вице-адмирала Фенросса, как раз стоял день, хотя это было не существенно. Если бы разведка не работала двадцать четыре часа в сутки, Флэндри вытащил бы своего начальника из постели, что он, по правде говоря, и предпочел бы сделать.

Впрочем, он и так наделал порядочно шума. Заставив Чайвза, в нарушение всех правил, направить яхту наперерез всем потокам движения над Адмиралтейством, он выиграл час. В комбинезоне, натянутом поверх вечернего костюма, он вынырнул на гравилете из переходного тамбура, спустился до сорокового яруса башни, которую занимала служба разведки. Пока воздушные регулировщики занимались его яхтой, сам Флэндри препирался с дежурным морским пехотинцем.

Глядя на дуло бластера, он сказал:

— Да вы же меня знаете, сержант. Пропустите. Срочное дело.

— Лицо ваше мне вроде бы знакомо, сэр, — отвечал морской пехотинец, — но лицо можно изменить, а без пропуска я никого не впущу. Так что постойте тут, а я вызову патруль.

Флэндри начал подумывать, не прорваться ли силой, но имперские морские пехотинцы не хуже его владели приемами дзюдо. Черт бы его побрал, так еще час можно потерять, пока будут устанавливать личность! Подождите-ка. В памяти что-то щелкнуло, и все встало на свои места.

— Вы — Мохандес Паркинсон, — сказал Флэндри, — и у вас четверо очаровательных детишек, жена отчаянная однолюбка, и в прошлом месяце вы играли в шашки го у мадам Сефейд.

Пушка в руках сержанта Паркинсона сдвинулась в сторону.

«Во дает», — подумал сержант, а вслух сказал:

— Чего-то я не пойму, о чем вы!

— Доска для игры в го у мадам Сефейд метров этак двадцать на двадцать, — продолжил Флэндри, — а пешками тут служат девочки. И вот как-то в одной партии… Это вам ничего не напоминает, сержант? Я как раз там был, следил за игрой, и я уверен, ваша жена будет просто счастлива услышать, на какие подвиги вы еще способны.

— Шантажист, — поперхнулся Паркинсон. — Проходите, — и, вздохнув, добавил: — Сэр.

Капитан Флэндри ухмыльнулся, шлепнул сержанта по каске и быстро прошел в здание.

В отличие от большинства других начальников, у Фенросса в приемной не было красивой секретарши. Механический голос поинтересовался у пришедшего о роде его занятий. «Герой я», — ласково ответил Флэндри. Робот сообщил, что адмирал Фенросс занят в связи с тревожным развитием событий, на что Флэндри возразил, что он озабочен тем же, и его впустили.

Фенросс посмотрел на него, не вставая из-за стола. Щеки ввалились, ему явно нездоровится, глаза хоть и воспалены, но позволили разглядеть, как в них на миг вспыхнула ненависть.

— А, это вы, — проговорил он. — Так что же, капитан, заставило вас прервать маленький тет-а-тет с вашими мерсейскими друзьями?

Флэндри сел и достал сигарету. Его не удивляло, что Фенросс приставил к нему соглядатаев, но это вызывало раздражение. «Ас чего, черт возьми, началась меж нами распря? — размышлял он. — А просто с того, что я связался с той девчонкой. Как бишь ее звали? Маржори? Маргарет? Неужели только оттого, что еще в те времена, когда мы вместе учились в военном училище, я перехватил у него девчонку? Ну, пошутил я. Не такая уж она и красавица была, несмотря на все ухищрения биоваяния».

— У меня новости с такого пылу-жару, что их никак нельзя было передать обычными средствами связи, — начал он. — Я только что узнал…

— Вы в отпуске, — буркнул Фенросс. — Вам здесь совершенно нечего делать.

— Как? Послушайте, там Айхарайх! Собственной персоной. На «Хрустальной Луне».

У Фенросса дернулась щека.

— Я не принимаю неофициальных докладов, — сказал он. — За Альдебараном дело идет к взрыву. А если вы считаете, что вам удалось что-то выдающееся, направьте отчет по обычным каналам.

— Но… Ради Бога! — Флэндри вскочил с места. — Адмирал Фенросс, сэр, или как еще по-вашему я должен к вам обратиться, он улетает из Солнечной системы всего через несколько часов. Чартерным рейсом. Мы не можем тронуть его в имирских владениях, ну а если перехватить его по дороге оттуда… Он, конечно, что-нибудь измыслит, и засада может не удаться, но, клянусь бородой моей бабушки, заполучить Айхарайха поважнее, чем уничтожить мерсейский флот!

Фенросс протянул заметно дрожавшую руку, взял маленькую коробочку и вытряхнул из нее таблетку.

— Сорок часов не спал, — пробормотал он. — И вы двинулись на этой яхте… До меня это просто не доходит, капитан, даже при сложившихся обстоятельствах. — Он снова поднял глаза на Флэндри, они хитро блеснули. — Конечно же, если вы хотите прервать свой отпуск…

Какое-то мгновение напрягшийся Флэндри стоял и смотрел на сидящего за столом ненавидевшего его человека. Память опять воскресила прошлое. «Когда я порвал с той девчонкой, она и впрямь слегка свихнулась, а потом вроде бы погибла в катастрофе на Венере, когда какая-то пьяная компашка перелетала через Пилу. Что-то такое я слышал об этом. А Фенросс так в жизни больше ни на одну женщину и не взглянул». Он вздохнул:

— Сэр, докладываю вам о том, что я приступаю к исполнению своих обязанностей.

Фенросс кивнул:

— Когда будете уходить, введите эту информацию в робот. А для вас у меня есть работа.

— Но Айхарайх…

— Мы займемся им. Я здесь придумал для вас более подходящее задание. — Фенросс ухмыльнулся, отправил в рот таблетку, запив стаканом воды из стоявшего на столе графина. — Вам не кажется, что нелегал на то и нелегал, чтобы внедряться?

«А может, все идет так просто потому, что он по званию всегда оказывается выше меня, зато я урываю больше удовольствий от жизни?» Стараясь не выказывать своих чувств, Флэндри снова сел.

Уставившись в голую стену, Фенросс барабанил пальцами по столу. Форма сидела на нем в полном соответствии с уставными требованиями — на Флэндри совсем даже наоборот — и все же казалась излишне роскошным пьедесталом для его растрепанной рыжей головы.

— Строго секретная информация, — начал он невыразительной скороговоркой, — хотя я и не знаю, как долго нам удастся утаивать эту новость. Одна из наших колоний, причем на значительном удалении от границ Империи, подвергается осаде.

Флэндри даже присвистнул:

— Где? Кто?

— Слыхали когда-нибудь о Виксене? Я тоже прежде никогда не слыхивал. Заселенная людьми планета в системе звезды класса G, на расстоянии около сотни световых лет от Солнца, немного севернее, по часовой стрелке, от Альдебарана. Чудной мир, но кое-чего, как вообще в колониях, они там добились. Как вам известно, в том районе мало звездных систем, представляющих интерес для человечества, и вообще он плохо исследован. В сущности, Виксен лежит посреди настоящей пустыни. А впрочем, может, И нет? Так вот, представьте себе, что несколько недель тому назад к этой планете подошел какой-то космический флот и потребовал сдаться. Корабли какого-то странного типа, а кто на кораблях, установить не удалось. Но среди них есть такие, кто довольно сносно говорит на англике.

Флэндри сидел не шелохнувшись. Он перебирал в уме сведения до смешного очевидные, но которые тем не менее следовало заново обдумать. Ведь такого еще не бывало.

У межзвездных владений нет четко обозначенных границ, поскольку звезды разных классов перемешаны и разбросаны немилосердным образом. Да и слишком много их. По очень приблизительным оценкам, Терранская Империя представляла собой сферу диаметром около четырехсот миллионов световых лет с центром на Соле, и входило в нее предположительно четыре миллиона звезд, но только на половине из них хоть разок бывали экспедиции. Примерно у сотни тысяч звезд были постоянные связи с Империей, в несколько раз большее число звездных систем ограничивалось периодическими связями, но теоретически находилось в вассальной зависимости от Империи. Даже если взять одну планету и представить, что это такой же разноликий, огромный и непознанный мир, каким всегда была наша Терра, а среди ее обитателей имеется множество расовых, языковых и культурных различий, а также если представить, каково управлять даже одной планетой, то сразу же становится понятным, какое это огромное и непосильное бремя — управление множеством миров. А если затем еще представить себе, какой небольшой процент звездных систем подходит для того или иного вида живых существ (то слишком горячие, то слишком холодные, то неустойчивые, то со слишком большим числом планет) и что лишь в немногих из них есть хотя бы по одной планете, на которой данный вид может чувствовать себя в относительной безопасности, то поймешь, что

Империя и впрямь стала слишком распыленной, что ее непостижимое пространственное величие представляет собой лишь крупинку одной из захолустных частей спирального отростка одной Галактики, то есть из сотни миллиардов, а то и большего числа больших светил каждому отдельно взятому миру известна лишь ничтожная, малюсенькая пригоршня звезд.

И все же — совершить нападение так глубоко внутри сферы? Нет! Отдельные корабли могли довольно легко прокрасться по межзвездному пространству, но вот военный флот никогда не смог бы пройти вглубь на сотню световых лет незамеченным, миновав самые дальние базы Империи. Кильватерную струю в нарушенном пространстве-времени после прохождения такого числа кораблей сразу бы обнаружили где-то по маршруту их следования. А значит…

— Эти корабли построены в пределах нашей сферы, — медленно произнес Флэндри, — и всего лишь в нескольких парсеках от Виксена.

— Меня поражает ваша сообразительность, — усмехнулся Фенросс. — Однако дело в том, что они могли забраться так далеко вглубь еще и потому, что столько сил нашего флота сейчас брошено к Сираксу. Наши внутренние посты оголены, на некоторых из них вообще никого нет. Я вполне согласен с тем, что противник, должно быть, базируется в пределах нескольких парсеков от Виксена, но это отнюдь не означает, что он там и живет. Базой им может служить и космическая станция, и непригодная для обживания планета или еще что-то, чего нам никогда не найти. И они вполне могли переправить сюда свой флот в течение нескольких месяцев — по кораблю зараз.

Флэндри покачал головой:

— Да, но линии снабжения… После захвата Виксена им потребуется снабжать расположенный там гарнизон до тех пор, пока он не сможет обеспечивать себя сам. Нет, их планета где-то в пределах имперской сферы и непременно в том же квадранте. Всего-навсего около миллиона звезд! Грубо говоря, где-то около ста подходящих, и некоторые из них даже не внесены в звездные каталоги. Сколько лет, сколько кораблей надо для того, чтобы проверить сто тысяч звездных систем?

— То-то и оно. А что тем временем может произойти?

— А что уже произошло?

— Виксениты оказали сопротивление. На их планете есть наша небольшая космическая база, в настоящее время оголенная, но среди гражданских там оказалось достаточно таких, кто умеет обращаться с находившимся там оружием. И, конечно же, они послали нарочных на другие планеты, и с базы на Альдебаране им помогли чем смогли. По последним полученным сообщениям,

Виксен в осаде. Мы направляем к этой планете оперативные силы, но им потребуется какое-то время, чтобы добраться туда. А никудышное положение дел в Сираксе связывает нам руки. По докладам, у пришельцев нет подавляющего превосходства, и мы могли бы послать туда достаточное число кораблей, чтобы разнести их на мезоны. Но если мы перебросим нужное количество кораблей из Сиракса, то, вернувшись, увидим вдруг, что там уже прочно сидит Мерсейя.

— Получается связка?

— А кто его знает? Впрочем, у меня есть кое-какие соображения, и ваша задача — проверить их. — Фенросс перегнулся через стол, и его воспаленный взгляд впился в глаза Флэндри. — Когда что-нибудь случается, нам первым делом приходит на ум Мерсейя, — проговорил он мрачно, — но, в конце концов, они обитают далековато, а у нас есть чуждая нам держава прямо под боком, причем ее владения переплелись как с мерсейскими, так и с нашими.

— Вы имеете в виду Имир? — фыркнул Флэндри. — Полноте, уважаемый Начальник, ваша ксенофобия заводит вас слишком далеко.

— Давайте разберемся, — сказал Фенросс. — Кто-то или что-то помогло этим пришельцам, которые сейчас стоят у Виксена, создать современный боевой флот. Сами по себе они этого сделать не могли. Начни они осваивать межзвездное пространство, мы бы об этом знали задолго до того, как они перешли бы к завоеваниям. Кто-то, хорошо осведомленный обо всем, что происходит у нас, натаскал их в том, что касается нашего языка, оружия, территориального расположения и — наших действий. Я уверен, что кто-то подсказал им напасть на нас именно сейчас, когда почти все наши силы сосредоточены в Сираксе. Так кто же это? Есть еще одно. Пришельцы, как и имирцы, получают энергию из гелия под давлением. Здесь ошибки быть не может — так показывают приборы. Гелий под давлением неплохой источник энергии в условиях, схожих с нашими, но лучше использовать тяжелую воду, а пришельцы определенно живут в таких условиях. В кораблях, я имею в виду, в конструкции этих кораблей, явно чувствуется имирское влияние. Я покажу вам эти снимки, которые пришли вместе с докладом. Так вот, вид у этих кораблей такой, как если бы их конструировал инженер, больше привыкший работать с гидролитием, чем со сталью.

— Вы хотите сказать, что за спиной пришельцев стоят имирцы? Так ведь…

— Так ведь ничего. В звездной системе, в которую входит Виксен, есть и имирская планета. Кто знает, сколько звездных систем уже освоили эти многоножки… о которых мы слыхом не слыхивали? Кто знает, сколько разных рас подвластно им? А они летают, как хотят, и по нашей сфере, и по мерсейской и… Допустим, у них тайный сговор с Мерсейей. Что может быть лучше для засылки мерсейских агентов в нашу систему? Мы не останавливаем имирские корабли — мы просто не в состоянии этого сделать! А в каждом из них может быть установлен силовой пузырь, обеспечивающий терранские условия. Уже не первый год у меня такое чувство, что мы доверяем Имиру как дети. Давно уже мы не следим как стоило бы за тем, чем они занимаются, а теперь, может быть, уже поздно!

— Да им-то какой прок от всего этого? — тихо спросил Флэндри, загасив сигарету. — Что такого может быть в кислорододышащих, на что могли соблазниться имирцы? Или чем их купили?

— Вот этого я не знаю, — ответил Фенросс. — Может, я в корне не прав, но хочется во всем разобраться. Так что вы, капитан, возвращаетесь на Юпитер. Немедленно.

— Как?

— В нашей несчастной, обездоленной службе хронически не хватает людей, — сказал Фенросс, — а сейчас с этим хуже, чем когда бы то ни было. Так что вам придется лететь одному. Разнюхайте как можно больше. Занимайтесь этим столько времени, сколько потребуется, но не возвращайтесь без доклада, подтверждающего или опровергающего эти предположения.

«Или возвращайся мертвым», — додумал Флэндри. Он взглянул на скукоженное лицо человека за столом и понял, что именно этого и хочется Фенроссу.

Глава 4

Вызволив Чайвза из-под ареста, Флэндри прикинул, не вернуться ли ему на прием у Руэтхена, ведь праздник все еще продолжался, но решил, что не стоит. Айхарайх никогда бы не обмолвился о том, что он куда-то убывает, если бы не был уверен, что Флэндри тут же доложит об этом по команде. Может быть, ему это представляется веселенькой шуткой, а может, он бросил прямой вызов — ведь Айхарайх из тех, кому явно доставляет удовольствие пошевелить мозгами, посмотреть, как избежать западни, так что вполне может быть, что обмолвился он намеренно, с неясной пока целью. В любом случае какой-нибудь салага или парочка салаг из разведслужбы вполне смогут вести херейонита куда лучше, чем Флэндри — слишком уж он приметен. Отдав соответствующие случаю распоряжения, Флэндри вместе с Чайвзом сел в свой флиттер.

Хотя внутри «Хулиган» был отделан и обставлен достаточно роскошно, все же как по вооружению, так и по скорости это был боевой корабль. Даже на первичной, досветовой тяге он мог достичь Юпитера за несколько часов, так что у Флэндри и времени на то, чтобы обдумать свои дальнейшие действия, было в обрез. Он включил автопилот и попросил Чайвза принести чего-нибудь выпить.

— Покрепче, — добавил он.

— Слушаюсь, сэр. Достать вам костюм, или вы предпочтете рабочий комбинезон?

Флэндри осмотрел свой пришедший в беспорядок наряд и вздохнул — Чайвз битый час наряжал его, и все насмарку.

— Простой серый костюм на молнии, — ответил он. — А еще власяницу и пепла.

— Будет сделано, сэр. — Слуга налил виски в бокал, в котором лежали кубики льда.

Чайвз был родом с Шалму и весьма бы походил на человека, если бы не лишенная всякой растительности изумрудная кожа, цепкий хвост, рост сто сорок и особенности строения ушей, рук и ступней. Флэндри купил его несколько лет тому назад, нарек Чайвзом и обучил разного рода полезным навыкам. Когда Флэндри предложил ему, несколько лет спустя, вольную, то создание вежливо отказалось. («Если мне будет позволено так выразиться, сэр, присущие моему племени обычаи не привлекают меня более, ибо они под стать только прискорбному отсутствию у них собственности».)

Флэндри поразмышлял немного над бокалом, а потом спросил:

— Что тебе известно об Имире?

— Имир — произвольно данное людьми название, сэр, главной планеты королевства, если мне будет дозволено продуманное мною употребление этого слова, лежащего в пределах границ Терранской Империи, Мерсейского Ройдхуната, а также, несомненно, захватывающей значительную часть Галактики за пределами оных.

— Не надо быть таким занудой, — сказал Флэндри, — особенно когда вопрос мой чисто риторический. Я хотел узнать, что тебе известно об их образе жизни, что они думают, во что верят, на что надеются? Что они считают прекрасным, а что — нестерпимо отвратительным? О скоротечные боги, да какое у них правление? Когда они говорят на англике, то называют себя Рассеянием. А что это — перевод или просто бирочка? Как узнать? Что общего у тебя или у меня с существом, которое живет при стоградусном морозе, дышит водородом, сжатым под таким давлением, в сравнении с которым в глубинах наших океанов царит вакуум, и пьет жидкий метан, а для изготовления орудий труда применяет аллотропический лед?

Мы с большой готовностью уступили им Юпитер, а также все планеты такого типа в нашей державе, а у них взамен нашлись планеты земного типа, и от такого обмена объем нашей сферы вырос вдвое. Мы обменялись с ними определенным объемом научной информации: мы им — по физике низких давлений, они нам — высоких, мы им — кислородный обмен веществ, они нам — водородный… Вот только когда разберешься, что к чему, то получается до обидного мало. Они начали заниматься межзвездным пространством намного раньше нас. («А вот как они овладели ядерной физикой при таком атмосферном давлении, как на Имире? Мы даже не спрашивали их об этом!») Они уже понасмотрелись, как мы живем… Какая часть Галактики наша? Мы не смогли им предложить ничего существенного, кроме права заселить с миром несколько планет. Они никогда особо не интересовались нашими войнами — войнами кислорододышащих с карликовых планет. Не больше, чем, скажем, ты или я, наблюдая за сражением двух муравьиных армий. А чего им волноваться? Даже если сбросить Терру или Мерсейю на их Юпитер, порядочного булька и то не получится. За последнюю сотню лет они едва ли перемолвились с нами парой слов. А судя по всему, и с Мерсейей. Пока что.

Перед самым отлетом я все же взглянул на снимки, сделанные у Виксена. Фенросс, чтоб ему пусто было, прав — эти тупорылые корабли построены на планете, похожей на Терру, но есть в них что-то имирское. Вот как в первых автомобилях на Терре мотор всегда ставили спереди, потому что привыкли к тому, что лошадь всегда впереди телеги. Я готов согласиться, что это — простое совпадение. Или нас водят за нос. Или… Сам не знаю, что еще. Ну а как выяснить это мне, единственному человеку на планете с радиусом в десять раз большим, чем у Терры? Черт их дери!

Он осушил бокал и протянул его Чайвзу. Чайвз налил еще и вернулся к шкафчику с одеждой.

— Белый шарф или синий? — раздумчиво проговорил он. — Гм, да. Полагаю, что белый будет лучше, сэр?

Тут флиттер потянуло вперед, и к моменту посадки на Ганимеде Флэндри понадобилось принять отрезвляющее.

При таких посещениях действовала установленная процедура, которой уже десятки лет никто не пользовался, и Флэндри пришлось разыскивать сведения о ней, но автоматическая станция все еще исправно действовала, терпеливо ожидая среди суровых гор прилета посетителей. Флэндри предъявил документы, была установлена радиосвязь с планетой, и над нею полетели невиданные сообщения. Ответ пришел скоро: да, капитан, правитель сможет принять вас, а космический корабль уже в пути и будет в вашем распоряжении.

Флэндри сидел и смотрел на каменистую пустыню Ганимеда. Вскоре по приводному гравитационному лучу сел приземистый мерцающий корабль, и от него к выходному люку «Хулигана» кишкой протянулась складная переходная труба.

— Пойдем, — вздохнув, сказал Флэндри и поплелся по переходу. Следом, нагруженный оружием, инструментом и приборами — хотя ничто из этого особо сгодиться и не могло, — семенил Чайвз. Ненадолго они почувствовали тошноту, оказавшись под воздействием притяжения Ганимеда, но тут же вошли в помещение с созданными в нем земными условиями.

Если бы не вышедшая из моды мебель да большие, выстроенные в ряд экраны, это был бы привычный пассажирский салон третьего класса. Трудно было поверить, что перед ними только материальная внутренняя отделка связующего силового поля, энергия которого сродни той, что не дает распасться атомному ядру, или препятствует невыносимому давлению на Юпитере раздавить их, или, как сейчас, исключает возможность взрыва корабля из-за перепада давлений. Корпус корабля был изготовлен из сплава воды, лития и металлического водорода, устойчивого только в условиях Юпитера.

Оставив Чайвза закрывать люк, Флэндри включил обзорные экраны, показавшие, что делалось снаружи. Один экран — экран связи — не загорелся, еще на одном была видна кабина пилота.

Искусственный голос, до смешного сладостный, в духе традиции вековой давности, произнес: «Приветствую тебя, терранин. Зовут меня, насколько это можно выразить в звуковых соответствиях, Хоркс. Я буду твоим гидом-переводчиком во время твоего пребывания на Юпитере».

Флэндри посмотрел на экран. Он как-то не мог сознанием воспринять имирца, его глазам еще были чужды такие очертания и размеры, да еще в таком причудливом красно-сине-желтом свете. (Даже этот свет был не настоящим, а всего лишь электронным истолкованием реальности. Когда человек смотрит в плотной юпитерской атмосфере, то не видит ничего, кроме густой черноты.)

— Привет, Хоркс, — сказал он огромной, черной и многоногой фигуре с характерными антеннами на головах и облизнул свои вдруг пересохшие губы. — Мне кажется, тебе никогда раньше не приходилось заниматься такой работой.

— Несколько раз приходилось. Около сотни терранских лет тому назад, — ответил Хоркс как бы между прочим. Казалось, он вовсе не шевелится, не касается органов управления, но экраны показали, что Ганимед пошел вниз, навстречу брызнул ледяной космос. — А потом я занимался другой работой. — Он замолчал, словно не зная, продолжать или нет. А может, просто показалось. Наконец он сказал: — Впрочем, недавно я водил несколько групп по нашей планете.

— Как ты сказал? — чуть не поперхнулся Флэндри.

— Группы мерсейцев, — сказал Хоркс. — Если желаете, можете справиться у правителя. — И за все оставшееся время полета он не произнес больше ни слова.

Юпитер все рос и рос, он уже занимал на экране половину небес. Флэндри смотрел, как по светящемуся, многоцветному лику планеты мчались черные пятна — штормы, каждый из которых мог бы проглотить Землю. Затем видимость стала нулевой — корабль вошел в атмосферу. Все же экраны продолжали свои старания: он видел тысячекилометровые облака из кристаллов аммиака со странными синими и зелеными прожилками из свободных радикалов; он видел, как полыхнула в пурпурном небе молния, видел далекие желтые всполохи взрывов натрия. И пока шел спуск на планету, он пусть неявственно, но все же чувствовал, как содрогается корпус корабля от страшной силы ветра, и слышал приглушенный вой и грохот.

Все еще продолжая спуск, корабль Пролетел над ночной стороной Юпитера, и Флэндри увидел метановый океан, бурные волны его под воздействием давления и притяжения распластывались по скалам из аллотропического льда. Он крошился и снова нарастал прямо на глазах. Он видел бесконечную равнину, на которой что-то — полудеревья — полуживотные, но ни то ни другое в земном понимании — выбрасывало свои змеевидные ветви, стараясь поймать на лету каких-то лентовидных, длиной в сотни метров. Он видел, как проносились мимо гонимые красным ветром пузыри, чарующие мириадами переливов и поющие высокими хрустальными голосами, их звуки каким-то образом проникали и внутрь корабля. Но не может быть пузырей при таком давлении. Или может?

Прямо за линией раздела дня и ночи показался город. Во всяком случае, это была упорядоченная конструкция огромной протяженности, приземистая, но изящная и приятная на вид, с причудливым переплетением гротов и арабесок. На экране это сооружение сверкало глянцевой синевой. То тут то там вспыхивали на краткий миг белыми искрами или нитями резавшие глаза электрические разряды. Повсюду было множество имирцев, пользовавшихся для полетов собственными крыльями или похожими на черепашьи панцири гравитационными планерами. И не подумаешь, что на Юпитере можно вот так летать, пока не вспомнишь, какая тут плотность воздуха. Тогда-то и понимаешь, что здесь скорее не летают, а плавают.

Космический корабль прекратил спуск и на включенном антиполе завис над поверхностью планеты. Хоркс сказал: «Правитель Тхуа».

На экране внешней связи появился еще один приземистый имирец, держащий в руках что-то дымящееся и все время меняющее свои очертания. Обезличенный мелодический голос робота под вековечное завывание ветра, способного смести любой город, построенный руками человека, произнес за него: «Приветствую вас! С чем пожаловали?»

Из старинных отчетов Флэндри почерпнул, что надо ожидать трудного разговора, и не потому, что говорить с ним будут грубо, а просто — о чем толковать человеку и имирцу? Терранин нервно затянулся и сказал:

— Я прибыл по поручению правительства для решения некоторых вопросов.

Знают ли уже эти твари о том, что происходит вокруг Виксена? Если не знают, то никакие они не союзники Мерсейи, и тогда, по-видимому, от них не будет никакого толку. А если знают, то какая, к чертям, разница? Флэндри объяснил цель прилета.

Тхуа ответил сразу же:

— Мне представляется, что у вас слишком мало оснований подозревать нас. Логически рассуждая, простого внешнего сходства и использования той же ядерной технологии явно недостаточно для этого.

— Знаю, — ответил Флэндри. — Возможно простое заимствование.

— Даже может быть и так, что кто-то из имирцев, один или несколько, дали консультации тем существам, которые совершили нападение, — сказал Тхуа, и хотя нельзя было судить по имитации голоса, похоже было, что он не обижается и не симпатизирует, а просто все это ему безразлично. — Наше Рассеяние уже на протяжении нескольких циклов развития не несет ответственности за поступки отдельных лиц. Однако не могу себе представить, с какой стати кто-либо из имирцев стал бы стараться ради кислорододышащих. От таких поступков — никакого проникновения в суть вещей, никакой материальной выгоды.

— Может, какой-нибудь ненормальный? — неуверенно высказал предположение Флэндри. — Вроде того человека, который ворошит палкой муравейник — это такое жилище крохотных животных — просто для того, чтобы было чем заняться?

— Имирцы не отклоняются от нормы подобным образом, — наставительно высказался Тхуа.

— Мне кажется, что недавно у вас здесь были гости с Мерсейи? — как бы мимоходом обронил Флэндри.

— Я как раз хотел упомянуть об. этом. Я делаю все, что в моих силах, чтобы заверить обе империи в строгом нейтралитете Имира. Было бы досадно, если бы кто-то из них, совершив нападение, вынудил нас уничтожить их как вид.

«Ну и бахвал, такого не бывало после того рыбака, что поймал экватор, — подумал Флэндри. — А может, и впрямь так». Вслух же сказал, тщательно подбирая слова:

— И что же мерсейцы здесь делали?

— Им захотелось провести какие-то научные наблюдения на поверхности Юпитера, — ответил Тхуа. — Водил их Хоркс, который и вас водит. Вот пусть он и опишет их занятия.

Пилот зашевелился в своей кабине, расправляя черные крылья.

— Мы просто совершили несколько полетов над планетой. У них были с собой оптические приборы, и они проводили различные спектрографические работы. Они сказали, что это надо для исследований в области физики твердого тела.

— Все страннее и страннее, — Флэндри потрогал свои усики. — Планет типа Юпитера в их сфере не меньше, чем в нашей. Подробный отчет об условиях на Юпитере, сделанный по договоренности первыми имирскими поселенцами для Терры, никогда не засекречивался. Нет, я просто не верю в эти байки о научных целях.

— И впрямь все это представляется сомнительным, — согласился Тхуа, — но я не собираюсь разбираться в причудах всяких чуждых нам умов. Да и проще было откликнуться на их просьбу, чем спорить по этому поводу.

Чайвз прочистил горло и неожиданно вставил:

— Если мне будет дозволено задать вопрос, сэр, не скажете ли вы, все ли посетившие вашу планету в последнее время были мерсейцами?

Вопрос, и тут уж ошибки быть не могло, явно пришелся Тхуа не по вкусу.

— Неужели вы думаете, я стану выискивать незначительные различия, которые имеются между разными видами кислорододышащих?

— Похоже, мы зашли в тупик. Так, что ли? — вздохнув, спросил Флэндри.

— Мне не остается ничего другого, как дать вам слово, что Имир в этом деле не замешан, — сказал Тхуа. — Однако, если желаете, можете полетать над планетой, запретных мест нет, посмотреть, нет ли чего-нибудь из ряда вон выходящего. — И его изображение исчезло с экрана.

— Подвалило! — пробормотал Флэндри. — Чайвз, подай мне чего-нибудь выпить.

— Вы последуете совету правителя? — спросил Хоркс.

— Думаю, что да. — Флэндри плюхнулся в кресло. — Проведите для нас типичную обзорную экскурсию. Я никогда не бывал на Юпитере, а здесь, может быть, и есть на что посмотреть.

На удивление быстро город пропал из виду. Флэндри потягивал виски, взятое Чайвзом из припасов, и краем глаза следил за внушительным ландшафтом. Очень плохо, что он не в настроении, ведь ему и впрямь представился случай, который выпадает немногим терранам. Но он потерял столько часов на выполнение задания, с которым справился бы и второкурсник. Между тем в Сираксе накапливают вооружение. Виксен в одиночку бьется черт знает с кем, а, скажем, госпожа Диана танцует не с ним, а с другими, и Ивар дель Бруно скалится и ждет, когда получит выигрыш. Флэндри выругался.

— Какой чудный повод для Фенросса отыграться на мне, — добавил он. — Он в этом деле просто гений. — Флэндри залпом осушил бокал и попросил налить еще.

— Мы идем вверх, сэр, — немного времени спустя сказал Чайвз. Флэндри увидел дрожащие и гудящие горы, синие туманы, несущиеся над их отливающими сталью вершинами, а потом Юпитер вообще скрылся из виду.

— А куда мы теперь летим? — спросил он и справился по карте. — Что ж, ясно.

— Я бы позволил себе дать понять пилоту, что у нас великовата скорость, — сказал Чайвз.

Флэндри слышно было, как ветер за бортом завыл пронзительно, неслышимыми обертонами вызывая дрожь в мозгу. Красный туман проносился мимо, свиваясь кольцами и сплетая их в кружева. А сквозь туман видны были малиновые тучи размером с какую-нибудь Сьерру, и в их чреве полыхали молнии.

— Да, — пробормотал он. — Хоркс, давай потише. Как говорится, туда успеем…

И тут он увидел, что пилот в своей кабине встает, распахивает дверь и исчезает. А через мгновение Флэндри увидел, как Хоркс вовсю машет крыльями в будущем кильватере космического корабля, затем имирец пропал из поля зрения. Тут Чайвз увидел что-то прямо по курсу и завопил. Хвостом он обвил Флэндри за туловище, а руками и ногами обвил стойку видеостенки.

А потом мир с грохотом рухнул, и наступила ночь.

Глава 5

Флэндри очнулся. Лучше бы ему спать и дальше. Зеленое неясных очертаний сказало:

— Ваш тиамин, сэр.

— Пшел вон, — пробормотал Флэндри. — Чего я такого напился?

— Простите меня за вольность, сэр, — проговорил Чайвз, Хвостом прижимая руки человека. Поддерживая голову Флэндри за нос одной рукой, другой влил ему в рот лекарство. — Ну вот, теперь нам полегче?

— Напомни потом, чтоб я тебя немножко расстрелял. — На какое-то время Флэндри примолк, но вот лекарство подействовало, и он сел. В голове прояснилось, и он посмотрел на экраны.

Все еще работал только один из них, показывая густой текучий багрянец, который прорезали синие и черные всполохи. Сквозь работавшую на пределе своих возможностей силовую защиту пробивался непрестанный резкий треск, словно ломался полярный паковый лед. Боже, какой же тогда грохот снаружи! Пол каюты перекосился, Флэндри сидел скрючившись в нижнем углу, но корабль продолжало тащить, и Флэндри снова заскользил по полу. Бортовое поле спасло им жизнь, смягчив страшнейший удар, но вышло из строя. Он чувствовал, как ничем не ослабленное гравитационное поле Юпитера притягивало его и каждая клеточка тела изнывала от собственной тяжести.

Он сосредоточил взгляд на покореженной стойке кровати.

— И это сделал я своей собственной головушкой?

— Мы столкнулись с огромной силой, сэр, — объяснил Чайвз. — Я позволил себе перевязать вам голову. Впрочем, достаточно одной инъекции гормона роста, и все травмы заживут за несколько часов, сэр, если нам удастся выбраться из этой передряги.

Пошатываясь, Флэндри встал на ноги. Казалось, кости так и тянут вниз. Он ощущал, как дрожат стены каюты, слышал, как они скрежещут. Силовая защита выстояла, а это значит, что генератор защиты и главная энергетическая установка при столкновении уцелели. Ничего удивительного, ведь корабли этого класса строили с установкой на «безаварийную работу». Все равно никак не попасть из каюты в кабину пилота — разве что имирцу, так что неважно, годен ли корабль для дальнейшего полета, — торчать здесь человеку и шалмуанцу, пока не помрут голодной смертью. Или, что скорее всего, пока не отключится ядерная установка после какого-нибудь очередного удара. А они так и сыпались.

Что ж, когда пропадет силовое поле, каюту расплющит атмосферным давлением Юпитера, и наступит милосердная кончина.

— Черт бы побрал весь этот грохот, — сказал Флэндри. — Не хочу я умереть вот так, разом. Хочу видеть, как смерть приходит, хочу заставить эту дуреху побороться за меня, за каждый мой сантиметр.

Чайвз вглядывался в зловещую малиновую толщу, застлавшую последнее электронное окно. Его всего скособочило, колени дрожали — он еще меньше Флэндри был приспособлен к местной силе тяжести.

— Где мы, сэр? — хриплым голосом спросил он. — Перед столкновением голова у меня была занята главным образом мыслями о том, что подать на ленч, и…

— В зоне Большого красного пятна, — ответил Флэндри. — Скорее всего на его окраине. Мы, должно быть, сидим на каком-нибудь отбившемся айсберге, или как они тут, черт их подери, называются.

— Получается, что наш гид нас бросил, сэр.

— Черт возьми, да он и подстроил все это. Теперь-то я точно знаю, что кем бы ни был наш противник, один имирец безусловно работает на него. Вот если от нас останется лишь пара мокрых пятен, от этих сведений уже никакого толку.

Корабль вздрогнул и завалился еще больше. Чтобы не упасть на пол, Флэндри плюхнулся на кровать, ухватившись за стойку, и торопливо, так как все вокруг ревело и бушевало, грозя гибелью, начал:

— Ты, Чайвз, видел Большое красное пятно из открытого космоса. Уже давно, еще до начала космических полетов, было известно, что пятно это — скопление плавающего в воздухе пакового льда. Боже, какое потрясающее место для смерти! Все дело в том, что на определенной высоте давление в атмосфере таково, что образуется красный кристаллический лед — не белый, на который ты плещешь виски, не черный аллотропный, что лежит на поверхности планеты, и не сверхплотная разновидность из мантии вокруг ядра Юпитера, — а красный. Здесь давление как раз подходящее для образования красного льда, а плотность его воздуха совершенно одинакова, вот он и плавает. Начало образования льда создало благоприятные условия для его дальнейшего роста в еще больших размерах, так что лед накапливается только в этой зоне, образуя что-то похожее на полярные шапки тех планет, что поменьше размерами. В некоторые годы он усиленно тает — наступает фаза изменения, — и со стороны Большое красное пятно выглядит бледнее, а в другие годы его здесь набивается столько, что кажется, будто на Юпитере открылась блуждающая рваная рана. Но всегда, Чайвз, Красное пятно — это нагромождение летающих ледников, размером поболее всей Земли. Вот об один из них мы и стукнулись.

— Тогда навряд ли случайно мы оказались в таком положении, — невозмутимо согласился Чайвз. — Я бы так сказал, что при наличии всех тех систем обеспечения безопасности полетов, которыми оснащен корабль, Хоркс решил, что представилась единственная возможность избавиться от нас, не оставляя улик. Он может заявить, что айсберг случайно вынырнул у нас по курсу, или еще что-нибудь в этом роде. — Чайвз презрительно фыркнул: — Какое-то неспортивное поведение, сэр. Такое можно ожидать разве что от… туземца.

Пол еще больше накренился, но Флэндри успел отпрянуть и не свалился с койки. Пролететь при такой силе тяжести по каюте — ногу сломаешь. Накатывали громовые раскаты, на сохранившемся экране было видно, как клубы белого пара со свистом рвутся вверх по малиновому полю.

— Я плохо разбираюсь в таинствах науки, — сказал Флэндри. Его грудная клетка ходила как мехи, пытаясь снабдить кислородом мышцы, с напряжением работавшие при такой силе тяжести, а ребра казались налитыми свинцом, — но, как я понимаю, происходит вот что. Мы поддерживаем безумно высокую в условиях Юпитера температуру, от которой лед тает, и мы мягко опускаемся в айсберг.

— А это разумно, сэр? — спросил Чайвз.

— Наши воздухоочистители все еще действуют, — продолжал Флэндри. — Не так уж здесь и душно. Так что о воздухе можно пока не беспокоиться. — Его невозмутимость лопнула, он ударил кулаком по стене и процедил сквозь зубы: — Как мы беспомощны! Не можем выйти из каюты, ничего не можем — только сидеть и ждать!

— Надо посмотреть, сэр. — Чайвз, тонкое лицо которого перекосило расплющивающее притяжение, медленно двинулся к тюку с инструментами и приборами, пощупал его. — Нет, сэр. С сожалением должен констатировать, что радиостанцию я с собой не взял. Мне представлялось, что связь мы будем поддерживать через пилота. — Он помолчал. — Даже если бы нам удалось передать сигнал, то любой имирец, осмелюсь заявить, непременно принял бы его за случайную атмосферную помеху.

Флэндри каким-то образом удалось встать на ноги. Он почувствовал приятное легкое щекотание нервов.

— А что у нас есть? — спросил он. За стенами корабля в ответ ему прогремел Юпитер.

— Разные устройства, сэр, для обнаружения военных установок. Пара скафандров. Легкое оружие. Ваш набор взломщика, хотя, должен признаться, я весьма не уверен в его ценности в данных условиях. Микромагнитофон.

— Минутку!

Флэндри прыгнул к слуге, но пол поплыл у него под ногами, и его понесло к дальней стене. Чайвз, выбросив хвост, остановил полет Флэндри. Пошатываясь, Флэндри встал на четвереньки и пополз в тот угол, где горбился шалмуанец.

Он даже не удосужился посмеяться над собственной рассеянностью. Сердце колотилось в бешеном ритме.

— Минутку, Чайвз, — сказал он. — Ведь есть же переходный тамбур. Раз его защищает силовая оболочка, он, должно быть, целехонек, а у него такие механизмы, что могут открыть клапаны даже при теперешнем давлении снаружи. Конечно, самим нам через них не выбраться, да и наши скафандры там расплющит в лепешку, но мы можем заняться механизмами тамбура. Если рассуждать логично, то они должны входить в систему обеспечения земных жизненных условий. С помощью имеющихся у нас инструментов мы вполне можем наладить простой рабочий цикл. Сначала открывается выпускной клапан, затем он закрывается, воздух Юпитера отсасывается из камеры, а вместо него подается терранский. Потом выпускной клапан снова открывается… Ну и так далее. Понял?

— Нет, сэр, не понял, — ответил Чайвз. Его желтые глаза от смертельной физической усталости подернулись туманной дымкой. — У меня голова совсем слабой стала. Мне очень жаль…

— Да получится сигнал! — завопил Флэндри. — Мы подаем струю кислорода в водородно-метановую атмосферу и воспламеняем полученную смесь в камере тамбура с помощью электрической искры. Бамс! Вспышка! Довольно слабая и, на наш взгляд, голубоватая, но любой имирец за десятки километров отсюда увидит ее столь же яркой, какой мы видим вспышку магния. Будем повторять вспышки в устойчивом режиме, каждые четыре-пять минут. Если имирцы не железобетонные, им будет весьма любопытно узнать, что здесь такое, а когда они увидят, что на айсберге произошло крушение, они догадаются, что нам нужно и…

Его голос смолк, а Чайвз уныло проговорил:

— А мы можем так тратить кислород?

— Нам придется это сделать, — ответил Флэндри. — Мы пожертвуем сколько сможем, а потом приостановим подачу сигналов. Если через несколько часов после этого никто не появится, мы пустим половину оставшегося запаса на наш прощальный фейерверк. — Он сделал последнюю затяжку, тщательно загасил сигарету я с трудом поднялся.

— Идем работать. Терять-то нам вроде нечего?

Пол задрожал — за бортом грохотало и рушилось. По экрану поползло дымчатое зеленое облако свободных радикалов и, влекомый нескончаемыми штормовыми ветрами Юпитера, пронесся красный айсберг.

Флэндри бросил взгляд на Чайвза и сказал, силясь улыбнуться:

— Милашка ты, да вот беда, красавицей не назовешь тебя. — И, помолчав немного, добавил со вздохом: — А впрочем, ничего не попишешь. При данных обстоятельствах.

Глава 6

«…И вот в самый что ни на есть критический момент в доказательство того, что боги, понятное дело, мне благоволят, пришла помощь. Какие-то имирцы засекли наши вспышки. Выяснив, что к чему, они убрались восвояси, чтобы вернуться на другом корабле, оснащенном силовой оболочкой, на который мы и перенесли свою чуть теплую плоть. Нет, Джуниор, я не знаю, что имирцы делали в районе Большого красного пятна. Им там, должно быть, тоже чертовски сыро и зябко. Ну а я правильно сообразил, что у них непременно должна быть метеорологическая, научно-исследовательская или еще какая станция для ведения наблюдений, как и у нас в тех районах, которые больше всего влияют на погоду на Терре.

Правитель Тхуа и не подумал извиниться. Он даже пропустил мимо ушей требование моего слуги немедленно посадить подлого Хоркса на кол из красного льда и ограничился заявлением, что впредь приезжающим будут давать другого сопровождающего (кто их различит?), что он здесь ни при чем и не намерен заставлять имирцев тратить свое время на расследование, наказание или вообще какие-то дальнейшие действия. Он сослался на статью договора, согласно которой он не обязан оказывать нам содействие, и все посещения планеты производятся приезжими на свой страх и риск.

Тот факт, что кто-то из имирцев пришел нам на помощь, доказывает, что заговор против Терры, если таковой вообще существует, не охватывает все население Юпитера. А вот в том, что враждебно настроенные нам лица занимают высокие посты в правительстве (если таковое, в нашем понимании слова, имеется), у меня нет ни малейших сомнений.

Приведенное выше краткое резюме призвано облегчить дальнейшую работу. Распечатка стенограммы всех переговоров, исполненная согласно грубому приказу, прилагается.

Да, малыш, ты можешь идти на все четыре стороны».

Флэндри выключил магнитофон. Он мог доверить своей личной секретарше при составлении рапорта по всей форме подчистить что надо. Хотя лучше бы она этого не делала.

Он откинулся на спинку кресла, закинул ноги на стол, выпустил дым через нос и исподлобья посмотрел сквозь прозрачную стену своего кабинета на улицу. Адмиралтейство сверкало легкими, сказочными шпилями мягких тонов, тянувшимися к яркому весеннему небу Терры. Чтобы обеспечить защиту пространства протяженностью в четыреста световых лет, нужны были миллионы кораблей, а это значит — миллионы политиков, ученых, инженеров, стратегов, тактиков, руководителей, конторских служащих… А у тех семьи, и всем нужны пища, одежда, кров, школы, развлечения. Так что Адмиралтейство имперского флота стало городом по праву. «Чертов ведомственный городишко», — подумал Флэндри. И все-таки, когда в конце концов загрохочут посланные из космоса бомбы, когда разнесется вой варваров над развалинами домов, а дым от горящих книг скроет тела людей в изодранной яркой форме, то есть когда придет Долгая Ночь — а она непременно придет, через сто или тысячу лет — какая разница? — чего-то прекрасного и изысканного лишится Вселенная.

Ну и черт с ней. Продержалась бы еще чуть-чуть цивилизация, чтобы успел Доминик Флэндри вкусить вина новых марок, расцеловать побольше девочек, поноситься верхом, спеть балладу-другую. И будет с него. По крайней мере он не смел надеяться на что-то большее.

Зажужжал коммутатор внутренней связи:

— Адмирал Фенросс хочет видеть вас немедленно, сэр.

— Не может быть, — проворчал Флэндри. — А я хотел его видеть еще вчера, когда вернулся.

— Вчера он был занят, сэр, — сообщил робот столь кстати, словно обладал здравым смыслом. — Его светлость наследный граф Сидрат находится с визитом на Терре и выразил пожелание посетить командные центры.

Флэндри встал, оправил свою иссиня-зеленую рубашку, полюбовался стрелками белых с золотой искрой брюк и покрыл прилизанные волосы фуражкой, украшенной по окружности драгоценными камнями.

— Конечно же, — сказал он, — адмирал Фенросс никак не мог отправить в поездку кого-нибудь из своих адъютантов.

— Наследственный граф Сидрат связан родственными узами с гранд-адмиралом, герцогом Азии, — напомнил ему робот.

Флэндри, напевая вполголоса «У моей любимой нос смуглый от рожденья», вышел из кабинета. Преодолев ряд наклонных спусков и гравитационных шахт, он попал в кабинет Фенросса.

— А, вот и вы! — кивнул адмирал своей коротко стриженной головой. По тону было ясно, что по дороге Флэндри застрял где-то глотнуть пивка. — Садитесь. Мне передали ваш предварительный устный отчет. Неужели вы и правда ничего больше не нашли?

— Вы приказали мне, сэр, — улыбнувшись, замурлыкал он, — так или иначе выяснить отношение имирцев, что я и сделал — так или иначе.

Фенросс закусил губу.

— Хорошо, хорошо. Я знал, что так получится. Вы никогда не вписываетесь в работу сети, а мы намерены воплотить в жизнь специальную программу, весьма масштабную программу по выяснению всей правды об Имире.

— Не надо, — резко произнес Флэндри, выпрямляясь в кресле.

— Что не надо?

— Не надо так разбрасываться людьми. Простая арифметика показывает, что они проиграют. Один Юпитер по площади в сто раз больше Терры. Примерно то же самое и с населением. И как ваши люди смогут всюду попасть, если в их распоряжении будет всего два-три космических корабля? Это при условии, что Тхуа не откажется принимать докучливых кислорододышащих. Как они смогут расспрашивать, подслушивать, подкупать, получать информацию? Конечно, банально говорить, что главная работа разведки заключается в сборе миллиона несущественных фактиков и В сооружении из них одного существенного факта. У нас и так слишком мало агентов, да и те разбросаны донельзя. Не ввязывайте их в заведомо провальное дело, пусть они продолжают работать на Мерсейе, где у них все-таки есть шанс чего-нибудь добиться!

— А если вдруг Имир выступит против нас? — огрызнулся Фенросс.

— Тогда будем драться. Или погибнем, — пожав плечами, Флэндри вздрогнул от боли — мышцы еще болели, после того как его потрепало. — А вы, сэр, не думали о том, что все это подстроено мерсейцами для того, чтобы отвлечь наше внимание от них самих — и как раз в разгар нынешнего кризиса? Айхарайх большой любитель расставлять такие ловушки.

— Такое возможно, — допустил фенросс, — но Мерсейя лежит за Сираксом, а Юпитер — под боком. Мне дали понять, что его императорское величество весьма встревожен и желает… — Он тоже пожал плечами, но на стародавний манер сбитого с толку мелкого чиновника.

— И кто же это ему подсказал? — растягивая слова, спросил Флэндри. — Уж, наверное, не граф Сидрат, которому вы показывали достопримечательности, когда пришло известие о том, что Виксен пая?

— Молчать! — скорее взвизгнул, чем прокричал Фенросс, и его лицо с впалыми щеками передернуло от боли. Он потянулся за таблеткой. — Если я не буду угождать сословной знати, — скороговоркой выпалил он, — мне придется просить милостыню в подземке, а в этом кабинете будет сидеть тот, кто не умеет говорить «нет».

Флэндри молчал и с напускной сосредоточенностью прикуривал новую сигарету. «Похоже, я не прав в своем отношении к нему, — подумал он, — Бедняжка — не очень-то весело быть на месте Фенросса».

«И все же, — размышлял Флэндри, — Айхарайх покинул Солнечную систему столь незаметно, что те, кто устроил на него засаду в космосе, так и не смогли засечь его корабль. А двадцать с чем-то часов назад потрепанный кораблик пробился к Терре, чтобы известить имперские власти о том, что Виксен вынужден был сдаться безымянному врагу, который сначала осадил, а затем высадился крупными силами на планете. В последних сводках из Сиракса сообщается о столкновениях, в которых терране потеряли больше кораблей, чем мерсейцы. Загадкою сиял Юпитер в ночном небе. Ходят слухи о том, что после отлета гостей с Терры Руэтхен со товарищи выкатили огромные бочки с пивом, и пировали, как тролли, долго-долго — должно быть, был у них повод для веселья.

Нельзя во всем винить Фенросса, но неужели весь долгий путь человечества вверх — из джунглей в космос — сведется просто к его гибели, и никто за это не будет в ответе?»

— А что слышно насчет подкреплений, которые были посланы к Виксену? — спросил Флэндри.

— Они все еще в пути. — Фенросс проглотил таблетку и немного расслабился. — По имеющимся у нас сведениям о силах противника и всем таком прочем, снова складывается патовая ситуация. Пришельцы недостаточно сильны, чтобы выбить нас из этой звездной системы…

— Ничего не выйдет, раз там Том Уолтон. Я слышал, его назначили командующим? — У Флэндри даже как-то потеплело на душе.

— Да, его. Ив то же время теперь, когда противник закрепился на Виксене, нет ясности в вопросе, как выбить его оттуда без массированной бомбежки, которая приведет к полному уничтожению жизни на планете. Конечно, Уолтон попытается перерезать их пути снабжения и взять их измором, но ведь как только они обустроятся, снабжение будет осуществляться непосредственно с Виксена. Или же он попытается выяснить, откуда они прилетели, и напасть на их планету. А то, возможно, и договориться до чего-нибудь с ними. Не знаю. Сам император дал адмиралу Уолтону чуть ли не карт-бланш.

«В тот день его величество, должно быть, делами не занимался, — решил Флэндри, — вот и получилось хоть что-то путное».

— Нашим действиям очень мешает то, что наши противники знают о нас все, а мы о них — почти ничего, — продолжал Фенросс. — Так что боюсь, основные усилия нашей разведки должны пока сосредоточиться на Юпитере, но кому-то придется собирать информацию о пришельцах и на Виксене. — Он вдруг замолчал.

Флэндри набрал в легкие дыма и, задержав его на секунду, неспешно выпустил.

— Это точно, — бесстрастно протянул он.

— Вот именно. Ваше новое задание.

— Но как же… одному на Виксене? Наверняка с силами Уолтона летит куча наших.

— Конечно же. Они свое дело сделают. Но в разведке, как, наверное, даже и вам известно, наряду с основной проводится обычно и параллельная операция. Кроме того, виксениты предприняли скорее драматический, чем логически обоснованный шаг. После того как их планета капитулировала, им удалось послать в космос корабль с одним человеком на борту. Вовсе не для того, чтобы попытаться найти какой-нибудь терранский космический корабль, что было бы вполне разумно. Те крохотные силы, которые были посланы с Альдебарана, к этому времени были уже разбиты и совершали только внезапные нападения, но виксенский корабль не пошел и на Альдебаран, нет, он прямым ходом двинулся сюда, так как пилот надеялся на личную аудиенцию у императора.

— Но не получил ее, — угадал Флэндри. — Его величество слишком занят цветами, чтобы еще тратить время на простого смертного, представляющего какую-то планету.

— Цветами? — заморгал Фенросс.

— Мне рассказывали, что его величество выращивает прекрасные анютины глазки, — пробормотал Флэндри.

Фенросс глотнул воздуха и затараторил;

— Да нет же, конечно, все не так. Я хочу сказать, я сам разговаривал с пилотом и прочел доставленный им доклад. Не слишком много сведений, однако поучительный. Вот у Уолтона есть несколько беженцев с Виксена, а также проводники и советники, а тут пилот, единственный, кто видел пришельцев вблизи, когда они высаживались, вступали в перестрелку с людьми; он несколько дней прожил в условиях оккупации, прежде чем улететь на Терру. Уолтону надо будет переслать копию доклада; но ведь и сведения из первых рук о поведении противника, тамошних порядках — все эти мелочи, которые нельзя предугадать, — они ведь тоже могут оказаться весьма существенными.

— Конечно, — согласился Флэндри. — Для засылки разведчика на Виксен. Скажем, меня.

Фенросс натянуто улыбнулся:

— Именно это я и имел в виду.

Ничуть не удивившись, Флэндри кивнул. Фенросс никогда не откажется дать ему возможность погибнуть. Хотя, по правде говоря, у Доминика Флэндри, несомненно, больше шансов, чем у кого другого, провернуть этот номер и вернуться живым и невредимым.

— В решении лететь прямо в Солнечную систему есть своя логика, — сказал он, лениво растягивая еловая — Если бы пилот пошел на Альдебаран, то оттуда к нам бы послали нарочного доложить о случившемся и испросить распоряжений. Окольный путь. А так мы получили известие несколькими днями раньше. Нет, у него голова правильно сработала.

— У нее, — поправил Фенросс.

— Даже? — выпрямился в кресле удивленный Флэндри.

— Она сообщит вам все интересующие вас подробности, сказал Фенросс. — Я распоряжусь, чтобы все ваши заявки были выполнены, так что берите с собой все, что сочтете нужным. Но помните, если вернетесь живым, я потребую отчета за каждый грош. Теперь идите и займитесь делом. А мне работать надо.

Глава 7

«Хулиган» угрем вывернулся из неба Терры. Какое-то время он шел на первичной тяге с таким ускорением, что для снятия перегрузок бортовое силовое поле работало с перенапряжением, а уйдя на безопасное расстояние от Солнца, перешел на вторичную тягу. От доплеровского эффекта и аберрации обзорные экраны словно взбесились, но вскоре их схемы подстроились к частоте пульсаций корабля по отношению к привычным уровням пространства, времени и энергии, погасили явления, возникающие при псевдоскорости, и Флэндри снова видел холодную многозвездную тьму такой же, как если бы находился в состоянии покоя.

Он оставил Чайвза в рубке откорректировать курс и прошел в салон.

— Полный порядок, — улыбнулся он Катрин Киттридж. — Расчетное время полета до Виксена тринадцать земных суток.

— Как это? — Девушка даже привстала. — Да мне понадобился целый месяц, чтобы добраться до Терры, а у меня был самый быстроходный на нашей планете гоночный катер.

— Да я здесь покумекал над своим, — сказал Флэндри, — а вернее, нашей специалистов, которые в этом деле кумекают. — Он сел рядом с девушкой, скрестив свои длинные ноги и облокотясь на стол красного дерева, вдоль которого полукругом шел шикарной обивки диванчик. — Дайте мне в руки отвертку, и нет такого в космосе оружия, которое не заработало бы как часы, а вот у космических двигателей устройство, я бы сказал, чудное.

Ему хотелось, чтобы она чувствовала себя непринужденно. Ей, бедняжке, довелось пережить вторжение на ее планету, лежащую далеко вглубь от границ Империи, на которых, как считалось, и ведутся все войны; она видела, как гибли в боях с неизвестными нелюдьми ее Друзья и близкие; она слышала топот вражеских сапог по столь близким ее сердцу улицам. Она бежала на Терру, как бежит ребенок к своей матери, а ее холодно порасспросили в каком-то кабинете И, не мешкая, засунули в другой космический корабль вместе с хвостатым инопланетянином и учтивым незнакомцем. Чиновник, несомненно, сказал ей, что она мужественная девушка и теперь ее долг состоит в том, чтобы вернуться на родную планету разведчицей и, вполне возможно, погибнуть. А в парках Терры полыхали холодным огнем рододендроны, и смеющееся молодое поколение терранской аристократии пролетало мимо в какой-нибудь только что открытый дом развлечений. Ничего странного в том, что Катрин Киттридж смотрит на все широко открытыми от удивления глазами

А самое красивое в ней, решил Флэндри, как раз ее глаза: большие, широко поставленные, светло-карие с золотыми блестками, глядящие из-под длинных и густых темных бровей. Будь у нее стрижка, а не это, неизвестно что спускающееся чуть ниже мочек ушей, так и волосы у нее были бы тоже ничего. А в остальном не такое у нее лицо, чтобы заглядываться: широкое, курносое, с чуть проступающими веснушками, большим ртом и аккуратным подбородком. Насколько можно судить по бесформенному серому комбинезону, довольно крепенькая и скорее всего коренастая. На англике говорит с присущим жителям ее планеты мягким акцентом, звучавшем при ее низком голосе приятно, а вот манеры у нее провинциальные, полувековой давности. Флэндри отчаянно перебирал в голове, о чем бы им поговорить.

Впрочем, можно и о делах. Он легонько нажал кнопки сервисного автомата.

— Что будете пить? — спросил он. — На борту есть все в пределах разумного и кое-что еще.

— Спасибо, ничего, — покраснев, ответила она.

— Как, совсем ничего? Бросьте вы. Дайкири? Вино? Пиво? О небо, может быть, пахту?

— Что? — Она мельком взглянула на него, и тут он узнал, что нет на Виксене молока, а потому и молочных продуктов, поскольку скот там не приживается, и он набрал для нее мороженое. Самому себе он вызвонил большой бокал джина с битером. Напитки ему еще пригодятся, ведь впереди две недели в космосе на пару с мисс Сироткой.

Своим открытием мороженого она осталась довольна и слегка расслабилась. Флэндри предложил ей сигарету, она отказалась, сам он закурил.

— Времени на то, чтобы ввести меня в курс дела, у вас будет предостаточно во время полета, — сказал он, — так что если вам неприятно сейчас отвечать на мои вопросы, то вовсе не обязательно это делать.

Катрин Киттридж смотрела на морозную наледь туманности Андромеды, не замечая ни его, ни экрана. Ее губы чуть заметно горестно дрогнули, но ответила она ему с понравившейся ему твердостью:

— Почему бы и не сейчас? Ничуть это не горше, чем сидеть и думать о том же самом.

— Молодчина. Расскажите, как получилось, что известие доставили именно вы?

— Мой брат состоял курьером при правительстве. Знаете, как это бывает на таких планетах, как наша, когда и людей и денег мало? У кого космический корабль получше, тот получает дотацию и за это доставляет спецпочту. А я ему помогала. Обычно мы улетали каждый раз на несколько дней, и… Нет. — Она замолчала, сжала кулаки. — Когда высадились пришельцы и начались бои, Хэнк пошел в пехотинцы — и не вернулся. Через несколько дней после поражения, когда все немного улеглось, я узнала, что его убили в бою. Собралось несколько наших, и мы решили, что надо бы передать властям Империи все те сведения, которые имелись в нашем распоряжении, а так как лучше других управиться с кораблем Хэнка могла я, то и решили, что лететь мне.

— Ясно. — Ради ее же блага Флэндри решил держаться по возможности сухого тона. — У меня, конечно, есть копия составленного вашими доклада, но вы могли его изучить как следует за время перелета в Солнечную систему, так что, должно быть, никто за пределами Виксена не знает его лучше вас. Итак, в общих чертах я понял, что среди оккупантов есть такие, что знают англик, но вообще-то они говорят на каком-то совсем не понятном наречии. А как они сами себя называют?

— А какая разница? — спросила она вяло.

— Никакой, при нынешнем раскладе, просто надоел этот штамп — «планета Икс».

Она чуть-чуть улыбнулась:

— Они назвались ардазирхо, а мы выяснили, что конечное «хо» значит «общность, совокупность», и полагаем, что их планета называется Ардазир, вот только произнести как следует у меня не получается.

Флэндри достал из кармана своей радужной рубашки стереофото. Снимок был сделан из какого-то укрытия во время боя на Виксене. На фоне разрушенных домов прижался к земле один-единственный вражеский солдат. Трудно сказать, офицер он или рядовой, но в любом случае он был вооружен и убивал людей.

От предвзятости никуда не денешься, и первой мыслью пораженного Флэндри было: «Волк!» Теперь он видел, что никакие ардазирхо не волки; ничего особенно волчьего в них нет. И все же первое впечатление не проходило, а потому он ничуть не удивился, когда Катрин Киттридж сказала, что, идя в бой, пришельцы воют.

По описанию ростом они с человека, двуногие, без пальцев на ногах, а походка такая, будто собака идет на задних лапах. Плечи и руки почти как у человека, вот только большие пальцы находятся с противоположной, чем у человека, стороны ладони. На мощной шее надменно сидящая голова с продолговатым, узким для разумного животного черепом; низкий лоб, а большая часть черепной коробки лежит за острыми ушами, черное рыло, выдающееся вперед, не такое заостренное как у волка, но все же чем-то похожее. Большой оскаленный рот обнажает притуплённые клыки, наводя на мысль о том, что, прежде чем стать всеядным, этот вид был плотоядным. Глаза продолговатые, посаженные близко друг к другу, водянисто-серые. Короткими рыжими волосами покрыто все тело, а вокруг шеи растет ржаво-бурая грива.

— Это форма у них такая? — спросил Флэндри.

Девушка склонилась, рассматривая снимок. На заснятом ардазирце было что-то вроде шотландской юбки с клетками разных цветов. Флэндри поморщился при виде некоторых сочетаний: розовый с алым, вызывающе малиновый между нежно-желтым.

— И впрямь дикари, — пробормотал он. — Надеюсь, Чайвз переживет это потрясение.

Были на ардазирце, кроме прочего, сапоги мягкой кожи и портупея с разными подсумками и закрепленным на ней снаряжением. Вооружен он был, по всей вероятности, магнетронной винтовкой, на поясе висел грозного вида кинжал.

— Не думаю, — ответила девушка. — То ли у них вообще нет формы, то ли уйма всяких форм, но нам не удалось разобраться в этом. Некоторые одеваются примерно так, как этот, другие — во что-то, похожее на тунику или бурнус, а есть и такие, что носят нагрудники и невероятные шлемы с перьями.

— Значит, это — «он»? — ухватился Флэндри. — Они что, только мужского пола?

— Да, сэр, похоже, что так. Бои на планете шли довольно долго, и нашим биологам удалось вскрыть и изучить несколько трупов ардазирхо. Согласно докладу, они живородящие млекопитающие, явно с планеты более или менее земного типа, может, с чуть большей силой тяжести. Строение глаз наводит на мысль, что у них яркое солнце, скажем, класса А5… А это значит, что на нашей планете они чувствуют себя как дома. — Катрин Киттридж печально пожала плечами. — Может, именно поэтому они и начали с нас.

— Они могли заниматься завоеваниями и раньше, — возразил Флэндри. — Горячая звезда класса AS не подходяща для людей, а вот звезды похолодней, класса GS, вроде вашей, как раз то, что им, наверно, нужно. Они вполне могли создать свое маленькое, сопредельное с вами королевство: ведь в вашем квадранте целый ряд звезд классов В, А и G, причем не все из них даже нанесены на астрономические карты, не говоря уж об исследованиях… Ну а доводилось допрашивать попавших к вам живьем?

— Да, доводилось, только толку мало. Как-то в бою нашему отряду удалось окружить подразделение противника и вывести всех из строя парализующими лучами. Когда двое из них пришли в себя и увидели, что попали в плен, то тут же умерли.

— Запрограммированы, — крикнул Флэндри. — Продолжайте.

— Они вообще-то не говорят на англике, нашелся только один, который мог немного объясниться. Его стали допрашивать. — Девушка вздрогнула. — Похоже, ничего хорошего из этого не вышло. В докладе говорится, что под конец допроса сердце у него остановилось, его вернули к жизни, но он все же умер потом, на этот раз насовсем… Но как бы там ни было, весьма похоже, что он говорил правду. Так вот, он не знал, где находится солнце его родной планеты. Он разобрался в нашей системе координат, перевел в ту, которой пользуются они, но центральной точкой их системы координат произвольно выбрана звезда S созвездия Золотая Рыба, а у него не было никаких представлений о координатах Ардазира.

— Стерто из памяти, — вставил Флэндри. — Возможно, это касается всего списочного состава, а те из офицеров, которые в силу необходимости должны сохранить эту информацию в памяти, запрограммированы на то, чтобы умереть, если попадут в плен. Веселенький у них король. — Он нервно подергал усы. — Однако знаете ли, это наводит на мысль, что их родная планета просто весьма уязвима. Может, и нам надо сосредоточиться на том, чтобы установить, где находится Ардазир.

Девушка опустила глаза и слегка побледнела.

— А вы думаете, милорд, нам удастся, — прошептала она, — или остается только умереть?

— Когда для выполнения задания потребуется нарушить законы и приличия, я возьму это на себя, — улыбнулся ей Флэндри. — А на вашу долю выпадет вся чистая работенка. Будем помогать друг другу, а Ардазиру — Бог поможет! Кстати, я не титулованная особа.

— Но вас все величают «сэр Доминик».

— Рыцарское звание не жалованная грамота. Боюсь, в книге пэров мое имя не будет значиться. Видите ли, однажды мой отец попал в злосчастный бар… — И Флэндри понес околесицу на грани пристойности, пока она наконец не рассмеялась. Тут и он засмеялся в ответ и сказал: — Вот и молодцом! Тебя как кличут дома? Готов спорить, что Кит. Так вот, Кит и честная компания (это я) берутся за ратные дела! А теперь давайте кликнем Чайвза, пусть подаст икры и сыра. А потом я провожу тебя в твою каюту. — Лицо у нее запылало, и он добавил: — Дверь каюты запирается изнутри.

— Спасибо, — произнесла она так тихо, что он едва расслышал. Ее ресницы трепетали. — Когда мне велели лететь… с тобой… я хочу сказать, я не знала…

— Хорошая ты моя, — сказал Флэндри, — поверь, у меня достаточно опыта, чтобы увидеть под бесформенным комбинезоном и игломет в кобуре, и привлекательные очертания.

Глава 8

В длинных перелетах в космосе всегда есть что-то нереальное, как, скажем, ощущение, что кроме тебя никого больше нет во всея Вселенной. Никаким радиосигналам тебя не нагнать, не поймать их, даже если бы не затухали они еще в самом начале предстоявших им невообразимых расстояний. А никаких других сигналов попросту нет, разве что пролетит другой корабль. А как он отыщет тебя, если слабенькие импульсы при твоем движении не обнаружить даже случайно? Целый флот может пройти расстояние, измеряемое многими парсеками, прежде чем на какой-нибудь базе военного флота с помощью приборов обнаружат его кильватерный след, а уж твоя крохотуля может мчаться незамеченной до самых пределов мироздания. Смотреть вообще не на что: ни тебе пейзажей, ни смены климатических зон, только огромное и бесконечное великолепие сменяющихся созвездий, время от времени холодное свечение какой-нибудь туманности меж полыхающими солнцами, серебристая изморозь Млечного Пути да запеканка из звезд вблизи созвездия Стрельца. А тебе в твоей раковине тепло и сухо, ты дышишь нежным регенерированным воздухом, а на таком роскошном аппарате, как «Хулиган», можно даже прослушать запись лизарсийских колоколов, потянуть наморийского маота или вкусить терранского винограда.

Когда касалось работы, Флэндри не давал спуска ни Чайвзу, ни Кит, а себе — еще меньше. Работа тяжелая, нудная и скучная, но именно она должна была стать основой всех их надежд, а потому — изучение, повторение, анализ данных, разработка планов, отказ от них, разработка новых планов и так до тех пор, когда голова уже просто отказывается работать и в ней уже не ворочается ни единой мысли. Вот тогда отдых просто необходим, а оба они люди и летят среди звезд с ненавязчивым слугой.

Флэндри обнаружил для себя, что играть с Кит в мяч иной раз совсем нелегко, а в шахматы она играла с таким настырным упорством, что чаще всего сводила на нет все его тактические выверты. Когда ее мысли не были заняты родной планетой, она оказывалась едкой насмешницей. Не скоро еще забудет Флэндри ее кратко изложенное впечатление от встречи с вице-адмиралом Фенроссом: «У него не голова, а мышеловка. Ему бы иной раз выпускать своих мышек на волю». Она играла на лорре, и ее пальцы порхали над всеми двенадцатью основными струнами с таким туше, которое будило и звонкий голос вторичных. Казалось, она знала наизусть все баллады седой, отважной старины, когда первые люди на диком Виксене рубили себе дома; слушать их в ее исполнении было приятно.

До Флэндри постепенно дошло, что никакая она не дурнушка, а совсем даже наоборот, просто ее никогда не подвергали ваянию, чтобы придать ей однообразную аристократическую внешность высокородных дам Терры. Было в ее лице что-то мальчишеское, но зато это было свое лицо; тело плотное и мягкое там, где ему и положено быть мягким. Мрачно выругавшись, он с еще большим ожесточением принимался за гимнастические упражнения.

Понемногу менялся рисунок звездного неба, и вот уже красным пламенем разгорелся Альдебаран, самое яркое тело на небесах. Наконец прямо по курсу засветилась ярким синим цветом крохотная точка виксенского солнца — звезда Черулия. Флэндри отвернулся от экрана и сказал негромко.

— Еще два дня пути. Думаю, сегодня вечером надо устроить капитанский ужин.

— Совершенно верно, сэр, — согласился Чайвз. — Я взял на себя смелость прихватить в дорогу несколько живых раков из Майна. Полагаю, что «Либерфраумильх»[117] пятьдесят первого тоже подойдет?

— Если кого брать в денщики, так это шалмуанца, — заметил Флэндри, обращаясь к Кит. — У них вкус утонченнее нашего, а насчет вина промаха не бывает вообще.

Кит улыбнулась, но в глазах ее была тревога.

Флэндри пошел к себе в каюту, где ему пришлось выдержать диспут, он хотел надеть персикового цвета блузу и белые слаксы, а Чайвз настаивал на том, что темно-синяя блуза с золотым поясом более уместна. Естественно, верх взял Чайвз. Терранин прошел в салон, где уже был накрыт праздничный стол, взял аперитив. Из магнитофона тихо лилась музыка — ничего особенного, но слушать приятно.

У него за спиной раздались тихие шаги. Он обернулся и чуть не выронил из рук бокал — вошла Кит в легком вечернем платье черного цвета, перехваченном в талии ярким алым газом. Блестящие волосы украшала тонкой работы тиара, запястье обхватывал массивный, старинной работы браслет марсианского серебра.

— Милостивые прыгающие электроны! — изумился Флэндри. — Никогда так не делай, не предупредив заранее. Откуда вся эта прелесть?

Кит фыркнула и сделала пируэт:

— Это все Чайвз. Кто же еще? Он просто прелесть — и драгоценности прихватил с собой, а пока летели, в свободное время и платье сшил.

— Если Чайвз согласится принять вольную, — покачав головой и прищелкнув языком, сказал Флэндри, — то сможет открыть свое дело и будет обшивать шпионок, чтобы могли они соблазнять бедных офицеров вроде меня. Лет за десять он приберет к рукам всю Галактику.

Кит вспыхнула и быстро проговорила:

— А музыка тоже по его выбору? Мне всегда нравился этот скрипичный концерт Мендельсона.

— А, так вот это что! Во всяком случае, хорошая музыка для душещипательной сцены. Ну а я больше по части напитков. Перед ужином рекомендую вот это — «Ансан ауреа». В сущности, это легкий сухой вермут, просто на почве другой планеты терранский виноград стал значительно лучше.

— Я не… Я никогда… — Кит была в нерешительности.

— Что ж, самое время начать. — Он не смотрел при этом на обзорный экран, на котором стальным блеском отливала Черулия, но оба они знали, что не так уж много времени осталось у них наслаждаться жизнью.

Кит сделала маленький глоток, все-таки приняв бокал, и вздохнула:

— Спасибо тебе, Доминик. Я еще столько всего не пробовала. Они сели.

— Как только покончим со всеми этими делами, мы непременно должны это исправить, — сказал Флэндри, и ему стало тоскливо на миг, всего лишь на миг, и он успел добавить — Однако кажется мне, что в целом жизнь удалась тебе лучше, чем мне.

— Что ты имеешь в виду? — Ее глаза, глядевшие на него Поверх бокала, позолотил отблеск вина.

— Ну, это трудно выразить словами. — Его губы печально поползли вверх. — Я не питаю романтических иллюзий насчет жизни на новых планетах — насмотрелся на них. Мне куда приятнее пить поутру в постели горячий шоколад, чем скакать еще до света в поле, чтобы что-то там пикировать, вершки прорежать, корешки окучивать или чем там еще занимаются колонисты. Но нет у меня иллюзий ни насчет себя самого, ни того образа жизни, который я веду. У вас на новых планетах здоровый дух. Вы в большинстве своем не сгинете и долго еще проживете после того, как об Империи будут только рассказывать легенды вечерами у камина. И в этом я вам завидую. — Он оборвал себя. — Извини меня. Боюсь, разлив душевной желчи — просто профессиональное заболевание.

— О которой я толком так ничего и не знаю. О Боже. — Кит хихикнула. — Не думала, что алкоголь так быстро действует. Но правда, Доминик, мне так хочется, чтобы ты рассказал немножко о своей работе, а то я знаю от тебя только то, что ты служишь в военной разведке. А мне хочется знать, чем ты там занимаешься.

— Зачем тебе это? — спросил он.

— Чтобы лучше тебя узнать, — покраснев, выпалила она. Флэндри видел ее смущение и поспешил скрыть его от них обоих.

— Особо и рассказывать-то нечего. Я — оперативный работник, а это значит, что я подсматриваю под окнами, вместо того чтобы сидеть себе в кабинете да почитывать рапорты тех, кто подсматривает. Хорошо еще, что мой непосредственный начальник меня терпеть не может, так что большую часть рабочего времени я провожу вдали от Терры, чуть ли не все время по командировкам. Все старина Фенросс. Если когда-нибудь ему на смену придет какой-нибудь «отец родной», который ко всем подчиненным относится по справедливости, я захирею и пущу себе пулю в лоб.

— По-моему, это возмутительно, — в ее голосе звучал гнев.

— Что ты имеешь в Виду? Небеспристрастность? Но, девочка ты моя, что такое любая цивилизация, как не тщательно разработанная система особых привилегий? А я научился обходиться без них. Великие лягухи, неужели ты думаешь, что мне и впрямь нужна непыльная кабинетная работа и обеспеченная старость?

— И все же, Доминик, такого человека, как ты, все время рискующего жизнью, посылают чуть ли не в одиночку бороться со всем Ардазиром только потому, что кому-то там не понравился! — Лицо у нее пылало, а на светло-карие глаза навернулись слезы.

— Трудно представить, как все было на самом деле, — сказал Флэндри с нарочитой важностью и добавил беспечно, причем вышло это само собой: — Да в конце концов, подумай только, какая привилегия досталась по наследству тебе — столько красоты, шарма, ума — и все одной маленькой девочке.

Она промолчала, но ее слегка трясло, и она судорожно осушила свой бокал.

«Спокойно, парень, — подумал Флэндри, и в нем пробудилась не сказать чтобы неприятная настороженность. — Чувственные сцены нам здесь совершенно ни к чему».

— Что вообще заставляет нас перевести разговор на тебя, — продолжил он тоном своих обычных разглагольствований, — А разговор об этом лучше всего вести за супом из цветной капусты с яйцом, который, как я вижу, нам несет Чайвз. Впрочем, и за любым другим тоже. Вот послушай, ты была помощницей метеоролога и тем зарабатывала себе на жизнь. Так? С солдатской прямотой скажу, что это звучит скорее как шутка. «Но может оказаться полезным», — добавил никогда не знающий отдыха внутренний голос.

Она кивнула, не менее его желая уйти подальше от того, к чему они только что подошли. Они с удовольствием поели и много о чем поговорили. Флэндри укрепился во мнении, что вовсе Кит не старомодная поселянка. Да, ей не были известны последние прелестные слухи сами знаете о ком да еще о том актере, зато она следила за погодой во все времена года на своей такой чуждой для него бурной планете, умела грамотно собрать машину, которой можно вверить свои жизни, ходила на охоту, занималась спортом, видела, как рождаются и умирают, а интрижки в их городе были столь же хитроумные и утонченные, что и вокруг императорского трона. Вдобавок было в ней, как и в большинстве колонистов с новых планет, простодушие — или назовем это оптимизмом, честью иди мужеством, — во всяком случае, она еще не впадала в отчаяние из-за судьбы человечества.

Но раз уж он оказался в хорошей компании, да и повод был особенный, то он все время подливал в бокалы и себе, и ей, так что спустя какое-то время он потерял счет выпитому.

Когда Чайвз убрал со стола и подал кофе и ликер, Кит живо потянулась за рюмкой.

— Мне вот этого надо, — сказала она не совсем отчетливо. — Мне всего попить надо было.

— Так и было задумано, — сказал Флэндри, принял поданную Чайвзом сигарету, и шалмуанец вышел. Флэндри посмотрел на Кит, сидящую спиной к обзорному экрану так, что звезды кучно светились у нее над тиарой.

— Нет, не верю, — сказала она после минутного молчания.

— Может, ты и права, — согласился Флэндри. — Так чему ты не веришь?

— Твоим речам, будто бы Империя обречена.

— Этому действительно лучше не верить, — мягко проговорил он.

— И не потому, что есть Терра, — начала она, всем телом подавшись вперед, и свет мягко ложился на ее обнаженные плечи. — То немногое, что я здесь увидела, было для меня серьезным ударом, но, Доминик, пока в Империи есть такие люди, как ты, мы можем сразиться со всей Вселенной — и победим.

— Повезло, — торопливо вставил Флэндри.

— Ну нет. — Взор у нее слегка затуманился, но она твердо смотрела ему в глаза, улыбаясь скорее нежно, чем весело. — На этот раз, Доминик, шутками не отделаешься. Вот видишь, как ты меня напоил, но… Но я соображаю, что говорю. Той планете, на чьей стороне будешь ты, еще есть на что надеяться.

Флэндри потягивал ликер. Неожиданно хмель дошел и до него, рассыпавшись бледными огоньками. Он подумал: «Почему не сказать ей все откровенно? Она поймет, а может, и заслуживает того».

— Нет, Кит, — сказал он. — Людей своей породы я знаю изнутри, потому что сам такой, а если бы каким-то чудом можно было стать другим, я бы на это не пошел. Но мы опустошенные, порочные, и на нас лежит печать смерти. А по большому счету, как ни скрывай это, какими бы удалыми, рискованными и даже высокомерными ни были наши забавы, единственный смысл жизни для нас — весело провести время. Боюсь, одного этого мало.

— Ничуть не мало! — воскликнула она.

— Ты так считаешь потому, что тебе повезло и ты живешь в обществе, перед которым стоят еще несвершенные великие дела. Но мы, аристократы Терры, наслаждаемся жизнью, вместо того чтобы наслаждаться своими делами, а между одним и другим — вселенская разница.

Мера нашего проклятия в том, что каждый из нас, кто поумнее, а есть и такие, так вот, каждый из нас видит, что наступает Долгая Ночь. Мы стали слишком умными, мы слегка разобрались в психодинамике, а может, скорее начитаны в истории, и видим, что империя Мануэля была отнюдь не славным возрождением, а бабьим летом цивилизации на Терре. (Но ты, наверно, никогда и не видела бабьего лета, а жаль, потому что ни на какой другой планете нет ничего более прекрасного и преисполненного былого очарования.) Но вот и это короткое межвременье осталось в прошлом, и сейчас стоит глубокая осень: ночами морозит, листья облетели, и последние улетающие птицы кричат в поблекшем небе. И все же мы, видя, что идет зима, видим и то, что не бывать ей здесь до скончания дней наших, а потому, поежившись и выругавшись, мы возвращаемся поиграть с оставшимися еще яркими мертвыми листьями.

Он замолчал. Все глубже становилось окружившее их молчание, и вдруг из переговорного устройства потекла музыка — негромкая оркестровая пьеска, которая взывала к самым глубинам их сознания.

— Извини, — сказал Флэндри. — Не надо мне было изливать на тебя свой болезненный пессимизм.

На этот раз в ее улыбке чувствовалась легкая жалость.

— И, конечно же, это дурной тон, показывать свои истинные чувства или пытаться найти слова, выражающие их.

— Один — ноль в твою пользу, — он склонил голову. — Как по-твоему, под эту музыку можно танцевать?

— Под эту музыку? Вряд ли. «Libestod» скорее подойдет для чего-нибудь другого. Чайвз, наверно, видит наперед.

— Как это? — Флэндри удивленно посмотрел на девушку.

— Да нет, я просто так, — сказала она. — А Чайвз просто душка. И вдруг он понял.

Но холодом несло от сиявших у нее за спиной звезд, а Флэндри думал о том, что их обоих ждут пушки и мрачные крепости. Еще он думал о рыцарской чести, которой претит воспользоваться присущей юности беспомощностью, и тогда, с легкой грустью, он решил, что ему думать надо о делах практических, и чаша весов склонится в его пользу.

Он поднес сигарету ко рту и мягко произнес:

— Ты бы, девочка, выпила кофе, а то остынет.

И тем самым критическая ситуация была благополучно преодолена. Ему показалось, что он увидел разочарование и благодарность в беглом взгляде, который бросила на него Кит, хотя и не был в этом уверен. Она отвернулась и устремила свой взор к звездам — просто чтобы хоть несколько секунд не смотреть на него.

Она глубоко выдохнула и с минуту сидела и смотрела на Черулию. Затем она перевела взгляд на свои лежащие на коленях руки и ровным голосом произнесла:

— Предположим, что ты прав в отношении Империи. Тогда что же будет с Виксеном?

— Мы освободим его и сдерем жирный куш с Ардазира за все издержки, — сказал Флэндри тоном, не допускавшим сомнения.

— Так-так, — покачала она головой, и в ее голосе сквозила горечь. — А может, лучше, не стоит? Вдруг ваш флот решит вести войну до победного конца, и тогда от всей нашей планеты, от моего народа, от маленькой соседской девчушки и ее котенка, от деревьев, цветов и птиц — от всего останется только радиоактивный пепел, который разнесет ветер над мертвыми серыми холмами. А может, Империя решит пойти на сделку и оставит Виксен за Ардазиром. Почему бы и нет? Что такое одна планета для Империи? А сделка смогла бы, как ты говоришь, купить им мир на всю жизнь. Пять миллионов человек — пустяк, вычеркнуть их красными чернилами. — Она снова ошеломленно покачала головой. — Зачем мы, ты и я, летим туда? К чему наши старания? Что бы мы ни сделали, все пойдет насмарку от одного взмаха ручкой какого-нибудь скучающего чиновника. Может такое статься?

— Может, — ответил Флэндри.

Глава 9

Черулия — звезда главной последовательности, И при массе, ненамного превышающей массу Сола, сияла куда неистовей. Виксен, четвертая планета, считая от светила, обращался вокруг него за полтора земных года по такой орбите, что в среднем получал такое же облучение, как и Терра от Сола.

— Подвох здесь вот в этом, «в среднем», — проворчал Флэндри в сторону Чайвза.

Положив руки на пульт управления, он парил в коконе из пристежных ремней. Для повышения боеготовности они приглушили яркость обзорных экранов, а то резкий синий свет резал глаза. Из космического мрака высвечивали застывшие, ставшие совсем другими созвездия. Флэндри высмотрел планету типа Юпитера, которую люди с Виксена называли Огром — пятнышко яркого желтого цвета с искорками вокруг, самыми большими из его лун. Что там на уме у пришельцев с Имира?

— Огр сам по себе доставляет массу неприятностей Виксену, — выразил свое недовольство Флэндри. — Живущие там поселенцы должны бы удовольствоваться одним этим и не вступать в сговор с Ардазиром. При условии, что они там живут. — Он повернулся к Чайвзу. — Как там Кит переносит невесомость?

— С сожалением должен сообщить, что мисс Кит, похоже, не очень по себе, — ответил шалмуанец, — но она уверяет, что все хорошо.

Флэндри прищелкнул языком. С тех пор как научились управлять силой тяжести на космических кораблях, людям невоенным вообще не было нужды испытывать неудобства невесомости, а следовательно, у восприимчивой Кит не было никакой подготовки, которая сейчас могла бы сослужить ей службу. Но ей было бы намного хуже, если бы какая-нибудь ракета ардазирхо поразила «Хулигана». От космической морской болезни еще никто не умирал — ну не было такого!

Ардазир, вне всякого сомнения, установил жесткую блокаду покоренного Виксена, что подтверждали и приборы: космическое пространство вокруг Виксена дрожало от вибрации, идущей от боевых кораблей, а в придачу должна существовать и автоматическая система обнаружения цели. Если идти на планету установленным порядком, так сразу же и засекут. Впрочем, если пилот не слабак, да еще и повезет, то можно сесть и по-другому. И Флэндри решил попытать счастье, вместо того чтобы примкнуть к оперативным силам Уолтона. Делать ему там нечего, разве что доложиться, а потом все равно надо будет продолжать свой путь к Виксену, вот только еще больше возрастает вероятность того, что его обнаружат и уничтожат.

С выключенными двигателями «Хулиган» пошел со скоростью метеорита прямо навстречу цели. Любое автоматическое устройство примет его непременно за космическое тело и оставит без внимания. Только визуальным наблюдением можно разгадать хитрость, но космос столь обширен, что даже при самой плотной блокаде почти невероятно пройти слишком близко от ничего не подозревающего противника. Вот уйти с планеты будет потруднее, а тут — дело верное, без дураков, если целым дойдешь до атмосферы!

Флэндри смотрел, как вырастает Виксен на курсовых экранах, а на одном из боковых экранов пылала пугающих размеров Черулия. Северная, освещенная сторона планеты сияла словно раскаленный добела месяц, а поляризационные телескопы показывали лишенные растительности горы, каменистые пустыни, разбушевавшиеся после таяния снегов реки В Южном полушарии все еще преобладали зеленые и коричневые тона, океаны отливали насыщенной синевой — словно полированный кобальт. Но это полушарие было затянуто тучами, там на просторах в несколько сот километров бушевали штормы и бури, в потоках проливных дождей полыхали молнии. Зона экватора была скрыта едва ли не твердым слоем гонимых мощными ветрами туч. Северная заря светилась холодным пламенем, а над потускневшим южным полюсом, не таким лучезарным, все еще взметались в небеса огромные полотнища света. Единственная крохотная луна на расстоянии ста тысяч километров над поверхностью планеты едва проглядывалась при таком освещении.

Когда Флэндри снова переключил свое внимание на происходящее вокруг, его поразила чуть ли не могильная тишина в рубке, и потому он произнес просто для того, чтобы звучал голос:

— И это считается планетой терранского типа, пригодной для обитания людей. Что за агенты по недвижимости работали во времена первых поселенцев!

— Я слышал, что в Южном полушарии Черулии-IV большую часть года никакой опасности для здоровья, сэр, — сказал Чайвз. — И только в эту пору условия в Северном полушарии гибельны для людей.

Флэндри согласно кивнул. Виксен стал жертвой сложившихся обстоятельств: период обращения огромного Огра был как раз вчетверо больше периода обращения Виксена, так что на протяжении миллионов лет резонанс усиливал возмущение и привел к тому, что эксцентриситет орбиты Виксена стал почти два к одному. Угол наклона оси вращения планеты составлял двадцать четыре градуса, и разгар лета в Северном полушарии выпадал почти что на периастр, так что каждые восемнадцать месяцев Черулия испепеляла это полушарие своими лучами, посылая вчетверо большее излучение, чем то, которое Сол посылает Терре. Этот участок орбиты планета проходила быстро, и большую часть года было не так жарко.

— Осмелюсь заявить, что ардазирхо выбрали для своего вторжения как раз этот сезон, — сказал Флэндри. — Если они из солнечной системы со звездой класса А, то климат здесь, на севере, им отнюдь не в тягость.

Он достал сигарету — последнюю перед посадкой. Изображение планеты заполнило весь выпуклый экран. Автоматика способна на многое, но сейчас надо подстраховаться и перейти на ручное управление, а то вспыхнет в небе Виксена звезда и останется воронка на месте взрыва.

«Хулиган» шел с такой скоростью, что за какие-то секунды проскочил верхние слои атмосферы и вошел в стратосферу, и словно какой-то исполин приложился кулаком по кораблю. Флэндри бросило вперед, натужно заскрипели пристежные ремни. Снаружи не доносилось еще никакого шума, но сам флиттер заскрежетал металлом, все экраны полыхали бурым огнем — до того раскалился воздух.

Рука Флэндри налилась тяжестью и дрожала, он со стуком уронил ее на кнопки управления. При таких перегрузках хрупкого сложения Чайвз не мог даже пальцем двинуть, но все же кончиком своего хвоста он попал в кнопку регулирования верньера, и в попытке сбросить скорость мощно взревели двигатели. Обшивка корабля раскалилась докрасна, но ее металл был структурирован так, что мог выдержать температуры и повыше, чем в доменной печи. Вокруг корабля, внутри его все грохотало и гремело. Когда изменилось направление полета, Флэндри почувствовал, как ребра уткнулись ему в легкие. Снаружи не было ничего видно, кроме пламени, однако сквозь застилавшую глаза пелену он продолжал следить за показаниями приборов и знал, что корабль выровнялся, вошел в более плотные слои атмосферы, подпрыгнул словно пущенный по воде камень и понесся чудовищными, дух захватывающими скачками.

Теперь, первым делом, надо было привести в действие бортовые компенсаторы силы тяжести. Удастся ли? Ровное земное притяжение разлилось благодатью по всему телу. Он поскорее набрал воздуха В пронизанную болью грудь. «Нам за это платят?» — пробормотал он.

Чайвз принял управление на себя, терморегулятор заработал, доводя температуру в рубке до терпимого уровня, а Флэндри отстегнул пристежные ремни и пошел в каюту Кит. Пристегнутая ремнями, девушка лежала неподвижно, и тоненькая струйка крови текла из ее вздернутого носика. Он сделал ей укол стимулола, и ее глаза широко раскрылись. Вскоре она выглядела такой юной, такой беспомощной, что он не выдержал и отвел глаза в сторону.

— Извини, что привожу в себя таким вот образом, — сказал он. — Дурной способ, но как раз сейчас нужна твоя помощь в качестве проводника.

— Да, да, конечно.

Они прошли в рубку — впереди Кит, следом за ней Флэндри, — он сел, а она из-за его плеча, сдвинув брови, вглядывалась в экран. «Хулиган» прокладывал себе дорогу в атмосфере по крутой кривой. Весь корпус корабля содрогался от рева рассекаемого воздуха. На границе дня и ночи выросли изрезанные горы.

— Кряж, — сказала Кит. — Давай лети вон там, над перевалом Лунный камень. — В затемненной Долине по другую сторону гор в свете звезд и занимающейся зари блестели реки. — А вот это — Пустынь и Королевский тракт через нее. Сажай где-нибудь рядом с ним, вряд ли здесь найдут флиттер.

Пустынь никак не оправдывала своего названия — это была девственная чащоба высоких деревьев, раскинувшаяся на площади в сорок тысяч квадратных километров. Флэндри посадил аппарат так осторожно, что не поломал ни деревца, отключил двигатели и откинулся в кресле.

— Пока что, ребятки, — шумно вздохнул он, — наша взяла.

— Сэр, — сказал Чайвз, — если мне будет дозволено высказаться, то, по-моему, если вы и юная госпожа пойдете вдвоем, без меня, то вам потребуются услуги психиатра.

— А если мне будет дозволено, то я еще раз напомню тебе, что надо знать, куда совать свой нос, — ответил Флэндри. — Хватит с меня забот о том, как самому сойти за виксенита, даже без тебя сбоку! Ты останешься на корабле в готовности к бою или, что более вероятно, к тому, чтобы быстренько отсюда смотаться. — Он встал и добавил: — Кит, нам лучше пойти прямо сейчас. На этом допинге ты протянешь, самое большее, несколько часов.

Оба они уже были в мягких зеленых комбинезонах, сшитых Чайвзом в соответствии с данным Кит описанием костюма профессиональных охотников, принадлежностью к которым можно было объяснить и наличие у Флэндри небольшой радиостанции, ножа и ружья. А его акцент можно было объяснить тем, что он лишь недавно переселился с Авианских островов. Легенда, правда, хилая, но ведь и ардазирхо не будут вникать во все подробности. Главное было добраться до родного города Кит, Гарта, а, устроившись там, Флэндри сможет оценить положение и начать портить жизнь оккупантам.

Чайвз чуть ли руки себе не заламывал, но покорно раскланялся с уходящим хозяином на пороге переходного тамбура.

Стояла глубокая зима, да еще в периастр, но в Северном полушарии она отличалась от других времен года только более длинными ночами да частыми дождями. Толстым, мягким ковром стлалась под ногами опавшая листва. Свет скупо пробивался сквозь кроны деревьев, но кое-где на высоких стволах светились желтые фосфоресцирующие грибы, и этого освещения было довольно, чтобы различать дорогу. Воздух был теплый, напоенный незнакомыми лесными ароматами. Где-то в темноте раздавалось тихое пересвистывание, слышались призывные крики, кваканье, легкие шаги, а разок и чей-то пронзительный крик, захлебнувшийся в бульканье, — звуки чужой дикой природы.

До Королевского тракта было два часа быстрой ходьбы Флэндри и Кит шли споро, почти не переговариваясь, но, когда они вышли на широкую, освещенную светом звезд ленту шоссе, Кит придержала Флэндри, взяв его за руку.

— Так дальше и пойдем пешком? — спросила она.

— Раз до Гарта пятьдесят километров, то нет, — ответил Флэндри И сел на обочину, а Кит присела на его согнутую руку.

— Тебе холодно, — спросил он, чувствуя, как она вся дрожит.

— Боязно, — призналась она.

Он коснулся губами ее губ, и она ответила на поцелуй — робко, неумело. После перехода сердце у нее билось учащенно. От ходьбы?

«Негоже, когда на обед одна закуска», — подумал Флэндри и покрепче прижал к себе Кит.

Вдалеке на шоссе засверкали фары, все явственнее становилось слабое поначалу рычание мотора. Кит высвободилась.

— Спасен от нокаута гонгом, — Пробормотал Флэндри. — Вот только интересно бы знать, кто из нас. — Кит засмеялась, и ее трепетный смех полетел под неземным звездным небом.

Флэндри встал и проголосовал. Десятиосный грузовик остановился, и водитель выглянул из кабины.

— Подбросить до Гарта? — спросил он.

— До Гарта. — Флэндри помог Кит забраться в кабину, влез следом и сам. Грузовик тронулся, и позади загромыхал двухсотметровый прицеп.

— Что, ружье сдавать? — спросил водитель, плотный мужчина с глубокими складками на изможденном лице. На одной руке видны были следы недавнего пулевого ранения.

— Представляете, — отвечала Кит, — мы с мужем последние три месяца не вылезали с Кряжа, а тут как услышали о вторжении, так и засобирались домой, вот только реки разлились, пришлось задержаться. Да и радио у нас барахлит, так что мы толком и не знаем, что там происходит.

— Много чего. — Водитель сплюнул за окно и пристально посмотрел на них. — А чего делать в горах в такое время года?

Кит не знала, что и ответить, и тогда спокойным голосом в разговор вступил Флэндри:

— Вы уж никому не рассказывайте об этом, но как раз в эту пору у куцых мышкотов течка. Опасно, это факт, однако нам удалось набить варью шесть тайников.

— Гм… ну… да. Конечно. Так вот, когда будете в Гарте, то лучше не несите сами ружье в волчий штаб, а то сначала пристрелят, а потом спросят, с чем пришел. Положите его где-нибудь, да обратитесь к кому-нибудь из них, мол, не будет ли он так любезен сходить забрать ружье.

— Очень уж не хочется отдавать, — сказал Флэндри.

— Если хочется рисковать, оставьте при себе, — сказал, пожав плечами, водитель. — Я в такие игры не играю. Я бился у Опаленной горы, а потом всю ночь пролежал ни жив ни мертв, пока эти воющие гады охотились за оставшимися в живых бойцами из нашей части. Потом, сам не знаю как, добрался до дома, и все — с меня хватит, у меня жена и дети, мне их кормить надо. — Он ткнул большим пальцем себе за спину. — Этим рейсом везу редкие земли. Волчье их купит, на комбинате в Хоблене изготовит приборы управления огнем и еще постреляет по кораблям Империи. Конечно, можете считать меня предателем, но вот поживете, увидите, как ваши друзья бегут, крича во все горло, по вашей улице, а следом за ними несутся стаей летучие змеи, хлопают крыльями, щиплются, лязгают зубами, а волчье вприпрыжку скачет следом, хохочет, тогда вот и решайте, захочется ли вам пройти через все это ради Империи, которая нас уже сдала.

— Сдала? — переспросил Флэндри. — Я здесь слушал радио и так понял, что подходят подкрепления.

— И то верно, здесь они. У одного моего приятеля приличный приемник, так вот, когда подошли силы Уолтона, он стал следить за тем, как идут дела в космосе, потому что ему иногда удавалось перехватить кое-какие сообщения. Однако все быстро кончилось. А что еще может сделать Уолтон? Разве что бомбить нашу планету, где волки уже обустроились, откуда они уже получают себе припасы и снаряжение? Так если он пойдет на это… — свет от лампочки под потолком кабины отражался в капельках пота на лбу водителя. — Тогда конец придет Виксену, один пепел останется. Так что, приятель, моли Бога, чтобы терране не вздумали выбить ардазирхо с Виксена.

— А что там в космосе сейчас делается? — спросил Флэндри. Он не ждал связного ответа. Человеку гражданскому, как и среднестатистическому бойцу, война представляется делом темным и непонятным, так что Флэндри, можно считать, повезло услышать рассказ шофера.

— Приятель мой ловит передачи, которые ведет на нас терранскнй флот. Волчье, конечно, пытается глушить их, но слышно — я сам слушал, и знаете, почти не врут. Потому что дела — хуже некуда! Несут какой-то вздор насчет того, чтобы мы сохраняли мужество, вредили бы врагу, да… — Водитель выругался. — Виноват, мадам. Да сами увидите в Гарте, что к чему, и тогда поймете, что я обо всем этом думаю. Адмирал Уолтон заявляет, что его флот захватил несколько баз ардазирхо на астероидах, а эти вроде бы пытаются их отбить. Как видите, положение патовое — до тех пор пока волчье не наберется как следует сил. А они быстро набираются. А адмирал не может бросить все свои силы против них, потому что ему приходится еще и за Огром следить. Похоже, есть причины подозревать, что Имир в сговоре с Ардазиром. А имирцы помалкивают, сам знаешь, какие они.

— Знаю, — согласно кивнул головой Флэндри. — «Если вы не верите нам на слово, что мы придерживаемся нейтралитета, то нет никакой другой возможности дать вам самим убедиться в этом, ибо Терранская Империя не в состоянии обследовать и частицы владений Рассеяния. А раз так, мы не собираемся тратить время на обсуждение данного вопроса».

— В точку, приятель, даже тон такой. Конечно, может, они поступают по-честному, а может, просто выжидают момент, когда Уолтон ослабит бдительность, и тогда набросятся на него.

Флэндри посмотрел из окошка на небо. Равнодушно мерцали звезды, ничуть не заботясь о том, что уже на протяжении нескольких столетий какие-то пятнышки плоти считают их своими провинциями. Он увидел, что часть неба совершенно беззвездна, словно дыра в вековечность. По словам Кит, место это называется Заслонкой, а на самом деле это очень даже небольшая, но близко расположенная темная туманность. Ясная белая искра Ригеля в сердце мерсейской державы казалась еще более зловещей. А что там Огр, темно-желтая звездочка над макушками деревьев?

— А что, по-вашему, дальше делать? — Голос Кит почти не было слышно из-за рева двигателя.

— Даже подумать страшно, — ответил шофер. — Может, Уолтон на чем-нибудь сторгуется: или бросит нас здесь волчьей стае на съедение, иди устроит так, что нас отправят на Терру, и пойдем мы по ней с сумой. Или затеет сражение в космосе… Но даже если он не нападет на их укрепления здесь, на Виксене, мы все равно останемся заложниками Ардазира. Так ведь? А то и имирцы смогут… Не знаю, мэм, я просто вожу свой грузовик, зарабатываю на этом и содержу свою семью. А пайки с каждой неделей, похоже, становятся все скуднее. Как видите, ничего не поделаешь. Так ведь?

Кит заплакала, тихонько и безнадежно, хлюпая носом, уткнувшись в плечо Флэндри. Он обнял ее, и так они ехали до самого Гарта.

Глава 10

И снова ночь после короткого зимнего пронизанного грозами дня Флэндри и Эмил Брайс стояли в черном, как волчья яма, проулке, следя в почти непроглядной тьме за улицей. Дождь струился по их дождевикам. Не выдержав скопившейся во впадине воды, капюшон на голове Флэндри протек, и вода лилась за шиворот, куртка намокала, но он боялся пошевелиться. Сейчас, того и гляди, пройдут ардазирхо.

Дождь гулко и размеренно барабанил по крутым островерхим крышам, булькал и журчал по водостокам, шелестел по мостовым погруженных в темноту улиц. Ветер уже совсем стих, но еще время от времени сверкали молнии. На мгновение в белом всполохе замерцала мостовая, вырисовались прилепившиеся друг к другу построенные из камня и дерева дома, окна которых были наглухо задраены ставнями, остов передающей вышки одной из автоматических метеостанций, разбросанных по всей планете, и тьма с новой силой сомкнулась, а громовые раскаты прокатились в безмерной выси.

Уже с полчаса Эмил Брайс простоял не шелохнувшись. Но, подумал Флэндри, он же профессиональный охотник. Терранин почувствовал необъяснимую неприязнь ко всему цеху брайсовских коллег. Так нечестно, черт бы их всех побрал. Такое уж у них ремесло, что с детства приучены сидеть в засаде, выжидая зверя, а вот он уже чего-то продрог. Нет, вспотел, взопрел в своем дождевике.

С тротуара донесся звук шагов. У человека поступь другая, а тут не пятку ставили первой, а клацали подбитым подковами носком по тротуару. Подергиваясь в такт шагам, луч фонаря прорезал темноту слишком синим, резким для человеческого глаза светом. На лицо Брайса упали отраженные каплями дождя отблески света. Только губы шевелились на этом лице, и Флэндри прочел написанный на нем страх. «Волки!»

Но он уже доставал из-под плаща игломет, а Флэндри бесшумно надел на одну руку кастет, а другой дал знак Брайсу держаться позади. Первым пойдет он, Флэндри, чтобы в темноте, под дождем выискать среди этих врагов с нечеловеческими лицами именно того, кто был ему нужен. Здесь даже по форме их не различишь — их у ардазирхо тьма, одеваются кто во что горазд.

Однако Флэндри специально к этому готовился. Чтобы попасть в штаб оккупантов в Гарте, ему пришлось пожертвовать ружьем. Гарнизон противника в Гарте был немногочислен — несколько сот штыков на город с населением в четверть миллиона, но это компенсировалось наличием современного тяжелого вооружения — дистанционно управляемыми танками, скорострельными пушками — да и просто заявлениями о том, что всякий город, в котором люди вздумают бунтовать, немедленно подвергнется ракетному обстрелу. (Что и доказывал остекленевший кратер на месте, где раньше стоял Марсбург.) Гартский гарнизон обслуживал в основном посты наблюдения и установки противоракетной обороны в окрестностях города, но занимался также и сбором оружия у населения, обеспечивал работу заводов, выпускавших военную продукцию, и выискивал несмирившихся горожан, готовых продолжать борьбу. И Флэндри решил, что комендант такого гарнизона должен располагать весьма обширными сведениями, к тому же он говорил на англике. Флэндри хорошенько разглядел его, когда сдавал ружье, а в свое время Флэндри натаскали в распознавании лиц, даже когда лица эти и не человеческие…

И вот сейчас предводитель рода Темулак — как он тогда представился — возвращался со службы из штаба в казармы. Брайс с товарищами несколько недель уже следили за этим ардазирцем и рассказали Флэндри, что ардазирхо, когда это было возможно, предпочитали ходить пешком маленькими вооруженными группами. Причины этого никто не знал. Может, чтобы лучше воспринимать запахи и звуки вокруг, — а было известно, что обоняние у них поострее, чем у людей, — что невозможно было делать, передвигаясь на машинах, а может, им доставляло удовольствие так подразнить людей: не раз случалось, что люди нападали на такие группы, но ардазирхо все такие нападения отбивали и устраивали настоящую охоту за смельчаками, разрывая их под конец на куски. Куда уж гражданским против пуленепробиваемых доспехов, бластеров и врожденных навыков боя.

«Но я-то не гражданский, — подумал Флэндри про себя. — Да и у Брайса есть кое-какая военная подготовка».

Вот выслеживаемая дичь проходит мимо, В рассеянном свете лучей фонариков четко вырисовываются в ползучем полумраке гривастые головы с вытянутыми мордами. Их пятеро. Флэндри узнал Темулака — в шлеме и доспехах. Проскользнул из проулка вслед им.

Ардазирхо тут же заворочали головами. Насколько остер у них слух? Флэндри шел следом. Рыжая мохнатая лапа одного из пришельцев потянулась к кобуре бластера. Флэндри изо всех сил вмазал Темулаку кастетом в лицо. Противник отпрянул, со звоном полетел шлем. Живот прикрыт светлым металлом, так что туда бить без толку. Темулак выхватил бластер из кобуры, Флэндри резко ударил ребром левой ладони, попал удивительно удачно — как ему показалось, он услышал, как хрустнули кости запястья противника. Оружие Темулака загрохотало по тротуару. Ардазирец откинул голову и завыл, пронзительный вой перекрыл шум дождя, а штаб всего в полукилометре, а до казарм, в противоположную сторону, не больше…

Вспомнив каратэ, Флэндри нанес коменданту удар в челюсть. Офицера кинуло назад, но он успел среагировать и, прежде чем коснуться земли, сумел, изогнувшись, схватить человека за щиколотку. И оба они оказались на земле. Правая рука у Темулака все еще не действовала, но он попытался левой дотянуться до горла Флэндри. На миг терранин увидел наложенные на крепкие ногти тонкие и острые металлические пластины, выбросил вперед руку, чтобы не дать разорвать себе горло. Темулак снова завыл, и Флэндри с силой ударил по волосатому горлу. Ардазирец мотнул головой и впился зубами в запястье Флэндри. От боли словно огнем обожгло. Но теперь Темулак стоял перед ним согнувшись, и Флэндри рубанул его по загривку. Темулак тяжело осел, Флэндри вскочил ему на спину и сжал горло, перекрывая дыхание.

Тяжело дыша, человек огляделся и увидел, как под вой мечутся в свете упавшего на землю фонаря тени. Укол делать Темулаку никак нельзя — он нужен живым, а Флэндри не знал, какие анестезирующие средства могут оказаться смертельными для ардазирхо. Вот Брайсу надо было убрать охрану, наделав при этом как можно меньше шума. Из его пневматического пистолета вылетали иглы с цианидами, смертельными для каждого дышащего кислородом существа, и он посылал эти иглы, привычно целясь в незащищенные участки тела, чтобы не ломались они попусту о доспехи. Двое уже валялись на земле, раскинув руки, а еще одному удалось как-то изловчиться и прыгнуть, метя когтями в горло Брайсу. Охотник вытянул перед собой ноту, сапог ударился о нагрудную пластину, и удар получился таким сильным, что пришелец попятился, шатаясь. Брайс пристрелил его. Но тут последнему оставшемуся в живых солдату охраны удалось выхватить свой бластер. Раздался выстрел, и пламя прорезало струи дождя, но Брайс уже успел прижаться к земле, и заряд ионов вспенился там, где он только что стоял. Брайс выстрелил, промахнулся, перекатился по земле, уходя от очередного выстрела из бластера, снова выстрелил и снова промахнулся. А в конце улицы уже раздавался вой — отряд захватчиков спешил на выручку.

Флэндри перегнулся через сухопарое тело предводителя рода, поднял его оружие и затаился, выжидая. Он почти ничего не видел в кромешной тьме, но вот раздался выстрел из бластера ардазирца, и Флэндри выстрелил на вспышку. Инопланетянин вскрикнул разок и с глухим стуком упал на тротуар. В сыром воздухе слегка запахло паленой шерстью и горелым мясом.

— Бежим отсюда! — с трудом дыша проговорил Брайс и вскочил на ноги. — Идут! Они найдут нас по запаху…

— К этому я подготовился, — возразил Флэндри, на мгновение оскалив в усмешке зубы, и пока Брайс поднимал с земли Темулака, достал из куртки плоскую литровую флягу, отвернул крышку и обрызгал все вокруг бензином.

— Если они вообще что-нибудь будут в состоянии унюхать, я сдаюсь. Идем.

Брайс шел впереди, указывая дорогу: по проулку на соседнюю улицу, пересекли страшный открытый участок, перебегая на другую сторону улицы, переправили ардазирца через ограду сада. Любая частная машина с людьми, появившаяся после наступлении темноты, подвергалась обстрелу с воздуха, но до явочной квартиры было недалеко. «Даже слишком близко», — подумал Флэндри. Но если разобраться, у кого на Виксене может быть опыт в проведении таких операций? Кит отыскала в Гарте этих своих друзей, тех самых, что тайком отправили ее на Терру, и они прямиком привели Флэндри в свою до боли крошечную организацию. Да, это позволило ускорить ход вещей, а вот предположим, что ардазирхо подослали своего человека? Или… Просто не пришло еще то время, когда будут ардазирхо допрашивать людей с пристрастием, вводить наркотики, и вот тогда потребуется создавать ячейки и конспиративные квартиры, менять пароли, подземные убежища, или все это подполье накроют.

Флэндри проковылял по размокшей клумбе, помог Брайсу занести Темулака в буреубежище, каковое обязательно имелось в каждом гартском доме. Из убежища был прокопан туннель, но по крайней мере вход в него был хорошо замаскирован. Они на ощупь добрались до другого конца туннеля, выходившего под домом, адрес которого им никогда не скажут.

Когда открылась дверь, Юдифь Херст даже взвизгнула: в тусклом свете вырисовалась тяжелая туша Брайса с обмякшим Темулаком на руках. Следом вошел Флэндри, на ходу стягивая с себя плащ и облегченно посвистывая.

— Ой, — затаила дыхание Юдифь. — Поймали!

Брайс окинул взглядом собравшихся. В свете единственной лампы дневного света стояло около дюжины человек с напряженными смуглыми лицами. Отбрасываемые ими чудовищные тени легли по углам и на ставни. На ремнях у них поблескивали ножи и запретные пистолеты. Сидела только Кит, ссутулившаяся в отупляющей тоске, оглушенная реакцией на стимулол.

— С грехом пополам, будь он проклят, — проворчал Брайс. — Не будь капитана, ничего бы не вышло. Сэр Доминик, я хочу попросить у вас прощения за те мысли, которые возникали у меня в последнее время, — о Терре.

— И я тоже, выступила вперед Юдифь и взяла руки флотского капитана в свои. Она была одной из немногих женщин, посвятивших себя подпольной работе, и Флэндри подумал, какое преступление подвергать риску быть застреленной такую красавицу. Высокая, с золотисто-каштановыми волосами и белой как снег кожей, карие глаза с поволокой на полном лице, пухлые губы, тело плотно обтягивают шорты и короткое «болеро». — Я уж и не надеялась увидеть вас, — сказала она. — А вы вернулись, действительно добившись успеха, первого нашего успеха в этой войне.

— Пивом голову не обманешь, — предупредил Флэндри и отвесил ей самый светский из своих поклонов. — Кстати, раз уж речь зашла об этом, я бы принял чего-нибудь на душу, а лучшего виночерпия и вообразить трудно. Но сначала давайте займемся братцем Темулаком. Сюда, что ли?

Когда он проходил мимо Кит, она подняла на него свой измученный взгляд, по ее щекам текли слезы.

— Ой, Доминик, ты живой, — прошептала она. — Остальное пустяки. — Она встала на непослушные ноги, а он улыбнулся ей с озабоченным видом и прошел мимо — его голова была занята вопросами технического характера.

Будь у него соответствующая биопсихологическая лаборатория, он бы установил, как с помощью препаратов и электроники вытянуть из Темулака правдивые показания, а пока не имелось даже достаточной информации об этом виде существ. Так что ему придется полагаться только на определенные, широко применяемые, если не универсальные, законы психологии. По его указаниям в боковой комнатушке поставили удобную койку. Он раздел Темулака и привязал его к кровати накрепко, но мягкими веревками, Чтобы не повредить кожу. Пленник зашевелился. Когда Флэндри закончил работу, Темулак, накрепко привязанный к койке, лежал, открыв глаза и скаля белые зубы, а из его глотки слышалось глухое рычание.

— Получше стало? — сладким голосом спросил человек.

— Еще лучше будет, когда мы выволочем тебя на улицу, — ардазирец говорил на англике с сильным акцентом, но бегло, и в голосе звучали стальные нотки надменности.

— Дрожь берет, — Флэндри прикурил сигарету, — Так вот, приятель, если ты соизволишь сейчас ответить на несколько вопросов, это избавит тебя от многих неприятностей. Я так полагаю, что, раз ты остался жив, у тебя из памяти стерты данные о координатах твоего родного светила, но у тебя есть ключик к разгадке. — Он в задумчивости выпустил дым колечками. — И, конечно же, есть и такое, что ты знаешь наверняка по самой своей должности. И самое разное, сердечный, а я, со своей стороны, страшно хочу все это узнать. — Он прищелкнул языком. — Только не пойми меня буквально. Если кому и будет страшно, так это тебе.

Темулак напрягся:

— Если ты думаешь, что я заплачу за свою жизнь предательством орбеха…

— Ясно дело.

Рыжая шерсть встала дыбом, Темулак прорычал:

— Нет такой боли, которая заставит меня сделать это. И я не верю, что ты разбираешься настолько хорошо в психофизиологии моего народа, чтобы полностью меня перепрограммировать.

— Нет, не разбираюсь, — признался Флэндри. — Пока еще не разбираюсь. Да и в любом случае у меня на это нет времени, а пытки такие изматывающие… И все равно они не дают никакой гарантии, что если ты заговоришь, то не будешь вилять. Нет, мой друг, ты сам очень скоро захочешь излиться мне. Как только тебе все осточертеет, просто позови меня, и я приду тебя выслушать.

Он кивнул доктору Рейнеке. Врач подкатил оборудование, позаимствованное по просьбе Флэндри из Центральной больницы Гарта. На голову Темулаку натянули капюшон, чтобы не мог ничего видеть, уши залепили воском, чтобы не мог ничего слышать, в нос вставили затычки, одна установка внутривенно подавала питание, а другая удаляла шлаки. И ушли, оставив его лежать неподвижно в полнейшей темноте, чуть ли не замогильной, если бы не мягкое прикосновение пут и постели. Никаких ощущений извне. Боли никакой, никакой постоянно давящей боли, но мозг не может жить в такой изоляции. Когда не с чем сопоставить, он быстро теряет всякое ощущение времени, и час кажется днем, потом неделей, а то и годом. Пропадает ощущение пространства и вещественной действительности. Приходят галлюцинации, и воля сдает. Особенно это действенно, когда жертва находится среди врагов, в любой момент ожидая удара хлыстом или ножом, которые в его собственной кровожадной культуре непременно были бы пущены в ход.

Флэндри закрыл за собой дверь.

— Следите за ним, — сказал он. — Как запросит пощады, дайте мне знать. — Он снял с себя куртку. — Найдется что-нибудь сухое?

Юдифь оценивающе посмотрела на его торс.

— Я-то думала, что все терране хлипкие, сэр Доминик, — промурлыкала она. — Но и тут я ошиблась.

Он окинул ее взглядом.

— А вы, моя дорогая, во всей полноте подтверждаете, что к виксенитам это вообще не относится, — устремил он на нее платонический взор.

Она взяла его под руку: — А что вы собираетесь делать дальше?

— Разобраться, что к чему. Приглядеться. Устроить из этой партизанщины что-то дельное. Много чему вас надо научить. Вот, скажем, когда нет других развлечений, можно на полдня остановить работу военного завода анонимным звонком о том, что на заводе установлена бомба и лучше всего эвакуировать всех работников. Да и вообще всю планету надо сорганизовать. Не знаю, сколько дней мне на это оглушено, но работы здесь хватит на целый год. — Флэндри сладко потянулся. — А если о том, что делать прямо сейчас, то мне хочется попить того, о чем я уже говорил.

— Прошу, сэр, — Брайс протянул ему бутыль. Юдифь бросила на него сердитый взгляд.

— А креме этого пойла тебе нечего предложить капитану? — вскричала она, ее волосы сверкнули желтым пламенем, улетая за спину, и она снова улыбнулась Флэндри. — Я знаю, вы решите, что я ужасная нахалка, но у меня дома есть две бутылки настоящего бургундского. Всего несколько кварталов отсюда, и я знаю, как совершенно безопасно дойти.

«Ух ты!» — Флэндри мысленно облизнулся в предвкушении и сказал:

— С большой охотой.

— Я бы всех пригласила, — любезно сказала Юдифь, — но на всех не хватит, а сэру Доминику это надо как никому другому. Я так думаю, для него ничего не жалко. Вообще ничего.

— Договорились, — сказал Флэндри, пожелал всем спокойной ночи и ушел с Юдифь.

Какое-то время Кит смотрела им вслед, а закрывая за собой дверь, Флэндри услышал, как она разрыдалась.

Глава 11

Три оборота вокруг светила продолжительностью по двадцать два часа совершил Виксен, четвертый делал, когда пришло сообщение о том, что Темулак сломался. Флэндри присвистнул:

— Давно пора! Если они все такие крепкие, как этот…

— Дорогой, прямо сейчас идти надо? — прошептала прильнувшая к нему Юдифь. — Ты все где-то пропадаешь, бегаешь, высматриваешь, а они так и шныряют по улицам, ищут, кто же напал на ту команду. Я так боюсь за тебя.

Но в ее взгляде скорее сквозил зов, чем тревога. Флэндри рассеянно поцеловал ее.

— Мы патриоты душой и телом и тому подобный вздор, — сказал он. — Я не смог, дорогая, всецело отдаться любви и т. п. и т. п. А теперь я пошел. Надо. — И, не дав ей и рта раскрыть, вышел.

Путь от дома Юдифь к дому подпольщиков шел главным образом по садам, но надо было пройти немного и по оживленной улице. Флэндри, засунув руки в карманы, неспешно профланировал по ней под шелест пальм, как человек, заботами не обремененный и никуда не спешащий. Вокруг шли пешком, ехали в машинах покорные, подавленные люди, уже испытавшие голод и пообносившиеся. Разок с грохотом промчалась мимо группа ардазирхо на одноколесных мопедах, острыми красными мордами разрезая воздух и оставляя в кильватере пропитанную страхом тишину. Огромное и ослепительное зимнее солнце низко стояло в белесом небе, по которому торопливо бежали предвещавшие бурю тучи.

Спустившись в подземелье, Флэндри застал там только Эмила Брайса и Кит Киттридж. Охотник сидел у дверей комнатки на страже. Из-за закрытой двери неслись завывания и всхлипы.

— Он что-то там бормочет, что хочет поговорить, — сказал Брайс. — Но разве можно верить тому, что он скажет?

— Допрос — тоже наука, — ответил Флэндри. — Если Темулака, как и человека, вполне можно сломать изоляцией, то, значит, когда я начну забрасывать его вопросами, он не сможет достаточно быстро врать без сбоев. Вы достали магнитофончик, о котором я просил?

— Вот он, — Кит взяла аппарат в руки. В этом полумраке она выглядела такой маленькой и всеми покинутой, глаза у нее были красные от бессонницы. С магнитофоном в руках она пошла к Флэндри, и он сделал несколько шагов ей навстречу. Встав на цыпочки, она прижалась к нему и прошептала: — Что ты будешь делать теперь?

Флэндри вгляделся в ее лицо. Ему казалось, он хорошенько узнал ее за время полета, но то было совсем в других обстоятельствах. И насколько может вообще один человек узнать другого даже с помощью этой хитромудрой психологии? После захвата ардазирца он виделся с нею только раз, когда заходил ненадолго в это подземелье. Им довелось остаться ненадолго вдвоем, но ни о чем личном разговора не было. Некогда было. Он видел, что она вся дрожит.

— Поиграю в викторину с братцем Темулаком, — ответил он Кит. — А потом я бы не прочь немного подкрепиться и выпить чего-нибудь покрепче.

— С Юдифь Херст? — Его поразило, сколько свирепой злости было в ее голосе.

— Там видно будет, — беспечно ответил он.

— Доминик. — Она потерянно обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, а ее ищущий его взгляда взгляд затуманился. — Не надо. Прошу, не заставляй меня делать то… чего я не хочу делать…

— Посмотрим, — и он пошел к боковой комнатке. Кит заплакала, на этот раз от безнадежного отчаяния.

— Да что здесь происходит? — спросил, встав с места, Брайс.

— Она переутомилась. — Флэндри открыл дверь.

— Хуже того. — Охотник переводил взгляд с Флэцдри на девушку, с девушки на Флэндри. Негодование слышалось в его ворчании. — Может, это совсем не мое дело…

— Не твое. — Флэндри вошел в комнатку, прикрыл за собой дверь.

Темулак лежал на койке, содрогаясь всем телом и тяжело дыша. Флэндри включил магнитофон и извлек затычки из ушей ардазирца.

— Ты хотел поговорить со мной, — мягко начал он.

— Отпустите меня, — завизжал Темулак. — Отпустите, вам говорю! Замара шаммиш ни улан! — Он раскрыл пасть и завыл. Вой был настолько схож со звериным, что у Флэндри холодок пробежал по спине.

— Посмотрим, как ты будешь сотрудничать с нами. — Человек сел.

— И не подумаю… Серые люди… Серые душонки… — захныкал Темулак, и из его оскаленной пасти закапала слюна.

— Тогда спокойной ночи, — сказал Флэндри. — Приятных сновидений.

— Нет! Дайте мне возможность видеть! Нюхать! Я буду… замара, замара…

Флэндри приступил к допросу.

Допрос тянулся долго. Главное было долбить ардазирца безостановочно — задать вопрос, добиться ответа, выпалить следующий вопрос, ухватиться за малейшее противоречие в показаниях, и все время бить, бить, бить без передышки Даже на мгновение, чтобы жертва не успела подумать. Напарника не было, и Флэндри скоро бы выдохся, но держался на сигаретах и нервах. После первого часа допроса он потерял счет времени.

Под конец, когда иссяк запас пленки, он немного расслабился. Воздух был почти осязаем от висевшего в нем дыма. Одежда липла к покрытому испариной телу. Он прикурил еще одну сигарету и заметил отстранение, словно и не о нем самом речь, что руки у него дрожат. А Темулак скулил и дергался, чуть не сходя с ума от психического истощения.

«Пока что складывается только схема», — подумал Флэцдри с какой-то скукой, словно это его вообще не касалось. Сколько можно рассказать за один вечер о целом мире во всем его многообразии, обо всем множестве народов и истории каждого из них? Много ли мы на самом деле знаем сегодня о Терре? И все же на пленке содержится информация, стоящая всех боевых кораблей.

Есть где-то солнце, которое даже ярче, чем Черулия, и есть у этого солнца планета, которую самый многочисленный на ней народ называет Ардазир. (Как «народ» звучало слово «орбех» в переводе на англик, но у Флэндри сложилось впечатление, что «союз кланов» или «совокупность стай» являются более точными толкованиями этого слова. Затем, лет пятнадцать назад по земному летоисчислению, гравитационные установки, двигатели, обеспечивающие сверхсветовую псевдоскорость, все научно-технические достижения современной Галактики посыпались, как из рога изобилия, на Ардазир. Военачальники (вожди, лидеры, предводители стаи?) Урдаху, основного орбеха, немедленно воспользовались всем этим, чтобы покорить себе весь Ардазир, а затем обратили свои взоры на другие планеты. Их охотники отправились за добычей и в дюжину отсталых солнечных систем, грабя и закабаляя их. Вслед за ними последовали и инженеры для подготовки этих планет к последующим войнам.

И вот теперь началось вторжение в Империю людей. Правители Урдаху заверили идущие за ними народы, что у Ардазира есть союзники, могущественные обитатели миров, что никогда в жизни ардазирхо не следует бояться, что на них нападут, а так как этим чужакам давно надоело человечество, то в Ардазире они нашли орудие для сокрушения Терранской Империи и замены ее другой империей… Но Темулак сам никогда в этот вопрос не вдавался, так как это его не очень-то занимало. Похоже, ардазирхо по природе своей куда большие фаталисты, чем люди, и в то же время они почти лишены любознательности. Если обстоятельства дают шанс на приключение, славу и богатство — с них этого достаточно. О предосторожностях пусть думают мудрые старые самки орбеха.

Флэндри курил в тягучей тишине. Если за Ардазиром действительно стоит Имир, то для Имира вполне естественным было бы и временное взаимодействие с Мерсейей, с тем чтобы Терра столкнулась сразу с двумя кризисами — в Сираксе и на Виксене. Может быть, следующей в имирском списке стоит Мерсейя, а потом вряд ли возникнут какие-нибудь трудности в деле сокрушения Ардазира.

Но какой зуб может иметь Имир на кислорододышацдах или даже на одну только Терру? Бывает, случаются кое-какие трения, что ж, это неизбежно, но ничего серьезного, сами чудовища тузят друг друга посерьезнее, чем… И все же Хоркс сделал все возможное, чтобы погубить меня. Почему? Чем его можно купить? Что материального есть на планетах земного типа, что не развалилось бы у него в руках на его Юпитере? Какие могут быть у него к тому причины, если не считать, что он получил приказ от своего правителя, проводящего замешанную на самом Имире политику?

Флэцдри сжал руку в кулак. На этот вопрос был у него ответ, но не такой, который полностью удовлетворил бы его без дальнейших доказательств. Он снова обратил свои мысли к вопросам технического порядка. В основном на пленке записаны такие частности, как количество кораблей и войск ардазирхо в этой солнечной системе, опознавательные сигналы «свой-чужой», расположение военных укреплений на Виксене, таких, как форты, и особенно крупный штаб в пещерах, о населении и пригодных ресурсах Ардазира, его промышленности, армии и военном флоте… Темулаку были известны немногие государственные тайны, но и того, что он знал, хватало для того, чтобы у Флэндри мурашки пробегали по коже. Два миллиона, или около того, воинов оккупировали Виксен, сто миллионов еще сидели дома или на уже завоеванных планетах, на которых стремительно накапливалась военная техника. Всем офицерам сообщили, что имеется множество других уязвимых форпостов Терранской Империи, заселенных людьми, или родственных планет союзных Терре видов… Ардазир явно планирует ударить где-нибудь еще в сфере Империи — и скоро. Еще пара таких ударов, и Имперский флот вынужден будет уступить Сиракс Мерсейе, лечь на обратный курс и защищать родную планету. И тут…

«Неверно это, будто армией движет желудок, — подумал Флэндри. — Не меньше чем пропитание ей нужна информация. Армией движет голова. Вот почему в Верховном командовании Империи так много тупых».

Он щелкнул языком. Шуточка так себе, да от нее словно сил прибавилось. А силы ему еще понадобятся.

— Так дадите вы мне смотреть? — спросил Темулак тонким, ломким голосом.

— Больше не буду лишать тебя удовольствия любоваться моей красотой, — сказал Флэндри, стаскивая капюшон с гривастой головы и вытаскивая восковые затычки из ноздрей. Темулак с изумлением щурился, всматриваясь в дымовую завесу при зыбком свете единственной лампочки. Флэндри отсоединил установки, поддерживавшие в инопланетянине жизнь. — Останешься, конечно же, погостить у нас, — сказал он. — Но если будешь вилять, снова отправлю в темную.

Темулак ощетинился и щелкнул зубами в сантиметре от локтя человека.

— Гадкий мальчишка! — Флэндри отступил на шаг. — За это останешься привязанным.

Темулак прорычал с койки:

— Ты, серокожий, червяк голый, не думай, что твои валкузские штучки спасут тебя от Черного народа. Да я сам тебе глотку порву, твоими собственными кишками задушу!

— И не дашь мне заплатить по должку. — Флэндри вышел и закрыл за собой дверь.

Успевшие вздремнуть сидя, Брайс и Кит вздрогнули. Охотник протер глаза.

— Вселенский Боже, что-то долго ты с ним занимался! — воскликнул он.

— Вот, держи. Флэндри сунул ему в руки бобину с записью. — Надо, чтобы это попало на корабли адмирала Уолтона. Здесь то, что нужно, а может, и просто достаточно для вашего освобождения. Можно будет сделать?

— Радиограмму противник перехватит, — с сомнением в голосе проговорил Брайс. — Есть еще у нас — припрятаны — несколько космических кораблей, но самым быстроходным был корабль Кит. А ведь с тех пор волчье такую плотную охрану установило, что не продохнуть.

— Этого-то я и боялся, вздохнул Флэндри и набросал что-то на листке бумаги. — Вот примерный план того места, где находится мой корабль. Знаешь такую песенку? — Он насвистел мелодию. — Не знаешь? Лишнее доказательство того, что мозги у тебя не засорены. Так вот, выучи ее. — Он вновь и вновь заставлял виксенита насвистывать мелодию, пока не остался доволен. — Хорошо. Когда будешь подходить к кораблю, насвистывай ее, и тогда Чайвз не подстрелит тебя, предварительно не разобравшись, что к чему. Передашь ему эту записку. В ней сказано, чтобы он доставил запись Уолтону. Если кто-то и может прорваться через блокаду, не схлопотав себе ракету, так это Чайвз на «Хулигане».

Кит не смогла подавить изумления:

— Но тогда, Доминик, все пропало… Флэндри пожал плечами:

— Я так устал, что не могу думать ни о чем другом, кроме мягкой постели.

Брайс, засовывая бобину под куртку, ухмыльнулся: — Чьей?

Кит напряженно застыла.

— Такие вот дела, — слегка кивнул ей головой Флэндри и взглянул на свой хронометр. — По местному времени скоро полночь. Давай, Брайс, приятель, трогай, да загляни по дороге к доктору Рейнеке и передай ему, чтобы он убрал отсюда аппаратуру и пленника перевел бы куда-нибудь в другое место. Когда тебя ищут, лучше всего быть в движении. И никто, кроме этого клистирщика и кто там еще будет ему помогать, не должен знать, где они будут держать Темулака. Все ясно?

— Доминик… — Кит с такой силой сжала кулачки, что даже костяшки пальцев побелели. Она уставилась в поя, и ему видны были только ее короткие яркие волосы.

Он сказал мягко, тихо и нежно:

— Девочка моя, мне надо поспать, или я сломаюсь. Встретимся завтра в полдень у фонтана «Ракета». Я так думаю, что нам надо обсудить кое-что, касающееся только нас двоих.

Она повернулась и убежала наверх.

И Флэндри ушел оттуда. На ночном небе мерцали первые блески зари, и ему казалось, будто он слышит се ионный свист в молчании затемненного города. Разок он залез на крышу переждать, пока проедет ардазирский патруль. В темноте тускло мерцали синевой их доспехи и зубы.

Его приветливо встретила Юдифь:

— Я так волновалась, дорогой…

Он оценил ее заботу. Он устал донельзя, а она накрыла на стол, подав поздний ужин с вином и холодной дичью — знала, что он любит. При свечах ее волосы отливали золотом, и Флэндри решил — будь он проклят, этот сон, может, завтра он устанет навеки.

Под утро он вздремнул несколько часиков и из дому вышел незадолго до полудня. Когда-то площадь Исследователей была оживленным местечком, в раскинувшихся вокруг нее садиках сидели за чашечкой кофе отдыхающие, слушая, как звучат под ветром арфовые деревья, и наблюдая, как течет жизнь. Сейчас здесь было пустынно. У ракеты; в виде которой был сделан фонтан, еще вылетали из сопел разноцветные холодные струи огня, но они казались поблекшими под унылым зимним небом.

Флэндри достал сигарету, присел на краешек фонтана и стал ждать. На его склоненное лицо упали предвещавшие скорый дождь капли.

Накренись на повороте, с соседней улицы вылетел военный грузовик. Трое ардазирцев выскочили из кабины, и с ними была Кит. Она указала на Флэндри. Но В этот момент над головой сверкнула молния и внезапный гром заглушил ее слова, но звучал голос мстительно.

— Человек, стоять!

Должно быть, каждый из этой троицы знал на англике лишь одну эту фразу. Они пролаяли ее еще раз, когда Флэндри, спрыгнув с фонтана, метнулся в сторону и побежал по площади, петляя.

Но выстрелов не последовало. Один из ардазирхо радостно взвизгнул и открыл дверцу кузова. Защелкали кожистые крылья. Флэндри оглянулся. Десятка два тварей со змеиными телами взметнулись над грузовиком, но, завидев его, со свистом взметнулись вниз.

Флэндри побежал. Сердце бешено колотилось от дикого, инстинктивного, неподвластного разуму ужаса. Летучие змеи настигли его. Он слышал, как они щелкают зубами у него над головой. Гибкое, узкое тело обвилось вокруг его правой руки, Обезумев, он неистово взмахнул рукой вверх, но тварь обхватила его руку своими крыльями, ногти впились ему в плоть, а вся стая кружила вокруг него и стегала его своими хвостами.

Он снова бросился бежать. За ним неслись длинными скачками три ардазирца намного быстрее, чем бегают люди. Они завывали на бегу, ив их вое слышался смех. Улица была пустынна, и топот ног гулко разносился по ней, Смотрели, ничего не видя, закрытые ставнями окна. Двери-были закрыты и заперты.

Флэндри остановился, развернулся навстречу преследователям. Так как правой рукой действовать он не мог, то левой рукой достал из-под куртки игломет, нацелился на ближайшего к нему смеющегося красноволосого дьявола, но тут летучая змея; бросилась на ту руку, в которой он держал пистолет, и натренированным ударом долбанула его по пальцам. Флэндри выпустил оружие из рук, схватил змею — свернуть шею хоть одной из этих проклятых тварей!..

Но она вывернулась, корчась от боли, высвободилась, оскалилась своей змеиной пастью. Тут его и настигли ардазирхо.

Глава 12

Большую часть года Северное полушарие Виксена представляло собой пустыню, болото или, когда пробуждалась к быстротечной жизни растительность и из нор после спячки вылезала разная живность, прерию. В Арктике еще вместе с долгой, на всю зиму, ночью ложился снегу но к лету снега таяли, превращаясь в бурные реки, реки разливались озерами, которые в свою очередь пересыхали. На экваторе и к югу от него в это время бушевали шторма, в более умеренных районах шли дожди, а север, если не считать нескольких небольших морей, ютящихся среди полого спускающихся к ним солончаков, изнывал от палящего зноя. Полыхали по просторам пожары, и за несколько огненных дней прерия снова превращалась в пустыню. Из-за таких эрозийных условий тут не было гор, и полушарие представляло собой почти плоскую равнину, над которой обжигающий ветер взметал пыль и пепел. Кое-где вздымались выглаженные кряжи да безжизненные холмы, стояли выветренные перекрученные утесы и огромными шрамами зияли размытые паводковыми водами овраги.

Как раз в таком районе, чуть южнее Северного полярного круга ардазирхо устроили свой штаб. Тысячи грозящих неминуемой гибелью километров защищали их от наземных нападений людей, а изрезанный ландшафт скрывал и защищал от нападений космических кораблей. Не то чтобы так уж они пытались спрятать, да это и невозможно было сделать, свою цитадель, но она уходила в такие глубины кряжа, что ее как бы и не существовало в качестве видимой цели для атаки.

Время от времени Флэндри видел то космический корабль, дерзко торчащий на открытой местности, то ракетные позиции, то станцию обнаружения или наблюдательную вышку, черным силуэтом вырисовывающуюся на фоне ослепительного неба. Наружные стены цитадели змеились по паводковым расселинам и обнаженным склонам кряжей, и их мерили своими шагами ардазирские часовые, не обращая внимания ни на адское сине-белое светило, изливающее на них потоки излучения, ни на иссушающее все живое пекло. Но основная часть цитадели находилась под землей, где по длинным сводчатым туннелям, от пещеры к пещере разносилось эхо от топота сапог и криков. Строительство велось привычным для проходческих работ способом: обильное применение атомной энергии, чтобы расплавить породы и придать объекту задуманные формы, а затем быстрая установка необходимых механизмов с помощью роботов. А вот построено все было в более грубой манере, с обилием полукруглых сводов, открытым чужому глазу — не так, как это понравилось бы людям или мерсейцам, поскольку предки ардазирхо жили кучно в пещерах, а на охоту ходили стаей.

Флэндри втолкнули в маленькую, оборудованную под лабораторию комнатку, два воина пристегнули его к ступу, а сидевший лаборант начал готовить инструмент.

В последующие день-два Флэндри не раз приходилось вопить, и с этим он ничего не мог поделать — иначе электронное обучение не шло бы так быстро. Наконец, ослабевший и трясущийся, он научился рычать на урдаху. Однако, подумал он, ардазирхо прекрасно осведомлены. Они разобрались в нервной системе человека настолько хорошо, что могли наложить новую языковую систему за считанные часы, не нанося вреда психическому здоровью обладателя этой нервной системы.

Почти никакого.

Флэндри повели по бесконечным гулким залам, флюоресцентное голубоватое сияние в которых резало глаза, и ему всю дорогу приходилось щуриться. Но и в таких условиях он наблюдал за тем, что происходит вокруг. Вот на бешеной скорости промчался груженный боеприпасами грузовик, за рулем которого сидел военный и во всю глотку крыл пешеходов. Вот комната, битком набитая голыми красношерстными тварями, которые лежали, раскинув руки и ноги, рыча друг на друга и огрызаясь. Вот играют в кости, бросая четырехгранный кубик, ставя на кон свое услужение в рабстве в течение года. Вот проходит состязание в борьбе, причем в ход идут и зубы, и копи. Вот проверяют друг у друга нервы, становясь по одному к стене, а остальные мечут топорики. Вот что-то вроде церквушки, в которой какой-то скрючившийся ардазирец катался по колючим веткам перед большим горящим колесом. А вот, должно быть, что-то вроде столовой, воины лежат вповалку на меховых ковриках и, не разжевывая, глотают куски сырого мяса я подвывают хором танцору, отплясывающему на чудовищных размеров кожаном барабане.

Наконец человека привели к какому-то кабинету, искусственной пещере с толстым слоем соломы на полу, сумеречными тенями по углам и тонкой струйкой воды, сбегавшей по желобку в стене. На ворсистом помосте, упершись в него локтями так, чтобы голова была на уровне наклонной столешницы, растянулся крупный ардазирец. На нем была только плетеная кожаная рубашка да кривой нож и весьма современный бластер. Еще были в кабинете телеэкран и коммутатор — тоже новые. Доставившие Флэндри охранники в его присутствии прижимали руки к своим черным носам.

— Идите, — сказал он им на урдаху, — и подождите в коридоре. — Охрана повиновалась, а он крикнул Флэндри: — Если хотите, садитесь.

Человек сел. Он был еще слаб после всех испытаний, грязен, голоден и оборван. Машинально он пригладил волосы и мысленно поблагодарил человеческую леность: на обработанных специальным ферментом щеках борода еще долго не будет расти. Моральный фактор был для него весьма существенным.

Его больные мускулы напряглись — Дело снова завертелось.

— Я — Свантозик из Джанир Йа. — Голос грубый. — Мне доложили, что вы — капитан Доминик Флэндри из флотской разведки терран. Можете считать, что по положению мы на равных.

— Как коллега коллеге, — прохрипел Флэцдри, — не дадите мне попить?

— К вашим услугам. — Свантозик показал на артезианский ручеек. Флэндри бросил на него укоризненный взгляд, но ему надо было добиться еще кое-чего.

— Если бы вы снабдили меня темными очками и сигаретами, это было бы благодеянием, заслуживающим моей благодарности. — В силу необходимости слово «сигареты» было произнесено на англике. Ему удалось выдавить из себя улыбку. — А попозже я вам расскажу и о других проявлениях вежливости, которые должны стать нормой.

Свантозик затявкал — так он смеялся.

— Так я и думал, что у вас будут болеть глаза. Вот. — Он полез в стол и выложил пару зеленых поляризованных защитных очков, несомненно взятых с какого-нибудь убитого виксенита. Флэндри надел их и присвистнул с облегчением. — А курить запрещено, — добавил Свантозик — Только виды с притуплённым обонянием: способны переносить его.

— Ничего не поделаешь. Да я без злого умысла спросил. — Флэндри обхватил руками колени и прислонился к стене пещеры.

— Пустяки. А теперь я хотел бы поздравить вас с вашими дерзкими подвигами. — Улыбка у Свантозика была жутковатая, но казалась дружественной. — Мы искали ваш корабль, но он, должно быть, успел покинуть планету.

— Спасибо за известие, — вполне искренне сказал Флэндри. — А то я боялся, что вы успеете добраться до него и уничтожить. — Он вскинул голову. — А за это… Послушайте меня, друг (буквально: припавший рядом со мной в засаде), когда имеете дело с людьми, то их лучше обескураживать. Вам бы следовало заявить, что вам удалось захватить мой корабль прежде, чем он успел улететь, а в случае необходимости даже состряпать что-нибудь в доказательство, чтобы я поверил. Это бы скорее склонило меня подчиниться вашей воле.

— В самом деле? — навострил уши Свантозик. — А вот у Черного народа эффект был бы совершенно противоположным. Добрая весть заставляет нас расслабиться, испытывать благодарность и расположение к вестнику. От дурной вести растет дух противоречия.

— Ну конечно, не всё так просто, — сказал Флэндри. — Обычно, чтобы сломить сопротивление человека, надо помучить его как следует, потом перестать мучить и заговорить с ним по-хорошему, а еще лучше подпустить для этого кого-нибудь другого.

— Даже так, — Свантозик прикрыл свои холодные глаза. — А разумно ли с вашей стороны рассказывать все это мне, если это действительно правда?

— Это прописная истина, — ответил Флэндри, — и будьте уверены, тот, кто наставлял вас в делах Терранской Империи, подтвердит это. Никаких секретов я не раскрываю. А как вы и сами, должно быть, знаете, прописи в жизни не помогут. Есть своя тонкость в обращении с каждым человеком, и тут ничто не поможет, кроме собственной интуиции, основанной на богатом личном опыте. У вас же, поскольку вы не человек, никогда такого опыта общения с людьми не будет.

— Верно, — согласился он, кивнув вытянутой мордой. — Я и правда вспоминаю, что читал что-то об этой черте людей, о которой вы сказали… Но перед началом Великой Охоты, которую мы сейчас ведем, столько всего надо было переварить, что эта информация как-то ускользнула у меня из памяти. Итак, вы выговариваете мне за то, что я мог использовать, словно я на вашей стороне! — И в косматой глотке что-то глухо заскрежетало подобием смешка. — Нравитесь вы мне, капитан, поглоти меня Небесная Пещера, если не так.

Флэндри улыбнулся в ответ:

— Вот тогда бы повеселились. А каковы ваши намерения относительно меня сейчас?

— Узнать по возможности всего побольше. Скажем, были ли вы замешаны в убийстве четырех наших воинов и похищении пятого в Гарте. Не так давно. Как только мы начинаем тщательно расспрашивать того, кто навел нас на вас, то сразу же начинаются истерики — настоящие или мнимые. До сих пор… Поскольку похищенный ардазирец был Вожаком стаи, а потому располагал ценной информацией, подозреваю, что и вы в этом приняли участие.

— Клянусь на «Золотом осле» Апулея, что нет.

— А что это такое?

— Одна из наших самых почитаемых книг.

— «Одни лишь духи ночью рыщут», — процитировал Свантозик. — Другими словами, клятвам — грош цена. Лично мне не хочется ни с того ни с сего причинять вам боль, поскольку я почему-то скептически отношусь к пользе пыток, знаю, что офицерам вашего ранга прививается иммунитет против так называемой «сыворотки правды», а потому необходимо будет производить перепрограммирование, а это длительный и утомительный процесс, к тому времени как захочешь говорить, в ответах уже не будет требуемой новизны, а потому уже больше никакой ценности не будешь представлять ни для нас, ни для самого себя. — Он пожал плечами. — Но я скоро собираюсь вернуться на Ардазир отчитаться и получить новое назначение, и я знаю, кого назначат на мое место — офицера, которому не терпится испытать некоторые методики, которые, как нам сообщили, весьма эффективны в отношении терран. Так что я бы посоветовал вам сотрудничать со мной.

«Он, должно быть, один из высокопоставленных оперативников, — подумал Флэндри, похолодев. — Он руководит всей разведывательной работой на Виксене. Теперь, когда Виксен прибран к рукам, его пошлют заниматься тем же самым при нападении на следующую планету Терранской Империи. И это случится скоро!»

Флэндри ссутулился.

— Договорились, — сказал он понуро. — Я брал Темулака.

— Ха! — Свантозик припал на все четыре конечности на своем помосте. Шерсть вдоль хребта встала дыбом, его стального цвета глаза загорелись. — Где он сейчас?

— Не знаю. В качестве меры предосторожности я распорядился перевести его куда-нибудь и не спрашивал, где это.

— Умно. — Свантозик расслабился. — Что вы вытянули из него?

— Ничего. Он не раскололся.

— Сомневаюсь в этом, — сказал Свантозик, глядя на Флэндри в упор. — Не потому, что я плохого мнения о Темулаке — нет, он смелый, — а потому, что вы не рядовой представитель цивилизации, которая старше и опытнее нашей. Было бы странно, если бы вы не…

Флэндри распрямился, хриплым лаем из него вырвался смешок.

— Не рядовой? — горько воскликнул. он. — Это уж точно… Дать себя поймать как щенка!

— И на ровном месте спотыкаются, — пробормотал Свантозик, а затем, немного подумав, спросил: — А почему женщина предала вас? Пришла к нам в штаб, заявила, что вы агент терран, и привела наших воинов на назначенное место встречи. Чего она хотела этим добиться?

— Не знаю, — тяжело вздохнул Флэндри. — А какая разница? Вы же знаете — теперь она целиком и полностью ваша. Сам факт, что она однажды сработала на вас, дает вам власть заставить ее сделать это и еще раз, а иначе вы изобличите ее перед ее же собственным народом. — Свантозик кивнул, оскалив зубы. — Так что, какое дело до тех мотивов, которые толкнули се на это? — Человек прислонился к стене, ломая в пальцах соломинки.

— Просто интересно, — ответил Свантозик. — Может, сработает снова, с другими людьми.

— Нет, не сработает. — Флэндри сокрушенно покачал головой. — Здесь замешано личное. Я так думаю, что она решила, будто я предал ее первым. Зачем вам все это рассказывать?

— Мне говорили о том, что вы, терране, часто испытываете сильные чувства к лицам противоположного пола, — сказал Свантозик. — Мне говорили, что, случается, это приводит к совершению отчаянных, бессмысленных поступков.

Флэндри устало потер ладонью лоб.

— Забудем об этом, — пробормотал он. — Только будьте добры к ней. Это-то вы можете сделать?

— Вообще-то, да. — Свантозик замолчал и какое-то время сидел, уставившись в пустоту, а потом прошептал: — Грядущие планеты!

— Что вы сказали? — Флэндри даже не поднял глаз.

— Неважно, — поспешно проговорил Свантозик. — А я прав в своих предположениях, что вы, со своей стороны, питаете к ней ответное чувство?

— А это вас вообще не касается. — Флэндри выпрямился и слова эти просто прокричал. — Слышать об этом больше не желаю! Говорите о чем угодно, только не суйте свой мерзкий нос в мою жизнь!

— Значит, «да», — выдохнул Свантозик. — Что ж, давайте поговорим о другом.

Он с жаром поработал немного над Флэндри, но не с таким остервенением, какое выказал человек в отношении Темулака. Было в сто манере ведения допроса даже что-то рыцарское: все делалось с уважением, сочувствием, даже горькой симпатией к человеку, за душой которого он охотился. Пару раз Флэндри удавалось перевести разговор на другие темы — они слегка коснулись напитков и верховой езды, обменялись несколькими скабрезными анекдотами, схожими в обеих культурах.

И тем не менее Свантозик охотился, так что эти несколько часов дались нелегко.

Наконец Флэндри уведи. Он был слишком измотан, чтобы многое примечать, но вели его, казалось, окольным путем, и под конец втолкнули в комнату, не очень отличавшуюся от кабинета Свантозика, вот разве что стояла в ней человеческая мебель и горело человеческое освещение. Дверь глухо захлопнулась за ним.

В комнате стояла Кит и выжидающе смотрела на него.

Глава 13

Сначала он подумал, что она вот-вот закричит, но девушка почти тут же закрыла глаза, затем снова их открыла, и они были сухие, словно выплакала она все свои слезы. Она шагнула ему Навстречу.

— О Боже, Кит, — прохрипел он.

Она обвила его шею руками. Он прижал ее к себе, а взгляд его забегал по комнате, пока не остановился на маленьком, сделанном человеком ящике с несколькими клавишами, который он узнал. Он даже не удержался, чтобы не кивнуть головой, чуть-чуть, и неровно задышал, но все-таки полной уверенности у него не было.

— Доминик, дорогой… — губы Кит искали его губы. Он шагнул к койке, сел на нее и закрыл лицо руками.

— Нет, — прошептал он, — больше я не выдержу.

Девушка села рядом, положила голову ему на плечо. Флэндри чувствовал, что она вся дрожит, но произнесенные ею слова прекрасно подчеркивали спад напряжения:

— Опийное устройство, Доминик, для подавления «жучков». Ему хотелось откинуться на спину и изойти в ликующем крике. Ему хотелось стучать ногами, показывать «носики», годить колесом по этой келье. Но он удержался, и только смешок сорвался с его губ, да и тот он тут же спрятал, прижавшись к ее щеке.

Он был почти уверен, что Свантозик обязательно установит электронное подслушивающее устройство. Разведчик, даже курсант, только тогда может расслабиться и говорить свободно, когда знает наверняка, что электронными или звуковыми средствами подавлена работа всякого рода подслушивающих устройств. Он, правда, подозревал, что скрытой камерой передается немое изображение, так что говорить они могли спокойно, а вот пантомиму им все равно придется разыгрывать.

— Как все прошло, Кит? — спросил он. — Туго пришлось? Она кивнула, но не разыгрывая из себя несчастную.

— Никаких имен давать не пришлось, — выдавила она из себя. — Пока что.

— Будем надеяться, что и не придется, — сказал Флэндри. Тогда в убежище — сколько столетий прошло? — он сказал Кит: «Все это ерунда на постном масле. Я здесь делаю не более того, что сделал бы на моем месте любой опытный нелегал, а именно этим и будут заниматься люди Уолтона, как только их смогут забросить сюда. Есть у меня одна могучая идея. Очень даже может быть, что она нас погубит, а с другой стороны, можно будет нанести такой удар, что никакому флоту не под силу. Ну как, девочка, сыграем? Но такая игра грозит смертельной опасностью, или пытками, или пожизненным рабством на чужой планете. Однако хуже всего, что, не исключено, придется выдавать своих товарищей, называть врагу их имена, чтобы враг продолжал верить тебе. Хватит ли у тебя, Кит, мужества принести в жертву десятка два жизней ради всего мира? На мой взгляд, хватит, но… Такой жестокости я не могу требовать ни от одной живой души».

— Они привезли меня прямо сюда, — рассказывала Кит, так и не выпуская его из своих объятий. — Мне кажется, они сами толком не знают, что со мной делать. Несколько минут назад примчался как угорелый один из них, весь взмыленный такой, и приказал мне быть благосклонной к тебе. (Краска медленно залила ее лицо.) Если смогу — добиться от тебя сведений любыми способами, которые сочту возможными.

Флэндри мелодраматически помахал кулаком в отчаянии, и, хотя лицо его было искажено, голос звучал спокойно:

— Чего-то такого я и ожидал. Я направил ход мыслей Свантозика, местной главной ищейки, на то, что доброе отношение ко мне какого-нибудь лица моей расы после жестокого допроса может заставить меня сломаться. Особенно если этим лицом будешь ты. Свантозик совсем не дурак, но ему приходится иметь дело с нами, чуждой ему расой, психологию которой он знает в основном из вторых рук, по поверхностным докладам. У меня то преимущество перед ним, что, хотя с ардазирхо я сталкиваюсь впервые, я всю свою жизнь имею дело с разнокалиберными и разношерстными чуждыми нам созданиями. И я уже понял, что общего у ардазирхо с рядом рас, которые в прошлом мне удавалось обвести вокруг пальца.

Девушка закусила губу, чтобы унять дрожь: Она смотрела на каменные стены, и Флэндри знал, что в мыслях у нее километры туннелей, пусковые площадки и орудия, жестокие следопыты и пустыня, переход через которую не под силу человеку.

— Что же нам теперь делать, Доминик? — ее слова прозвучали неуверенно, испуганно. — Ты никогда мне не рассказывал, что же ты задумал.

— Потому что я и сам не знал, — ответил он. — А теперь, попав сюда, я подбираю мелодию на слух. К счастью, моя вера в то, что я всегда непременно упаду на ноги, доходит до абсолюта или близка к нему, если мне доводится совершить ошибку. Так что пока, Кит, дела у нас обстоят не так уж плохо — я выучил их основной язык, а ты проникла в их ряды.

— Они мне еще не доверяют.

— Не доверяют, а я и не надеялся, что они очень-то будут тебе Доверять. Но не будем забывать о создании нашего зрительного образа. Я, конечно, не переметнусь на сторону противника только потому, Кит, что ты рядом, но, когда я здорово потрясен, я теряю благоразумие и привычную осторожность. Свантозик это проглотит.

Он снова прижал ее, и она жадно прильнула к нему. Он чувствовал, как восстанавливается в нем все его оскорбленное существо, как снова заискрился его мозг, выдавая планы, разбивая и отвергая их, порождая новые этаким фейерверком, в потешной чехарде.

Сидя у него на коленях, Кит все еще дрожала мелкой дрожью, и он ей сказал:

— У меня вроде есть идея, но нам придется действовать по обстоятельствам, так что надо договориться кое о каких сигналах, но это мы успеем. — Он почувствовал, как она вся напряглась в его объятиях. — Что такое?

— Ты все время, даже сейчас думаешь только о своей работе? — тихо и с горечью в голосе спросила она.

— Отнюдь. — Он позволил себе слегка улыбнуться. — Просто я до чертиков люблю свою работу.

— Но все же… Не обращай внимания. Продолжай. — И она сжалась.

Флэндри нахмурился, но сейчас он никак не мог заниматься побочной ерундой, а потому сказал:

— Скажешь Свантозику, или кто там будет заниматься тобой, что ты разыграла сцену раскаяния передо мной и что теперь я ненавистен тебе и своими речами, и своими мыслями насчет… Гм.

— Юдифи! — сердито проворчала она.

К чести Флэндри надо сказать, что он покраснел.

— Как я полагаю, этот довод ничем не хуже других — во всяком случае в глазах ардазирхо.

— Или людей. Если бы ты знал, как мне хотелось… Ладно Продолжай. Не будем об этом.

— Так вот, скажешь противнику, что рассказала мне, будто предала мене в порыве раздраженна, а теперь жалеешь об этом, а я, будучи дико в тебя влюбленным — во что, опять-таки, легко поверить… — Кит никак не ответила да его дежурную любезность —…сказал тебе, что у тебя есть возможность сбежать, отсюда, и предложил следующее. Ардазирхо пребывают под впечатлением, что у них за спиной стоит Имир, а на самом деле Имир больше склоняется в пользу Терры, поскольку мы миролюбивее, а потому с нами меньше хлопот. Имирцы намерены нам втихую помогать, но мы держим это в тайне до экстренного случая, когда они нас спасут. Так вот, если бы мне удалось перенастроить позывные какого-нибудь космического корабле в системе опознавания «свой-чужой», ты могла бы попытаться похитить такой корабль. Ардазирхо решат, что ты направишься к флоту Уолтона, и бросятся в том направлении, а ты сможешь ускользнуть от них, долететь до Огра, передать установленный сигнал и попросить, чтобы тебя доставили и безопасное место на корабле с защитной силовой оболочкой.

У нее и глаза расширялись от ужаса.

— А что будет, когда Свантозик услышит такое, а это неправда…

— Он не сможет узнать, правда это или неправда, до тех пор, пока не даст возможность такое сделать. Так? — радостно возразил Флэндри. — Если я солгал, так в том твоей вины нет. А пока, когда ты поспешишь разболтать ему даже о том, что представляется путем для твоего спасения, это убедит его в тлеем твердом намерении сотрудничать с ними.

— Но… Нет, Доминик. Это же… Да я не осмелюсь…

— Не удерживай меня, Кит. Ты такая одна на десять тысяч, и нет ничего такого, что бы ты не осмелилась сделать.

И тут она расплакалась.

После ее ухода время для Флэндри потекло не столь радостно — в ожидании. Ему оставалось только догадываться, как среагирует его противник. Опытный человек скорее всего не дался бы в обман, а Свантозик, возможно, не так уж плохо знаком с человеческой психологией, как он на это рассчитывает. Флэндри выругался и попытался заснуть — он так устал за последние дни, что даже лицо стало серым.

Когда дверь его кельи открылась, он вскочил так резко, что стало ясно, насколько сдали у него нервы.

В дверях стоял Свантозик, за спиной его виднелись четыре охранника. Зубы ардаазирца сверкнули в оскале.

— Доброй охоты, капитан, — приветствовал он Флэндри. — Удобна ли твоя пещера?

— Сойдет, — ответил Флэндри, — если нет другой, в которой был бы ящичек сигар, бутылка виски и женщина.

— Женщину, по крайней мере, я постарался вам предоставить, — возразил Свантозик.

— О да, мне б еще подстилку из шкуры ардазирхо, — самым учтивым тоном добавил Флэндри.

Один из охранников сердито заворчал. Свантозик прищелкнул языком.

— Я тоже, капитан, хотел бы попросить вас об одном одолжении, — сказал он. — Мои братья из инженерной службы весьма заинтересованы в том, чтобы переоборудовать несколько наших космических кораблей, с тем чтобы ими со всеми удобствами могли управлять люди. Вы понимаете, что на конструкцию наших пультов управления повлияло и расположение большого пальца на руке, и то, что нам удобнее лежать, опершись на локти, чем сидеть. Так что при вождении ардазирских кораблей у людей могут возникнуть трудности, а необходимость в этом со временем так и так появятся, если Великая Охота будет продолжаться и у нас появятся подданные из людей… и тогда, возможно, им придется водить некоторые наши корабли. Да и у женщины Киттридж, скажем, мог бы быть с пользой для дела свой корабль, поскольку мы уже сейчас видим, насколько полезной она может оказаться в качестве посредника между нами и местными людьми, колонистами. Если бы вы согласились помочь ей, просто осмотреть один из наших кораблей и высказать свои предложения… Флэндри напрягся всем телом.

— А с какой стати должен я вам вообще помогать? — спросил он сквозь сжатые зубы.

— От вас же многого не просят, — пожал плечами Свантозик. — Мы и сами могли бы все сделать, а вам это поможет хоть как-то скоротать время, — И продолжил с ехидцей в голосе: — Я вовсе не исключаю возможность, что именно доброе отношение, а не принуждение, и есть тог способ, которым можно уломать человека. А кроме того, капитан, нескольку вы человек мыслящий, подумайте вот над чем: вам представляется случай как следует осмотреть один из наших кораблей. Если позже вам удастся каким-то образом бежать, то вашим службам интересно будет узнать, что вы видели.

Уже совершенно успокоившийся Флэндри стоял молча какое-то время. Его пронзила мысль: «Значит, Кит уже все рассказала ему, но Свантозик, естественно, предпочитает не разглашать этого, а потому придумал эту историю, предлагает мне то, что я должен принять как Богом посланную возможность организовать побег Кит…»

А вслух вежливо ответви:

— Вы очень добры, друг мой из Джанир Йа, но мисс Киттридж и я, мы не можем чувствовать себя спокойно, когда отвратительные охранники, вроде ваших, заглядывают через плечо, а у них с морд капает слюна.

На этот раз в ответ ему раздалось злобное ворчание уже двух воинов. Свантозик велел им затихнуть.

— Это легко устроится, — сказал он. — Охранники могут и не заходить в рубку управления.

— Прекрасно. Потом, есть ли у вас какие-то инструменты, сделанные людьми и для людей…

Они шли по пробитым в скалах коридорам мимо огневых позиций, на которых покоились, словно динозавры на кладке, артиллерийские орудия, сквозь разбушевавшуюся стихию приполярья за внешнюю стену к стоявшему там какому-то кораблю. Надев солнечные очки, терранин всмотрелся в его неистово сверкающие очертания — что-то вроде земного корабля класса «Комета». Быстроходный, с легким вооружением, штатный экипаж из пятнадцати человек, но в случае необходимости и десятка хватит.

Голые горы позади корабля дымились от жара. Когда он вошел в тамбур, то почувствовал, как у него после столь краткого пребывания на солнце кружится голова.

Свантозик остановился у прохода, ведущего в рубку управления.

— Проходите, — сердечно пригласил он. — Мои воины будут ждать вас здесь до тех пор, пока вы не захотите уйти, то есть до тех пор, когда вы и женщина придете пообедать со мной, а я вам выставлю принятые на Терре угощения. — Весельем блеснули его глаза. — Конечно же, двигатели временно отсоединены.

— Конечно же, — поклонился Флэндри.

Как только он закрыл за собой дверцу рубки, навстречу шагнула Кит и холодными пальцами схватила его за руку.

— Что теперь будем делать? — с трудом вымолвила она.

— Спокойно, юная девица. — Он высвободил руку. — «Жучков» здесь вроде не видно. — «Не забывай, что Свантозик полагает, что я думаю, что ты меня еще не выдала. Играй в этом духе, Кит, помни об этом, иначе мы оба пропали!» — Там внизу четверо слоняются, — сказал он. — Не думаю, что Свантозик будет терять свое драгоценное время в их обществе, да и надежнее передача с какого-нибудь «жучка» прямо в кабинет для того, кто знает англик. Тебе, о великий неведомый зритель, шлю я свой скабрезный жест. Не знаешь, есть еще кто на борту?

— Н-не-ту. — Сквозь страх в ее глазах читался вопрос: «Ты что, забылся? Решил поведать им о своем плане?»

Флэндри прошелся мимо стола штурмана к радиостанции.

— Я не могу допустить, чтобы кто-то сунул нос не в свои дела, — пробормотал он. — Понимаешь, для начала я хочу разобраться в их системе связи, так ее проще всего изменить — если вообще здесь требуется что-нибудь менять. Некрасиво получилось бы, незримый зритель, если бы нас застали врасплох, когда мы ничего плохого не делаем, а просто проверяем. «Я уверен, — подумал он, сатанински смеясь про себя, — что они не знают, что я знаю, что они знают, что на самом-то деле я собираюсь установить схему передачи ответного пароля для Кит».

Любил Флэндри такие переделки, но тут он вспомнил, и это подействовало как ледяной душ, что пуля элементарно просто разрывает все тонко сплетенные сети.

Он снял корпус и принялся за осмотр. Он не мог просто так дать Кит частоту диапазона и вид волны сигнала опознавания и потому, что ардазирское оборудование конструктивно отличается от сделанного на Терре, и потому, что оно откалибровано не в метрических единицах. Он должен был изучить комплект аппаратуры, размонтировать блоки, снять осциллограммы, измерить статические параметры и незаметно изменить схему так, чтобы нужный сигнал передавался бы при замыкании одной-единственной детали, введенной в схему.

Она следила за ним с таким видом, будто и правда считала, что он верит — в этом ее путь к спасению. Несомненно и ардазирский соглядатай наблюдал на экране передаваемое «жучком» изображение происходящего. Ведь когда Флэндри сделает все, что надо, то на корабле полетит к Огру Свантозик посмотреть, что из этого получится, ибо вопрос о том, на чьей стороне Имирское Рассеяние, на самом деле перевешивал все остальные. И если правда то, что Флэндри поведал Кит, надо немедленно известить об этом урдахских правителей.

А человек продолжал менять схему и устанавливать детальку, размышляя, как было бы здорово, если бы Имир действительно благоволил Терре. Через полчаса он установил корпус на место, еще с час нарочито разгуливал по рубке, изучая все системы управления.

— Ну что ж, — сказал он наконец, — мы вполне можем, Кит, пойти домой.

Он увидел, как побледнела она, зная, что означает эта фраза, но кивнула в знак согласия.

— Идем, — прошептала она.

Флэндри пропустил ее вперед. Когда она сходила по трапу, сидевшая у входа охрана встала и направила оружие не на нее, а на шедшего не спеша кошачьей походкой Флэндри.

Кит прошла мимо охранников, а Флэндри, который еще шел по трапу, сунул руку в карман, и тут же четыре ствола уставились на него. Он рассмеялся и поднял руки — мол, ничего нет.

— Просто поскрестись захотелось, а то чешется, — крикнул он.

Кит выдернула нож из ножен на портупее одного из охранник ков и вонзила его ему под ребро.

Флэндри подпрыгнул, и заряд, опалив его куртку, прошел мимо. Флэндри приземлился на полусогнутые ноги я прыгнул вперед, Кит уже выхватила оружие у вопящего, раненного ею воина, и оно загрохотало в ее руках — она стреляла в упор, и еще один ардазирец упал. Флэндри отбил ствол в руках третьего охранника, а четвертый резко повернулся к Кит я оказался спиной к Флэндри. Человек размахнулся и изо всех сил ударил его ребром ладони по шее и услышан, как хрустнули шейные позвонки. Третий охранник отпрыгнул назад, чтобы ловчее было стрелять, но его пристрелила Кит. Раненый потянулся за валявшимся на полу оружием, и Фяэндрн ударил его нотой в горло.

— К спасательной шлюпке но правому борту! — прохрипел он, а сам бросился назад, в рубку. Если ардазирский соглядатай уже отошел от экрана, то в его распоряжении еще несколько минут. В противном случае атомный снаряд, возможно, объявит ему приговор. Он схватил наставление для штурмана и выскочил из рубки.

Кит уже сидела в шлюпке, небольшой двигатель ровно гудел, прогреваясь. Флэндри пролез в лаж, задраил его за собой.

— Поведу я, — проговорил он, тяжело дыша. — Я лучше знаком со всеми чужими пультами управления. Посмотри, нет ли там где спасательных средств, они нам понадобятся.

Где, черт возьми, кнопка расцепления? «Жучок» явно работал впустую — никто уже не смотрел та экран, но в любой момент соглядатай начнет недоумевать, почему это Флэндри и охрана все еще не вышли из корабля…

Вот он! Он резким движением подал рычаг вниз. В корпусе корабля откинулась панель, и резкий солнечный свет полился с обзорного экрана шлюпки. Флэндри окинул взглядом органы управления — в принципе то же, что он только что изучал. Он нажал кнопку пуска, пронзительно взревел двигатель, и шлюпка выскочила из корабля в небо.

Флэндри взял курс на юг. С головокружительной скоростью скрылась за линией горизонта цитадель. Их все еще никто не преследует, ни одной самонаводящейся ракеты. Они, должно быть, совсем ошеломлены, но долго так продолжиться не может. Он откинул голову и разразился уже не вмещавшимся в него смехом такой силы, что его раскаты заполнили кабину, заглушили свист рассекаемого воздуха.

— Что ты делаешь? — донесся слабый и отчаянный голос Кит. — Так нам не уйти. Давай в космос, пока они не перехватили нас.

— Извини, — сказал Флэндри, вытирая глаза. — Хоть посмеяться, пока можно. — И добавил уже спокойным голосом: — При такой блокаде и на таком тихоходном аппарате, который не приспособлен для управления человеком, мы не пролетим и десяти тысяч километров, как они накроют нас. Нам придется катапультироваться, а шлюпка полетит дальше сама на автопилоте. Если получится, они будут гнаться за ней, пока не поймают, а тогда у них уже не будет никаких шансов установить, где мы. А если еще больше повезет, то они взорвут шлюпку и решат, что мы погибли вместе с нею.

— Катапультироваться? — Кит взглянула вниз на каменистую землю и несущийся по воздуху пепел. Небо над головой выглядело расплавленным металлом. — Туда? — прошептала она.

— Если они даже сообразят, что мы выпрыгнули, — сказал Флэндри, — то, думаю, решат, что мы сгинули в этой пустыне. Вполне естественное заключение, поскольку наши ноги так устроены, что мы не можем ходить в космических скафандрах ардазирхо. — Лицо у него стало таким мрачным, каким она никогда раньше не видела — Мне пришлось все придумывать на ходу, и вполне возможно, что я наделал ошибок, Кит, которые будут стоить нам мучительной смерти. Но даже если так и случится, надеюсь, умрем недаром.

Глава 14

Еще спускаясь на гравитационном поясе, Флэндри почувствовал, насколько раскален нещадно хлеставший его воздух, а когда он прокатился по земле после приземления, то обжег кожу.

Он поднялся на ноги совершенно разбитым. Надев защитные очки, он увидел сквозь пелену взметенной ветром пыли встававшую на ноги Кит, а за нею на многие километры тянулась пустыней выгоревшая земля и худосочные утесы, а дальше ничего не было видно из-за марева. Казалось, северная кромка горизонта раскалилась Добела, я на нее невозможно было смотреть.

Громовые раскаты прогрохотали в кильватере брошенной шлюпки. Флэндри заковылял к Кит. Она ухватилась за него.

— Извини, — сказала Кит, — я, похоже, потянула лодыжку.

— Да еще, как вижу, и обожгла ее. Пойдем, девочка, теперь уже недалеко.

И они побрели меж разбросанных в беспорядке серых валунов. Вышка метеостанции маячила перед ними зыбкими очертаниями, словно скелет сквозь толщу бегущей воды. С завываниями налетел ветер. Флэндри чувствовал, как ультрафиолетовые лучи впиваются в кожу, и с каждым сделанным им шагом она вое больше подрумянивается и ссыхается. Поджаривало даже сквозь подметки.

Они уже почти дошли да станции, когда в воздухе раздался свист. Флэндри поднял натруженные до боли глаза в увидел четыре похожих на торпеды силуэта, которые промчались, за несколько секунд покрыв расстояние от одного горизонта до противоположного. Ардазирхо гнались за пустой спасательной шлюпкой. Если они заметят людей на земле… Нет, не заметили. Ушли. Флэндри хотел улыбнуться, но не мог из-за боли в растрескавшихся губах.

Оборудование станции было установлено в бетонной будке под вышкой. Когда они, пошатываясь, ввалились в дверь, царившая там тень показалась им превыше всех даров небес. Флэндри откупорил бутылку с водой — только воду рискнул он взять из корабельных запасов, поскольку в продуктах инопланетян могли оказаться чужеродные для человека белки. В горле у него было сухо, как у мумии, тут уж было не до слов, и он просто протянул бутылку Кит, которая жадно припала к ней. Когда и он глотнул воды, то почувствовал себя гораздо лучше.

— За работу, девочка, — сказал он. — Разве нам не повезло, что ты состоишь в метеослужбе Виксена и знаешь, где найти станцию и что делать, попав на нее?

— Болтун, — она пыталась засмеяться, но получился какой-то хрип. — Подвел теорию под факт. Постой-ка, а ведь на каждой станции в отдельном шкафчике хранится всякий инструмент… — Она замолчала. По сравнению с бушующей за окном стихией в будке было так темно, что он едва мог различить ее. — Я легко налажу передающее устройство, — сказала она, и тихий ужас слышался в ее голосе. — Да, конечно, вместо телеметрических данных о погоде я могу передать твое сообщение. Но… меня вдруг осенило… А что, если кто-нибудь из ардазирхо прочтет его? Или, предположим, вообще никто его читать не будет? Я даже не знаю, ходит ли еще кто на службу. Можно, конечно, сидеть тут и ждать, ждать и…

— Спокойно, — Флэндри подошел к ней со спины, положил ей руки на плечи и сжал их. — Все возможно, но, как мне кажется, больше шансов в нашу пользу. Едва ли ардазирхо посылают своих заниматься такой бессмысленной для них рутиной, как наблюдение за погодой. А с другой стороны, вполне вероятно, что метеорологи, люди, все еще ходят на работу. Человечество вообще всегда, пока это возможно, старается жить по заведенному порядку, заниматься привычным делом, и все может провалиться в тартарары, но город будет следить за тем, чтобы газоны были подстрижены… И теперь наш жребий зависит от того, хватит ли у принявшего наше сообщение ума, мужества, чувства долга, чтобы поступить как надо.

Кит прижалась к нему на мгновение.

— Думаешь, есть хоть какая-то возможность забрать нас отсюда прямо под носом у врага?

На душе у него защемило от какой-то неясной боли.

— Я знаю, так нечестно, Кит, — сказал он. — Сам-то я закоренелый грешник, такая у меня работа и так далее, но негоже ставить в зависимость от случая все те радости, ту любовь, те свершения, которые ждут тебя. И все же приходится идти на это. Больше всего я надеялся все это время, что мне удастся стащить наставление по навигации. Понимаешь, ведь из него мы узнаем, где лежит Ардазир!

— Мне это ясно. — Она вздохнула так тихо, что и вздоха почти не было слышно в том шуме, с каким несся за стенами сухой и знойный ветер. — Давай-ка лучше поработаем.

Пока она вскрывала передатчик и отсоединяла измерительные устройства, Флэндри набросал текст сообщения: просьба просто сообщить Эмилу Брайсу, чтобы он вызволил со станции номер 938 двух человек с жизненно важными материалами для адмирала Уолтона. Как это сделать, об этом он сам не имел ни малейшего представления. Шансов на то, что какому-нибудь летательному аппарату виксенитов удастся забраться так далеко на север, и чтобы его при этом не засекли и не уничтожили ардазирхо, было мало. Послать радиограмму… Нет, если нет под рукой специального устройства, ее легко могут перехватить. Послать на флот нарочного, а если он погибнет, то еще одного, и еще…

Закончив работу, Кит потянулась ко второй бутылке с водой.

— Лучше не надо, — сказал Флэндри. — Нам еще долго ждать.

— У меня обезвожен организм, — хриплым голосом сказала Кит.

— У меня тоже. Но у нас нет соли, а потому вполне можно получить тепловой удар. Если пить как можно реже, то дольше протянем. А какого черта нет кондиционеров и запасов продовольствия на таких станциях?

— Нет нужды. На них прилетают обычно только для проверки. В этих местах — в середине зимы. — Кит села на единственную в будке скамеечку, Флэндри присел рядом, и она припала к его плечу.

Ветер дикими порывами обрушивался на стены будки, ненадолго в окошке потемнело от взметенного песка.

— Неужели и на Ардазире так? — поинтересовалась Кит. — Тогда там настоящий ад, вот эти дьяволы и сбежали.

— Там совсем даже не так, — ответил Флэндри. — Темулак рассказывал, что у их планеты нормальная круговая орбита. Конечно же, там пожарче, чем на Терре, но, думаю, мы бы выдержали там в большинстве климатических зон. Горячая звезда с сильным ультрафиолетовым излучением способна разлагать молекулы воды, и водород, прежде чем он снова успеет вступить в реакцию, выбросить в космическое пространство. Озоновый спой в какой-то мере защипает гидросферу, но недостаточно. Так что на Ардазире должно быть суше, чем на Терре, и там скорее не океаны, а моря. А с другой стороны, судя но физической силе тамошних аборигенов, а также но тому, что им нипочем сила притяжения на Виксене, Ардазир должен быть размерами побольше Терры. Там сила тяжести на поверхности выше раза в полтора. Так что, несмотря на их солнце, атмосфера там должна быть похожей на нашу.

Он помолчал, а потом продолжил:

— Никакие они, Кит, не враги рода человеческого, а просто бойцы и охотники. Может быть, в них меньше врожденной доброты, чем в нас, но в этом у меня нет полной уверенности. Всего несколько столетий назад и мы тоже были буйным племенем. Вполне возможно, что снова станем такими, когда грядет Долгая Ночь, когда — или пан, или пропал. Дело еще и в том, что ардазирхо — это даже не один народ. На этой планете уйма всяких рас и культур. Урдаху завоевали другие народы всего несколько лет тому назад. Вот откуда такое множество форм у военных — уступка местным обычаям, как было в старину с Шотландским полком. И готов спорить, что, несмотря на все успехи урдаху, их не очень-то любят на родной планете. Так что у них еще юная империя, навязанная силой, и она может распасться, если мы воспользуемся для этого нужными средствами. Мне их почти что жалко, Кит, потому что они стали жертвой обмана, орудием у кого-то в руках. Боже, какой же гений этот кто-то!

Он умолк, потому что от неумолимой жары, от жажды в горле совсем пересохло.

— Давай дальше, — тихо и горько проговорила Кит. — Сочувствуй Ардазиру и восхищайся артистизмом господина Икс, стоящего за всем этим, — ты ведь тоже профессионал. А людям вроде меня остается только одно — умирать.

— Извини. — Он взъерошил ей волосы.

— Ты мне так и не сказал, действительно ли ты веришь, что нас спасут, не дадут умереть.

— Не знаю. — Он весь напрягся и сидел так, пока не смог добавить: — Сомневаюсь в этом. На это, как мне представляется, уйдет несколько суток, а мы сможем продержаться лишь часы. Но если корабль прилетит… Нет, черт возьми, когда корабль прилетит, здесь его будет ждать наставление для штурмана.

— Спасибо за откровенность, Доминик, — сказала Кит. — Спасибо тебе за все.

С большой нежностью Флэндри поцеловал ее. А лотом они сидели и ждали.

Солнце седо, наступила недолгая ночь, но она почти не принесла облегчения. По-прежнему сжигал все на своем пути ветер

По-прежнему полыхало северное небо. Рядом с Флэндри металась в лихорадочном бреду Кит. Да и у него самого уже не было ясности в мыслях Зримо всплывали воспоминания о другой белой ночи заполярного лета, вот только было это на Терре, на прохладном горном лугу в Норвегии, и рядом была другая блондинка, и губы ее быки подобны лепесткам розы.

До его погрузившегося в угольный мрак сознания едва дошли и прорезавший небо сверху донизу свист, и тяжелый удар, так что земля задрожала, при безрассудно быстрой посадке, и торопливый топот ног по жгучим камням, и гул ударов в дверь. Но когда упала выбитая дверь и в будку ворвался ветер, Флэндри вынырнул из накатывавшихся волн боли туда, где его ждало тонкое лицо Чайвза.

— Вот и хорошо, сэр. Давайте сядем. Если мне будет позволено…

— Ты, гад зеленый, — забрюзжал Флэндри, еще не освободившись от кошмарных видений, — я ж тебе приказал…

— Так точно, сэр. Я доставил ту ленту. А потом решил, что стоит спуститься сюда и действовать в контакте с мистером Брайсом. Знаете, здесь все это так просто. Мы сможем преодолеть заставу с минимальными издержками. Да неужели вы, сэр, думаете, что дикари могут помешать летать вашему личному кораблю? Сейчас я приготовлю отвар для юной госпожи, а вас ждет чай в вашей каюте.

Глава 15

Сэр Томас Уолтон, адмирал флота, был крупным мужчиной, седой, лысый, с бесцветными, поблекшими глазами. Награды свои надевал редко, а на Терре бывал только по делам. И никакое не ваяние, а гены, войны и непролитые слезы по тем, кто погиб у него на глазах в бою, а также из-за того, что не могла удержать в своих руках Империя то, что для нее приобреталось, избороздили его лицо. Кит вообще считала его самым красивым из всех виденных ею в жизни мужчин, а он в ее присутствии язык крепко держал за зубами с застенчивостью закоренелого холостяка. Он обращался к ней не иначе, как «мисс Киттридж», выделил ей каюту на флагманском корабле и находил оправдания не появляться в в офицерской кают-компании, где питалась и она.

Работы ей никакой не придумали — лишь бы не мешалась под ногами. Одинокие молодые лейтенанты кружились вокруг нее, вовсю стараясь очаровать и поразить ее. А вот Флэндри редко появлялся на борту дредноута

Флот кружил во мраке, пронизанном холодными лучами звезд, по сути дела не предпринимая особо активных действий. Нужен был глаз да глаз за Огром, поскольку гигантская планета так и оставалась загадкой, а силы ардазирхо не стремились к столкновению и оставались вблизи Виксена, где они могли получить поддержку и на котором захваченные заводы-автоматы с каждым днем увеличивали военную мощь пришельцев. Время от времени терране совершали рейды, но Уолтон все никак не мог решиться на пробу сил. У него еще были шансы победить, при условии, что введет в действие все свои силы, а Огр останется нейтральным. Однако приз, Виксен, станет тогда могилой.

На кораблях начали потихоньку роптать недовольные Уолтонского воинства.

По прошествии трех недель капитана Флэндри вызвали к адмиралу. Он присвистнул с облегчением.

— Должно быть, вернулись с докладом наши разведчики, — сказал он своему помощнику. — Может, хоть теперь избавят меня от этой проклятой вшивой команды.

Все началось с того, что он оказался единственным среди людей, кто говорил на урдаху, а на кораблях было несколько сот пленных, захваченных на выведенных из строя летательных аппаратах абордажными командами. Офицеры умерли с ужасающим мужеством запрограммированных существ, уничтожив предварительно все навигационные документы, а никто из оставшихся в живых рядовых англика не знал и с земными филологами сотрудничать не желал. С помощью электроники Флэндри передавал другим свое знание родного языка пленников, но, не желая больше подрывать свое здоровье, делал это в общепринятом темпе, а конец каждого дня уходил у него на допросы, так как, разговаривая с ними на их родном языке, удавалось добиться кое-какого сотрудничества с их стороны. Два человека уже выучили урдаху — хватит пока на рассаду. Однако до возвращения отправленных к Ардазиру разведчиков Флэндри по-прежнему занимался допросами. Работа, приносящая осязаемые результаты, но выматывающая и отупляющая.

Он с готовностью вскочил в гравитационный скутер и помчался на дредноут, корабль класса «Нова», высившийся как округлая гора с обращенными в сторону Млечного Пути орудиями. Впрочем, других целей и не было видно — только звезды, далекое солнце Черулия и темная туманность. Трудно было поверить, что сотни кораблей на высвобожденной атомной энергии рыскали в пространстве на миллион километров вокруг. Он вошел через седьмой тамбур и быстро зашагал к адмиральскому кабинету. Алый плащ полоскался у него за спиной, на нем была переливающаяся синяя блуза, белоснежные брюки, заправленные в полусапожки настоящей кордовской кожи, и фуражка, заломленная наперекор всем предписаниям. Чувствовал он себя как отпущенный с уроков школьник.

— Доминик!

Флэндри остановился и завопил: — Кит!

Она бежала ему навстречу по коридору — маленькая и одинокая, в своем коротком, еще с Терры, платьице. Все тот же золотистый шлем волос, но, заметил он, она похудела. Флэндри положил ей вытянутые руки на плечи, не подпуская ближе.

— Дай получше разглядеть тебя, — смеялся он и серьезно добавил: — Тяжко?

— Одиноко, — ответила она. — Пусто. Дела нет, остается одно — маяться. — Она отшатнулась от него. — Нет, к чертям все это, терпеть не могу, когда сами себя жалеют. У меня все в порядке, Доминик. — И она уставилась в пол, потирая один глаз костяшкой пальца.

— Идем! — сказал он.

— Как идем? Куда ты, Доминик? Я не могу… я хочу сказать… Флэндри шлепнул ее по самому подходящему месту и быстренько потащил ее за собой через холл.

— Послушаешь, что скажут, вот надежда и оживет! Топай! Часовой у дверей кабинета Уолтона был поражен:

— Сэр, мне было приказано впустить только вас…

— Посторонись, салага. — Флэндри ухватил молодого пехотинца за ремень и переставил его на метр в сторону. — Юная госпожа мой оперативный эксперт по гиперскидгеронике. К тому же симпатичная. — И он закрыл дверь перед носом часового.

— Что все это значит, капитан? — вздрогнул сидевший за столом адмирал Уолтон.

— Да вот я подумал, может, она нам пиво будет наливать, — пробормотал Флэндри.

— Я не… — беспомощно начала Кит. — Я вовсе и не…

— Присядь, — Флэндри толкнул ее к креслу в углу. — В конце концов, сэр, нам может понадобиться информация о Виксене из первых рук — Взгляды Флэндри и Уолтона встретились. — Думаю, она заработала себе право на место у самого ринга.

Какое-то время адмирал сидел не шелохнувшись, потом скривил губы.

— Вы неисправимы, — сказал он. — И избавьте меня от своего дежурного ответа «никак нет, меня зовут Флэндри». Порядок, мисс Киттридж, но помните — все совершенно секретно. А коммандора Сугимото вам, капитан Флэндри, представлять не надо.

Флэндри обменялся рукопожатием с терранином, возглавившим первую вылазку к Ардазиру. Все сели. Флэндри закурил сигарету.

— Сразу нашли местечко? — спросил он.

— Без труда, — ответил Сугимото. — С поправками, обеспечивающими сочетаемость их астрономических таблиц и наших, которые вы мне передали, а также после ваших объяснений их системы счисления это было элементарно просто. Их солнца нет в наших звездных каталогах, потому что они находятся по ту сторону темной туманности, а нами в том направлении никогда не проводилось исследований. Так что вы позволили нам выиграть не меньше года на поиски. Кстати, после окончания войны ученым предоставится интересная возможность заняться этой туманностью. Если смотреть на нее с противоположной стороны, то она слегка светится — там протосолнце. Никогда и не подумаешь, что популяция один, такая юная, находится в одной и той же Галактике, что и Сол, совсем по соседству. Похоже на каприз природы.

Флэндри напрягся.

— В чем дело? — резко спросил Уолтон.

— Так, ничего, сэр. А может быть, и есть что-то. Не знаю. Продолжайте, коммандор.

— Нет смысла повторять все подробно» — сказал Уолтон. — Посмотрите потом полный отчет. Ваша общая оценка условий существования ардазирхо, полученная в результате допросов, полностью верна. Солнце — карлик класса А4 — действительно находится на расстоянии не более двенадцати парсеков отсюда. Планета — земного типа, но покрупнее, довольно засушливая и гористая, с тремя спутниками. По всем данным, а как они добываются, вам известно, здесь и тайные высадки на планету, и дальнее слежение с помощью телескопов, использование скрытых камер и допрос случайных представителей населения, гегемония урдаху установлена недавно, и их господство далеко от стабильного, непрочное.

— Один из наших ксенологов установил, что там произошло типичное восстание, — сказал Сутимото. — На мой-то взгляд, во всех его фильмах можно видеть просто скопища рыжих волосатых созданий в одного вида наряде, стреляющее из огнестрельного оружия по вполне современного вида крепости, защитники которой ходят совсем в другом наряде. Звуковая дорожка пока ничего не говорит, пока ваши ребятки не переведут, что на ней записано. Но ксенолог говорит, что есть масса признаков, доказывающих, что речь идет о восстании какого-то более отсталого племени против более цивилизованных завоевателей.

— Значит, есть шанс натравить их друг на друга, — согласился

Флэндри. — Конечно, чтобы добиться при этом успеха, разведслужбам сначала надо собрать как можно больше информации.

— У вас есть что-то еще добавить, капитан? — спросил Уолтон. — Из того, что вы еще узнали после представления вашего последнего отчета?

— Нет, сэр, — ответил Флэндри. — Все прекрасно стыкуется одно с другим. Особняком стоит только главный вопрос. Ведь урдаху не могли наизобретать столько всяких современных штуковин, которые обеспечили бы им власть над всем Ардазиром. Слишком уж быстро. Пару десятилетий назад они находились на начальном этапе освоения атомной энергии, значит, кто-то передал им знания, обучил их и отправил покорять мир. Кто?

— Имир, — решительно сказал Уолтон; — Для нас вопрос стоит так: действует ли Имир самостоятельно или в качестве союзника Мерсейи?

— Если он вообще тут при чем-то, — пробормотал Флэндри.

— Да черт возьми? У кораблей ардазирхо и их тяжелого вооружения типично имирская конструкция. Правитель Огра связывает действия половины нашего флота только своим нежеланием говорить с нами. Юпитерский колонист пытался погубить вас, когда вы были там в служебной командировке. Было дело?

— Кораблям можно намеренно придать тот или иной вид, чтобы сбить нас с толку, — возразил Флэндри. — Вы же знаете, что имирцы — народ не очень-то вежливый, да и будь они вежливыми, какая нам разница, если мы все равно не в состоянии проверить их? А что до моего легкого столкновения с Хорксом… — Он замолчал. — Коммандор, — медленно, растягивая слова, произнес Флэндри погодя, — мне сообщили, что в той солнечной системе, где и. Ардазир, есть планеты типа Юпитера. Какие-нибудь из них заселены?

— Насколько мне известно, нет, — ответил Сугимото. — Конечно, при таком горячем солнце… Я хочу сказать, что мы бы не стали заселять Ардазир, так что Имир…

— Какое солнце — не так уж и важно при столь азотной атмосфере, — возразил Флэндри. — Мои собственные расспросы приводят меня к уверенности, что в том районе, на который распространяется власть Ардазира, нет имирских поселений. А вам не кажется, что если бы у них вообще был интерес к этому району, то они жили бы там?

— Не обязательно, — Уолтон стукнул кулаком но столу. — Здесь все «не обязательно»! — взревел он, словно ужаленный лев. — Мы ведем бой в тумане. Если мы где-нибудь предпримем генеральное наступление, мм отказываемся для возможных действий со стороны Имира. У меня флот мощнее, чем флот ардазирхо у Виксена, но слабее всего флота ардазирского королевства, а стоит нам подтянуть подкрепления из Сиракса, Мерсейя тут же приберет звездное скопление к рукам. Но мы не можем и топтаться тут на месте, в выжидания, кто сделает следующий ход! — Он уставился на свои огромные узловатые руки. — Мы еще будем посылать разведчиков к Ардазиру, — прогрохотал он, — кое-кого схватят, и тогда Ардазиру станет известно, что мы знаем, где лежит планета, и вот тут-то они ополчатся против нас. Господи, может, и впрямь, не мешкая, разбить их на Виксене, а потом пойти прямо на Ардазир, рассчитывая только на то, что наши корабли смогут продержаться, пока не стерилизуют эту чертову планету полностью. Кит вскочила на ноги.

— Нет! — пронзительно закричала она.

Флэндри силой усадил ее. Посмотрел на нее и Уолтон, и его взгляд был преисполнен страдания.

— Извините, — пробормотал он. — Знаю, что Виксену непременно придет конец, но и палачом Ардазира не хочу быть — ведь там их щенята, которые и слыхом не слыхивали ни о какой войне… А что тогда мне прикажете делать?

— Ждать, — сказал Флэндри. — Какое-то у меня предчувствие. Молчание тяжко ложилось на них слой за слоем, пока гнет его стал невыносим. И тогда наконец Уолтон спросил совсем-совсем тихо:

— Какое?

— Может, все это ерунда, — сказал Флэндри, не глядя ни на кого в отдельности, — а может, вся суть в этом. Некоторые ардазирхо в речи используют такое вот словосочетание — «небесная пещера». Что-то вроде черной дыры. В некоторых верованиях ардазирхо эта пещера — врата ада. Может быть… Тут я вспоминаю моего друга, Свантозика. Я ему кое-что сказал, а он от удивления чертыхнулся, но вот ругательство это не совсем расхожее — «грядущие планеты»!

Свантозик занимал высокий пост, и ему известно гораздо больше других ардазирхо, с которыми мы имели дело. Конечно, маловато, чтобы от этого танцевать дальше, но… Адмирал, вы не могли бы дать мне отряд кораблей?

— По всей вероятности, нет, — ответил Уолтон. — Да отряду втихую и не пробраться. Вот корабль зараз, это да, мы можем провести незаметным. А когда несколько кораблей… Противник тут же засечет их кильватерный след, определит, каким курсом пришли, и захочет выяснить, куда это они идут. Или в данном случае это неважно?

— Боюсь, что важно. — Флэцдри помолчал. — Хорошо, сэр, а вы не смогли бы дать мне несколько бойцов? Я полечу на своем флиттере. Если я вскоре не вернусь, поступайте так, как вы сочтете нужным.

Ему не хотелось лететь туда. Очень походило на правду то, о чем гласил миф, — Небесная Пещера вела в ад. Но вот сидит перед ним Уолтон и выжидающе смотрит, тот Уолтон, один из последних мужественных и ничем не запятнавших чести людей во всей Терранской Империи. И Кит смотрит на него.

Глава 16

Он бы сразу полетел, но счастливый случай («Давно пора», — неблагодарно подумал он) заставил его подождать еще пару дней, которые он провел на «Хулигане», не извещая Кит о том, что он все еще при флоте. Узнай она, что он бездельничает, ему так и не удалось бы отоспаться, а отоспаться надо было.

А произошло вот что. Ардазирхо по-прежнему считали, что люди, за исключением нескольких пленных да покойного Флэндри, их языка не знают, а потому передавали все свои сообщения открытым текстом. К этому времени агенты Уолтона, снабженные аппаратурой для тайной связи с флотом, уже работали на Виксене во взаимодействии с местным подпольем, и переговоры противника по радио прослушивались все тщательнее. Флэндри помнил, что Свантозик собирался в скором времени покинуть Виксен, и попросил особо заняться сбором информации об этом. Установили сканирующее устройство, настроенное на выявление его имени, и оно сработало. В космос тотчас же передали содержание перехваченного сообщения, и Флэндри с живым интересом прослушал запись.

Речь шла о довольно рядовом приказе о проведении одного мероприятия. Охотник за умами, Свантозик получил приказ убыть на родную планету. Ему следовало позаботиться о том, чтобы терране ни в коем случае не засекли его и не проследили его пути на Ардазир, а потому ему надлежало воспользоваться небольшим сверхскоростным флиттером. (Флэндри оставалось только восхищаться решимостью Свантозика — будь на его месте человек, он почти наверняка выбрал бы корабль по крайней мере класса «Метеор».) Приводились дата и время убытия — по принятой у урдаху системе счисления времени.

— Свистать всех наверх! — сказал Флэндри, и «Хулиган» пошел в бой.

Флэндри не стал приближаться к Виксену, это было бы рискованной затеей для корабля связи, тем более что Флэндри мог точно предсказать, как будет уходить Свантозик, поскольку было только одно логически обоснованное решение. Его флиттер пойдет вместе с какой-нибудь эскадрой, которая с большим шумом отправится в открытый космос на свободную охоту. В нужный момент Свантозик, все еще идя на первичной тяге, бросит на большой скорости свой кораблик в сторону от курса остальных кораблей и полетит дальше с выключенными двигателями, увеличивая разрыв между собой и эскадрой. Когда он удостоверится в том, что терране не следят за ним, он осторожно пойдет на первичной тяге, чтобы проверить, не проявит ли себя противник, а потом перейдет на вторичную тягу. Навряд ли обнаружат такой маленький аппарат, да еще на таком удалении от баз Уолтона, особенно когда внимание противника отвлечено вышедшей в открытый космос эскадрой.

Конечно же, такой маневр сулит успех лишь при условии, что противник не знает о намерении Свантозика. и его детекторы импульсов не работают на полную мощность во всем диапазоне.

Когда раздался предупреждающий сигнал и стрелки приборов дрогнули, Флэндри не выдержал и закричал: «Свой парень!», нажал на кнопку, и «Хулиган» под вой конверторов, с которыми обошлись не по инструкции, перешел на сверхсветовую скорость. Когда изображение на обзорных экранах устоялось, те стало видно, как оставшаяся за кормой Черулия прямо на глазах теряет свою яркость. Прямо по курсу, среди алмазных созвездий вырисовывались очертания черной размытой туманности с рваными краями.

— У него корабль поменьше нашего, — сказал Флэндри, взглянув на приборы, — но идет ходко. Думаешь, сможем нагнать его до Ардазира?

— Сможем, сэр, — ответил Чайвз. — В ближайших космических просторах, где величина запыленности выше среднего значения, и при таких псевдоскоростях сила трения становится значительной. А аэродинамические характеристики нашего аппарата лучше. Теперь же, если мне будет дозволено уйти, я займусь ужином.

— Ну-ну, — многозначительно протянул Флэндри. — Даже если он еще не засек нас, то просто по привычке может пойти на какой-нибудь маневр, чтобы уйти от «хвоста». В автопилоте есть устройство для определения такой «случайности» но в нем нет поэтической жилки.

— Не понял, сэр. — Чайвз поднял, отсутствующие брови.

— Нет предчувствия, нет интуиции… Называй это как хочешь. В том, что касается разведки, Свантозик — артист. Но может статься, что он и за пультом управления артист. Вроде тебя, приятель. Так что нам стоять и стоять тут на вахте. И я распорядился, приготовить нам огромный вкуснейший летный паек.

— Но, сэр! — промямлил Чайвз.

— Знаю, знаю, — поморщился Флэндри. — Флотский камбуз. Жертвы, которые мы, невоспетые герои, приносим ради Teppы!..

Он прешел, в кормовую часть познакомиться со своей командой. Уолтон сам отобрал дюжину для выполнения этого задания: восемь человек, один шотлан с почти человеческой внешностью, не торчи у него рога среди соломенных волос, пара огромных четвероруких, покрытых серой шерстью и с волосатыми лицами горзуни и алого с синим гиганта с Донорра, своего рода кентавра с торсом гориллы, сидящим на теле носорога. Все они были гражданами Империи, профессиональными военными и умели обращаться с любым видом оружия — от боевого топора до анализатора военных действий. Лучше команды было просто не сыскать во всей Галактике — да и в ее окрестностях тоже. Опечалило Флэндри лишь то, что никто из людей, за исключенном его самого, не был уроженцем Терры.

Время шло час за часом. Он поел, вздремнул, отстоял вахты. Наконец они оказались вблизи корабля ардазирхо. Фяэндрн приказал установить круговую боевую защиту, а сам прошел в рубку к Чайвзу.

Дичь, за которой они охотились, приплюснутым уродом чернела на фоне далеких звездных облаков. На экране было видно, что корабль оснащен легкой лучевой пушкой и торпедной установкой, более мощной, чем те, которые обычно устанавливаются на кораблях таких размеров. Выпускаемые из таких установок ракеты достаточно мощные, чтобы пробить силовую защиту «Хулигана», поразить и взрывом одного только ядерного заряда обратить его в ничто.

Флэндри нажал кнопку пуска, и трассирующий сигнал, полыхая, прочертил огненной чертой корабль Свантозика — вернее, то пространство, в котором и снаряд, и корабль сосуществовали, каждый на своей частоте. Общепринятому сигналу остановиться корабль не подчинился.

— Идем на сближение, — сказал Флэндри. — Сможешь нас синхронизировать?

— Смогу, сэр. — гибкие трехпалые руки Чайвза запорхали над пультом. «Хулиган» нырнул, словно скопа упала на добычу, и прошел так, что на какое-то время Флэндри оказался в рубке управления корабля противника. Он узнал сидящего за пультом — Свантозик собственной персоной — и радостно засмеялся. Ардазирец бросил свой корабль в псевдоторможение. Менее опытный пилот пропустил бы этот момент и, прежде чем сообразил бы, что произошло, оказался бы за миллион километров отсюда. Слаженными действиями Флэндри и Чайвз сумели провести нужный маневр. Несколько минут они неотступно следовали каждому финту, каждой увертке корабля противника. Затем Свантозик, мрачно смирившись, продолжил полет но прямой. «Хулиган» начал понемногу сдвигаться вбок и наконец лег на параллельный курс в двадцати метрах от корабля ардазирхо.

Чайвз включил регулятор синхронизации. На какое-то мгновение, пока тяга второго порядка подстраивалась к одному из тысячи отдельных наборов частот, им стало плохо, но тут временные и пространственные параметры совпали. За доли секунд анализатор массы известил об этом автоматические системы управления, и регулятор синхронизации выключился. Тут же луч захвата впился в ставшую твердой обшивку вражеского корабля.

Свантозик попытался было перейти в другую фазу, но «Хулиган», не теряя его из виду, успел синхронизироваться снова.

— Пойдем рядом с ним, сэр? — спросил Чайвз. — Сделаем лучше по-другому, — ответил Флэндри. — Они вполне могут взорвать себя, а заодно и нас. Абордажную трубу.

Уложенная кольцами абордажная труба полетела из боевого люка к корпусу другого корабля, намертво присосалась к нему, как пиявка, своими магнетронными присосками. Из энергетической пушки ардазирского корабля невозможно было стрелять по «Хулигану» под таким углом, а вот из торпедной установки, полыхая огнем, вылетела ракета, которую с корабля терран распылили лучом бортового орудия. Донарриец, огромный в своих доспехах, пустил по абордажной трубе «червяка», энергетическое сопло которого принялось выгрызать металл обшивки ардазирского корабля.

Флэндри скорее ощутил, чем увидел легкую рябь, которой был отмечен переход на первичную тягу, и нажал у себя на пульте переключатель режимов скоростей. Оба корабля одновременно перешли на привычные околосветовые скорости. Разница в скорости в 50 километров в секунду чуть было не разъединила их, но луч захвата продолжал держать, работали и компенсационные поля. Так бок о бок и продолжали свой полет корабли.

— Он на крючке! — закричал Флэндри.

Но все же добыча могла выкинуть какой-нибудь трюк, а потому ему надо оставаться рядом с Чайвзом, парируя возможные выпады, а удовольствие взять корабль на абордаж предоставить команде. Тело Флэндри даже заныло от жажды боя. А по внутренней связи доносились голоса: ««Червяк» прошел обшивку, сэр. Отряд входит в брешь. Со стороны противника четверо в доспехах и с переносным оружием…»

И начался кромешный ад. Энергетические лучи полыхали на неподатливой стали. Разрывные пули рвались, заставляя людей замирать в нерешительности и со свистом выбивая куски переборок. Команда терран беспощадно смела заставу, прежде чем та успела попортить им доспехи. Они сошлись в рукопашной схватке, неравной по силам — шестеро против четверых, поскольку половина команды Флэндри осталась на борту «Хулигана» за орудиями на случай обстрела ракетами.

Физически ардазирхо были покрепче людей, но не это было главным, когда в ход пошли кулаки, так как именно огромные горзуни, дико вопящий шотлан со своим разящим ломом из несокрушимого сплава, успешно беснующийся донарриец, наносивший удары, которые оглушали, несмотря ни на какую броню, и решили исход боя. Запрограммированный штурман ардазирхо умер. С остальных поснимали доспехи и отправили в трюм «Хулигана».

Флэндри совеем даже не был уверен в том, что Свантозик не запрограммирован таким образом, что пленение для него равнозначно смерти. Хотя кое-какие сомнения в этом у него появились уже давно, поскольку похоже было, что урдаху так разбрасывались своими лучшими офицерами, которых, в случае чего, можно было выменять на пленных терран или вызволить как-то иначе. Возможно, у Свантозика были блокированы в памяти сведения о координатах родного солнца, и он не мог их вспомнить без наставления по навигации.

Терранин вздохнул и сказал устало:

— Чайвз, приберешь в каюте, приведешь ко мне Свантозика, поставишь часового у дверей и принесешь нам что-нибудь попить.

Когда он проходил мимо абордажной команды, один из людей, завидев его, расплылся в улыбке и шумно его приветствовал. «Тоже мне, герои», — пробормотал Флэндри.

Настроение у него немного улучшилось, когда вошел Свантозик. Ардазирец ступал горделиво, вскинув свою рыжую башку. Юбка на нем каким-то образом опять стала опрятной. Но в его волчьем взгляде таилась внутренняя дрожь. Когда он увидел, кто сидит за столом, то весь напрягся, шерсть на его поджаром теле встала дыбом, и послышалось утробное рычание.

— Да, это я, — сказал человек. — Но все еще не побывал в Небесной Пещере. Располагайтесь. — Он махнул рукой в сторону стоявшего напротив его кресла диванчика.

Медленно, как бы по частям, Свантозик опустился на диванчик и наконец промолвил:

— Пословица гласит: «И подумать не успеешь, рогача уж след простыл». Я касаюсь носа в вашу честь, капитан Флэндри.

— Я рад, что вам не перепало от моих людей. Им было отдано распоряжение доставить вас непременно живым. Ведь вся суть в этом.

— Разве уж так я допекал вам в Пещере? — с горечью в голосе спросил Свантозик.

— Наоборот, вы были столь радушным хозяином, каким мне быть не удастся, но, может быть, я сумею отблагодарить вас за все хорошее. — Флэндри достал сигарету. — Вы уж меня простите, но вентиляцию я включил, а мозги у меня работают только на никотине.

— Я так полагаю, — взгляд Свантозика обратился к черноте галактического мрака на обзорных экранах, — что вам уже известно, какая из этих звезд наша.

— Известно.

— Мы ее будем защищать до последнего корабля. Чтобы сломить нас, вам потребуется намного больше сия, чем вы можете отозвать со своих границ.

— Значит, вам известно о положении дел а Сираксе. — Флэндри выпустил струйку дыма через нос. — Скажите мне, если у меня сложилось правильное представление, ведь вас высоко ценят в космической службе Ардазира и в самом орбехе урдаху?

— Скорее в первом, чем во втором, — угрюмо сказал Свантозик. — Вожаки стай и старые самки меня выслушают, но влияния я на них не имею.

— И все же… Взгляните еще разок на Небесную Пещеру. Что вы видите?

Они уже так ближе подрали к туманности, что могли различить и менее плотные участки, сквозь которые откуда-то сбоку пробивалось внутреннее свечение. Словно зловещая черная башня высилась среди созвездий. В тусклом красном свечении по краям туманности вырисовывались валуны и нити, словно угасающий костер тлел в затянутом паутиной гроте. В нескольких градусах вбок от туманности синевой булатной стали отливало солнце Ардазира.

— Конечно же, саму Небесную Пещеру, — недоумевая ответил Свантозик, — Великую Черноту. Врата Смерти, как называют ее люди верующие… — Его голос, в котором звучала издевка, дрогнул.

— Значит, никакого просвета? Она дли вас совсем черная? — Флэндри медленно покивал годовой. — Так я и думал. Ваша раса не видит красной части спектра. Вы глубже нас воспринимаете фиолетовую. Вот почему я в ваших глазах серый, а сами вы — черный. Вот взять эти отвратительные сочетания разных оттенков красного на вашей юбке… Ведь все они представляются вам черными. — Для обозначения красного он употребил слово на урдаху, на самом деле значившее желто-оранжевый цвет, но Свантозик понял его.

— Нашим астрономам давно известно о невидимом излучении из Небесной Пещеры на длинах радиоволн и еще более коротких волнах, — сказал он… — Ну и что из этого?

— Только то, — сказал Флэндри, — что вы живете по приказам, которые получаете из туманности.

Ни один мускул не дрогнул на лице Свантозика, но Флэндри видел, как совершенно непроизвольно снова вздыбилась шерсть и прижались уши.

Человек сидел и глядел на сигарету, которую вертел в пальцах.

— Вы думаете, что бросились вдруг завоевывать миры потому, что за вами стоит Имирское Рассеяние, — сказал он. — Вполне можно предположить, что они снабдили вас оружием, роботами, научными знаниями, всем, в чем вы нуждались, и поставили вас на путь завоеваний. На этот раз, чтобы уничтожить в нашей Галактике Терранскую Империю и сделать вас главенствующей нацией среди кислорододышащих. Вам дали понять, что люди и имирцы не ладят между собой. А. те технические специалисты, что прибывали на Ардазир помочь вам подготовиться к завоеваниям, они были имирцами?

— Некоторые из них, — ответил Свяигозвк — Правда, главным образом там были кислорододышащие. С ними нам много удобнее работать.

— И вы считали, что они просто клиенты имирцев, так? — продолжил Флэндри. — А вот вы подумайте: откуда вы знаете, что кто-то из имирцев действительно бывал на Ардаэире? Им бы все время пришлось сидеть в своих кораблях под силовой оболочкой. А был ли кто на так кораблях вообще, или там были только пульты дистанционного управления? Или какое-нибудь чучело имирца? Таким образом, не так уж трудно было надуть вас. Нет ничего загадочного в кораблях такого типа. Их нетрудно построить. Здесь все дело в том, что похожие на нас расы не прибегают к такому сложному дополнительному обустройству, поскольку поля отрицательной гравитации обеспечивают вполне надежную защиту от воздействия материальных частиц, но ничто не защитит при попадания ядерного боеприпаса в корабль.

А если даже кто-то из имирцев и бывал на Ардазире… Откуда у вас уверенность в том, что именно они стоят за всем происходящим? Насколько вы можете быть уверенными в том, что настоящими хозяевами положения не являются как раз их «вассалы»?

Свантозик оскалился и процедил сквозь зубы:

— Вы резво бьетесь в сетях, капитан, но само предположение…

— Конечно, я строю предположения. — Флэндри закурил, и его взгляд с такой силой столкнутая со взглядом Свантозика — серьги кремень с серой сталью, — что искры полетели, — Вы обладаете научной культурой, так что знаете — чем проще гипотеза, тем она предпочтительнее. Так вот, я могу объяснить факты намного проще, чем несуразными предположениями о том, что Имир решил сунуть свой нос в дела карликовых и ненужных самому Имиру планет. Ведь у Имяра и Терры никогда не было серьезных трений. Нам ничего не надо друг от друга Им известно, что никогда и никакая раса терранского типа не представит для них серьезной угрозы. Они едва ли в состоянии отличить терранина от мерсейца, будь то по внешнему виду или образу мышления. Так какое им дело, кто победит?

— Я и не пытаюсь этого понять, — упрямо отвечал Свантозик. — У меня мозг не из соединений аммиака Дело, однако, в том…

— …что иной раз отдельные имирцы совершают враждебные действия, докончил Флэндри. — Я сам оказался объектом подобных действий. Поскольку нет никакой ясности, с чего ради, кроме как по распоряжению своего правительства, то и было принято это объяснение. А между тем у нас все это время перед глазами маячила другая причина. Я знаю ее. Она из того десятка, что мне пришлось самого себя заставить ее принять, потому что у меня просто не было доказательств. Но я надеюсь вскоре получить подтверждение этому.

— Когда купить не можешь, черни его!

Опиравшийся до того на согнутые в локтях руки, Свантозик дернулся, уперся ладонями в диванчик, ноздри у него задрожали, и он резко спросил:

— Откуда все это? Разве вы можете знать низменные побуждения личной жизни водорододышащего? Я даже не поверю, будто вы знаете, что у этой расы считается преступлением.

— Не знаю, — ответил Флэндри. — Да это и не важно. Но вот есть кое-кто, способный выведать, что у них на уме. Он может это сделать, оказавшись рядом, без всякого предварительного изучения, и не важно, податлив ли от природы этот другой телепатическому воздействию или нет. Как я полагаю, он, должно быть, воспринимает какую-то основополагающую энергию, о существовании которой наша наука даже не подозревает. Только из-за него мы на Терре придумали экранирующий шлем для зашиты мыслей. Он несколько недель провел в Солнечной системе — бывал и на Терре, и на Юпитере. Он мог прозондировать самые сокровенные мысли имирского сопровождающего. А ведь Айхарайх, этот самый телепат, кислорододышащий. У меня мурашки по коже, как только представлю, какое должно быть ощущение, когда воспринимаешь имирские мысли, порожденные протоплазменным мозгом. А он их воспринимал. В каких местах еще он бывал? Сколько лет? Как крепко он держит в руках правителей урдаху?

Свантозик лежал совершенно неподвижно, а за спиной у него светились миллионы леденистых звезд.

— Я так скажу, — закончил Флэндри, — ваш народ стал простым орудием Мерсейи. Все это они провернули за пятнадцать лет, может, чуть больше времени ушло у них на это — я не знаю, насколько стар Айхарайх. Вас натравили на Терру в точно выбранный момент, когда вы поставили нас перед выбором: или. потерять жизненно важное звездное скопление Сиракс, или дать себя погубить и ограбить в сфере собственных владений. Вот вы лично, будучи разумным охотником, будете сотрудничать с Имиром, который, как вы понимаете, никогда напрямую не будет угрожать Ардазиру и который, надо полагать, останется вашим союзником и после окончания войны и, таким образом, окажет вам защиту во все грядущие времена. Но решитесь ли вы на сотрудничество с Мерсейей? Вам должно быть ясно, что мерсейцы вам такие же соперники, как и Терра. А после распада Терранской Империи Мерсейя быстро покончит с вашей сколоченной на скорую руку империей. Скажу я вам, Свантозик, что вы стали игрушкой в руках ваших сюзеренов и что они все это время были орудиями в руках Айхарайха. Думаю, они тайком летают в космос получать приказы от мерсейской банды, которую, как мне кажется, я сумею накрыть.

Глава 17

На подходе флиттеров к туманности Флэндри услышал, как завыли пленные ардазирхо. Даже у Свантозика, который бывал здесь и раньше и выказывал стойкий агностицизм, шерсть на загривке встала дыбом, и он облизывал пересохшие губы. Лишенных способности видеть красную часть спектра, должно быть, охватил ужас при виде того, как разрастается огромная чернота. Вот она поглотила все звезды, и только приборы показывают, что есть еще что-то внутри этого абсолютного мрака. И пребудет древний миф, поскольку в подсознании каждого урдаху здесь — Врата Смерти. Несомненно, это было одной из причин того, почему мерсейцы выбрали именно эту туманность для своего логовища, из которого они направляли судьбу Ардазира. Лишающий воли страх должен был низвести Вожаков стай до роли жалких марионеток.

И потом, с житейской точки зрения, те, кого вызывали сюда, чтобы выслушать, как идут дела, и отдать распоряжения по дальнейшим действиям, практически были слепыми. И чего сами не видели, о том не рассказывали и другим — откуда тут взяться сомнениям?

Сам-то Флэндри видел зловещее великолепие: справа и слева вырисовывались уступы и поля, погруженные в полнейшее безмолвие, каньоны и крутые кручи, вырванные из мрака красной подсветкой. Если судить беспристрастно, то, как он знал, туманность представляла собой почти полный вакуум даже в самых плотных на вид местах и что картина сменяющих друг друга пещер порождена исключительно размерами и расстояниями, а вот глаза говорили ему, что он плывет в глубь Страны Теней, где стены и крыши подобно солнечным системам необозримо велики, и ощущение собственной малости потрясло его.

По мере того как корабли уходили все дальше в глубь туманности, мгла сгущалась, насыщеннее становилось и свечение, пока наконец Флэндри не увидел прямо по курсу лик инфрасолнца — большой размытый диск насыщенного малинового цвета, испещренный траурными пятнами и полосами и окаймленный невероятными арабесками протуберанцев. Здесь, в сердце туманности, пыль и газ сгущались, и новая звезда приобретала свой очертания.

Пока что она светилась просто за счет гравитационной энергии, по мере сжатия испуская тепло. В большей своей части эта титаническая масса все еще была прозрачно разреженной, но вот плотность ее ядра, должно быть, уже приближалась к величине квантового коллапса, а температура в центре достигала нескольких миллионов градусов. В скором времени — через несколько миллионов лет, когда человек станет ископаемым и даже ветер не сохранит памяти о нем — разгорятся атомные костры, и новым сиянием разгорится этот уголок небес.

Свантозик взглянул на приборы своего корабля.

— Мы ориентируемся по этим трем космическим источникам излучения, — сказал Свантозик, показывая на приборы, но его слова потонули в напряженной тишине. — Когда мы подходим ближе к… штабу… мы передаем свои позывные, и нас ведут до места но приводному лучу.

— Хорошо. — На испуганно-сердитый взгляд инопланетянина Флэндри ответил равным сочувствующим взглядом. — А что делать после посадки, сами знаете.

— Знаю. — Свантозик поднял свою худую, погасшего вида морду. — Больше я никого не предам — вот вам мое слово, капитан. Я бы остался верным и Вожакам стай, если бы не счел, что вы правы и что они запродали урдаху.

Флэндри кивнул и положил руку на плечо ардазирца — оно слегка подрагивало под его ладонью. Хотя он чувствовал, что Свантозик и впрямь говорит искренне, он все же оставил двух человек на призовом корабле, чтобы те проследили, не преходяща ли эта искренность. Конечно, Свантозик мог принести себя в жертву и передать предупреждение, а то и солгать насчет того, что во всей туманности только один пост, но приходилось идти на определенный риск.

Флэндри прошел по абордажной трубе на свой корабль, трубу убрали, и оба аппарата какое-то время шли на параллельных курсах.

«Несотворенные миры!» Такая малюсенькая зацепка, что Флэндри ничуть не удавался 6 м, выйди он на ложный след. Но… уже не одно столетие известно, что когда вращающаяся масса уплотнится в достаточной степени, то начинают приобретать форму и вращающиеся вокруг центрального ядра планеты.

В тусклом сияния разбухшего солнца Флэндри увидел цель своего полета, казавшуюся пока чем-то вроде пылегазового пояса, вобравшего в своя каменные обломки, громадные и вытянувшиеся но концентрической орбите бусинами местных очагов концентрации. Постепенно силы притяжения и спин сводят их вместе. Лед и первичные углеводороды, осевшие в условиях жесточайшего холода на твердых частицах, при столкновении их соединят, а не дадут разбиться друг о друга, разлететься в стороны при ударе. В зародыше новело мира не было видно ничего интересного — вот разве что самый большой нуклеус — темное, все изрубцованное и испещренное льдом, безумно перекрученное астероидное тело, словно окруженное роем танцующих светляков — метеоритов размерами поменьше самого тела, от свалы до пылинки, которые медленно оседали на астероид.

Флэндри прошел в рубку и сел рядом с Чайвзом.

— Насколько я могу судить, — сказал он, — это будет планета типа Терры.

— Не оставить ли вам записку будущим ее обитателям, cap? — с невозмутимым видом спросил шалмуанец.

Флэндри расхохотался просто от напряжения и с расстановкой добавил:

— Кстати, можешь представить, что могло произойти на Терре до того, как она образовалась.

Чайвз вытянул руку. От льющегося на них красного света его зеленая кожа приобрела какой-то отвратительный оттенок.

— Думаю, это мерсейский маяк, сэр, Фяэндрн посмотрел на приборы:

— Готовьсь. Разбежались.

Он не хотел, чтобы вражеский радар показал на своем экране, что подловат два корабля, и потому дал Сванхозику уйти вперед, потеряв его на виду, а сам послал «Хулиган» окольным путем

— Нам лучше выйти где-нибудь километрах в десяти от их базы, чтобы наверняка оказаться вне поля ил видимости, — сказал он. — Ты засек их координаты, Чайвз?

— Вроде бы да, сэр. Неравномерность вращения вентрального астероида затрудняет точное определение, но… Позвольте мне, сэр, проложить курс, пока вы выходите в этот район.

Флэндри взял управление кораблем на себя, если так можно выразиться при полетах в космосе. Приборы и средства автоматики с быстродействием и точностью совершения операций, о которых человеку остается только мечтать, все равно будут выполнять большую часть работы, но в незнакомей, все время меняющейся обстановке главные решения принимает человеческий мозг. «Если пройти сквозь вон то ледяное облако, удастся ли уклониться от столкновения с этим каменным роем?»

Даже простой удар по упругому защитному силовому полю мог поставить космический корабль на грань гибели, вызвав опасные напряжения в металле аппарата.

На фоне неясно вырисовывающихся картин туманности Флэндри увидел, как два источенных метеорита вдут прямо на него, кувыркаясь в полете, словно железные кубики. Он сбросил скорость и включил ускоренный «спуск» — метеориты прошли мимо.

Иззубренный вращающийся конус длиной километров пять шел прямо в лоб, но Флэндри удалось проскользнуть в нескольких метрах от его поверхности. Что-то промчалось мимо так быстро, что глаз отметил только загадочную огненную вспышку. Еще что-то стукнуло у миделя, и от удара Флэндри лязгнул зубами. Маленькая круговерть замерзших газов — комета — высветилась на экране красноватым бураном.

И тут перед ним вырос основной астероид. Чайвз выкрикнул цифровые данные, и «Хулиган» заскользил над суровым ландшафтом.

— Приехали, — закричал Чайвз, и Флэндри нажал на «стоп»: — …Сэр, — добавил шалмуанец.

Флэндри осторожно повел корабль вниз. Наступила полная тишина. За бортом царил мрак. Сели.

— Останешься на корабле, — сказал Флэндри, и на зеленом лице Чайвза проступило возмущение. — Это приказ, — добавил он, зная, как ранит напарника, но выбора у него не было. — Может так случиться, что придется деру давать, если дела пойдут неважно, кому-то надо будет доложить Уолтону.

— Слушаюсь, сэр, — произнес Чайвз чуть слышно, и, когда Флэндри пошел к выходу, он так и сидел, склонившись над пультом.

Вся команда, за исключением тех двоих, что остались при Свантозике, уже была облачена в боевые доспехи. На кентавроподобной спине донаррийца была установлена атомная гаубица, а при ней готовый открыть огонь человек. Узлы ракетной пусковой установки несли на своих спинах два горзуни. Шотлан распевал боевую песню, размахивая своим любимым всесокрушающим ломом. Находившиеся при нем пять человек, бряцая металлом, построились в шеренгу. Флэндри, тоже надев скафандр, повел отряд.

Они вышли в беззвездную темень, и только светящиеся циферблаты детекторов да проблесковый луч маяка, мутной лужицей видимый в вакууме, подтверждали, что со зрением все в порядке. По мере того как они привыкали к темноте, Флэндри начал различать слабенькое, словно отраженное от облаков свечение над головой, и кровавые капли, когда на кружащие вокруг астероида метеориты падали отсветы солнца. Сила тяжести была столь незначительной, что даже в бронированном скафандре он чувствовал себя почти что невесомым. А сила инерции осталась прежней, и было такое ощущение, словно идешь по дну какого-то бесконечного океана.

Он проверил, работает ли переносной трассер для обнаружения нейтрино. В этой круговерти материи, присущей всякой туманности, все приборы давали искаженные данные, в каждом спектре заявляла о себе пыль растянувшимся на миллион лет криком входящего в жизнь новорожденного. Но явно впереди была атомная электростанция, и быть она могла только в одном месте.

— Действовать сообща, — приказал Флэндри, — не разбредаться и в эфир, конечно, не выходить. Вперед.

И они вприпрыжку понеслись по невидимой поверхности — изрытой, иногда скользкой от покрывших ее замерзших газов. Вот она задрожала, и гул передался через подошвы по всему телу — развалился какой-то валун.

Тут поднялось солнце, громадное и расплывчатое, во всем своем великолепии, над линией горизонта, и его янтарный свет полился на лед и железо. Оно ползло вверх прямо на глазах. Отряд Флэндри рассыпался, перейдя к другой тактике: они перебегали от укрытия к укрытию, от скалистого выступа к неглубокому кратеру, пережидали и снова совершали перебежку по ровному участку. В своих темных бронескафандрах они были подобны движущимся теням среди множества других теней.

Показался мерсейский купол — синяя полусфера, окрасившаяся в пурпурные тона при царившем освещении и приютившаяся в неглубоком, широком кратере. На высотках вокруг кратера были установлены генераторы антиполя для создания силового навеса от метеоритного дождя. На короткое время его отключили, чтобы дать сесть Свантозику — его приземистый черный флиттер сел у крутого откоса в двух километрах от купола. Небольшой быстроходный боевой корабль, чисто мерсейский — еще одно последнее доказательство, — рассчитанный душ на двадцать, стоял рядом с куполом. Носовое орудие корабля было нацелено на корабль ардазирхо. Обычная предосторожность, ведь других средств защиты не было. А чего мерсейцам здесь бояться?

Флэцдри присел на корточки и настроил свою радиостанцию. Радиус действия радиостанции Свантозика был достаточен для того, чтобы и он смог слышать переговоры между кораблем и куполом. «…Нет, милорды, я прибыл сюда не по собственной инициативе. Я счел, что положение на Виксене не терпит промедления, и решил, что необходимо немедленно поставить вас об этом в известность, а не терять время на полеты на Ардазир…» Так, просто лепет, обман наобум, чтобы выиграть время и дать Флэндри напасть.

Флэндри устроил перекличку своей команды, они по очереди дали знак, что здесь и слышат его, и он повел всех вперед. Силовое защитное поле не доходило до земли, и они, проскочив под ним, поползли к куполу. Неровная, закрытая плотными тенями скалистая поверхность служила отличнейшим прикрытием.

План Флэцдри был прост: он прокрадется прямо к куполу и бросит в него взрывное устройство небольшой мощности. Воздух вырвется наружу, мерсейцы погибнут, и он сможет потом на досуге изучать их документы. При таком малочисленном отряде и спешке он не мог позволить себе роскошь рыцарского поведения.

«…таким образом, вы видите, милорды, мне стало ясно, что терране…»

«Всем надеть скафандры! Мы подвергаемся нападению!»

Громкий звук отозвался в наушниках Флэндри — на мерсейском языке, но кричал явно не мерсеец, судя по голосу. Невероятно, но каким-то образом они обнаружили его приближение.

«Ардазирхо против нас! Уничтожить их!»

Флэцдри пустился бегом к куполу, а в следующее мгновение земля закачалась под ногами. Несмотря на всю защиту, которую давал скафандр, он почувствовал удар в солнечное сплетение. Ему показалось, будто и с закрытыми глазами, прикрыв их рукой, он все равно увидел мгновенную термоядерную вспышку.

Ударной волны не последовало — из-за отсутствия атмосферы, и выстрелом только стерло с поверхности корабль Свантозика. Распыленный металл взвился в вихре, сгустился и стальным крошевом обрушился на астероид, который вздрогнул и замер. Флэндри прыгнул вперед. В горле у него застрял сухой комок. Он понимал, испытывая при этом легкое чувство вины, что больше скорбит по Свантозику из Джанир Йа, чем по двум людям.

«…атакующие примерно в 60 градусах севернее точки восхода солнца, в 300 метрах от купола…»

Орудийная башня мерсейского корабля развернулась в его сторону. Уже мчался во весь опор донарриец, и облаченный в защитный скафандр человек на его спине, крепко вцепившись в орудие, готовился к выстрелу. И когда орудие противника нашло себе цель, заговорила атомная гаубица.

На этот раз взрыв был не таким сильным, но солнце померкло В этом безмолвном голубовато-белом адском сиянии. Верхняя половина корабля взметнулась огненным облаком, обратилась в шар, сначала белый, потом лиловый и, наконец, розовато-красный, который затем расползся и пропал в небе туманности.

Корма корабля покачалась из стороны в сторону, обрубок заливало расплавленной сталью, затем он медленно накренился, ударился о дно кратера и покатился, сотрясая почву, к скалам, ударился о них, покачался и замер.

Когда Флэндри открыл глаза, снова лился холодный тусклый свет.

— В атаку! — закричал он во все горло.

Донарриец вприпрыжку несся назад. Горзуни, присев на корточки, в считанные секунды собрали пусковую установку и нацелили ракету с химическим зарядом на купол.

— Огонь! — крикнул Флэндри, и команда эхом отозвалась у него в скафандре, заглушая космические шумы и гул.

Полыхнул огонь в точке попадания ракеты и повалил дым — в куполе зияла дыра, из которой вырывался воздух, и содержащаяся в нем вода замерзала и тонким слоем тумана повисала над кратером. Очень медленно при притяжении на астероиде он стал оседать, так что, когда команда бросилась в атаку, каждого окружала легкая дымка.

Мерсейцы выскочили из купола. Их было около двух десятков, как показалось Флэндри, тех, кто успел после предупреждения натянуть на себя скафандр. Мерсейцы, большие и черные, с сочлененными пластинами на хвостах, неслись, пригибаясь к земле, яростно топая на ходу. Под безликими скафандрами, должно быть, разверстые в реве тяжелые пасти — их хриплые крики гремели в его шлемофоне.

Он бегом бросился вперед, разрывы выпущенных противником зарядов накрыли его светящейся простыней, и, несмотря на всю защиту, которую давал ему скафандр, он чувствовал жар этого сияния и нервная дрожь охватила его. И тут он выскочил на линию обороны мерсейцев.

И оказался один на один с похожим на динозавра существом. Пламя из бластера мерсейца, сведенное в тонкий луч, въелось в кирасу Флэцдри, который выстрелил из своего энергетического пистолета и попал прямо в оружие противника. Мерсеец заревел и попытался прикрыть свое оружие бронированной перчаткой. Но Флэндри продолжал держать луч, и боевая перчатка засияла ярким светом. Мерсеец выпустил из рук бластер, вскричав от боли, резко, при такой-то силе тяжести, прыгнул вперед, развернулся и рубанул хвостом.

Удар свалил Флэндри с ног, его протащило по земле, и он с такой силой ударился о купол, что его оглушило, и он бессильно замер. Мерсеец подался к нему, потянулся могучими руками за оружием терраннна, и Флэндри пустил в ход прием дзюдо: он с силой ударил запястьем руки между большим и указательным пальцами мерсейца, а другой рукой все тыкал пистолетом в мерсейца, пока ему не удалось попасть в смотровую щель, и тогда он нажал на спусковой крючок. Мерсеец подался назад, Флэндри вслед за ним, вплотную, не давая обезумевшему противнику высвободиться. Секунда, две, три, четыре — и наконец луч его пистолета прорезал суперстекло. Отвратительно медленно мерсеец упал.

В горле у Флэндри ужасно першило. Он вгляделся в длинные красные полосы дымки, пытаясь понять, что происходит. Его люди все еще были в меньшинстве, но разрыв этот быстро сокращался. Донарриец с силой сшибал мерсейцев с ног, швырял их о скалы, тряс и молотил их с такой силой, что они погибали просто от сотрясения мозга. Стоя плечом к плечу, горзуни палили из бластеров всеми своими руками, так что никакой металл не мог выдержать такого концентрированного огня. Шотлан нечеловечески быстро прыгал, и его всесокрушающий лом летал по воздуху подобно боевому топору — удар, еще удар по уязвимым сочленениям, молотить до тех пор, пока что-нибудь не поддастся и воздух не вырвется из скафандра. А терране работали как заводные, мрачно поливая все из бластеров и пулевых ружей, меча гранаты и вырывая оружие из рук мерсейцев приемами каратэ. На земле лежали тела двух убитых человек. Еще одного с силой ударило о купол, и Флэндри услышал в шлемофон, как тот закричал от боли. Но куда больше по кратеру было разбросано вражеских трупов. Терране побеждали Несмотря ни на что, они побеждали. Но…

Флэндри обежал взглядом все вокруг. Кто-то невесть как вдруг понял, что отряд опытных космических бойцов продвигается под превосходным прикрытием к куполу. Флэцдри не знал такого способа, чтобы узнать об этом без помощи приборов, а он их не обнаружил. Разве что…

Конечно же. Он увидел, как кто-то высокий и худощавый взбирается по склону. На короткое время он вырисовался на фоне кровавого солнца, а затем пропал из виду.

Так, значит, Айхарайх сидел в куполе.

Никого из людей ему из боя брать нельзя, даже если бы это было возможно, и Флэндри помчался за Айхарайхом сам.

В три прыжка он выскочил на кромку кратера, и его взору открылось нагромождение черных валунов. Не было заметно никакого движения, но в этой Стране Теней невооруженным глазом на расстоянии трудно было хоть что-то разглядеть. Однако он знал, в какую сторону направился Айхарайх — сейчас был только один путь выбраться из туманности, а нужную ему информацию херейонит добыл из людских голов.

И Флэндри пустился в путь. Прыжок, но не высоко, а то неизвестно, опустишься ли вообще, прыгать надо в длину и низко над поверхностью — и черный железный мир летит под тобой, а антрацитовое солнце снова заходит, и мир погружается во мрак безмолвия, смерти, неприкаянности. Умрешь здесь, и твое тело будет погребено под низвергающимся материком, частицы твоего существа навечно будут заточены в ядре какой-нибудь планеты.

Вспыхнул луч, резанул по его скафандру, и, еще не успев сообразить, он упал на землю. Флэндри лежал в небольшом, укрытом тенью кратере и вглядывался в непроглядную тьму на поверхности гигантского метеорита; и солнце было где-то сзади. И вот на этом склоне…

«Ты можешь идти быстрее меня, — пришли к нему слова Айхарайха. — Ты мог бы добраться до своего корабля и предупредить своего подчиненного. А я, конечно, смогу попасть на корабль только хитростью. Он услышит, как я говорю по радио твоим голосом о том, что известно только вам двоим, а увидит меня, лишь впустив меня в корабль, и это будет слишком поздно для него. Но сначала я должен дать завершение твоей жизни, капитан Флэндри».

Человек еще крепче вжался в темноту и почувствовал, как почти абсолютный холод породы пробивается сквозь скафандр и бежит по коже.

— Ты уже не раз пытался сделать это, — ответил Флэндри.

— Да, я действительно думал, что тем вечером в «Хрустальной Луне» я попрощался с тобой навсегда. — Смешок Айхарайха прозвучал чистой музыкой. — Мне представлялось, что тебя, по всей вероятности, пошлют на Юпитер — я тщательно изучил мысли адмирала Фенросса, — а Хорксу были даны указания погубить ближайшего посланца с Терры. Но на празднество я пришел в большей степени потому, что я сентиментален, а ведь ты был украшением моей действительности, и я не мог отказать себе в удовольствии в последний раз переговорить с тобой…

— Друг мой, — проскрипел в ответ Флэндри, — ты сентиментален как глыба замерзшего гелия. Ты просто хотел известить нас о своем присутствии. Ты заранее знал, что твое присутствие встревожит нас настолько, что мы сосредоточим все свое внимание на Сираксе, куда, как ты намекнул, ты вроде бы собирался отправиться, оставшееся — на Имире, куда оно было направлено твоей превосходной отвлекающей операцией. Ты заставил наших людей из разведки крутиться вокруг Юпитера, мчаться в звездное скопление Сиракс в лихорадочных поисках дел рук твоих, и все для того, чтобы без помех манипулировать Ардазиром.

— Моему эгоизму очень будет не хватать тебя, — холодно проговорил Айхарайх. — В этот век упадка только ты можешь в полной мере оценить мои усилия или по-умному осудить их, если я провалюсь. На этот раз никак нельзя было предвидеть, что ты выживешь на Юпитере. Последовавшее за этим твое назначение на Виксен, естественно, обернулось для нас катастрофой, но… — Пробудился философ, и Флэндри ясно представил себе, как затуманились красненькие глазки Айхарайха видением тех беспредельных далей, которые людям и представить себе невозможно. — Нет в этом бесспорности. Жизнь во всей своей совокупности все время не дается нам, ускользает, и в этой таинственности покоится сама ее суть. Как мне жалко бессмертного Бога!

Флэндри выскочил из кратера.

Оружие Айхарайха полыхнуло огнем, но луч, рассыпавшись искрами, отразился от брони. Поддался рефлексу — совершил промах. Теперь Флэндри знал, где Айхарайх, херейониту некуда было деваться. Как приятно сознавать в этой мясорубке миров, что противник, который видел на двадцать лет вперед и управлял, словно невидимый рок, целыми народами, тоже иногда делает ошибки.

Флэндри прыгнул и обрушился на Айхарайха.

В упор полыхнул заряд из бластера. Флэндри рубанул ребром ладони по запястью Айхарайха, и хотя оно не треснуло — защитил скафандр, — зато оружие полетело в темноту. Флэндри схватился за свой пистолет, но Айхарайх разгадал его намерение и бросился в рукопашную схватку. Заходящее солнце поливало его своим зловещим светом, и в этом свете Айхарайх видел лучше, чем Флэцдри, а через несколько секунд, когда наступит мрак, человек и вовсе ослепнет, а херейонит сможет одержать верх.

Айхарайх поставил человеку подножку и толкнул его. Флэндри повалился на землю, а его противник подался назад, но Флэндри падал довольно медленно и успел схватить Айхарайха за пояс, и они вместе покатились по склону. В шлемофоне слышалось свистящее дыхание Айхарайха — соколиный свист. Даже в своем громоздком скафандре он казался каким-то текучим, только с трудом его можно было удержать руками.

Они упали на дно кратера. Флэндри обхватил ногами ноги Айхарайха, изловчившись, оказался на спине противника, схватил его руки, просунул одну руку под скафандром — задушить, конечно, не мог, но мог не дать ему двигаться, обеими руками ухватился за запястье одной из рук Айхарайха — и с силой дернул.

В шлемофоне раздалась трель, и сопротивление прекратилось. Флэндри лежал на противнике и ловил воздух ртом. Солнце село, и темнота сомкнулась вокруг них.

— Боюсь, ты сломал мне локтевой сустав, — сказал Айхарайх. — Я вынужден признать себя побежденным.

— Извини, — сказал Флэндри, и он сказал это совершенно искренне. — Я не хотел.

— В конце концов, — вздохнул Айхарайх, и такой душевной усталости еще никогда не доводилось слышать Флэндри, — я проиграл не лучшему уму, и не в высшем суде, а в результате того низменного факта, что твоя планета крупнее моей, а потому и мускулы у тебя покрепче. Нелегко будет ввести это в гармоничную действительность.

Флэндри достал из кобуры свой бластер и принялся сваривать вместе рукава их скафандров. Сломана рука или нет, он не собирается рисковать. Не очень-то хорошо, что этот великий недремлющий ум какое-то время, необходимое для того, чтобы добраться до корабля, будет в непосредственной близости от его мозга.

Айхарайх заговорил снова легко, словно забавляясь:

— Я тут кое о чем вспомнил, что придется вам по душе. Так вот, поскольку вы все равно вычитаете это в наших бумагах, скажу тебе сейчас же, что правители урдаху прибудут сюда на встречу через пять земных суток.

Флэндри весь напрягся, проникшись гордостью за самого себя. Один выстрел из пушки — и Ардазир обезглавлен!

Постепенно напряжение и горделивость пропали. Он наконец надежно прикрепил к себе пленника, и они помогли друг другу встать.

— Пойдем, — сказал терранин, — мне еще работать надо.

Глава 18

Черулия не лежит на пути из звездного скопления Сиракс в Солнечную систему, но Флэндри возвращался на родную планету через нее. Он сам толком не знал, почему он так решил, и, по правде говоря, делал это без особого желания.

Он приземлился в главном космическом порту Виксена.

— Чайвз, сдается мне, что долго я не задержусь, — сказал он. — Так что займись пиццей.

Упругой походкой он сошел по трапу, в круговерти золотого и алого прошел санитарный кордон и взял аэротакси до Гарта.

В мирном городе царило лето. Сейчас, в период апострона, когда атмосфера поглощала ультрафиолетовые лучи, солнце Виксена вполне могло сойти и за терранское, вот только было оно поменьше, поярче, но такое же ласковое на голубом небе, в выси которого плыли белые облака. Зелень полей протянулась до самой Пустыни, мерцала на солнце река, где-то на краю света мечтательно парили снежные вершины Кряжа.

Флэндри отыскал нужный адрес в будке телесвязи, но не стал звонком предупреждать о своем приходе, а пошел по оживленным улицам к маленькому домику, над заросшими виноградом стенами которого золотилась островерхая крыша.

Дверь ему открыла Кит и долго стояла, замерев, пока наконец не проронила:

— А я уж было испугалась, что ты погиб.

— Пару раз был близок к тому, — смутившись сказал Флэндри. Она схватила его за рукав трепещущими руками.

— Нет, — сказала она, — тебя-я-я, такого живучего, никогда не убьют. Ой, дорогой, заходи же! — Она прикрыла за ним дверь.

Он прошел за ней в гостиную, сел. Над кустами роз сквозь забранное решетками окно лилось солнце, и синие тени ложились на уютную, заботливо подобранную обстановку. Ему было приятно смотреть, как девушка набирает номер пневмодоставки, чтобы заказать напитки, как она щебечет с отчаянным весельем.

— Мог бы и написать, — сказала она, широко улыбаясь, чтобы он не подумал, будто ему выговаривают. — Когда ардазирхо убрались с Виксена, мы здесь быстро все наладили, так что уж через несколько часов пневмопочта вовсю работала.

— Занят был, — сказал он.

— А теперь свободен? — Она протянула ему виски, сама села напротив, поставив бокал себе на обнаженную загорелую коленку.

— Похоже, что так. — Флэндри достал сигарету. — До новой заварушки.

— Я так и не поняла, что произошло на самом деле, — сказала Кит. — Все темнят.

— В таких делах обычно темнят, — сказал Флэндри, обрадовавшись, что можно поговорить о чем-то не личном. — Поскольку имперские власти умаляли степень опасности в сознании людей, то им едва ли пристало сообщать о славной победе во всех подробностях. А все было очень просто. Стоило нам только покончить с верхушкой ардазирхо там, в туманности, как у них на планете начался сплошной развал. Бывшие в то время на Виксене силы пошли на подмогу родной планете, так как мятежи полыхали по всей их крохотной империи. Следом за ними пошел и Уолтон. Он не искал решительного сражения, так как флот у него был послабее, чем у противника, но он все время висел над ними потенциальной угрозой, а в это время наши подразделения по психологической обработке населения раскалывали Ардазир. Еще одной причиной, почему так старательно избегали открытого столкновения, было то, что нам хотелось заполучить их прекрасный флот. Когда они наконец образовали на своей планете слабо скрепленную федерацию равноправных орбехов, кланов, племен и всего такого прочего, они уже вполне созрели для того, чтобы признать превосходство Терры — Паке Террана призван был защищать их друг от друга!

— Как все просто! — бросила на него Кит хмурый взгляд из-под прекрасных волос. — За все, что они у нас тут натворили, они не заплатили и тысячной доли. Не о том речь, будто репарациями можно вернуть наших убитых, но… Их так и не обложили данью?

— Ну, они уже сполна искупили свою вину, — мрачно сказал Флэндри и посмотрел сквозь окутавшую его пелену дыма на розы, покачивающиеся под теплым летним ветерком. — Они десятикратно заплатили за все, что наделали на Виксене — кровью, сталью, жизнями своими. Они сражались, как никто, не за свое дело. Мы разбрасывались ими направо и налево, так что домой вернулся едва ли один корабль из дюжины. И все же эти несчастные и гордые дьяволы считают, что одержали победу.

— Как? Ты хочешь сказать…

— Вот именно. Мы присоединили их флот к нашему в скоплении Сиракс, и они были авангардом в наступлении. Видишь ли, все по правилам. Формально-юридически Терра не предприняла развернутого наступления на мерсейские базы. Это сделал Ардазир, зависящий от нас в рамках конфедеративных отношений! Но наш флот шел следом за их флотом. Мерсейцы дали деру, начались переговоры, и Сиракс теперь наш. — Флэндри пожал плечами. — Мерсейя может это пережить, так как Терра обязалась не использовать это звездное скопление в качестве базы для своего дальнейшего продвижения. Там будет проходить один из оборонительных рубежей. У нас не хватает смелости поступать по уму, так что теперь будем сохранять мир — и черт с ними, с нашими внуками. — Он курил частыми, сильными затяжками. — Одним из условий был обмен пленными. Всеми пленными, мерсейцы так и настаивали — всеми. Проще говоря, если они не получат назад Айхарайха, то не уйдут из Сиракса. Они его получили.

В ее широко раскрытых глазах читался вопрос.

— Ерунда все это, — насмешливо произнес Флэндри. — Так, пустячок. Я не считаю, что зря поработал. Я помог положить конец войне с Ардазиром и вывести из тупика вопрос о Сираксе. И Айхарайха для торга представил лично я. Вроде большего и желать не приходится? — Он уткнулся лицом в ладонь. — О Боже, Кит, как я устал!

Она встала, подошла к нему, села на подлокотник кресла и положила ему руку на голову.

— Ты можешь остаться здесь и отдохнуть? — мягко спросила она.

Он посмотрел на нее и какое-то время, словно сам сомневаясь, молчал, а потом с сожалением наморщил нос:

— Извини, но я заскочил, только чтобы попрощаться.

— Как? — прошептала она с болью в голосе, словно он ранил ее. — Но, Доминик…

— Нет, — прервал он ее, покачав головой. — Ничего, девочка, не получится. Ты должна получить все сполна, иначе будет нечестно по отношению к тебе, а я не из тех, кто «раз и навсегда». Такие вот дела.

Он залпом выпил и встал. Сейчас, даже раньше намеченного часа, он уйдет, кляня себя за то, что вернулся сюда, не подумав, каково будет им обоим. Он приподнял ее голову за подбородок и, глядя в ее светло-карие глаза, улыбнулся.

— О твоих делах, Кит, — сказал он, — твои дети и дети твоих детей будут вспоминать с гордостью, но самое главное… Ведь мы позабавились, правда?

Он коснулся губами ее губ и почувствовал на них слезы. Он вышел из дома и, не оглядываясь, пошел прочь по улице.

Насмешливый внутренний голос напомнил ему о том, что он еще не рассчитался с Икаром дель Бруно за пари. А чего ради он должен отдавать? Вот вернется на Терру и пойдет на новую попытку. Будет хоть чем заняться.

ВОИНЫ НЕОТКУДА

(рассказ)

— Преступление, — сказал капитан Доминик Флэндри из службы разведки космофлота Империи, — целиком и полностью определяется масштабом. Если ты застрелишь своего соседа с целью завладеть его имуществом, то тебя назовут убийцей и вором и отправят на психокоррекцию, а затем на принудительные работы. Однако если ты решишь собрать банду здоровых парней, отправить на тот свет пару миллионов людей и захватить их планету, то тебя ждет титул великого завоевателя, героя Вселенной, не говоря уже о почетном месте в учебниках истории. Раньше или позже этот парадокс доходит до сознания народа и вызывает стремление к всеобщему миру. Это и называется упадком, особенно среди философов истории, которым никогда не приходилось воевать. Сейчас Империя находится на ранних стадиях упадка, когда жить, в общем-то, можно: мир и спокойствие царят в обществе, еще недостаточно прогнившем, чтобы ощущать надвигающийся хаос. Можно сказать, что Империя сейчас походит на банан, только-только начинающий покрываться коричневыми пятнышками.

Тюрьма за такие высказывания ему не грозила, так как он вел частную беседу, сидя на балконе своего загородного дома на южном континенте Варрака и наслаждаясь привычным поздним завтраком. Его ноги в цветастых пижамных брюках покоились на перилах. Поверх кофейной чашки он любовался открывавшимся между ступнями видом горного склона, ближе резко переходившего в зеленую, залитую солнцем степь. Свет ласкал тонкое, с правильными чертами лицо и стройное сильное тело, явно противоречащее образу и свидетельствовавшее о том, что его обладатель не принадлежит к типу мелкого аристократа пресыщенной империи. Но род его занятий — поддержание статус-кво в государстве, которому угрожало внутреннее разложение и внешняя агрессия, — требовал подтянутости.

Элла, его нынешняя возлюбленная, предложила ему сигарету, и он с удовольствием затянулся. Эту сногсшибательную блондинку он купил пару недель назад в единственном городе этой планеты, Форт-Лоуне. Судя по всему, она вела свое происхождение от первых поселенцев, полуаристократов, в свое время разорившихся и проданных за долги. Такие люди вызывали у него сочувствие, но с системой ничего не поделаешь; кроме того, у нее, вероятно, бывали хозяева и похуже.

Сделав очередной глоток кофе и пригладив усы, он уже открыл рот, чтобы продолжить разглагольствования. Его остановило извиняющееся покашливание слуги, единственного, кроме них, человека в доме. Стройный гуманоид с Шалму имел гладкую зеленую кожу, цепкий хвост и безупречные манеры. Флэндри окрестил его Чайвзом и обучил некоторым полезным вещам помимо ухода за своим парадным костюмом.

— Извините, сэр, адмирал Фенросс вызывает из города. Флэндри выругался и поднялся с места.

— Фенросс! Что ему тут делать, на этой планете? Скажи ему… а впрочем, это анатомически невозможно. — Он, нахмурившись, поплелся в кабинет. Между ним и начальником не было особенной любви, но Фенросс не стал бы беспокоить человека в отпуске, не будь это действительно срочно.

С экрана на него смотрело вытянутое, суровое лицо в темных очках. Из-под рыжих волос стекали капли пота.

— Наконец-то! Подключи устройство засекречивания, шифр 770. — Когда Флэндри настроился, адмирал резко сказал: — Отпуск отменяется. Приступай к делу немедленно, — и неожиданно добавил другим голосом: — Хотя Бог знает, удастся ли тебе что-нибудь изменить. Если нет, полетят наши головы.

Флэндри сделал глубокую затяжку:

— О чем идет речь, сэр?

— Разорение Форт-Лоуна было не просто набегом…

— Какое разорение?

— Ты не знаешь?

— Я неделю не включал телеком, сэр. Хотел отдохнуть. Фенросс что-то сердито пробормотал, а затем заговорил хриплым голосом:

— Значит, так: вчера налетела орда варваров, смела все оборонительные посты, приземлилась, и через три часа все было обчищено, а город пылал факелом. Захвачено также около тысячи граждан, в основном женщины. Грабителям удалось унести ноги, прежде чем ближайшая военная база успела получить сигнал тревоги. Откуда они и куда делись — сказать невозможно.

Флэндри еще раз откровенно выругался. Ситуация была ему знакома. Таврийский сектор Империи выполнял роль буферной зоны: по ту сторону простирались звездные дебри, кишащие ордами варваров, заполучивших космические корабли и атомные бластеры и использовавших их исключительно для разбоя. Набеги и карательные экспедиции были здесь обычным делом. Но нападение на Варрак! Это не укладывалось в голове.

— Но это не по нашей части, сэр, мы, конечно, можем выяснить, кто это сделал, — попытался возразить он. — Но боевыми действиями, как я понимаю, занимается флот. Зачем тогда дергать меня?

— Дело касается не только тебя, нам нужен каждый человек в этом секторе. Послушай, Флэндри, варвары прихватили с собой ее высочество, леди Меган с Луны, наследную принцессу и любимую внучку императора!

— Хм-м… вот как… — На лице Флэндри не дрогнул ни один мускул, но внутри все сжалось и похолодело. — Понял… Что о них известно?

— Немного. Одному офицеру удалось спрятаться в развалинах и заснять стереофильм — всего на несколько минут. Это может дать нам зацепку; не исключено, что ксенологическому отделу удастся по нему идентифицировать налетчиков. Но в любом случае… — Фенросс замялся, ему явно трудно дались следующие слова, — ты нам нужен.

— Похоже на то, дорогой шеф, — от излишней скромности Флэндри никогда не страдал. — Ладно, я сейчас прилечу. Пока. — Прервав связь, он вернулся на балкон. Чайвз убирал посуду после завтрака, а Элла курила в кресле. — Прощайте, дети мои. Я вас покидаю.

Девушка пристально посмотрела на него своими серебристо-голубыми глазами.

— Что случилось, Ник? — тихо спросила она. Флэндри поморщился:

— Точно не знаю, но кажется, меня только что приговорили к смерти.

Картина была адская.

На фоне падающих и пылающих развалин бесновались вооруженные варвары: дюжие гиганты в шлемах и латах, некоторые с архаичными мечами. В кадре появился помост, на котором сбилась в кучу дюжина молодых женщин, лишенных как одежды, так и надежды, их дикий ужас отступал перед отчаянием. Нескольких из них унесли к дискообразному кораблю, в то время как оставшиеся жались друг к другу, окруженные ордами дикарей. Их продавали. Крупные драгоценные камни, серебро и золото, награбленные в городе, переходили к похожему на гнома безобразному существу, сидевшему на корточках. Взамен он передавал ухмыляющимся воинам приобретенный ими живой «товар».

Фильм кончился. Флэндри посмотрел сквозь разрушенные стены здания, в котором он находился, на дымившиеся останки Форт-Лоуна. Имперские десантники стояли на страже, работал пункт помощи пострадавшим, в небе висел тяжелый штурмовик — но все это безнадежно запоздало.

— Ну, — резко спросил Фенросс, — что ты об этом думаешь?

Флэндри стал увеличивать изображение, пока одна из казавшихся объемными фигур не выросла перед ним до гигантских размеров.

— Определенно, это люди, — произнес он. — За исключением той карликовой твари, я бы всех их отнес к человеческой расе.

— Конечно! Это я и сам знаю, идиот. Должно быть, они потомки ранних колонистов, затерявшихся где-то здесь и вернувшихся на стадию варварства. Такие случаи уже бывали. Но откуда именно? Может, их планета вообще не зарегистрирована?

— Корабль у них странной конструкции. По-моему, в мерсейской гегемонии еще строят нечто подобное, но от варваров, обычно имитирующих наши модели, этого трудно ожидать.

Фенросс судорожно сглотнул и крепко стиснул пальцами край стола.

— Если за этим стоят мерсейцы… Флэндри показал на карлика.

— Высокие, смуглые и красивые — о происхождении этих можно строить правдоподобные гипотезы. Не знаю, нужно покопаться в банках данных. Но должен сказать, что этот набег проходил довольно необычно. Варрак отстоит от границы на несколько световых лет. Существует множество соблазнительных мест гораздо ближе к внешнему космосу. Кроме того, налетчики прекрасно знали, куца именно нужно стрелять, чтобы обезвредить все средства обороны. И самое главное, конечно, то, что случилось с принцессой. Очень похоже, что им помогал кто-то изнутри, не правда ли?

— Я тоже об этом подумал. Сейчас всех оставшихся в живых из местного гарнизона гипнопробируют, но пока никаких сведений получить не удалось.

— Сомневаюсь, что удастся. Наш противник слишком искусен, чтобы оставлять такие улики. Если у него и были сообщники в форте, то они умчались вместе с налетчиками и оказались в разряде пропавших без вести. А что конкретно произошло с ее высочеством?

У Фенросса вырвался стон.

— Она совершала поездку по пограничным секторам. Эти болваны там, на Терре, должны были подумать, прежде чем ее устраивать! Или же они ничего не могли поделать с имперскими капризами. Леди Метан вертит императором, как хочет. Как бы то ни было, она отправилась инкогнито, конечно, под охраной отряда службы безопасности. Но налетчики просто снесли стены здания, в котором она находилась, перестреляли всю охрану и похитили ее саму вместе со слугами.

— Это тоже, — сказал Флэндри, — свидетельствует о том, что действовали по наводке. Зачем еще им нападать на Варрак, если не для того, чтобы захватить принцессу? Грабеж служил лишь для отвода глаз. Они точно знали, где она поселилась, — он достал сигарету и нервно затянулся. — Какие цели они, по-вашему, преследуют? Выкуп?

— Молю Бога, чтобы дело было только в деньгах. Но боюсь, что… Эти варварские короли отнюдь не глупцы. Боюсь, что в качестве выкупа они потребуют чрезвычайно болезненных для нас военных и политических уступок. Особенно если налетчики, как ты предполагаешь, являются мерсейскими агентами. Император отдаст им все, что бы они ни потребовали. — Фенросс опустил голову на сжатые кулаки. — Для Терры это может оказаться началом конца.

— Я полагаю, что его величеству еще не сообщили?

— Конечно, нет! Я его знаю. Первым делом он казнит всех, кто так или иначе несет за это ответственность. Что, как тебе известно, касается и нас с тобой. Я думаю, мы сможем придерживать информацию пару недель, может быть месяц, но не дольше, это уж точно. Если к этому времени мы ее не вернем… — Фенросс резко провел пальцем по горлу.

Флэндри нахмурился. Ему совсем не хотелось расставаться с жизнью.

— Что вы предпринимаете? — спросил он.

— Поднимаю по тревоге всех наших агентов. Будем прочесывать внешний космос. Наводним всю проклятую Мерсейскую империю шпионами. Но… боюсь, у нас мало времени. Космос слишком необъятен… — Фенросс бросил гневный взгляд на своего подчиненного; — Ладно, чего расселся! За дело!

— Не вижу смысла в том, чтобы дублировать чью-то работу, дорогой сэр, — произнес Флэндри с тщательно дозированной дерзостью. — У меня есть некоторые собственные идеи, если только вы позволите мне действовать самостоятельно. Мне нужен доступ ко всем файлам, включая самые секретные.

— Действуй, — проворчал Фенросс. — Живи, пока дают. Флэндри поднялся.

— Мой мозг работает лучше, когда есть надежда на небольшое вознаграждение, — ненавязчиво заметил он.

Начинать работу можно было и в загородном доме. По засекреченному каналу из центральных файлов телексы поступали прямо туда. Терминал в режиме «секретная информация» фиксировал все входящие сообщения на специальной пленке, полностью самоуничтожавшейся через час. Флэндри сидел в халате и тапочках, перерывая горы информации, в которой кое-что стоило целой империи и было добыто ценой чьих-то жизней. Разведка для того и существует, чтобы располагать полными сведениями обо всем, что творится в доступных областях Галактики. Чайвз обеспечивал его кофе и сигаретами.

Под утро к нему сзади подкралась Элла.

— Ты когда-нибудь собираешься ложиться, Ник? — спросила она, положив руку ему на голову.

— Некогда, — проворчал он. — Кажется, я напал на след. И если моя догадка верна, времени у нас в обрез; двух недель, на которые рассчитывает обожаемый Фенросс, чтоб он провалился, у нас не будет. Наш противник позаботится о том, чтобы его августейшее высочество узнал эту новость гораздо раньше.

Она кивнула, тряхнув длинными золотистыми волосами, и села у его ног. Медленно вставало солнце.

— Клянусь звездами, планетами и маленькими розовыми астероидами, — наконец пробормотал Флэндри, — похоже, нашел. Электронная система перекрестной регистрации все-таки отличное изобретение.

Она внимательно смотрела на него, не говоря ни слова. Он Потер рукой подбородок, чувствуя, как отросшая щетина царапает ладонь.

— Но что мне делать с этой находкой, не знаю. Это все равно что засунуть голову в пасть льва…

Он беспокойно зашагал по комнате.

— Чайвз весьма полезный малый, когда нужно управляться с оружием или набором отмычек, — сказал он, — но мне нужен кто-то еще.

— Могу я чем-то помочь, Ник? — спросила Элла. — Мне бы очень хотелось. Ты так хорошо ко мне относишься.

Его взгляд остановился на ней: высокая, гибкая, стройная, сохранившая что-то от силы первопроходцев, отвоевавших у джунглей этот мир…

— Элла, — поинтересовался он вдруг, — ты умеешь стрелять?

— Я когда-то охотилась в горах на фераззов, — сказала она.

— Послушай, что ты скажешь, если я дам тебе вольную? Да в придачу разыщу остальную твою семью и выкуплю их вместе с земельной собственностью. Премии на это хватит, даже для следующей игры в покер кое-что останется.

У нее в глазах неожиданно заблестели слезы.

— У меня нет слов, — только и смогла выговорить она.

— Но ты готова пойти на риск, готова к смерти, пыткам, унижениям — всем возможным карам, к которым может прибегнуть всесильный извращенный ум в случае нашего провала? Сейчас ты не в самом плохом положении. Готова ли ты поставить все на кон?

— Конечно, — тихо произнесла она, вставая.

Он засмеялся и шлепнул ее не совсем по-братски.

— Ладно! Можешь пока зайти в тир и подтвердить свою квалификацию в стрельбе, пока Чайвз собирает вещи.

На частном катере Флэндри до Во было три дня лету. Еще раз продумав все, что предстояло сделать, он позволил себе провести остаток времени, развлекая себя и своих спутников. Другого случая могло не представиться.

Во был заселен в первые годы космической экспансии Империи и в итоге стал процветающей планетой, лучшего места для столицы сектора Тельца и для резиденции его наместника было не найти. Он был похож на Терру — не такой величественный, но более суетливый и деловитый. Да и весь сектор представлял собой империю в рамках Империи, могущественное межзвездное государство, чей правитель занимал одно из самых высоких мест в имперской иерархии.

Флэндри оставил Чайвза на корабле в главном космопорте, дав солидную взятку начальнику охраны за невнимание к тому факту, что его летательное средство имело на борту гораздо больше вооружения, чем подобало гражданскому космоплану. Вместе с Эллой они поймали таксоплан до центра города и сняли особняк на крыше одного из лучших отелей. Флэндри никогда не ограничивал себя, имея в кармане казенные деньги, однако на этот раз дом на крыше был выбран по практическим соображениям. На крышу можно посадить космоплан, если потребуется быстро уносить ноги.

В тот же вечер он связался с дворцом герцога и имел разговор с главным секретарем по социальным вопросам.

— Капитан Доминик Флэндри из службы разведки его величества, — важно представился он перед появившимся на экране женоподобным лицом. — Я бы хотел получить аудиенцию у его светлости. Нужно обсудить одно дело.

— Очень жаль, сэр, но боюсь, что…

Под боком у секретаря запищал телеком.

— Прошу прощения, — он заговорил в сторону и обратно повернулся уже с подобострастным выражением лица. — Конечно, сэр. Его светлость будет рад видеть вас завтра в четырнадцать ноль-ноль.

— Отлично, — сказал Флэндри. — С меня леденец, юноша. — Он отключился и рассмеялся при виде изумленного лица Эллы.

— Все решилось само собой, — объяснил он ей. — Кто-то наблюдал за секретарем и, когда всплыло мое имя, дал ему недвусмысленно понять, что мое присутствие во дворце совершенно необходимо — или, по крайней мере, что приглашение на какое-то время усыпит мои подозрения.

В сиянии единственной большой луны Во даже без света было видно, как она кусает губы.

— Не нравится мне это, — сказала Элла.

— Это отлично подтверждает мои предположения. Послушай, — Флэндри уже десятки раз анализировал ситуацию, но ему нравилось себя слушать. — Служба разведки — чрезвычайно эффективное орудие, если направить его в нужную сторону. В данном случае похищение было спланировано так, чтобы Фенросс бросился искать в сотнях разных направлений, причем ни одно из них не является верным. Он взялся за безнадежную работу — прочесать миллион варварских звезд и враждебную империю Мерсейи. Я же, со своей извращенной подозрительностью, представил, что на нашей собственной территории имеются элементы, не отказавшиеся бы пригласить к себе в гости любимую внучку императора.

Тот космический корабль чудной конструкции явно должен был намекать на империю Мерсейи, но мне эта версия показалась не очень-то убедительной. Мерсейя слишком далеко отсюда, чтобы варвары из внешнего космоса подражали им; а если нападение было их собственных рук делом, то зачем так откровенно себя выдавать? К тому же обычные дикари-мародеры никогда бы не заявились на Варрак, не говоря уже о том, что у них не могло быть такой точной информации. Даже в Мерсейе вряд ли знали о путешествии принцессы. Конечно, это были вполне натуральные пришельцы — но кто их нанял и кто осуществлял общее руководство?

К догадке меня подтолкнула та карликовая тварь. Этот тип явно имел определенную власть, иначе кто бы стал отдавать ему добычу в обмен на девушек — налетчики бы сами их прекрасно поделили. В архиве не оказалось информации о расе, имеющей такие внешние данные, но зато я обнаружил подобных пришельцев при дворе его светлости герцога Альфреда с Таврии, причем некоторые из них были привезены из весьма отдаленных районов, куда редко забираются корабли людей.

Так что все выглядит вполне логично. В ближайшее время какой-нибудь варварский король потребует солидный кусок этого сектора в качестве выкупа за Меган. Тогда ее, вероятно, вернут, стерев из памяти все воспоминания, а может быть, так и не вернут. Самое главное, что король получит требуемую территорию. Император решит, что мы сможем впоследствии отвоевать ее назад, но король окажется марионеткой Альфреда, и именно армия Альфреда возьмет на себя тяжесть войны. Герцог, притворявшийся все это время нашим союзником, позаботится об отражении атаки, да еще и отвоюет в придачу оставшуюся часть Таврии. Тогда он сможет стать единовластным правителем, а может, заключит договор с какой-нибудь враждебной империей вроде Мерсейи. Так или иначе мы потеряем один из наших ключевых форпостов. По крайней мере, — закончил Флэндри, — так бы повел это дело я.

Элла задрожала, и в глазах ее появилась тревога.

— Война, — прошептала она, — убийства, поджоги, грабеж, обращение в рабство — нет!

— Мы здесь для того, чтобы этому помешать, — сказал Флэндри. — Пока что я не могу поделиться своими подозрениями с Фенроссом; даже если он поверит мне, что очень сомнительно, таврийский отдел службы разведки, вероятно, полон агентов Альфреда. Ему обо всем доложат, и он примет меры, чтобы остановить нас. Не исключено, что всех нас арестуют по обвинению в измене. Теперь я, должно быть, встревожил Альфреда, явившись сюда. Ему захочется узнать, действительно ли я напал на его след…

Что-то на секунду заслонило лунный свет, и по полу промелькнула тень. Флэндри осторожно выглянул в окно. Далеко внизу ночной город сверкал миллионами разноцветных огней, поднимавшихся к огромному, похожему на крепость замку на холме. Но на крышу отеля приземлялся флиттер.

— Быстро сработали, — процедил Флэндри сквозь зубы, расчехляя бластер. — Я думал, герцог дождется встречи со мной, но, по всей видимости, ему невтерпеж.

Элла сжимала в руках многозарядную винтовку. В темной комнате луч лунного света превращал ее лицо в призрачную белую маску.

— Может быть, у них нет плохих намерений, — сказала она.

— В таком случае они бы не приземлились здесь без разрешения. — Флэцдри увидел, как полдюжины темных фигур спрыгнули на крышу и направились к дому. При свете луны сверкнул металл. — Местные головорезы, надо полагать, нанятые, чтобы схватить нас. Посмотрим, как у них это получится!

Его бластер грохнул, и разряд, пробив оконную раму, окутал одного из нападавших языками пламени. Остальные завопили и бросились врассыпную. Раздался выстрел из винтовки, кто-то, покатившись к краю крыши, свалился в жуткую пропасть. Град пуль осыпал стены дома.

— Будь это обычное бесхитростное ограбление, полиция бы уже налетела как коршун, — заметил Флэндри. — Но сегодня ночью им посоветовали сюда не соваться. — Он повел носом. — Усыпляющий газ! Надень маску!

Бой продолжался всего несколько минут. Двое нападавших зашли с задней стороны дома, взорвали дверь гранатой и ворвались в гостиную. Элла аккуратно уложила их, в то время как Флэндри вел огонь из окна. Наступила тишина.

— Вот и все, — глухо сказал Флэндри из-под маски. — Грубо сработано. Дружище Альфред будет вне себя от злости. Ладно, мы дадим ему время придумать что-нибудь по-настоящему коварное, — он подошел к местному монитору и нажал кнопку. — Полагаю, что менеджеру сегодня тоже посоветовали не соваться куда не следует… Алло, администрация? Боюсь, у нас здесь небольшой беспорядок, не могли бы вы прислать кого-нибудь сделать уборку?

Огромный аудиенц-зал стараниями предыдущих герцогов ломился от роскошных ковров и золотых украшений. У нынешнего хозяина руки не доходили убрать все это, но суровость его характера проявлялась в неуютной меблировке и молчаливом присутствии охранников, выстроившихся по обеим сторонам. Флэндри на мгновение стало не по себе, но он решительным шагом подошел к трону и церемонно поклонился. В цветастых одеждах и при мече, полагавшемся по этикету, он затмевал собой того, кто сидел перед ним.

Герцог Альфред был внушительным мужчиной средних лет, с брюшком, но и с железной твердостью на тяжелом, окаймленном седой бородой лице. Флэндри встречался с ним раньше мимоходом, и тот произвел на него впечатление опасного человека.

— Чувствуйте себя как дома, — произнес он. Доброжелательные слова никак не вязались с его голосом и каменным лицом. — Кто это с вами? — он кивком показал на Эллу, униженно съежившуюся на ковре.

— Небольшой подарок для вашей светлости, — сказал Флэндри. — Она доставит вам удовольствие. — В этом не было ничего подозрительного; при визите к вельможе полагалось преподносить дары, к тому же при входе их обоих просветили рентгеновскими лучами на предмет наличия оружия.

— Хм, — в оценивающем взгляде герцога промелькнула искорка интереса и любопытства. — Посмотри на меня, девка. — Элла робко подняла лицо. Актерских качеств, как Флэндри уже смог убедиться, ей было не занимать. — Хорошо. Отведите ее в гарем. — Гигантский четырехрукий горзунианский раб низко поклонился и увел ее.

— Ну, — сказал Альфред, — по какому поводу вы хотели меня видеть?

— Сущий пустяк, ваша светлость, но ваша информация может оказаться полезной для моей организации. Флэцдри начал вполне правдоподобный рассказ о преследовании мерсейских агентов, посланных провоцировать беспорядки в пограничных провинциях. При этом он ненавязчиво упомянул о произошедшем накануне нападении и выразил уверенность в том, что враг пронюхал о том, кто его преследует, и решил нанести упреждающий удар. Может быть, у герцога были какие-нибудь сведения об их деятельности? Пока что не было никаких признаков их активности в Таврии, но лишний раз убедиться никогда не мешает.

Нет, никто ничего не слышал. Если бы подобная информация дошла до герцога, он бы незамедлительно передал ее соответствующим службам. Сейчас, однако, у него много дел. Всего хорошего, капитан.

Флэндри направился к двери. Выходя из ворот замка, он почувствовал, как у него забегали мурашки по коже. Альфред так легко не отвяжется. Неизбежна очередная попытка захватить и гипнопробировать его с целью выяснить, нет ли у него каких-либо подозрений. И на этот раз герцог не доверит дело наемным головорезам.

Флэндри отправился в центр города, в местное отделение службы разведки, где для отвода глаз составил и отправил отчет о своей деятельности. Люди Альфреда потратят некоторое время на его проверку. Затем, не афишируя своих действий, он забрал из шкафа штатный маскировочный комплект и оружие.

В одиночестве ужиная в ресторане, он вертел в пальцах рюмку с ликером, со смутной тоской думая об Элле. Двое вошедших вскоре после него посетителей за соседним столиком тоже томились, но довольно неловко.

Флэндри незаметно рассмотрел их. Один был невысок, умное лицо, а другой — здоровенный громила. Похоже, один из придворных охранников, только без униформы по такому случаю. Незаменимый тип.

Флэндри встал и не спеша вышел на улицу. Шпики последовали за ним, затерявшись в толпе. Оторваться от них не составило бы для него особого труда, но это не входило в его планы. Наоборот, он сознательно вея игру в поддавки; усердные ребята, почему бы им не помочь. Он поймал таксоплан.

— Знаешь клевые места? — тупо улыбаясь, спросил он. — Ну, где музыка, девочки, в общем, на твой вкус, но не слишком дорого.

— Нет проблем, сэр. — Таксист осклабился и рванул к трущобам на окраине города. Они приземлились на площадку двадцать пятого этажа высотного здания, сверкавшего безвкусными зазывающими огнями. За ними спикировал другой таксоплан.

Флэндри посидел в баре, наслаждаясь смущением шпиков, а затем выбрал девочку, стройную, с вызывающе накрашенными губами. Она начала прижиматься к нему еще в коридоре. Открылась дверь, и они прошли внутрь.

— Прости, сестренка. — Флэндри достал свой станнер и выдал ей луч средней мощности. Отрубится на несколько часов. Уложив ее на кровать, он застыл в ожидании, держа оружие наготове.

Долго ждать не пришлось. Дверь открылась, и его преследователи показались на пороге. Подкупили или запугали хозяйку? Станнер Флэцдри повалил меньшего из них.

Громила же прыгнул на него как тигр — мастерский прием, и оружие с грохотом полетело к стене. Флэндри выставил вперед колено, но туша в бронежилете до боли придавила его сверху. Захват был практически мертвый. Флэндри выскользнул, использовав свой фирменный трюк, перекатился и нанес удар, вложив в него весь свой вес. Шпик обмяк.

Несколько секунд Флэндри колебался, отдуваясь и приходя в себя. Надежнее всего было бы пришить этих двоих, но… Он решил заморозить свои жертвы, от этого они не скоро очухаются. Затем он вылез через окно на аварийную площадку и вызвал по наручному радиотелефону таксоплан. Прибывший водитель встретился с дулом бластера.

— Нужно избавиться от трех любителей поспать, — весело заявил Флэндри. — Живее, дружище, а то к ним в компанию может попасть труп. Грузи их.

Они оставили город далеко позади и присмотрели для посадки лесистый район, где и приземлились. Флэндри оглушил и заморозил водителя, а затем сложил всех четверых рядышком под деревом. Напоследок он не удержался и, сложив каждому руки на груди, вставил в них белые цветочки.

Теперь за работу! Сняв с лежавших одежду, он достал из маскировочного набора компьютер с камерой, который детально зафиксировал внешность шпика. Покончив с этим, он побросал вещи в таксоплан и взлетел. Проснутся они не раньше завтрашнего дня, да еще пара дней у них уйдет на то, чтобы без денег и одежды добраться до населенной местности и сообщить о происшедшем. К тому времени все будет кончено, так или иначе.

Доверив обратную дорогу автопилоту, Флэндри изучил документы шпика. На окраине города он пересел в другой таксоплан и направился в космопорт. Там наверняка торчали агенты герцога. Они видели, как он забрался в свой корабль, получил разрешение на выход в межзвездное пространство и взлетел. Логично было предположить, что либо его миссия закончена, либо он испугался и решил дать задний, ход. В любом случае противник, вероятно, спишет его со счетов, что сильно облегчит дело.

Агенты не видели, однако, как Флэндри усиленно гримировался с помощью Чайвза. Имея в распоряжении пластиковые маски, фальшивые отпечатки пальцев и прочие штуки, можно творить чудеса. Конечно, при дотошном осмотре к нему можно было придраться, но Флэндри надеялся, что до этого не дойдет. Закончив манипуляции, он превратился в лейтенанта Роджера Баргена из личной охраны герцога. Корабль приземлился у какой-то деревни километрах в пятидесяти от города. Обратно Флэндри добрался на утреннем монорельсе.

Войдя в замок, он не доложил о своем прибытии полковнику. Не стоило напрашиваться на гипнозонд. Секретность работы Баргена была очевидна, никто из его сослуживцев не должен был ею интересоваться — так что, если они увидят его деловито шныряющим по зданию и не теряющем ни секунды на разговоры, это не вызовет подозрений. Конечно, через несколько часов обман откроется, но Флэндри делал ставку на то, что со своими делами он управится быстрее.

«По большому счету, — мрачно подумал он, — ставкой является моя жизнь».

Рабыне Элле, которая когда-то была Эллой Макинтайр, свободной женщиной с холмов Варрака, в гареме не понравилось. В его благоуханной атмосфере было что-то гнусное, и она надеялась, что этой ночью герцог не пришлет за ней. А если все-таки пришлет… что же, это входит в условия договора. Но ее оставили в покое. Наложницы низкого ранга обитали в общежитии, имевшем вид роскошных бараков, с просторными покоями и с немой прислугой из инопланетян. Элла бесцельно бродила по помещению, пока таял день. Другие женщины бросали на нее взгляды, но говорили мало; видимо, новенькие были достаточно обычным явлением.

Но ей срочно нужно было найти друзей. Логично было предположить, что пленницу содержали именно в гареме, покров тайны и изоляция были здесь в порядке вещей. В этом маленьком мирке явно должны процветать сплетни. Элла выбрала опасливую девушку с большими ясными глазами и подошла к ней с робкой улыбкой:

— Привет, — сказала она. — Меня зовут Элла.

— Ты новенькая, да?

— Да. Меня подарили. Хм-м… э-э… ну и как здесь живется?

— Не так уж плохо. Только делать нечего. Скучновато… — Эллу передернуло при мысли о жизни, проведенной целиком в этих стенах, но она не подала виду, лишь кротко кивнула. Ее собеседница хотела знать, что происходит снаружи, и Элла потратила на рассказ об этом несколько часов.

Разговор в конце концов удалось направить в нужное ей русло. Да — нечто странное происходит. Вся восточная анфилада отгорожена и находится под охраной личной гвардии герцога. Должно быть, там поселили кого-то, по этому поводу строились самые невероятные предположения.

Элла изо всех сил скрывала волнение.

— Ты не догадываешься, кто бы это мог быть? — спросила она непринужденно.

— Не знаю. Может быть, инопланетянка. Его светлость имеет причудливые вкусы. Ты в этом сама скоро убедишься, дорогая. Элла закусила губу.

Ночью она не сомкнула глаз. Было совершенно темно, тяжелая бархатистая, насыщенная ароматом благовоний чернота, казалось, душила ее. Ей хотелось закричать что есть силы, броситься бежать среди звезд и не останавливаться, пока не окажешься опять среди родных холмов Варрака. Закончить свои дни, так и не увидев солнца, так и не почувствовав на лице дуновения свежего ветра! Она устало повернулась, спрашивая себя, зачем вообще согласилась помогать Флэндри.

Но если он жив и придет к ней, она сможет рассказать то, что он хотел узнать. Если только он жив! И даже в этом случае — все равно они в крепости. С него живьем сдерут кожу, а ее… «О Боже, помоги мне заснуть. Помоги мне заснуть и не думать ни о нем».

Лампы дневного света снова включились, сигнализируя, что наступило утро. Угрюмый рассвет. Она искупалась в бассейне и съела завтрак, не чувствуя вкуса пищи. Интересно, она выглядит такой же усталой и измученной, какой себя чувствует? Ее плеча коснулась чешуйчатая рука. Взвизгнув, она обернулась и оказалась лицом к лицу с рептилией. Из клюва вырвалось шипение:

— Ты — новая наложница?

Она попыталась ответить, но в горле пересохло.

— Пошли, — охранник повернулся и зашагал прочь. Она тупо последовала за ним. Вся болтовня в гареме прекратилась, когда она проходила мимо, и взгляды, провожавшие ее, были испуганными. Вооруженные охранники не вызывали девушек для развлечений.

Они прошли длинную анфиладу комнат, в конце которой была дверь. По мановению руки охранника она открылась, и тот знаком велел Элле войти. Охранник тоже вошел. Дверь за ним закрылась.

Комната была маленькая и без мебели. Зато в ней стояло кресло с ремнями и проводами, тянувшимися к панели управления; она узнала электронную машину пыток, не оставлявшую следов на теле. В другом кресле устроилось существо явно не человеческой расы. Его маленькое сгорбленное тело было скрыто складками роскошного одеяния, а огромные тусклые глаза на выпуклом безволосом черепе наблюдали за ней.

— Садись, — тонкая рука указала на электронное кресло, и она беспомощно подчинилась. — Я хочу с тобой поговорить. Лучше отвечай без обмана, — голос был высоким и визгливым, но в гоблине, которому он принадлежал, не было ничего забавного. — К твоему сведению, я Сарлиш из Джаграната, лежащего за пределами Империи; я шеф разведки его высочества, так что, как ты видишь, речь идет о необычном деле. Тебя привез сюда человек, вызывающий у меня подозрения. Зачем?

— В качестве… подарка… сэр, — прошептала она.

— Timeo Danaos et dona ferentes,[118] — неожиданно произнес Сарлиш. — Я узнал об этом только сегодня утром, иначе я бы занялся расследованием раньше. Ты всего лишь простая рабыня?

— Да… сэр… он купил меня на Варраке, прежде чем отправиться сюда…

— На Варраке, говоришь? Я бы с удовольствием прогипнозондировал тебя, но, если ты невиновна, тогда ты будешь не в форме для его светлости сегодня ночью. Я думаю… — Сарлиш задумчиво погладил свой острый подбородок. — Да. Небольшой болевой шок дезорганизует сознание достаточно, чтобы искусные вопросы поставили тебя в тупик, если ты лжешь. После этого решим насчет зонда. Прошу прощения. — Он сделал знак охраннику.

Элла с воплем вскочила. Охранник бросился к ней, но получил пинок в живот и на секунду отступил. Воспользовавшись этим, она метнулась к двери. Не успела дверь открыться, как длинные пальцы рептилии сомкнулись на ее руке. Извернувшись, она вонзила ему в глаза вытянутые пальцы свободной руки. Раздался жуткий крик, и хватка ослабла.

— Ах так, — пробормотал Сарлиш. Он взял станнер и не спеша прицелился в дерущихся.

— Я бы не советовал этого делать, Долли, — послышался голос с порога.

Сарлиш обернулся и увидел нацеленное на него дуло бластера.

— Барген! — вскричал он, выронив оружие, а затем медленно произнес: — Нет, капитан Флэндри, так ведь?

— Собственной персоной и, как всегда, вовремя. — Ослепленный охранник двинулся к нему. Флэндри всадил в него узкий луч. Сарлиш с фантастическим проворством выпрыгнул из кресла и, бросившись в ноги, повалил его на пол. Элла перепрыгнула через терраннна и поставила гоблину подножку. Сарлиш зашипел и выставил вперед когти, но, когда она чисто из инстинкта самосохранения сжала его шею, тонкие позвонки вдруг хрустнули, Сарлиш дернулся в последний раз и замер навсегда.

— Неплохо сработано! — Флэндри поднялся на ноги и быстрым движением сорвал маску. — Чертовски жарко в этой штуке. Ну что, нашла нашу принцессу?

— Иди за мной. — В Голосе девушки звучало холодное торжество. Она наклонилась и взяла бластер мертвого охранника. — Я покажу. Но справимся ли мы?..

— Своими силами — нет. Но я дал знать Чайвзу. Только что, перед приходом сюда, удалось подобраться к радиопередатчику. Хотя не знаю, как он определит наше точное местонахождение. Мне с самого начала приходилось рассчитывать на твой успех… — Флэндри увернулся от стайки визжащих девушек: — Ого? Неудивительно, что герцог держит здесь прислугу из инопланетян!

— Вот, за этой стеной. Нам придется идти в обход через коридор, — выдохнула Элла.

— И подставить себя под выстрелы? Нет уж, спасибо! — Флэндри стал громоздить кресла и диваны в импровизированную баррикаду перед стеной. — Проложим себе дорогу, как ты думаешь?

Пластик запузырился и задымился под огнем бластера Эллы. Флэндри продолжал говорить:

— Я проник сюда, соврав, что должен кое-кого привести к герцогу. Одна из девушек рассказала, куда тебя забрали. Представь себе, я смог попасть сюда только благодаря тому, что ни один мужчина не осмеливается зайти в гарем без непосредственного распоряжения самого Альфреда. Теперь придется расхлебывать всю эту заваруху. Остается надеяться только на то, что Чайвз вовремя нас найдет и не подставится под зенитный огонь. — Он посмотрел через прицел бластера в арочный проем комнаты, за которой виднелись остальные покои: — Вот они идут!

В поле зрения появился отряд охранников. Флэндри настроил бластер на самый тонкий луч, что давало максимальную дальность, но стрельба на таком расстоянии требовала особого мастерства. Вот один сразу готов. Перед остальными выросла огненная завеса. Жар опалил лицо Флэндри. Он подстрелил еще одного, потом еще. Но остальные заходили с флангов, подбираясь на дистанцию широкого луча, и один выстрел уже чуть не поджарил его.

— Да сноси же к черту эту стену!

— Готово! — Элла отпрыгнула назад, в то время как выжженный ею круг провалился внутрь. Кожу обожгли капли раскаленной пластмассы. Баррикада окуталась языками пламени от прямого попадания из бластера. Не обращая внимания на раскаленные края, она полезла в отверстие, и Флэндри не мешкая последовал ее примеру.

Девушка, находившаяся внутри, вжалась в стену, открыв рот от ужаса. Она была смуглая, с красивым глупым лицом, характерным для императорской семьи.

— Леди Меган? — вскричал Флэндри.

— Да, — проскулила она. — Кто вы?

— Подданные вашего высочества — смею надеяться, — Флэндри направил широкий луч сквозь отверстие в стене. Оттуда донесся истошный вопль. Агент с горечью подумал, как много отважных ребят — возможно, включая его с Эллой — погибнут из-за прихотей какого-то извращенца.

Дверь распахнулась внутрь, но Элла тут же разнесла в клочья тех, кто был за ней. Запахло паленым мясом. Флэндри припер дверь диваном. Слабая защита — хватит на несколько минут.

Он обратил потное чумазое лицо к принцессе.

— Я полагаю, вашему высочеству известно, что вас похитил герцог? — спросил он.

— Да, — выдавила она, — но он не собирался меня трогать…

— Вы так считаете! Мне стало известно, что он собирается вас убить.

Это было не совсем правдиво, но служило определенной цели. Если они выживут, Меган не станет разбираться, почему он посмел подвергнуть ее жизнь опасности. Она даже начала говорить что-то невнятное про вознаграждение, и Флэндри от души пожелал, чтобы она потом не забыла о своем обещании. Если будет это «потом».

У него было одно преимущество. Герцог не имел возможности использовать тяжелое вооружение, чтобы взорвать их могла пострадать пленница. Но… Он раздал три противогаза.

Наружная стена раскалилась. В ней вырезали круг такой величины, что дюжина солдат сможет ворваться в комнату одновременно. Флэндри с Эллой могли остановить первую волну, но вторая их сметет.

Комната наполнилась едким дымом. Было жарко, пахло потом и кровью. Флэндри криво усмехнулся.

— Ну что же, дорогая, — сказал он, — попытка была достойная. — Рука Эллы на мгновение коснулась его волос.

Снаружи что-то грохнуло. Стены задрожали, и послышался звук падающих кирпичей, одновременно с ураганом выстрелов из винтовок и бластеров.

— Чайвз! — ликующе вскричал Флэндри.

— Что? — слабым голосом переспросила Меган.

— Салат из Альфреда в собственном соку, с Чайвзом, — буркнул про себя Флэндри. — Вы должны познакомиться с Чайвзом, ваше высочество. Он прирожденный аристократ. Он… как, черт возьми, ему это удалось?

Снаружи началось нечто вроде извержения вулкана, стены раскалились докрасна, а затем наступила тишина.

Флэндри отодвинул горящий диван и рискнул выглянуть в коридор. Вокруг не было ничего, кроме развалин, являвших собой наглядную картину действия мощного корабельного бластера. От осаждавших не осталось и следа. Сквозь остатки стен проглядывало ясное небо. Среди обломков парил его собственный скоростной спидстер.

— Чайвз, — с изумлением произнес Флэндри, — просто спикировал на крепость на полной скорости, проложил себе путь пушками и бомбами и оставил от людей герцога мокрое место.

Фонарь кабины откинулся, и показалась зеленая голова.

— Советую не задерживаться, сэр, — сказал Чайвз. — Сигнал тревоги подан, и у них есть боевые корабли.

Он спустил лестницу. Флэндри с девушками вскарабкались наверх, колпак захлопнулся, и спидстер с ревом сорвался с места. Ему на хвост тут же сел небольшой линейный корабль, поднявшийся с военного космодрома.

— Как ты нашел нас? — восхищенно спросил Флэндри. — Даже я не знал, где находится гарем, когда посылал тебе сообщение.

— Я предположил, что будет бой, сэр, — скромно сказал Чайвз. — Бластеры ионизируют воздух. Я использовал детекторы радиации, чтобы определить нужное направление, — он поставил корабль на автопилот и перешел на крошечный камбуз.

Флэндри смотрел в монитор на стремительно уходившую вниз планету.

— Этот военный корабль… — пробормотал он, — а впрочем — посмотри на радар — мы отрываемся от него. У нашего корыта есть еще порох в пороховницах. Скоро будем на Варраке.

Он оглядел кабину. Элла старалась успокоить впавшую в истерику Меган. Она на секунду встретилась с ним глазами, полными триумфа.

— Единственное, о чем теперь стоит беспокоиться, — сказал он, — это то, что дорогой Альфред, будучи уличен, может начать открытое восстание. В таком случае может вмешаться Мерсейя, что приведет к крупномасштабной войне.

Чайвз оторвал взгляд от плиты.

— Его светлость руководил осадой вашего укрепления, сэр, — сказал он. — Боюсь, что, открыв огонь по солдатам, я позволил себе заодно стереть в порошок и герцога. Ее высочество будет чай с сахаром или с лимоном?

ДЕНЬ, КОГДА ОНИ ВОЗВРАТИЛИСЬ

(роман)

И вот, ко мне тайно принеслось слово, и ухо мое приняло нечто от него. Среди размышлений о ночных видениях, когда сон находит на людей, объял меня ужас и трепет и потряс все кости мои. И дух прошел надо мною, дыбом стали волосы на мне. Он стал, — но я не распознал вида его, — только облик был перед глазами моими; тихое веяние, — и я слышу голос…

Книга Иова, IV, 12—16

Разоренный гражданской войной Эней бурлит в ожидании нового взрыва. Комиссар Десаи поклялся установить мир на мятежной планете. Но наследник Архонта скрывается среди недовольных, а в далекой Орке возникает странный мистический культ Древних…

Долг комиссара Десаи — любой ценой установить мир. Цель жизни орканца Джаана — любой ценой исполнить повеление Древних. Задание мерсейского агента Айхарайха — любой ценой развязать новую гражданскую войну…

Глава 1

На третий день он восстал из мертвых и вновь поднялся к свету.

Над морем, что когда-то было океаном, занимался рассвет. На севере синели скалы, встававшие над серо-стальным горизонтом. По лицу утеса низвергался водопад, и гром его разносился в стылом безветрии. Небо было лиловым на западе, пурпурным в зените и сияющим на востоке, где восходило солнце. Но Утренняя Звезда все еще была видна — Утренняя Звезда, планета Избранных Первыми.

«Я первый из Избранных Вторыми, — было известно Джаану, — и глас тех, кто избирает. Быть человеком — значит изливать сияние».

Его ноздри жадно вбирали воздух, его мышцы радовались движению. Никогда еще его восприятие не было столь острым. От радостного лица до попирающих прах ног — он существовал, он был реален.

— О великая радость! — сказала та его часть, что была Каруитом.

— Она переполняет это бедное тело, — ответил Джаан. — Воскресение из мертвых мне непривычно. А ты сам — не чувствуешь ли ты себя скованным цепями чужаком?

— Шесть миллионов лет пролетели как одна ночь, — сказал Каруит. — Я помню блеск солнца на волнах и рокот прибоя — там, где теперь камни у нас под ногами. Я помню могучие стены и гордые колонны — теперь это жалкие руины у нашей разверстой могилы. Я помню плывущие в небе облака, коронованные радугами. Больше всего я хочу вспомнить — и не могу, ибо плоть, которой я стал, не может удержать пламя, которым я был, — я хочу вспомнить полноту своего существования.

Джаан поднял руки к короне, сжимавшей его виски.

— Для тебя это тяжелая ноша, — сказал он.

— Нет, — пропел Каруит. — Я ведь разделю все то, что она сулит тебе и твоей расе. Я буду расти вместе с тобой, и ты — вместе со мной, и они — вместе с нами, пока человечество не только станет достойно принятия в Единство, но и даст ему нечто, никому другому недоступное. И наконец мысль создаст Бога. Теперь не медли, нужно объявить об этом людям.

Он/они пошли вверх по склону к Арене. Дидона, Утренняя Звезда, таяла в небе над ними.

Глава 2

К востоку от Виндхоума местность понижалась, пока не достигала подножия Гесперийских холмов. Раннее лето набросило на их суровые вершины покрывало листвы: голубоватой, зелено-серой, пронзительно зеленой там, где росли дубы и кедры, и пурпурной в зарослях расмина. Отдельные деревья, кусты, целые рощи привольно раскинулись на живой мантии огненной травы, переливавшейся красными и желтыми оттенками оникса.

С запада потянул прохладный ветерок. Айвар Фредериксен поежился. Ложе карабина показалось его руке особенно холодным. Дерн, на котором лежал Айвар, начал сворачиваться на ночь, превращаюсь в упругий войлок. Его дневной запах — запах кремня и искр — уже почти не ощущался. Над Фредериксеном нависало дерево дельфи: его искривленный низкий ствол, переплетение ветвей и густая листва образовывали живой грот. Шелест листьев напоминал шепот на неизвестном языке. Отсюда Айвару был виден склон, усеянный небольшими кустиками и валунами, и полная теней долина. Идущую вдоль берега дорогу уже скрыли сумерки, и только по воде иногда пробегали неяркие отблески света, Сердце Айвара колотилось громче журчания Вилдфосса.

Никого. Неужели они никогда не появятся?

Краем глаза он уловил промелькнувший отсвет. Затаив дыхание, он присмотрелся внимательнее. Летящий с запада флиттер?

Нет. Блеск последнего закатного луча на взвихренных ветром листьях обманул его. Над хребтом Хорнбек поднималась всего лишь Креуса. У Айвара вырвался смешок — симптом того, как напряжены были его нервы. Словно в поисках лекарства от одиночества, он проводил взглядом луну. Ее блеск усиливался: поднимаясь к востоку, она становилась все более полной. Лучи уже скрывшегося за горизонтом солнца так же засияли бы золотом на крыльях летательного аппарата на фоне глубокой синевы неба…

«Полегче! — пытался урезонить себя Айвар. — Ты скоро совсем сойдешь с ума. Ну и что, что это твой первый бой? Это не оправдание. Ты ведь командир, разве не так?»

Хотя разреженный сухой воздух Энея был ему привычен от рождения, Айвар почувствовав, что дыхание разрывает ему грудь, а язык стал шершавым, как подметка. Он потянулся за флягой. Вода, которую он набрал из реки, отдавала железом.

— Ахх… — выдохнул он. И тут увидел имперских солдат.

Именно так они и появились — внезапно, как удар. Какой-то частью рассудка Айвар понял, почему так произошло. Солдаты вышли на дорогу позже, чем ожидалось, их скрыли сумерки, да и рощица прямо перед ним заслоняла их до последнего момента. Но как же получилось, что и остальные не увидели их раньше? Партизаны же рассредоточились на три километра в обе стороны от него. Не очень-то высока их боеготовность…

Однако эта мысль промелькнула где-то на краю сознания. Айвара нес могучий поток. Он не знал — что это так ревет в его ушах — страх, гнев, безумие, — да и не было времени отделить одно от другого. Он лишь со смутным изумлением отметил, что не испытывает ни героической радости, ни железной целеустремленности. Его тело просто выполняло заранее намеченный план, а в голове звучал вопль: «Как я здесь оказался?! Как мне выбраться из этой заварушки?!»

Айвар вскочил на ноги, издал охотничий крик волкопаука, услышал, как такие же крики передали команду дальше по цепи. Натянув капюшон на голову и скрыв лицо под ночной маской, он сжал карабин и выбрался из укрытия под деревом дельфи.

Все его ощущения стали болезненно-яркими. Он видел каждый свернувшийся стебель огненной травы, по которой бежал, чувствовал ее упругость под ногами, ощущал тепло, исходящее от нагревшейся за день скалы, вдыхал сладкий запах кедра, задев на бегу ствол дуба, запомнил шершавость его коры. Казалось, он мог бы точно назвать число лепестков на цветущем расмине или вычислить скорость, с которой перьевица складывает листики перед наступлением ночного холода. Однако все это плескалось где-то на окраинах его сознания, как и игра мускулов, напряжение нервов, биение крови в сердце. Его «я», самая суть его существа была сосредоточена на одном — сейчас он сразится с врагами.

Все они были людьми — пешие солдаты, взвод морской пехоты, усиленный полевым орудием. Пушка на тихо гудящем антиграве плыла в двух метрах над дорогой, Хотя солдаты и не сняли касок, они явно не ожидали никаких неприятностей от этого рутинного патрулирования и скорее шли вразвалочку, чем маршировали. Большинство из них переключили свои наплечные энергопакеты на обогрев мешковатых зеленых комбинезонов.

Это Айвар понял по показаниям инфраскопа на своем карабине. Собственные же глаза сказали ему, что из-за кустов и по склонам холмов бегут его товарищи, как и он, в маскировочной одежде и с ружьями. Он услышал боевой клич и пронзительные вопли вперемежку с выстрелами. Энейцы вдвое превосходили противника числом, на их стороне было преимущество внезапности и жажда свободы.

Конечно, у них не было энергетического оружия, но шквал пуль обрушился на артиллериста, и Айвар увидел, как тот вылетел из-за пульта, превращенный в кровавое месиво. «Мы одолеваем!» Айвар тоже выстрелил и снова побежал зигзагом, низко пригнувшись. Цель атаки заключалась в том, чтобы истребить взвод и спрятать захваченное оружие в горах.

Но дуло пушки опустилось, и она стала стрелять. Слишком поздно Айвар понял: кнопка мертвого человека.[119] Морские пехотинцы, попадавшие на землю, когда началась стрельба, поднялись и перегруппировались под прикрытием огня. Только несколько раненых и убитых остались лежать на земле. Вспышки выстрелов из бластеров и гранатометов озарили все вокруг. Ближайший к Айвару энеец дернулся, покатился вниз по склону и закричал. Он кричал. Он кричал. Кровь на траве казалась невероятно яркой, она все текла и текла…

Новый стрелок занял место убитого. Из дула орудия вылетела молния, бело-голубой блеск которой превратил реку в поток расплавленного металла. За молнией последовал раскат грома. Там, где проходил луч, не было больше ни растительности, ни нападающих: только дым и пепел.

Оглохший и ослепший Айвар вжался в землю. Его пальцы вцепились в траву — планета пыталась вывернуться из-под него.

Прошла вечность, прежде чем этот кошмар кончился. Его голова все еще гудела, как колокол, ослепительно яркие пятна плясали перед глазами, но теперь он снова видел, слышал, почти что мог соображать.

Куст кинжальника частично скрывал его. Острые как бритва листья вспороли рукав и порезали правую руку Айвара, но в остальном он остался цел. Рядом с Айваром лежал убитый. Лучевой удар вспорол тело, внутренности вывалились на траву. Маска скрывала лицо, и Айвар не знал, кто из его друзей это был. Как ужасно, как непотребно, что внутренние органы выставлены на всеобщее обозрение, а лица не видно…

Айвар напряженно всматривался в темноту. Враги не развернули орудие в эту сторону. Здесь они применили бластеры — оружие более избирательного действия. По сравнению с солдатами, с их выучкой и дисциплиной, партизаны были все равно что стекло против брони.

«Партизаны! Они же просто дети! И это я повел их на дело», — Айвар изо всех сил боролся с тошнотой и слезами.

Нужно скрыться. Дурацкое везение, ничего более, но все же он жив, и его пока не заметили. Морские пехотинцы многих захватили в плен. Айвар видел, как они сгоняли вместе легкораненых. Еще несколько человек под дулами бластеров подняли руки.

Никто не может скрыть что-нибудь от гипнозонда…

Вергилий опустился за невидимый горизонт. Ночь вступила в свои права.

Период обращения Энея составляет двадцать часов девятнадцать минут и несколько секунд. Рассвет был уже близок, когда Айвар Фредериксен достиг Виндхоума.

Серые гранитные стены окружали, наследственную твердыню Архонта Илиона. Она стояла на краю древнего мыса. Террасы, откосы, скалы, кое-где поросшие скудным кустарником, образовывали уступ континентального шельфа, обрывавшийся на три километра вниз к равнине Антонина, бывшей когда-то морским дном. Туда же в шуме водопадов устремлялась река, бросавшая отблески на стены замка.

Главные ворота были, закрыты — как знак того, что обитатели считают оккупационные войска сборищем бандитов. Айвар, спотыкаясь, приблизился к ним и нажал клавишу сканера. Где-то внутри уныло прозвонил колокольчик.

Усталость гнездилась в костях Айвара, пронизывала его плоть, заставляла кровь бежать медленнее. Колени его дрожали, зубы выбивали дробь, соленый пот щипал потрескавшиеся губы. Идти по дороге было бы опасно, и его бегство оказалось долгим и трудным.

Айвар прислонился к высокой стальной двери, со свистом втягивая воздух пересохшим ртом. Ветер окутывал его ледяным холодом. И все же никогда еще он так остро не ощущал красоту этой земли, как теперь, когда она была для него потеряна.

Небо казалось кристаллическим черным куполом, усеянным колючими звездами. Они разноцветными алмазами сверкали сквозь разреженный воздух, Млечный Путь тек, как покрытый белой пеной поток, а в полутора миллионах световых лет была видна его сестра-близнец — туманность в созвездии Юлы. Креуса уже зашла, но серп более медлительной Лавинии все еще стоял над горизонтом. Звездный свет серебрился на инее.

На восток простирались поля, лужайки, перелески; на их фоне кое-где темнели контуры спящих ферм. Дальше поднимались холмы. Взгляд Айвара обратился на запад. Там плодородные земли низин, перерезанные каналами, которые ночной мороз обратил в зеркальные поверхности, давали приют садам и плантациям; за ними полированным щитом лежали соленые болота, уходившие в бесконечность. Айвару показалось, что он видит движущиеся огни. Неужели крестьяне уже поднялись? Нет, на таком расстоянии он не разглядел бы зажженные лампы… скорее это фонари кораблей-призраков, бороздивших океан, который исчез три миллиона лет назад…

Ворота широко распахнулись. Сержант Астафф стоял, придерживая створку. Его коренастое тело, в нарушение всех имперских указов, было облачено в илионскую форму, хотя он позволил себе обойтись без капюшона и маски. В призрачном свете звезд его седая голова казалась столь же ледяной, как и его слова.

— Наследник Айвар! Где ты был? Что происходит? Твоя мать совсем измучилась от страха за эти пять дней.

Наследник Айвар, шатаясь, прошел мимо него. За аркой ворот в перекрестье теней башен и укреплений лежал двор замка. Гончая собака, поджарая, с могучими челюстями гесперийская борзая, была здесь единственным живым существом. Ее когти клацали по камням с неестественно громким звуком.

Астафф нажал кнопку и закрыл ворота. Некоторое время он, прищурясь, смотрел на Айвара, затем медленно произнес:

— Лучше отдай карабин мне, Наследник. Я знаю место, куда терране не догадаются заглянуть.

— Я тоже, — вздохнул в ответ Айвар.

— Похоже, твое умение вас подвело — прятались, пока не стали готовы… для той затеи, что… Эй! — Астафф протянул руку и подхватил Айвара.

— Я попал в такую беду, что теперь уже безразлично, даже если они поймают меня с этим. — Айвар крепко сжал карабин. — Разница одна — они дорого заплатят за меня.

Что-то вспыхнуло в старике. Он, как и его предки до него, всю свою жизнь служили Архонту Илиона. Несмотря на это, — а может быть, как раз поэтому, — в его голосе прозвучала боль.

— Почему ты не позвал меня на помощь?

— Ты постарался бы отговорить меня, — ответил Айвар. — И был бы прав, — добавил он тихо.

— Да что же вы затеяли?

— Устроили засаду патрулю. Мы хотели захватить оружие. Не знаю, многим ли удалось спастись. Наверное, большинство убито или попало в плен.

Астафф внимательно смотрел на юношу.

Айвар Фредериксен был высок, сто восемьдесят пять сантиметров, и строен, с широкими плечами и типичной для энейцев мощной грудью. Усталость приглушила его обычную живость и сделала хриплым голос. Лицо его казалось очень молодым — курносый покрытый веснушками нос, квадратный подбородок, на котором еще только начинала пробиваться щетина. Белокурые волосы были коротко острижены на северный манер, вечный хохолок на макушке и падающая на лоб прядь придавали Айвару мальчишеский вид. Из-под темных бровей смотрели большие зеленые глаза. Его обычная для походных условий одежда состояла из куртки, свитера с высоким воротом и толстых штанов, заправленных в низкие сапоги. На кожаном ремне висел кошель и тяжелый нож в ножнах. В его внешности было не много такого, что отличало бы его от любого другого молодого человека из высшего сословия.

Однако этого немногого было достаточно.

— Что за пустоголовая вы компания, — наконец произнес сержант.

— Что же, прикажешь сидеть и безропотно терпеть, пока терране будут помыкать нами, расстреливать наших людей и вообще делать все, что им угодно? — со вспышкой бессильного гнева ответил Айвар.

— Ну, — проворчал старик, — я бы по крайней мере лучше спланировал удар и заранее как следует подготовился.

Астафф взял Айвара за локоть:

— Ты вымотался, как пуля на излете. Вот что, отправляйся ко мне. Ты ведь еще не забыл, где это? Благодарение Господу, жена отправилась проведать дочкино семейство. Прими душ, поешь и заваливайся спать. Я останусь на часах до конца вахты — если вызвать кого-то на смену, посыплются вопросы. А так никто ничего не проведает.

— Зачем это? Есть же мои собственные покои… — удивленно заморгал Айвар.

— Ага, — фыркнул старик, — давай, давай. Разбуди мать, разбуди сестренку. Так они точно окажутся втянуты во все это. Их ведь допросят, знаешь ли, как только имперцы пронюхают, что ты участвовал в заварушке. Допросят под наркотиками, а может, и с психозондом, если решат, что родные могут знать, куда ты делся. Ты этого хочешь? Ладно. Иди простись с ними с любовью.

Айвар сделал шаг назад, с мольбой протянул к старику руки:

— Нет! Я… я не подумал…

— Это точно.

— Конечно, я… У тебя есть план? — покорно спросил юноша.

— Тебе нужно смыться, прежде чем появятся имперские ищейки. Хвала Всевышнему, что твой отец был все это время в Новом Риме: теперь он чист как голубь, Может быть, его влияния даже хватит, чтобы защитить семью — если только терране не пронюхают, что ты тут появлялся после нападения на патруль. Ясно? Тебе скоро отправляться, наденешь ливрею, которую я стащу для тебя, да еще маску — будто у тебя аллергия на чихальник. Оружие спрячешь под плащом. Сделай вид, что тебя послали со срочным заданием. Поместье велико, народу тут толчется много, никто на тебя и внимания не обратит. Я подумаю, кто из йоменов сможет спрятать тебя — Сэм Хедин, Фрэнк Вэнс, — все они надежные ребята и живут далеко от замка. Туда ты и отправишься.

— А потом?

— Кто знает? — пожал плечами Астафф. — Когда шум утихнет, я шепну твоим, что ты жив и на свободе. Может, попозже твоему отцу удастся выпросить тебе помилование. Но если терране схватят тебя, пока их покойники еще не остыли, — сынок, они сделают из твоей казни наглядный урок. Я знаю имперских. Не раз приходилось бывать у них с адмиралом Мак-Кормаком. — Упомянув имя адмирала, старый воин отдал честь. Любой агент Империи, случись ему увидеть такое, немедленно арестовал бы его.

Айвар сглотнул и, запинаясь, проговорил:

— Я… я не знаю, как тебя благодарить…

— Ты — следующий Архонт Илиона, — отрезал сержант. — Может быть, ты — наша последняя надежда, если, конечно, не считать возвращения Старейших. Вот что, пока никто не появился, убери-ка с глаз моих свою задницу — и не забудь вместе с ней убрать остального себя.

Глава 3

Предыдущим назначением Чандербана Десаи было участие в делегации, которая вела переговоры по разрешению джиханнатского кризиса. Однако оно не было заминкой в его карьере, как могло бы показаться. Администраторы Его Величества должны постоянно торговаться по мелочам, искать компромиссы, нащупывать дорогу, разрешать конфликты между личностями, организациями, сообществами, расами и видами разумных существ. Обладать умением быстро схватывать факты, оценивать ситуацию, твердо противостоять блефующему противнику, если, несмотря ни на что, неопределенность вторгалась в расчеты, — вот что было самым важным для бюрократа среднего уровня, к которому принадлежал и Десаи. Резидент, имеющий дело с единственной цивилизацией, должен лишь наблюдать за происходящим. Губернатор сектора управляет такими необъятными пространствами, что события в них начинают казаться ему чем-то абстрактным. Однако от специальных уполномоченных разных рангов ожидалось, что они единолично смогут справиться с любой ситуацией, возникающей на больших и неспокойных территориях.

Десаи работал в окрестностях Бетельгейзе, в никому не принадлежащих и плохо исследованных буферных районах, отделяющих владения Терранской Империи от Мерсейского Ройдхуната. Поэтому было совершенно естественно, что на него пал выбор при назначении членов специальной дипломатической миссии. Его обычное спокойствие послужило настолько хорошей опорой для главы делегации, лорда-советника Чардона, что Десаи получил повышение в чине и был назначен верховным комиссаром в систему Вергилия в противоположном конце Империи.

Это тоже было естественным. Мятеж в секторе альфы Южного Креста стал возможен потому, что большая часть флота была задействована в окрестностях Джиханната, где возникновение полномасштабных военных действий представлялось весьма вероятным. После того как Терра, несмотря ни на что, успешно справилась с повстанцами, Мерсейя заявила, что ее намерения всегда были миролюбивыми, она желает избежать серьезных столкновений и готова начать переговоры.

Когда Политическому Совету понадобился способный администратор в сектор альфа Креста, лорд Чардон с таким энтузиазмом рекомендовал Десаи, что тот оказался назначен комиссаром системы Вергилия, чья колонизированная людьми планета Эней была зачинщицей беспорядков.

Может быть, поэтому-то в памяти Десаи так часто всплывали теперь мерсейцы, как ни далеки от настоящего казались те события.

В один из редких моментов праздности, перед появлением в его кабинете в Новом Риме очередного посетителя, он вспомнил свой последний разговор с Улдвиром.

Они выполняли примерно одинаковые обязанности, каждый в своей делегации, и каким-то странным образом подружились. Когда протокол, после утомительных препирательств, был наконец подписан, Десаи и Улдвир дополнили скучный официальный банкет личной встречей.

Десаи вспомнился отдельный кабинет в ресторане с примитивными движущимися картинами на стенах (нельзя же было ожидать от ресторана, предназначенного для удовлетворения гастрономических потребностей представителей различных разумных рас, еще и соответствия всем их разнообразным эстетическим идеалам), зато меню представляло собой очень изобретательное сочетание терранских и мерсейских блюд.

— Выпей еще, — предложил Улдвир, берясь за кувшин с крепким мерсейским пивом.

— Нет, спасибо, — ответил Десаи. — Я предпочитаю чай. Да и вообще, я полон уже до ватерлинии.

— До чего?.. А, я понял, хоть и не знаю этой идиомы. — Оба они свободно говорили на основном языке государства противника, поскольку голосовой аппарат у людей и мерсейцев не так уж разнился, но всегда предпочитали пользоваться каждый своим языком — Десаи англиком, а Улдвир — эрио. — Да, съел ты немало.

— Я всегда этим грешил, к сожалению, — улыбнулся Десаи. — А уж пить больше мне определенно не следует — я потеряю ясность мысли. Масса тела у меня не то, что у тебя, я не настолько емок по части алкоголя.

— Какое имеет значение, даже если ты и опьянеешь? Я так намерен напиться. Наша работа закончена. — После мимолетной паузы Улдвир добавил: — На настоящий момент.

Десаи пораженно уставился на него через стол.

Улдвир ответил ему насмешливым взглядом. Лицо мерсейца было почти человеческим, если не считать более массивного черепа и некоторых деталей — мелкой чешуи на зеленой коже, отсутствия волосяного покрова и ушных раковин. Низкий зубчатый гребень, начинаясь на макушке, тянулся вдоль спины до кончика крокодильего хвоста — части тела, придававшей устойчивость большому наклоненному вперед туловищу. Руки мерсейца тоже напоминали человеческие, но плоские когтистые задние конечности могли бы принадлежать двуногому динозавру. Улдвир был облачен в черный с серебром военный мундир и брюки; многоцветные эмблемы на мундире говорили о высоком чине и принадлежности к клану Вах Холлен. На бедре мерсейца висел бластер.

— Что тебя удивляет? — спросил он.

— Э-э… да ничего.

Одновременно Десаи подумал:

«Он сказал это без враждебности — враждебности ко мне лично. Он, как и все представители его цивилизации, не так уж тщательно выбирает слова. Просто их противостояние Терре — имеющий место факт. Ройдхунат готов к компромиссам, когда этого требует дело, но никогда не откажется от своей основополагающей идеи — того, что Империя рано или поздно должна быть уничтожена. Потому что мы — раса старая, пресыщенная, стремящаяся только к поддержанию мира, чтобы продолжать предаваться своим наслаждениям, — мы препятствие для амбиций их расы. Если только баланс сил не окажется нарушен, мы и впредь будем останавливать их где только возможно; вот они и стремятся подорвать наше могущество, вымотать нас. Но в этом нет ничего личного. Я благородный враг Улдвира, следовательно — его друг. Оказывая ему сопротивление, я придаю смысл его жизни».

Собеседник догадался об этих мыслях и хрипло засмеялся.

— Если ты предпочитаешь сегодня притвориться, что дело улажено навсегда, — пожалуйста. Я предлагаю нам обоим напиться и петь воинственные песни.

— Я не воин, — ответил Десаи.

Улдвир скептически прищурился, хотя его губы продолжали улыбаться.

— Ты хочешь сказать, что тебе не нравится физическое насилие. Ведь то, чем ты занимался за столом переговоров, — это весьма эффективная военная операция.

Мерсеец снова приложился к кружке. Десаи заметил, что тот уже слегка навеселе.

— Думаю, что и следующая стадия будет носить вполне мирный характер, — продолжал Улдвир. — Силовые методы последнее время не очень-то срабатывают. Старкад, Джиханнат — нет, я предвижу, что мы попробуем что-нибудь более тонкое и с дальним прицелом. Это ведь и вашу Империю устроит, храйх? Вы извлекли немало полезных для вашей разведки сведений из совместных действий на Талвине. — Десаи, который был хорошо об этом осведомлен, промолчал. — Теперь наша очередь.

Ненавидя себя, но выполняя долг, Десаи спросил как можно более небрежно;

— А где?

— Кто знает? — Жест мерсейца был эквивалентен пожатию плечами. — Я не сомневаюсь, да и ты, конечно, тоже, что у нас хорошая агентура, например в секторе альфы Креста. Помимо того, что там неспокойно, это близко к Сфере Ифри, а у них отношения с нами лучше, чем с Террой. — Его рука рубанула воздух. — Впрочем, я огорчаю тебя, не так ли? И к тому же всего лишь беспочвенными предположениями. Прости меня. Слушай, если тебе не нравится пиво, почему бы не заказать бренди из ягод арфа? Гарантирую первоклассное опьянение. Ты можешь считать себя мирным человеком, Чандербан, но я кое-что знаю о твоих соплеменниках — я имею в виду, людях особого рода. Как называется эта древняя книга, которую ты так часто вспоминаешь и цитируешь? Риксвей?

— Ригведа, — сказал Десаи.

— Ты говорил, в ней есть военные гимны. Ты не смог бы перевести их на англик? Вон там есть компьютерный терминал, — он показал в угол комнаты. — Ты можешь подключиться к нашему главному переводящему устройству, ведь вся официальная часть уже закончена. Мне очень хотелось бы послушать что-нибудь из ваших ритуальных песнопений, Чандербан. Такое множество традиций, творений, тайн — а жизнь так коротка…

Этот вечер запомнился Десаи надолго.

Десаи беспокойно заерзал в кресле.

Он был невысок, с темно-коричневым круглым, как луна, лицом и выпирающим животиком. К пятидесяти пяти стандартным годам в его черных волосах не появилось седины, но наметилась лысина. Уголки полных губ всегда были слегка приподняты, что в совокупности с грустными глазами придавало лицу выражение задумчивости. Как всегда, сегодня он был одет в свободную белую рубаху, брюки и туфли на размер больше, чем необходимо, — удобство он ценил.

За исключением оборудования связи и компьютерного терминала, занимавших целую стену, его кабинет был столь же непритязателен, как и одежда. Единственным предметом роскоши была великолепная голограмма вида на Маунт Ганди на его родной планете, Рамануджане. Комнату оживляли также портреты жены Десаи и их семерых детей с семьями — четверо были уже вполне самостоятельны и обитали на четырех разных мирах. Книжные полки содержали как тома законов, так и фильмокниги — справочники, поэтические сборники, исторические труды, — авторы большинства которых покинули сей мир много столетий назад. Письменный стол вовсе не отличался аккуратностью, присущей Десаи лично.

«Не надо было мне раньше времени использовать отпуск, — подумал Десаи. — Видит Бог, сейчас мне нужно больше сил, чем у меня есть. Впрочем, так ли это? Не впадаю ли я в столь распространенный грех считать себя незаменимым? Просто кто-то должен занимать этот пост, и так случилось, что это выпало мне.

Да и что значит «должен»? Что на самом деле происходит по моей воле, что — вопреки ей и что — независимо от нее? Сколько и каких событий вообще должно произойти? Боже! Я осмелился взяться за управление целым миром, не зная о нем ничего, кроме названия, да и то только потому, что это оказалась родная планета Хью Мак-Кормака, человека, который чуть не стал императором. И что же я узнал об этом мире за прошедшие два года?»

Обычно ему удавалось сохранять спокойствие, но случившееся в Гесперийских холмах слишком потрясало, даже не столько само по себе, сколько из-за возможных последствий, каковы бы они ни были. Как может он предвидеть реакцию местных жителей, когда новости станут им известны, — он, чужеземец, которому ничего не говорит интуиция?

Десаи вставил сигарету в длинный искусно вырезанный из бивня сухопутного кита мундштук (он всегда считал его ужасающе безвкусным, но это был подарок его десятилетней дочери, вскоре умершей). Табак, выращенный на Эсперансе, был дорогим удовольствием, но все-таки напоминал настоящий табак Терры; да и достать его в здешних краях из-за застоя в торговле было нелегко.

Табачный дым не успокоил Десаи. Он вскочил и начал ходить по кабинету. Он все еще полностью не привык к слабой гравитации на Энее, составлявшей шестьдесят три процента стандартной, и движение не доставляло ему особого удовольствия. Особенно угнетали его нудные гимнастические тренировки каждое утро — необходимые, если не хочешь окончательно заплыть жиром. Как несправедливо, что энейцы, почти все без исключения, оказывались в превосходной форме без всяких дополнительных усилий. Впрочем, нет, тут нет несправедливости: на этой отсталой планете не многие могут позволить себе переложить труд на плечи машин — еще и теперь больше приходится путешествовать пешком или верхом, чем в автомобиле, а ручной труд преобладает над управлением автоматами и роботами. К тому же в ранний период — во времена колонизации, сопровождавшейся такими трудностями, что путь обратно к цивилизации из хаоса оказался долгим, — смерть безжалостно отсеивала слабых.

Десаи остановился у северной стены, нажатием кнопки сделал ее прозрачной и стал смотреть на Новый Рим.

Дом Империи, хоть и насчитывал уже двести стандартных лет, все же выглядел инородным телом посреди семисотлетнего города. Все здания вокруг были по крайней мере вдвое старше Дома, да и местная архитектура мало менялась с течением времени. В климате, где дожди были редкостью, а снег и вовсе неизвестен, где врагами человека были сквозняки, холод, ураганные ветры, несущие пыль и песок, где вода для производства кирпичей и цемента, древесина для полов и рам, органика для синтеза были почти недоступны, основным строительным материалом оказывался камень — уж его-то Эней предоставлял в изобилии, — и он же определял цвет и текстуру стен.

Типичное здание представляло собой куб высотой в два или три этажа, с плоской крышей, половину которой занимал садик — в силу чего смотреть на город с высоты было очень приятно; вторую половину занимали солнечные батареи. Узкие окна закрывались железными или медными ставнями, украшенными чеканкой; высокие двери были выполнены в том же стиле. В большинстве случаев серый тесаный камень стен имел тщательно подобранные вкрапления мрамора, агата, халцедона, яшмы, нефрита, а то и более экзотических пород. Резные карнизы, гербы, гротескные фигурки, сглаженные выветриванием, придавали старой части города особое очарование. Дома более зажиточных горожан, магазины и конторы располагались вокруг крытых двориков, в которых были бассейны с золотыми рыбками и фонтанами, статуи и растения в горшках.

Улицы были тесными и извилистыми и выходили на расположенные в самых неожиданных местах маленькие площади. Движение не отличалось интенсивностью, по улицам передвигались в основном пешеходы, изредка встречались автомобили и повозки или сельские жители верхом на медлительных энейских лошадях или шестиногих стафах (эти животные были откуда-то завезены, хотя Десаи не смог бы сразу вспомнить, откуда именно). Столица — самый большой город на планете, с населением около трети миллиона — в случае войны пострадала бы сильнее, чем глубинка.

Десаи перевел взгляд дальше. Расположенный на южной окраине университет не был виден с этой стороны. Но зато отсюда открывался вид на широкий изгиб сверкающего Флоуна и древние арки мостов через реку, отходящий от нее Юлианский канал с баржами и прогулочными катерами и его ответвления, окруженные зеленью парков. Еще дальше — мелкие более новые каналы, высокие современные дома ярких цветов, дымка, скрывающая индустриальный район — Паутину.

Как ни незначителен по терранским меркам этот новейший район, подумал Десаи, на нем сосредоточились все надежды: благодаря ему на протяжении последних десятилетий возникли классы промышленников, торговцев, администраторов, в чьих интересах — заключить союз не с местными учеными мужами и землевладельцами, а с Империей и теми цивилизациями, которые она объединяет.

«Могу ли я обратиться к ним? — гадал Десаи. — Раньше я так и делал. Но насколько они надежны? Отдельно взятая планета слишком велика, чтобы я в одиночку мог ее понять».

Справа и слева от Паутины раскинулись сельскохозяйственные угодья. Изумрудно-зеленая растительность покрывала берега величественно струившегося Флоуна, берущего начало от северной полярной шапки. Можно было разглядеть хутора, поместья, суда на реке. Десаи знал, что по берегам Флоуна лежат поля и пастбища, однако лента плодородных земель имеет ширину всего в несколько километров.

За ней лежали выветренные желтые утесы, черные базальтовые хребты, дюны охряного песка под почти пурпурным небом. Тени имели границы более четкие, чем на Терре или Рамануджане: светило, хоть и меньшего размера, было зато вдвое ближе. Десаи знал, что даже сейчас, летом, в этих умеренных широтах воздух остается холодным, он видел по раскачивающимся ветвям дерева рахаб в одном из садиков на крыше, насколько силен ветер. Стоит солнцу закатиться, и температура упадет ниже нуля. И все же Вергилий был звездой класса F7 — более яркой, чем Сол, в его сторону было невозможно смотреть незащищенными глазами. Десаи в который раз удивленно подумал: как это белокожие земляне решились поселиться на землях, получающих столь мощный поток радиации?

Впрочем, планеты, на которых человек может жить без искусственного жизнеобеспечения, встречаются не так уж часто. К тому же здесь имелся дополнительный соблазн: близость Дидоны. Начало колонизации Энея положило создание на нем научной базы. Это, однако, было второе начало: на Энее оказались руины непонятных зданий, создатели которых были мертвы уже много столетий.

Робот-секретарь доложил по интеркому, отчетливо выговаривая звонкие дифтонги и шипящие звуки: «Айхарайх». Он был запрограммирован на точное воспроизведение любого языка, на котором к нему обращались. Это очень нравилось посетителям, особенно негуманоидам.

— Что? — Десаи заморгал. На экране компьютера у него на столе появилась краткая информация о назначенной встрече. — Ох. Да, конечно.

Десаи отогнал посторонние мысли.

Это то существо, что прибыло на пакетботе «Ллинатавр» позавчера. Ему нужно разрешение на организацию исследований.

— Пригласите его, пожалуйста. — Соблюдая вежливость в разговоре даже с компьютерной программой, верховный комиссар создавал дружелюбную атмосферу в своем управлении — по крайней мере, он на это надеялся. На экране появились сведения о посетителе: самец, как он сам себя называет, родная планета — зарегистрирована как Жан-Батист: скорее всего, название присвоено людьми, поскольку у местных жителей оказалось слишком много имен для их планеты.

Дверь скользнула в сторону, и Айхарайх вошел. У Десаи перехватило дыхание; он не ожидал увидеть столь впечатляющее зрелище.

Впрочем, соответствовало ли определение «впечатляющее» действительности? Может быть, точнее было бы сказать «пугающее»? Инопланетяне, похожие на людей, иногда производили такое впечатление: Айхарайх был гораздо более антропоидным, чем Улдвир.

Айхарайха вполне можно было назвать красавцем. Он был высок и тонок, с широкой грудью и осиной талией. В своем сером одеянии он должен был бы казаться неуклюжим, но его движения оказались плавными и летящими. На босых ногах у него было по четыре длинных когтя, а на пятках красовались шпоры. Изящные шестипалые руки имели скорее не ногти, а вытягивающиеся когти. Высоко поднятая узкая голова с острыми ушами, огромные рыжие глаза, тонкий нос, нежные губы, заостренный подбородок и резко очерченные челюсти напомнили Десаи изображения византийских святых. Голову Айхарайха венчал гребень из голубых перьев, и такие же тонкие перышки образовывали брови. Гладкая кожа цвета расплавленного золота обтягивала выступающие кости скелета.

После секундного замешательства Десаи сказал:

— Э-э… Добро пожаловать, достопочтенный. Надеюсь, я смогу быть полезным, — Гость и хозяин пожали друг другу руки. Рука Айхарайха оказалась теплее, чем у Десаи. На ладони чувствовался твердый выступ, который, однако, не походил на мозоль.

«Он принадлежит к птичьему виду, — догадался человек. — Наверное, происходит от аналога земных нелетающих птиц».

Англик гостя оказался безупречным. Музыкальные обертона, звучащие в его низком голосе, воспринимались не как искажение дикции, а как само совершенство.

— Благодарю вас, комиссар. Очень любезно с вашей стороны принять меня так быстро. Я хорошо понимаю, насколько вы заняты.

— Прошу вас, садитесь.

Кресло перед письменным столом оказалось вполне соответствующим фигуре Айхарайха. Десаи тоже сел.

— Не возражаете, если я закурю? И не присоединитесь ли вы ко мне? — Айхарайх с улыбкой отрицательно покачал головой, и снова Десаи подумал о древних изображениях — греческой скульптуре архаического периода. — Мне очень интересно встретиться с вами. Должен признаться, что мне до сих пор не приходилось сталкиваться с вашими соплеменниками.

— Не многие из нас покидают родной мир, — ответил Айхарайх. — Наше солнце находится в секторе Альдебарана.

Десаи кивнул. Ему никогда не доводилось иметь дело с представителями разумных рас из тех мест. Да и не удивительно: сферический участок космоса, на который распространялась юрисдикция Терры, имел диаметр приблизительно четыреста световых лет и включал около четырех миллионов светил. Предполагалось, что люди посетили примерно половину звездных систем хотя бы единожды. По грубой оценке, сто тысяч планет формально установили отношения с Империей, хотя для большинства из них это означало всего лишь признание ее власти и выплату умеренных налогов или обязательство предоставить свои ресурсы в ее распоряжение в случае потребности в них. Впрочем, Империя всегда испытывала потребность. Взамен она обеспечивала мир. Кроме того, входящие в Империю миры могли участвовать в космической торговле, хотя чаще всего не имели необходимого для этого капитала, или промышленности, или интереса…

«Слишком много, слишком много… Если проблемы единственной планеты подавляют интеллект, что же тогда сказать об этом крошечном кусочке Галактики на окраине ее спирали, про который мы вообразили себе, что начали его познавать?» — подумал Десаи.

— Вы чем-то огорчены, комиссар, — заметил Айхарайх.

— Вы это заметали? — засмеялся Десаи. — Вы, должно быть, знакомы со множеством людей.

— Ваша раса вездесуща. И удивительна. В этом причина моего сердечного желания побывать здесь, — вежливо ответил Айхарайх.

— Ах… прошу меня простить. Я еще не имел возможности должным образом ознакомиться с вашими документами. Мне известно только, что вы хотите путешествовать по Энею с научными целями.

— Считайте меня антропологом, если хотите. Мой народ пока что мало общался с другими расами, но рассчитывает на более тесные контакты. Вот уже на протяжении многих лет моя миссия — бывать тут и там, изучая обычаи ваших соплеменников, самого многочисленного и самого распространенного разумного вида в пределах Империи, чтобы мы могли успешно действовать при контактах. Мне пришлось наблюдать удивительное разнообразие стилей жизни, более того, мышления, чувств, восприятия. Ваша изменчивость — просто чудо.

— Спасибо, — поблагодарил его Десаи, чувствуя себя не особенно уютно. — Сам я, правда, не считаю наш вид в этом отношении уникальным. Просто так случилось, что мы первые вышли в космос — в должном месте и в должный момент — и что наша доминирующая цивилизация оказалась динамичной и склонной к экспансии. Вот мы и приспособились к различным местам обитания, часто изолированным друг от друга, и наша культура расширилась… или подверглась фрагментации. — Десаи выпустил дым из ноздрей и, прищурившись, посмотрел на гостя. — Можете ли вы, в одиночку, рассчитывать многое узнать о нас?

— Я не единственный путешественник, — ответил Айхарайх. — Кроме того, мне помогает наличие определенных телепатических способностей.

— Э? — Десаи поймал себя на том, что сразу же начал думать на хинди. Но чего ему бояться? Чувствительность к нервным импульсам другого существа, способность их интерпретировать довольно хорошо изучена — вот уже много столетий. Некоторые виды более одарены в этом отношении, чем другие. Среди людей было несколько хороших телепатов, хотя никто из них не достигал уровня, доступного другим расам. Тем не менее земные ученые изучали феномен, как могли бы изучать световые волны, будучи слепыми…

— Вы найдете сведения об этом в моем досье, — продолжал Айхарайх. — Сотрудники губернатора Муратори приняли необходимые предосторожности против шпионажа. Когда я впервые обратился к ним в связи с моей миссией, в процедуру обследования была включена проверка моих мозговых структур агентом-телепатом, риеллианкой.

Десаи кивнул. Риеллиане были экспертами. Конечно, данный агент вряд ли смог исчерпывающе ознакомиться с мыслями Айхарайха при столь мимолетном контакте, а уж тем более выяснить все его возможности: слишком велики видовые, лингвистические, социальные, индивидуальные различия.

— На что же вы способны в этой области, если мне будет позволено спросить?

Айхарайх пренебрежительно махнул рукой:

— На меньшее, чем мне бы хотелось. Например, вам незачем было менять вербальную форму своих мыслей. Я почувствовал, что вы это сделали, но только потому, что изменился ритм вашего пульса. Я не смог бы прочесть ваши мысли: это было бы возможно, только если бы я знал вас долго и близко, да и тогда мне были бы доступны лишь отчетливо сформулированные поверхностные мысли. А передавать я и вовсе не умею. — Он улыбнулся. — Наверное, правильнее будет сказать, что я обладаю даром сопереживания.

— Этого не следует недооценивать. Хотел бы я обладать им в такой же степени, как и вы, — сказал Десаи.

Одновременно он подумал:

«Я не должен позволить ему околдовать себя. Он необыкновенно привлекателен, но мой долг — оставаться холодным и осторожным».

Десаи наклонился вперед, облокотившись на стол.

— Простите меня за прямолинейность, достопочтенный. Вы прибыли на планету, где уже два года длится вооруженный мятеж против Его Величества. Местные жители рассчитывали силой посадить на трон одного из представителей своей знати. Когда же это не удаюсь, они возглавили движение за отделение всего сектора от Империи. Дух противоборства в них все еще силен. Должен вам сказать — все равно это не долго будет секретом — совсем недавно произошло нападение на отряд оккупационных войск, с целью захвата оружия. Сведения о волнениях во многих местах поступают постоянно. Закон и порядок здесь очень хрупки, достопочтенный. В мои намерения входит принятие твердых, хотя и гуманных, мер по интеграции системы Вергилия в жизнь Империи. В настоящий момент любое мелкое событие может спровоцировать взрыв. Если восстание окажется массовым, последствия будут ужасны для энейцев, да и для всей Империи тяжелы. Отсюда недалеко до границы, до Сферы Ифри и, что еще хуже, до баз независимых военачальников, пиратов и фанатиков, имеющих в своем распоряжении космический флот. Эней — наша крепость в этом регионе. Мы не можем позволить себе потерять его. Определенное число наших врагов и просто криминальных элементов воспользовались здешним неустойчивым положением и высадились на планете. Не уверен, что полиции удалось выловить их всех. Я не допущу, чтобы такие высадки повторились. Именно поэтому на орбите находятся дозорные корабли и спутники-детекторы: сесть на Энее смогут только известные нам космолеты, и притом только здесь, в Новом Риме, а их пассажиры должны зарегистрироваться и не покидать город, если только они не получат специального разрешения.

Десаи почувствовал, как резко прозвучали его слова, и начал извиняться. Айхарайх поспешил его успокоить:

— Пожалуйста, не думайте, что вы меня обидели, комиссар. Я вполне понимаю, насколько непросто ваше положение. Кроме того, я чувствую ваше доброе отношение ко мне. Вы опасаетесь, что я могу ненароком вызвать эмоции, которые спровоцируют толпу на бунт или далее послужат толчком к революции.

— Да, мне приходится учитывать и такую возможность, достопочтенный. Даже среди представителей одного вида вероятность глупой ошибки очень велика. Например, мои собственные предки на Терре, еще до эпохи космических полетов, однажды восстали против иноземных правителей. Это стоило многих тысяч жизней. А непосредственным поводом послужило то, что туземные войска получили новую разновидность патронов, форма которых оскорбила их религиозные чувства.

— Еще лучшим примером служит тайнинское восстание.[120]

— Что?

— Это случилось в Китае, в том же веке, что и восстание сипаев.[121] Народ взбунтовался против иноземной династии, несмотря на то что она правила уже много лет. Началась гражданская война, длившаяся на протяжении жизни целого поколения и унесшая миллионы жизней. Вожаки исповедовали воинствующее христианство — странное приложение учения Иисуса, не правда ли?

Десаи вытаращил глаза на Айхарайха:

— Вы таки изучили нас.

— Немного, о, так огорчительно немного. Больше всего я почерпнул из ваших литературных произведений — Эсхила, Ли Бо, Шекспира, Гёте, Старджона, Михайлова… из музыки Баха или Рихарда Штрауса, картин Рембрандта или Хиросиге… Впрочем, довольно. Я готов обсуждать эту тему до бесконечности, комиссар, но не могу отнимать у вас время. Я все же надеюсь убедить вас, что на вашей планете я не окажусь неуклюжим невеждой.

— Но почему именно Эней? — поинтересовался Десаи.

— Именно в силу сложившихся здесь обстоятельств, комиссар. Как люди — гордые и независимые — поведут себя, потерпев поражение? Нам на Жан-Батисте очень нужно понимание этого, если мы не хотим усложнить положение человечества в случае каких-либо будущих неурядиц. Более того, насколько мне известно, на Энее существует несколько культур, помимо основной. Возможность сравнивать их и исследовать их взаимодействие научит меня многому.

— Н-ну…

Айхарайх взмахнул рукой:

— Результаты моей работы не останутся моим личным достоянием. Часто сторонний наблюдатель замечает обстоятельства, которых местный житель, свыкшийся с ними, просто не видит. Иногда чужаку изливают душу, а то и просто бывают менее осмотрительны в его присутствии, поскольку не подозревают его, как могли бы заподозрить человека, в том, что он секретный агент Империи. На самом деле, комиссар, благодаря самой своей чужеродности инопланетянин вроде меня может оказаться весьма полезен в сборе секретной информации.

Десаи напрягся:

«О Кришна! Неужели это невероятное существо подозревает?.. Нет, это невозможно!»

Мягко, чуть ли не виновато Айхарайх сказал:

— Я убедил в этом советников губернатора и в конце концов удостоился разговора с его превосходительством. Если вы посмотрите соответствующие документы, то обнаружите, что я уже получил разрешение на проведение исследований здесь. Но конечно, я не предприму никаких шагов, которых вы бы не одобрили.

— Простите меня. — Десаи почувствовал, что его перехитрили и загнали в угол. Почему бы это? Айхарайх ведь так вежлив, так старается понравиться… — Я должен был бы ознакомиться с документами заранее. Я бы так, конечно, и сделал, если бы не это прискорбное выступление партизан… Вы не будете возражать, если я посвящу несколько минут просмотру пленки?

— Ни в коей мере, — ответил инопланетянин, — особенно если вы разрешите мне пока познакомиться с книгами, которые я вижу на вашей полке. — Его улыбка стала еще шире и обнаружила совершенно нечеловеческую черту в его внешности — его зубы.

— Да, конечно, — пробормотал Десаи, пальцы которого уже летали по информационной панели.

Экран компьютера осветился. За идентификационной голограммой последовали персональные данные и информация. Подделать ленту было невозможно: помимо того что она имела радиоактивные маркеры, катушка была доставлена на корабль правительственным курьером, помещена в корабельный сейф, а потом доставлена лично капитаном в информационный банк в подвале Дома Империи. Проверка ona fides[122] Айхарайха была рутинной, поскольку чиновники на Ллинатавре были, как всегда, перегружены, но выполнена добросовестно.

Айхарайх прибыл в столицу сектора на пассажирском лайнере, остановился в отеле, приспособленном для приема инопланетян, зарегистрировался в полиции, как положено, и не сделал ни малейшей попытки избежать наблюдения через сканеры, установленные властями по всему городу. Он никуда не ездил, ни с кем не встречался, не делал ничего подозрительного. Самым обычным образом он обратился за разрешением на исследования и прошел все собеседования и проверки.

В Катавраяннисе никто не слышал о планете Жан-Батист, но ее описание было в архивах и соответствовало тому, что говорил Айхарайх. Информации было мало; но кому придет в голову хранить подробные данные об отсталом мире на другом конце Империи, никогда не доставлявшей никаких хлопот, в провинциальной библиотеке?

Запрос Айхарайха был вполне обоснованным, его исследования вряд ли могли причинить вред, но зато могли дать полезную информацию. Губернатор Муратори заинтересовался, встретился с Айхарайхом и дал ему требуемое разрешение.

Десаи нахмурился. Его непосредственный начальник был умелым и добросовестным администратором — он должен был обладать этими качествами, чтобы загладить ущерб, нанесенный правлением его жадного и беспринципного предшественника, которое и спровоцировало восстание Мак-Кормака. Однако, оказавшись на вершине власти, человек скоро отрывается от повседневных мелочей, которые и составляют основу политики. Муратори еще слишком недавно занимал свой пост, чтобы почувствовать границы своих возможностей. А поскольку он был суровым человеком, он, по мнению Десаи, слишком буквально понимал аксиому, согласно которой правление есть узаконенное насилие. И вот по приказу сверху комиссару пришлось против воли отдать распоряжение о сносе Мемориала после волнений в университете и о тотальном разоружении влиятельных семей землевладельцев — мерах, которые, как думал Десаи, привели ко многим неприятностям, включая и эту безумную вылазку в Гесперии.

«Ну так почему же я тревожусь из-за наконец-то проявленной Муратори гибкости?» — подумал Десаи.

— Я закончил, — сказал он Айхарайху. — Не присядете ли вы снова?

Айхарайх отошел от книжной полки, держа в руках томик Тагора в переводе на англик.

— Пришли ли вы к решению, комиссар? — спросил он.

— К решению пришел не я, вы же знаете, — выдавил из себя улыбку Десаи. — Решение было принято за меня. Мне предписано разрешить вам проводить исследования и оказать всю посильную помощь.

— Надеюсь, мне не придется вас особенно беспокоить, комиссар. Я привычен к разреженной атмосфере и к трудным путешествиям. Моя биохимия достаточно сходна с человеческой, чтобы не возникло проблем с едой. К тому же моя миссия хорошо финансируется — думаю, что энейской экономике не повредят несколько лишних имперских кредитов.

Айхарайх трогательным жестом взъерошил свой хохолок.

— Но только, пожалуйста, не думайте, комиссар, что я намерен навязать себя вам, размахивая губернаторским разрешением как боевым знаменем, — продолжал он. — Вы знаете обстановку лучше столичных чиновников, и, кроме того, именно вам придется расхлебывать последствия любой совершенной мной ошибки. Это не тот путь, которым Жан-Батист сможет войти в имперское сообщество, не правда ли? Я хотел бы руководствоваться вашими советами и учитывать ваши предпочтения. Например, я был бы признателен, если бы перед моим первым выездом ваши сотрудники предложили мне определенный маршрут и дали рекомендации.

Десаи почувствовал, что оттаивает.

— Счастлив это слышать, достопочтенный. Я уверен, что мы сможем сработаться. Знаете что, не присоединитесь ли вы ко мне за обедом, а потом я мог бы перенести некоторые встречи…

Этот день запомнился Десаи надолго.

Но ближе к вечеру, оставшись один в своем кабинете, Десаи снова почувствовал беспокойство.

Ему следовало бы отправиться домой, к жене и детям, которых он видел гораздо реже, чем хотел бы. Нужно бы перестать непрерывно курить: его легкие и так обожжены никотином. Зачем взваливать на свои плечи целую планету? Это на самом деле ему не под силу. Это не под силу ни одному смертному.

Однако, принеся присягу при назначении на должность, он должен сделать именно это — в противном случае он почувствовал бы себя клятвопреступником.

Эта история с Фредериксеном мучила его, как свежая рана. Десаи решительно перегнулся через стол и нажал на кнопку. Аппаратура в комнате делала запись всего, что здесь происходило и говорилось.

Экран ожил, бросая отсветы в темные углы: лампы Десаи не включал, а за прозрачной стеной догорал закат. Десаи не стал увеличивать изображение Питера Джоветта и свое собственное, но усилил звук. В кабинете загремели голоса. Десаи откинулся на спинку кресла и стал слушать.

Джоветт, богато одетый, с изящной вьющейся каштановой бородкой, был одним из представителей Паутины, торговцем и космополитом. Он, однако, не принадлежал к наемным агентам Империи: во времена восстания он искренне, хотя и не громогласно, осуждал противостояние с Террой, а теперь сотрудничал с оккупационными властями, потому что видел в этом пользу для своего народа.

Джоветт говорил:

— …Рад предоставить в ваше распоряжение всю информацию, что у меня есть, комиссар. Остановите меня, если я начну говорить то, чего вы уже наслушались ad nauseam.[123]

— Это маловероятно, — откликнулся Десаи. — Я на Энее два года, а ваши предки поселились здесь семь столетий назад.

— Да, люди забирались далеко в те давние дни, не правда ли? Их было ужасно мало, они были страшно уязвимы… Ладно. Вы хотели посоветоваться со мной насчет Айвара Фредериксена, верно?

— И всего, что с ним связано. — Десаи вставил в мундштук новую сигарету.

Джоветт закурил сигару.

— Не уверен, что смогу так уж много вам сообщить. Не забывайте, я принадлежу к классу, на который землевладельцы смотрят в лучшем случае с подозрением, а в худшем — с ненавистью. Я никогда не был близок с семьей Фредериксенов.

— Но вы — член парламента. И к тому же весьма влиятельный член. А Эдвард Фредериксен — Архонт Илиона. Вам наверняка приходится часто встречаться с ним, в том числе в обществе: ведь большинство политических решений принимается в кулуарах, а не на официальных слушаниях. Мне известно, что вы хорошо знали Хью Мак-Кормака — зятя Эдварда и дядю Айвара.

Джоветт, нахмурясь, долго смотрел на тлеющий кончик сигары, прежде чем ответил:

— Все это гораздо более запутанно, комиссар. Вы позволите мне перечислить некоторые основные факты? Мне хочется упорядочить их — как для себя, так и для вас.

— Пожалуйста.

— Как мне представляется, в истории Энея имеется три ключевых фактора. Во-первых, поселение здесь было создано как научная база, в основном с целью изучения аборигенов Дидоны — сама эта планета является малоподходящим местом для детишек, знаете ли. Это положило начало существованию университета: сообществу исследователей, мыслителей, технического персонала. Он до сих пор окружен почти мистическим ореолом — самый невежественный и тупой энеец преклоняется перед знанием. И к тому же во времена Империи университет занял весьма почетное в научном мире положение и стал привлекать студентов — людей и представителей других рас — издалека. Энейцы этим гордятся. Университет располагает значительными средствами, помимо того что имеет авторитет, а следовательно, обладает влиянием.

Во-вторых, чтобы поддерживать существование человеческой общины, не говоря уж о работе исследовательского центра, на столь скудной планете требуются огромные сельскохозяйственные угодья, эффективно используемые. Отсюда возникновение класса землевладельцев, а с ними более мелких помещиков, фермеров средней руки, арендаторов. Когда Лига развалилась и наступило Смутное Время, Эней оказался отрезан от других миров. Ему пришлось сражаться, иногда в прямом смысле слова, за свое существование. Основная тяжесть этого легла на землевладельцев. Они превратились в полуфеодальный военный класс. Даже университет в какой-то мере воспринял их дух и ввел военное образование в свои программы. Вспомните, как Эней сопротивлялся в те давние времена присоединения к Империи и сколько крови было пролито, а позднее сколько офицеров имперской армии дал маленький Эней.

В-третьих, тем временем на планету прибывали самые разные эмигранты — кто в поисках убежища, кто — стремясь к новой жизни, кто еще почему-нибудь. Они очень различались этнически. Надменные северяне-первопоселенцы давали им работу, но ассимиляции не происходило. Постепенно новички нашли для себя ниши, все больше отдаляясь при этом от основной цивилизации. Отсюда появление тинеранов, речного народа, орканцев, горцев и так далее. Я подозреваю, что на самом деле эти группы социально более влиятельны, чем это признают горожане и сельская аристократия.

Джоветт умолк и отхлебнул чая, который принесли по распоряжению Десаи. Похоже, подумал Десаи, что Джоветт предпочел бы виски.

— Ваш обзор весьма интересен — он показывает, как интеллигентный энеец воспринимает историю своей планеты, — проговорил Десаи. — Но какое отношение все это имеет к стоящей сейчас перед нами проблеме?

— Самое разнообразное, комиссар, если я не ошибаюсь, — ответил Джоветт. — Ну хотя бы потому, что демонстрирует вам, насколько человек вроде меня отрезан… ну, может быть, не от основного фарватера, но от многих притоков наверняка, если сравнить жизнь планеты с рекой. О, конечно, мы имеем своих представителей в трехпалатном парламенте, но мы — я имею в виду новый, ориентированный на Империю класс бизнесменов и их сотрудников, — мы меньшинство даже среди горожан. Остальные принадлежат к древним гильдиям и прочим цеховым организациям, которые обычно оказываются ближе к землевладельцам и университету, чем к нам. Представители субкультур могли бы оказаться нашими союзниками, но они не представлены в парламенте: ценз оседлости, имущественный ценз… ну да вы знаете. И еще: до теперешней оккупации Архонт Илиона автоматически становился спикером всех трех палат парламента. Его первым заместителем был, да и остается, ректор университета, вторым — один из делегатов-горожан. Поскольку вы — очень мудро, как я считаю, — не разогнали парламент, а просто объявили себя верховным правителем, — там сохраняется прежняя расстановка сил. Ну а я? Я всего лишь один из делегатов-горожан, представляющий к тому же сравнительно незначительную их часть. Мне не становится известно, о чем говорят между собой Фредериксен и его друзья.

— И все равно вы можете многое сообщить, поправить меня там, где я ошибаюсь, — настойчиво сказал Десаи. — Теперь позвольте, в свою очередь, высказать мои взгляды на некоторые общеизвестные факты. Впечатления ведь вполне могут оказаться ошибочными.

Архонт Илиона — primus inter pares,[124] потому что Илион представляет собой важнейший регион планеты, а Гесперия — ее самую плодородную область. Верно?

— Изначально так оно и было, — ответил Джоветт. — С тех пор, правда, производство и значительная часть населения переместились в другие места, но энейцы держатся за свои традиции.

— Что за несчастная случайность — эта передача должности по наследству, — несчастная для всех, — сказал Десаи.

Теперь, сидя в одиночестве, он вспомнил свои тогдашние размышления:

«Хью Мак-Кормак был офицером Космофлота, профессиональным военным. Он дослужился до звания адмирала флота, когда его старший брат погиб бездетным и Хью унаследовал титул Архонта. Это не имело бы особого значения, если бы Его Величество (по причинам, которые никто не решался обсуждать вслух) не назначил эту тварь Снелунда губернатором сектора альфы Креста. Его бесчинства так тяжело ударили по семье Мак-Кормака, что тот в конце концов взбунтовался, и одна планета за другой стали провозглашать его императором.

Что ж, теперь Снелунд мертв, Мак-Кормак — в изгнании, а мы пытаемся восстановить оставшиеся после всего этого руины. Но посеянные Мак-Кормаком семена все еще дают странные всходы.

Женой Мак-Кормака была (или есть, если она жива) сестра Эдварда Фредериксена, который, за отсутствием более близких родственников, и стал теперь Архонтом Илиона. Сам Эдвард человек мягкий, типичный университетский профессор. Я бы благословлял судьбу за такого спикера парламента, если бы не эта проклятая традиция наследования титула. Его собственная жена — двоюродная сестра Мак-Кормака (и проклят будь этот обычай благородных семейств заключать браки внутри семьи — может быть, это и улучшит породу лет через тысячу, но что делать нам сейчас, чтобы расхлебать всю эту кашу?). Фредериксены — семья, принадлежащая к университетской элите. Даже единственное человеческое поселение на Дидоне названо в честь одного из предков Эдварда Фредериксена.

Население этой проклятой планеты пренебрежительно относится к Эдварду Фредериксену, но только не к традиции, которую он олицетворяет. Скоро всем станет известно, что сотворил его сын, Айвар Фредериксен.

Так что, вероятно, на него будут смотреть как на своего принца в изгнании, освободителя, мессию. Шива, смилуйся надо мной».

— Как я понимаю, — сказало изображение Джоветта, — парень собрал компанию горячих голов без ведома родителей. Ему ведь еще только одиннадцать с половиной… то есть двадцать терранских лет. Идея заключалась в том, чтобы уйти в глушь и партизанить там до… До каких пор? Пока Терра не сдастся? Или пока не вмешается Ифри и не возьмет Эней под свое крылышко, как в свое время Авалон? Все это представляется мне трогательно романтическим.

— Иногда романтикам удается одолеть реалистов, — пробормотал Десаи, — неизменно с весьма печальными по следствиями.

— Ну, в данном случае попытка не удалась. Сообщники Айвара, которые попали в плен, сообщили о своем предводителе при психозондировании. Не отрицайте: ясное дело, ваши следователи прибегли к психозонду. Айвар скрылся, но его можно выследить. Так о чем же вы хотите со мной посоветоваться?

— Будет ли мудро с моей стороны преследовать его?

— Ох. Ответ положительный. Вы не можете позволить себе оставить его на свободе. Я немножко с ним знаком. Есть шанс, что он превратится в пророка — а многие люди ждут именно этого.

— Таково и мое впечатление. Но как нам его выследить? Как арестовать? И как судить и к чему приговорить? Должен ли суд быть показательным? Мы не можем себе позволить сделать из него мученика. Не можем мы и позволить мятежнику, на чьей совести смерть и увечья имперского персонала — и энейцев тоже, не забудьте, энейцев тоже, — остаться безнаказанным. Я не знаю, что делать, — почти простонал Десаи, — Помогите мне, Джоветт. Ведь вы же не хотите, чтобы вашу планету снова раздирала на части война, правда?

Десаи выключил запись. Прослушанная часть ничего ему не дала. Не даст и остальное — одни «если бы» и «может быть». Единственное очевидное обстоятельство заключалось в том, что Айвара Фредериксена нужно поймать, и быстро.

Следует ли мне послать запрос о том, что делать, когда мы его поймаем, на Ллинатавр, а то и на Терру? Право на это я имею.

Формальное право, не более того. Разве им там известно больше, чем мне?

На Новый Рим опустилась ночь. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую только светящимися клавишами панели и скользящим светом торопливой Креусы: стена оставалась прозрачной, Десаи не позаботился ее затемнить. Он на ощупь добрался до нее и взглянул на город.

В свете звезд, лун, Млечного Пути, трех сестер-планет Новый Рим казался городом эльфов. Дома выглядели как черно-белые гравюры, улицы тонули в темноте, река и канал бросали ртутные отблески. Далеко за городом поднималась, как привидение, воронка пыльной бури. Печально завывал ветер. Десаи, в своем отапливаемом кабинете, поежился, представив укусы ночного холода.

Взгляд Десаи скользнул вверх, к сияющим звездам. Слишком много солнц, слишком много…

Да, конечно, он пошлет отчет домой со следующим курьерским кораблем. Домой! Он был на Терре всего один раз, и когда ему удалось выкроить несколько часов, чтобы осмотреть знаменитые достопримечательности, они странным образом разочаровали его. Записи, воздействующие на все органы чувств, оставляли за кадром переполненные аэробусы, высокомерных гидов, убожество лавочек с сувенирами, боль в усталых ногах… Курьерские корабли развивали максимальную гиперскорость: две недели пути до Сола, двести световых лет — радиус подвластного Империи шара, включающего четыре миллиона солнц… К отчету можно присоединить просьбу дать политические рекомендации.

Но полмесяца — это очень много, когда речь идет о волнениях или, хуже того, терроризме. К тому же отчет должен быть рассмотрен, обсужден, снабжен аннотациями и ссылками, он пройдет через несколько комитетов и через руки чиновников разных рангов, прежде чем по нему будет достигнуто решение; на доставку рекомендаций на Эней тоже уйдут недели. А когда документ наконец дойдет до Десаи, у того наверняка возникнут вопросы… Нет уж, хватит с него и директив с Ллинатавра.

Ему, Чандербану Десаи, предстоит действовать самостоятельно.

Разумеется, ему положено сообщать в столицу обо всех важных событиях: вылазка Айвара Фредериксена, безусловно, относится к их числу. Кроме всего прочего, на Терре находится банк данных, настолько полный, насколько это физически возможно.

А раз так… почему бы не сделать запрос об этом Айхарайхе?

«Действительно, почему бы нет? Не знаю я, просто не знаю. Он кажется таким добропорядочным, и он взял почитать моего Тагора… И все-таки я запрошу с Терры всю доступную информацию. Хотя придется изобрести убедительное основание для такого запроса — ведь Муратори одобрил его намерения. Считается, что у нас, бюрократов, никаких предчувствий быть не может. Действительно, откуда бы им взяться, тем более что Айхарайх симпатичен мне гораздо больше, чем многие мои соплеменники.

Может быть, опасно симпатичен?»

Глава 4

Владения Хедина лежали далеко к востоку от Виндхоума, но все же достаточно близко к границам Илиона, чтобы западные ветры приносили сюда влагу с каналов, болот и соленых озер равнины Антонина: она проливалась дождями два или три раза в год. Хотя Вилдфосс не протекал по землям фермы, благодаря ему грунтовые воды стояли достаточно высоко, чтобы питать несколько колодцев. Семья Хедина могла, таким образом, заниматься земледелием, не говоря уже о том, чтобы пасти скот на более засушливых угодьях.

Так шли дела поколение за поколением. Работники давно уже стали скорее членами семьи: они хоть и ждали указаний, но держались как равные, и часто батрак прочил сына или дочь за отпрыска хозяйской семьи. Короче говоря, взаимоотношения работников и фермера напоминали отношение Тома Хедина и других гесперийских арендаторов к обитателям Виндхоума.

Ферма была велика. Дюжина коттеджей окружала хозяйский дом. За ними раскинулся мощеный внутренний двор, к нему с трех сторон подступали сараи, мастерские, хлева. За исключением размера, все постройки на первый взгляд казались одинаковыми: побеленные глинобитные стены, резкие очертания которых были смягчены годами выветривания. Однако, присмотревшись, можно было заметить различия — мозаика из камня и стекла отражала индивидуальные вкусы. Росшие вокруг деревья защищали селение от ветра: местные дельфи и рахаб, терранские дубы и акации, ллинатаврский расмин, ифрианские молоточники. На клумбах росли только экзотические растения: заботливо ухоженные, они в сочетании с камнями и гравием создавали гармоничное целое. Настоящие цветы так и не прижились на Энее, но многие виды трав имели ярко окрашенные листья и стебли.

Ферма всегда кипела жизнью: управляющие, экономки, кузнецы и каменщики, механики, сельскохозяйственные рабочие, дети, собаки и лошади, стафы и охотничьи соколы, плуги и сеялки, грузовики и флиттеры, болтовня, крики, смех, ругань, слезы, песни, топот ног, запах скотины и дыма. Айвар страстно желал бы принять во всем этом участие. В своей кладовке на чердаке он чувствовал себя заживо погребенным.

Сквозь щель в ставнях он мог видеть свет нарождающегося дня. Первая ночь его заточения совпала с празднованием дня рождения старейшего из арендаторов. Главный дом сиял, да и весь двор был ярко освещен — там танцевали традиционные илионские танцы с прыжками и притопами. Музыка звучала все громче, по мере того как бутылка переходила от одного музыканта к другому. На следующую ночь, лунную и ясную, во дворе появилась пара влюбленных. Айвар покинул свой наблюдательный пост, как только понял, в чем дело: его учили, что порядочный человек должен уважать право других на уединение. Всю ночь он беспокойно метался в своем спальном мешке, томимый мыслями о Татьяне Тэйн — и, как он обнаружил с некоторым стыдом, — кое о ком еще.

На третью ночь он был разбужен звуком осторожно открываемой двери: пока все спали, Сэм Хедин принес ему еду и воду. Айвар сел. От холодного пола его отделял матрац, но едва он высунулся по пояс из спального мешка, как холод пробрался сквозь одежду. Айвар не обратил на это особого внимания. Тело энейца волей-неволей обучалось извлекать пользу из дрожательного рефлекса. Темнота и запах пыли, однако, угнетали его.

Луч фонарика на мгновение вырвал из мрака чердак — редко используемую технику, ящики, заваленные барахлом полки.

— Тсс, — послышался шепот. — Собирайся в дорогу. Быстро.

— Что?

— Быстро, я сказал. Объясню по пути.

Айвар выбрался из спального мешка и ловко заменил ночную одежду на дорожную. Грязная, запятнанная кровью, она теперь хоть не воняла: сухой воздух унес смрадный запах, как и запах бадьи, служившей ему туалетом. Закатав остальную одежду в спальник, он забросил тюк на плечо вместе с карабином. Хедин передал ему пакет с бутербродами — Айвар сунул его тоже в мешок — и защищенную от мороза толстым футляром флягу с водой. Юноша прицепил ее к поясу, напротив ножа. Хедин повел его вниз по лестнице.

Его спутник был мрачен, Айвара же переполняло возбуждение. Что бы ни было тому причиной, его заключение кончилось.

Снаружи царила тишина, столь глубокая, что, казалось, было слышно, как потрескивает от холода земля. Две луны выбелили песок и камни, превратили вершины деревьев в снежные сугробы, высекли искры из инея. Из-за восточных холмов вставал до боли знакомый диск Лавинии. Креуса, спешившая за ней по пятам, казалась больше, потому что была близка к полнолунию; она мерцала отраженным от неровной кристаллической поверхности светом. Млечный Путь замерзшим водопадом раскинулся по небу от края до края. Из сестер-планет был виден только ослепительно желтый Анхиз, Среди бесчисленных звезд выделялись альфа и бета Креста — такие яркие, что соперничали с лунами: в их свете предметы отбрасывали тени.

На фоне дома виднелись силуэты двух стреноженных стафов.

«Похоже, нам предстоит дальний путь, — подумал Айвар, — раз быстроте лошадей Хедин предпочел выносливость стафов. Но тогда почему он не взял машину?»

Он вскочил в седло. Несмотря на холод, до него донесся слабый запах пота его скакуна — немного похожий на аромат свежескошенного сена. Айвар поправил капюшон и ночную маску.

Сэм Хедин выбрал тропу через поля, которая вскоре вывела их на грунтовую дорогу, поворачивавшую к югу сквозь заброшенные земли, поросшие куртинами голоствольника и меч-травы. Облачка пыли взлетали из-под мягких лап. Шестиногие скакуны двигались с усыпляющей плавностью. Вскоре ферма скрылась из виду: путники оказались одни под необъятным небом. Вдалеке завыл катавал.

Айвар прочистил горло.

— Э-э… куда мы направляемся, йомен Хедин?

Пар вырвался сквозь дыхательную прорезь маски.

— В самое лучшее место из тех, что мне пришли в голову в спешке и где ты сможешь скрыться, Наследник. Впрочем, возможно, оно не такое уж и хорошее.

Внезапный страх охватил Айвара.

— Что случилось?

— До меня по видео дошли новости, — пробормотал Хедин. Он был неразговорчив, этот сутулый пожилой фермер. — Имперские псы повсюду в Гесперии разыскивают тебя. За твою голову назначена награда. Всех, кто как им кажется, может что-то знать о тебе, допрашивают под наркотиками. Они так стараются, что доберутся до моей фермы к полудню. — Хедин помолчал. — Поэтому-то я и держал тебя под замком, чтобы никто, кроме меня, ничего не знал. Это, конечно, не поможет против биодетекторов. Я придумал себе дело, позволяющее отлучиться из дому на несколько дней, и отправился в дорогу один — ведь рабочих рук вечно не хватает, — взяв запасного стафа: все очень правдоподобно. Когда стемнело, я вернулся и незаметно пробрался за тобой. — Он снова помолчал. — Они выслали воздушные патрули. Машину легко выследить и задержать. Именно поэтому мы едем на стафах и не надели одежды с подогревом.

Айвар взглянул вверх, как будто ожидая увидеть пикирующий вражеский летательный аппарат. Только ула неслышно парила в вышине. В юноше гордость боролась с паникой:

— Похоже, я им очень нужен, а?

— Ну, ты же Наследник Илиона.

Айвар закусил губу, чувствуя укоры совести.

— Я… я не представляю серьезной опасности. Как предводитель я опозорился. Надо же было быть таким идиотом!

— Я знаю слишком мало, чтобы судить, — рассудительно ответил Хедин. — Меня просто попросил Фео Астафф, чтобы я спрятал тебя от имперских солдат, потому что ты и твои друзья подрались с морской пехотой. У нас не было возможности толком поговорить. Когда ночью я носил тебе еду, я опасался засиживаться подолгу. В новостях было короткое сообщение о неудачном нападении на патруль. Твое имя ни разу не упоминалось, хотя, судя по учиненному имперскими властями переполоху, должно было бы.

Маска скрывала черты лица Хедина, лишь глаза блеснули, когда он повернулся к Айвару.

— Хочешь мне рассказать? — спросил он.

— Н-ну, я…

— Только не сообщай мне никаких секретов. Хоть я и уверен, что замел следы, и вряд ли меня заподозрят и будут допрашивать… Разве в наши времена можно быть в чем-то уверенным?

Айвар понурился:

— Мне нечего особенно скрывать, кроме собственной глупости. Да, я хотел бы рассказать тебе все, йомен.

И, запинаясь, он начал свой рассказ, дополняя то, что Хедин уже знал о своем спутнике.

К тому времени когда он женился на Лизбет Борглунд, Эдвард Фредериксен уже много лет занимался зоологическими исследованиями на Дидоне. Лизбет, как и Эдвард, происходила из старой университетской семьи. Они познакомились, когда он вернулся на Эней, чтобы прочесть курс лекций. После свадьбы она последовала за ним на соседнюю планету. Но даже в Порт-Фредериксене густой воздух был слишком жарким и влажным для нее.

Лизбет стала чувствовать себя лучше, когда они вернулись на Эней, и подарила мужу двух детей — Айвара и Герду. Они жили в скромном коттедже за пределами Нового Рима. Оба преподавали. Эдвард нашел себе подходящий, хотя и не особо выигрышный, объект для научной работы. Сын часто сопровождал родителей во время полевых исследований. Интересы юноши постепенно определились: он занялся планетологией, Возможно, причина этого крылась в строгой красоте пустынь, степей, холмов, сухого дна древнего океана. Кроме того, его воодушевляла надежда побывать среди звезд, сиявших с неба в ясные ночи в пустыне.

Хью Мак-Кормак, женившись вторым браком на сестре Эдварда, вошел в семью, и Айвар и Герда стали часто гостить в Виндхоуме. Когда адмирал бывал дома, такой визит превращался в посещение гостеприимного героя древних времен, такого же, как, скажем, Брайан Мак-Кормак, изгнавший захватчиков-негуманоидов с родной планеты, чья статуя на высоком постаменте украшает главное университетское здание.

Эней успел восемь раз обежать вокруг Вергилия с тех пор: как родился Айвар, когда Аарон Снелунд сделался губернатором сектора альфы Креста. А еще через два оборота Энея вокруг светила — или три с половиной терранских года — начались притеснения. Первое время развитые миры не почувствовали ничего особенного: только под полублаговидными предлогами начали повышаться налоги (учитывая размеры Империи, ее правители на местах должны были обладать широкими полномочиями). Потом у правителей появились продажные подчиненные. Потом стали доходить слухи о том, что творится на планетах, неспособных оказать сопротивление или открыто выразить недовольство. Вскоре жители более развитых планет осознали, что их собственные прошения попадают под сукно. Затем начались аресты с конфискацией имущества — «за измену». Агенты секретной полиции рыскали повсюду, а наемники и чиновники творили произвол по отношению к гражданам. Стало ясно, что Снелунд — не просто коррумпированный администратор, ищущий выгоды для себя, а фаворит императора, и за его действиями кроется грандиозный политический замысел.

Все это происходило постепенно, и люди не сразу поверили в реальность перемен. Для большинства из них жизнь текла почти как обычно. Если наступили тяжелые времена — что же, их нужно пережить, а пока есть работа, чтобы ее выполнять, семья, чтобы ее создавать, общество, чтобы его поддерживать, удовольствия, чтобы к ним стремиться, любовь, чтобы ей предаваться, поручения, чтобы их выполнять, друзья, чтобы приглашать их в гости, недруги, чтобы их ругать, планы, чтобы их обсуждать — детали, детали, детали, словно песчинки в песочных часах. Айвару не было нужды поступать в университет — он принадлежал к потомственным членам университетского сообщества, получающим образование с детства, — но он выбрал область, в которой решил специализироваться, и стал более тесно общаться с однокурсниками-инопланетянами. Интеллектуальные интересы заслонили причины для недовольства.

Затем Кэтрин Мак-Кормак, сестру его отца, забрали во дворец Снелунда. Ее мужа арестовали, но он бежал и возглавил восстание.

Айвар загорелся идеями свободы, подобно большинству молодежи Энея. Военные упражнения, которым до того он изредка уделял внимание, заняли теперь большую часть его времени. Он так и не покинул родной планеты: его учения завершались, когда в небе Энея появился военный флот Империи.

Восстание было подавлено. Хью Мак-Кормак вместе с остатками мятежников бежал в неисследованные районы космоса. Поскольку к этому моменту джиханнатский кризис разрешился, Космофлот снова патрулировал просторы Империи, и повстанцы не могли вернуться, не рискуя быть уничтоженными.

Сектор альфы Креста в целом и Эней в частности были оккупированы и подверглись перестройке.

Хаос, отчаяние, разорение, в некоторых областях — голод были неотъемлемой частью конфликта. Университет был закрыт. Айвар и Герда вместе с родителями переселились в обнищавшую пышность Виндхоума — Эдвард Фредериксен стал теперь Архонтом Илиона. Большую часть времени юноша совершенствовал навыки, помогающие выжить в пустыне. И он пользовался все большим вниманием землевладельцев — ведь он будет их следующим предводителем.

Через некоторое время обстановка изменилась к лучшему, университет открылся вновь, хотя и под негласным надзором. Айвар вернулся в Новый Рим. Вскоре он оказался вовлечен в подпольную деятельность. Сначала все ограничивалось тайными собраниями недовольных. Тем не менее Айвар счел нежелательным оставаться в родительском доме, компрометируя своих близких, и переехал в менее комфортабельную, но дешевую комнату — в самой непрестижной части Паутины. Это событие также способствовало увеличению его жизненного опыта. На Энее никогда не было настоящей преступности, но мелкие правонарушения в войну и сразу после нее расцвели пышным цветом. Неожиданно для себя Айзар столкнулся с людьми, которые не признавали святости законов.

(Мак-Кормак поднял восстание во имя восстановления попранных прав и статутов. Когда комиссар Десаи прибыл на Эней, он пообещал возрождение законности.)

Благодаря примирительной позиции властей жалобы скоро переросли в требования. Мемориал Брайана Мак-Кормака стал излюбленным местом выступлений, собраний и демонстраций. Правительство шло на уступки по некоторым направлениям — где это было разумно: например была восстановлена почтовая связь с остальной частью Империи. Это привело к новым требованиям — запрета на перлюстрацию корреспонденции и создания комитета граждан, обеспечивающего тайну переписки. В этом жителям было отказано. Начались волнения. Пожары уничтожали собственность, гибли люди.

Появились грозные указы. Запретить собрания. Снести Мемориал Мак-Кормака. Землевладельцев, еще со Смутного Времени поставлявших офицеров армии и полиции, разоружить; они обязаны сдать все огнестрельное оружие — от дедовского вооруженного пушкой дирижабля до детского малокалиберного пистолета, подаренного на прошлый День Основания.

— Мы — наша группа — решили действовать, пока не поздно, — рассказывал Айвар. — Еще до официальной даты сдачи оружия мы спрятали часть винтовок и боеприпасов, чтобы с их помощью добыть тяжелое вооружение. Я знал окрестности, пожалуй, лучше, чем большинство моих товарищей. К тому же я — Наследник. Короче говоря, меня выбрали командовать этой первой операцией, которая должна была произойти неподалеку от Илиона. Я приехал в Виндхоум, к матери и сестре, будто бы с целью отдохнуть от занятий. У других участников тоже были правдоподобные предлоги, вроде выезда в туристический поход на несколько дней в окрестности каньона Аверна. Мы встретились у Шлем-холма и устроили засаду там, где, как мне было известно, проходил маршрут имперского патруля.

— Что вы собирались делать дальше в случае успеха? — спросил Хедин.

— О, у нас имелся четкий план. Я знаю несколько оазисов в Айронленде, где мы могли бы продержаться: там есть деревья, пещеры, овраги, которые скрыли бы нас от поиска с воздуха. Оккупантов не так уж много, им не по силам прочесать всю планету.

— И вы так и оставались бы всю жизнь вне закона? Вы скоро превратились бы в обыкновенных бандитов.

— Нет, нет. Мы продолжали бы вылазки, пополняли бы свои ряды и добились бы поддержки населения. Мы стали бы силой, с которой враг был бы вынужден считаться. К тому же мы надеялись, что наше выступление получит поддержку в других частях Империи или терранские власти побоятся, что в дело ввяжется Сфера Ифри.

— Это возможно, — согласился Хедин. — Тут ходят слухи, — добавил он после минутной паузы, — что в здешних мостах объявился летун с огромными золотисто-бронзовыми крыльями. Может, ифрианский агент? Только они не обязательно хотят того же, что и мы, Наследник.

Плечи Айвара сгорбились.

— Это теперь не имеет значения. Все равно у нас ничего не вышло. У меня ничего не вышло.

Хедин похлопал Айвара по плечу:

— Э-э, так не годится. Во-первых, любой командир неизбежно иногда терпит неудачи и теряет людей. Во-вторых, ты и командиром-то на самом деле не был. Ты просто оказался той картой, которая лежала сверху в колоде Господа Бога. Разве мы всего лишь масть в игре? — тихо добавил он. — Мне в это не верится. — Совсем другим тоном Хедин продолжал: — Наследник, ты не имеешь права позволить терзаниям совести вывести тебя из дела. Ты и твои товарищи совершили грубую ошибку. Прими это как факт и продолжай бороться. Ты нужен Энею.

— Я? — воскликнул Айвар. После исповеди Хедину его самоуважение пало так низко, что он никак не мог признаться в своих мечтах оказаться Иудой Маккавеем.[125] — Что, во имя космоса, я могу…

Хедин предостерегающе поднял руку в перчатке:

— Эй, не отставай.

Они повернули своих стафов в поля и только километров через десять вновь вернулись на тропу: нужно было объехать стороной стадо, принадлежащее Хедину. Скот представлял собой генетически модифицированное потомство терранских животных, веками адаптировавшееся к местным условиям и, как и большинство интродуцированных видов, в результате эволюционировавшее в самостоятельный род. Свет сигнальных костров обозначал границы стада. Хедин не сомневался в лояльности своих людей, но, как известно, о чем не знаешь, о тем не проболтаешься.

Всадники миновали обломки стены. Ее зеркально-черная поверхность сверкала над залитой лунным светом песчаной равниной, поросшей кустарником. У верхней кромки стены, метрах в четырех от земли, отверстия образовывали замысловатый узор; кто знает, для чего это все было предназначено. Теперь сквозь него лишь мерцали звезды.

Хедин натянул поводья, перекрестился и что-то пробормотал.

Айвар бывал здесь и раньше и знал, что работники с ферм поклоняются руинам. Но ему и в голову не приходило, что йомен — хорошо образованный, много повидавший, практичный хозяин и мудрый советник, — может поступать так же.

На некоторое время воцарилось тягостное молчание. Потом Хедин заговорил, как бы оправдываясь:

— Это вроде символа, знаешь ли.

— Ну… да, — пробормотал Айвар.

— Кто-то побывал здесь до нас, миллионы лет назад. И это не вымершие туземцы. Откуда они пришли? И почему покинули нашу планету? Ты знаешь, ведь и в других мирах нашли их следы. С какой стати думать, будто они вымерли, верно? Многие люди спрашивают себя: а не ушли ли они дальше — туда?

Хедин показал рукой на звезды. Из этого сверкающего множества некоторые светила принадлежали Империи, но большинство — нет. Те, что видел невооруженный глаз, были в основном гиганты, свет которых преодолевал такие космические бездны, где затерялись бы Вергилий или Сол. Между глазами Айвара и красной Бетельгейзе с избытком хватало места для всех владений Империи. За Бетелъгейзе сиял Ригель и кутались в дымку Плеяды — регионы, которым Мерсейский Ройдхунат на неизмеримо малое по космическим меркам время сумел дать свое имя. Еще дальше была видна Полярная Звезда, бывшая когда-то путеводной звездой человечества, и туманность Ориона. Новые звезды и планеты рождались там в этот самый момент, но пройдут еще миллиарды лет, прежде чем наблюдатель, взглянув на небо, обнаружит их и изумится чудесам Вселенной.

Хедин повернул к Айвару лицо, скрытое маской. Его голос был тихим, но странно исполненным чувства.

— Вот почему ты нужен нам, Наследник. Как бы безрассудны ни были твои действия, за тобой стоит многовековая история человека на Энее. Нам понадобятся все наши корни в этой земле, когда Древние вернутся.

Айвар удивленно ответил:

— Ты же не веришь в это на самом деле? Мне приходилось слышать всякие разговоры, но ты?..

— Ну, не знаю… — слова Хедина неуверенно донеслись сквозь тьму. — Не знаю. До войны я никогда об этом не думал. Я ходил в церковь, и все. Но с тех пор… может ли так много людей совершенно заблуждаться? А их много, уверяю тебя. Там у себя в городе, в университете вы, наверное, и не представляете себе, как распространилась вера в то, что Древние скоро вернутся, неся Слово Божие. Люди же не свихнулись, Айвар. Все признают, что это только надежда, — никаких доказательств нет. Но не мог ли адмирал Мак-Кормак отправиться к ним? Да и теперь все эти слухи о новом пророке в пустыне… Так что я не знаю. Но я думаю — и скажу тебе, так думаю не я один — что все наши страдания тут и все эти звезды там, в вышине, не могут быть просто так, ни для чего. Если Бог готовит свое откровение, почему бы не сделать это через избранную расу, более мудрую и чистую, чем мы можем себе вообразить? А если это верно, разве не должен сначала появиться пророк, чтобы подготовить нас к спасению?

Хедин передернул плечами, как будто холод проник сквозь его лишенную подогрева одежду.

— Ты Наследник, — сказал он. — Наше дело — обеспечить тебе свободу. Все эти столетия тоже не должны были пройти напрасно. — Уже совершенно другим — деловым — тоном он продолжал: — Здесь где-то поблизости табор тинеранов — говорят, их видели около Арройо. Вот я и подумал, что ты мог бы укрыться среди них.

Глава 5

Каждый табор кочевников, по сути являясь отдельным кланом, а не просто караваном фургонов, путешествует по огромной, но четко очерченной территории. По землям Виндхоума проходили маршруты табора Братство. Айвару иногда случалось видеть разбитый ненадолго лагерь, присутствовать на бесшабашных представлениях. Он знал, что тинераны берутся за поденную работу, слышал полушутливые, полувозмущенные рассказы о мелких кражах и ловких мошенничествах, сплетни о коварных совращениях и колдовских способностях кочевников. Когда же Айвар обратился к книгам, то обнаружил в них по большей части анекдоты, колоритные описания, романтические истории — никакого глубокого анализа. Интеллектуальная элита Энея не проявляла особого интереса к субкультурам собственной планеты. Проходили столетия, а загадки Дидоны по-прежнему делали ее более привлекательным и перспективным объектом изучения.

Айвару было, конечно, известно, что у каждого табора существуют свои обычаи и законы. Вместе с Хедином он пересек границу, которая никем не охранялась и не была известна чиновникам Нового Рима — ее отмечали только ориентиры на местности — скала причудливой формы, овраг, заброшенная ферма… Теперь они были во владениях табора Привал, тут можно было быть в чем-то уверенным еще в меньшей степени, чем в какой-то мере знакомом ему таборе Братство. Фермер снял комнату в единственной гостинице, которой мог похвастаться Арройо.

— На всякий случай я останусь здесь до твоего отъезда, — сказал Хедин, — но имей в виду, отныне ты предоставлен самому себе. — Фермер откашлялся. — Хотел бы я, чтобы это было не так. Успехов тебе, мой мальчик.

Айвар пошел через поселок к табору. Кочевники собирались в дорогу. Полсотни или около того ярко раскрашенных повозок, пестро одетые люди, суматоха, шум, крики многоцветным шквалом вторгались в унылое однообразие ландшафта. Арройо располагался на склоне возвышенности, поросшем редким кустарником, служившим кормом немногочисленному скоту: километр за километром иссушенная и голая земля тянулась от подножия холмов на восток, где на горизонте виднелись дюны пустыни Айронленд.

В этой на первый взгляд бестолковой суете мужчины, женщины и дети то и дело замирали, глазея на Айвара, и что-то — несомненно, насмешливое, — выкрикивали на своем языке. Ему было неловко, он чувствовал себя совершенно одиноким среди этих невысоких поджарых людей с бронзовой кожей и иссиня-черными прямыми волосами. Кольцо экипажей отгородило Айвара от привычного мира. Некоторые из них были потрепанными грузовиками городского изготовления, расписанными немыслимыми узорами, украшенными флажками, амулетами, звенящими на ветру колокольчиками. В основном же это были фургоны, в которые тинераны запрягали несколько пар стафов, — в них-то кочевники и жили. Из полукруглых крыш торчали печные трубы, на окнах развевались грязные занавески. Ниже флажков и росписи стены фургонов были покрыты искусной резьбой: ухмыляющиеся демоны и магические шестиугольники, скачущие звери и химеры, пляшущие, работающие, охотящиеся, играющие, занимающиеся любовью или уж вовсе эзотерическими действиями мужчины и женщины.

Мимо Айвара прошел парень со связкой ножей и шпаг, завернутых в плащ. Он запрыгнул — лестница отсутствовала — в один из фургонов, отдал свою ношу кому-то и соскочил обратно, оказавшись лицом к лицу с Айваром.

— Эхой, студиозус, — довольно дружелюбно обратился он к юноше, — чего тебе нужно? Представление закончилось.

— Я… я ищу место в фургоне, — запинаясь и облизывая пересохшие тубы, ответил тот. День выдался жаркий — градусов двадцать пять по Цельсию. В казавшемся отполированным небе, потерявшем свою обычную глубину — нестерпимо ярко сиял Вергилий.

— Деньжата есть? Городской житель не заработает себе на прокорм. Мы ведь двинемся на восток, прямо через Кошмар Айронленда. Это тебе не садик с фонтаном. Нам же еще придется выметать то, что от тебя останется, когда ты рассыплешься. — Парень потер свой острый подбородок. — Конечно, — добавил он задумчиво, — из тебя получится неплохая пудра для наших девчонок.

Шутка не показалась Айвару злой. Он пригляделся к своему собеседнику. Тот был молод, вероятно, не намного старше самого Наследника. Как и у большинства мужчин, его волосы, перехваченные унизанной бисером лентой, падали на плечи, в ушах красовались крупные медные серьги. На гладко выбритом узком лице с высокими скулами выделялись блестящие серые глаза. Усмешка не сходила с губ тинерана, и стоял ли он неподвижно или двигался, его фигура оставляла впечатление непоседливости. Его некогда роскошный наряд — отделанная бахромой разноцветная рубашка, алый пояс, обтягивающие кожаные брюки и высокие шнурованные ботинки — был так поношен, что теперь представлял собой всего лишь рабочую одежду. На шее сверкала золотая цепь, пальцы были унизаны дешевыми кольцами, левую руку охватывал браслет из кожи герпетоида. На каждом бедре у парня висело по ножу — один как оружие, другой как рабочий инструмент, оба выглядели весьма миниатюрными по сравнению с теми мачете, которые обычно носили землевладельцы Илиона.

— Я не… ну да, я из Нового Рима, из университетской семьи, — признал Айвар, — но как ты узнал это — даже прежде, чем я заговорил?

— Ойе, твоя походка, твои повадки. Одежка фермера не спрячет горожанина. — Англик тинерана напоминал автоматную очередь. Этот язык использовался в таборе на равных с хайсуном и разновидностями арго. Но это был особый диалект, архаичный с точки зрения северянина: тинераны к месту и не к месту вставляли артикли и глотали окончания слов. — Твоему карабину позавидуешь. Смотри, как бы его не свистнули. Вальдемар десятого калибра с откидывающимися стволами, верно?

— И я умею им пользоваться, — быстро ответил Айвар. — Я достаточно много времени провел в пустыне. Так что на худой конец могу пригодиться зам как охотник. Но в технике я разбираюсь тоже, особенно в электронике. И силой меня Бог не обидел.

— Ла-адно, посмотрим, что скажет король Самло. Кстати, меня зовут Миккал Красная Крыша. — Он кивнул на свой фургон, цвет крыши которого вполне оправдывал это прозвище.

В дверях показалась женщина примерно того же возраста, что и Миккал, по-видимому его жена. Ее экзотическая привлекательность вполне соответствовала тем рассказам, которые ходили среди оседлого народа о женщинах-кочевницах. Красно-желтое платье с зигзагообразным узором плотно облегало соблазнительную фигуру: Айвара несколько покоробило количество дешевых украшений, навешенных на тинеранке. Поймав его взгляд, женщина улыбнулась, подмигнула и кокетливо качнула бедрами. Ее муж не обратил на это внимания: такова была обычная форма приветствия.

— Ты проводишь меня? — поспешно спросил Айвар.

Миккал пожал плечами. Жест, бесконечно более выразительный, чем это было принято среди северян, привел в движение все его тело. Солнечный свет радужно вспыхнул на чешуе герпетоида, из чьей кожи был сделан браслет тинерана.

— Ясное дело. Кто же упустит такой случай бросить работу. — Он повернулся к жене: — Эй, Дулси, сходи-ка за остальным снаряжением.

Женщина ответила ему гримаской, прежде чем скрыться в сумятице табора.

— Огромное спасибо. Я… Меня зовут Рольф Маринер, — представился Айвар. Он долго думал, каким именем назваться, и даже немного гордился своей предусмотрительностью: имя вполне соответствовало его национальности, которую он все равно не мог скрыть, а дурацкая попытка сохранить те же инициалы могла бы его выдать.

— Допустим, раз тебе так хочется, — усмехнулся Миккал и пошел, вперед, показывая дорогу.

С пастбища пригнали скот — стафоз, мулов, коз, неомоа, — и шум в таборе стал совсем уж оглушительным. Не подавали голоса только пастушеские собаки: хорошо выдрессированные, они, подчиняясь свисту детишек, управляли стадом. Это были высокие черные поджарые животные с мощной грудью и валиками жира — запасом воды — на плечах.

«Золотое Колесо» выделялся своими размерами среди других фургонов, он единственный имел мотор. Рядом с ним приютился вагончик поменьше, черный и без окон, украшенный только немногими красными и серебряными символами.

— Это святилище, — пояснил Миккал, заметив интерес Айвара.

— Ох… да, конечно. — Айвар вспомнил то, что когда-то читал. Король табора одновременно является верховным жрецом. Он руководит всеми религиозными церемониями, выполняет тайные обряды вместе с несколькими посвященными. Он должен происходить из определенной семьи (в данном случае семьи Золотое Колесо табора Привал), хотя и не обязательно является старшим сыном. Большинство жен и наложниц короля выбираются за те качества, которые они могут передать своим детям, и в наибольшей мере обладающий необходимыми чертами сын объявляется наследником, после чего его посылают учиться в другой табор. Таким образом кочевники поддерживают единство между зачастую враждующими кланами. Эти связи, как правило, оказываются более надежными, чем возникающие благодаря бракам между представителями разных племен, — свадьбы обычно играются во время Ярмарки, куда собираются все тинераны.

Мужчины, запрягавшие белых мулов в вагончик святилища, похоже, испытывали не больше благоговения, чем Миккал. Они что-то громко крикнули ему, и его ответ вызвал взрыв хохота. Из толпы подростков донесся зизг, две девицы захихикали, одна из них сделала явно непристойное замечание…

«Они потешаются надо мной», — понял Айвар.

Это не имело значения. Он улыбнулся девушке и помахал ей рукой, та в ответ встряхнула доходившими до пояса кудрями и кинула на него кокетливый взгляд.

«В конце концов, если сумею доказать, что я не бессловесная дубина, — а уж я постараюсь, — я для них интересная новинка», Айвар вспомнил, каким безысходным все казалось ему несколько минут назад, и изумился. Он чувствовал себя все увереннее, в нем вскипала радость. Беззаботность, царящая среди кочевников, оказалась заразительной для него, как и для любого, попадавшего в табор.

Король Самло возвратился к своему фургону — раньше он присматривал, чтобы все работы выполнялись как следует. Тинераны небрежно приветствовали его. Когда король давал себе труд пользоваться своей властью, она была дарованной от Бога и потому абсолютной. Но Самло предпочитал, чтобы все делалось само собой — по традиции.

Крупный, ширококостный мужчина с крючковатым носом, Самло не был похож на своих подданных: в отличие от них, он имел пышную бороду и усы. Король слегка прихрамывал. Его белая одежда сияла неожиданной чистотой. Все его украшения состояли из ручной работы туфель, тюрбана с малиновым пером и ожерелья из старинных монет.

Король бросил внимательный взгляд на Айвара и опустился в кресло с искусно вырезанным орнаментом, стоящее рядом с фургоном.

— Хийя, чужеземец, — обратился он к Айвару, — что привело тебя сюда?

Айвар поклонился, не вполне представляя, что он должен делать. К счастью, вмешался Миккал:

— Он называет себя Рольфом Маринером и говорит, что он охотник, мастер на все руки и к тому же — ученый. Он хочет отправиться вместе с нами.

Король не улыбнулся. Своей хмуростью он выделялся из тинеранов еще больше, чем внешним видом. Тем не менее Айвар чувствовал, что бояться нечего. Время от времени северяне — мечтательные беглецы от общества, неудачники, скрывающиеся от властей правонарушители, — просили разрешения присоединиться к табору. Если им удавалось понравиться или просто если улыбалась удача, их принимали. Они все равно оставались чужаками, и, пожалуй, никто из них не смог продержаться в таборе и года. Как причину изгнания тинераны обычно называли неспособность тянуть лямку тяжелой и опасной кочевой жизни.

Вероятно, это действительно было так. Айвар понимал, что путешествие с кочевниками потребует напряжения всех его сил, хотя и не сомневался, что выдержит. Да и как могло быть иначе в этом искрометном бурлении жизни?

В его сознании всплыли отголоски давно слышанного или читанного:

«Несмотря на все, что им приходилось выстрадать, эти пришельцы ни за что не хотели уходить, они всегда потом оплакивали утраченное, а те, кто оставался в таборе долго, старались присоединиться к другому племени или кончали жизнь самоубийством, если это не удавалось…» — но что толку беспокоиться о далеком будущем, когда душа ликует?

— Хм-м-м, — пробурчав Самло. — Почему ты просишь об этом?

— Мне надоели здешние места, а это — самый легкий способ их покинуть, — ответил Айвар.

Миккал залился смехом.

— Он знает, что говорит. Намекает на священное для высших классов право держать свои секреты при себе и заодно на удобный фактик: раз мы не знаем, почему ему приспичило попутешествовать, нас не в чем обвинить, если щупальца властей дотянутся до него здесь.

— Имперские агенты — не чета — сродской полиции или благородной дворцовой Гвардии, — сказал король. — Им палец в рот не клади, у них особые методы. И… несколько дней назад кучка пустоголовых революционеров напугала патруль морской пехоты на Вилдфоссе, не забывай. Нескольким удалось скрыться. Если ты в бегах, Маринер, то чего ради мы должны рисковать собственной шкурой, чтобы помочь тебе пересечь Айронленд?

— Я не говорил, что участвовал в мятеже, сэр, — ответил Айвар. — Как я уже пытался убедить Миккала, я могу зам пригодиться. Ну, а даже если предположить, что я против терран, что в этом плохого? Я слышал, тинераны славили императора Хью, когда его войска шли в бой.

— Тинеране будут славить всякого, у кого водятся денежки, — вмешался Миккал. — Впрочем чего греха таить, большинство из нас не в восторге от того, что на всех планетах хозяйничают эти важные горожане. Начинает казаться, что во Вселенной очень душно, Повелитель, — обернулся он к королю, — дадим пареньку шанс?

— Ты возьмешься за это? — спросил сидящий в кресле человек. — Мы не бросаем людей в пустыне, — обратился он к Айвару, — что бы ни случилось. Твой хозяин должен будет позаботиться о тебе.

— Ясное дело, — ответил Миккал. — По-моему, он должен знать новые песенки и анекдоты.

— У твоего хозяина нет ничего лишнего, — предупредил Айвара Самло. — Так что если ты будешь использовать его припасы и ничего не давать взамен — ну, тогда по возвращении на плодородные земли он душу из тебя вытрясет.

— В этом не возникнет необходимости, — заверил его Айвар.

— Лучше докажи это на деле. Миккал, тир все еще открыт. Посмотри, как он управляется с этой своей винтовкой. Разыщи какую-нибудь сломанную железку — слава Богу, этого добра у нас хватает, — и пусть он ее починит. Пусть пробежится: если через пару шагов он начнет задыхаться, сразу гони его — из Кошмара Айронленда ему живым не выбраться. — Вставая, он сказал Айвару: — Если выдержишь испытания, тебе придется оставить свою хлопушку у меня. В таборе могут быть вооружены только те, кто отправляется на охоту, — по одному человеку в отряде. Иначе мы потеряли бы слишком много людей. А теперь я должен присмотреть за сборами. Ступай.

Глава 6

Табор тронулся в путь; фургоны образовали длинную изломанную линию, позади брело стадо. Несколько человек ехало верхом, еще несколько — в повозках, большинство шли пешком. Типичный для энейцев быстрый длинный шаг давал возможность не отставать от скрипящих и подпрыгивающих на бездорожье экипажей. Идти было нелегко, и без особой нужды люди не разговаривали. Взгромоздившись на крыши повозок, из своих примитивных инструментов — барабанов, рогов, тарелок, волынок, гитар — извлекали звуки марша музыканты. Айвар заметил, что многие из них были калеками — хромыми, слепыми, изувеченными. Он, наверное, пришел бы в ужас от этого — большинству таких несчастий современная медицина могла бы помочь — если бы калеки не были так же веселы, как и он сам.

К концу дня Привал был уже со всех сторон окружен холмистой равниной Айронленда. Между серо-зелеными куртинами голоствольника и меч-травы проглядывала грубая красная почва, высохшая до того, что уже не давала пыли, Самло остановил караван на отдых у застывшего лавового потока; когда-то, вырвавшись из недр вулкана, он застыл огромной воронкой, а теперь был изъеден эрозией.

— Это Чертова Громадина, — пояснил Миккал своему протеже. — Традиционное место первой остановки после Арройо. Говорят, Громадина защищает от злых духов. Думаю, такой обычай остался еще от Смутных Времен, когда здесь орудовали шайки — оголодавшие местные или кучки захватчиков, отбившиеся от своих, — в этом месте удобно держать оборону. Конечно, теперь мы ставим повозки в круг только на случай песчаной бури, хотя никому еще не вредила лишняя предосторожность. Ведь восстание Мак-Кормака показало, что Смутные Времена могут вернуться, что, без сомнения, и случится… уж это-то не требует доказательств.

— Э-э… прости меня, но ты рассуждаешь так философски…

— Как этого никто не ожидал бы от неграмотного полудикаря? — засмеялся Миккал. — Ну видишь ли, дело обстоит не совсем так… По крайней мере, я грамотен. Некоторые из нас должны уметь читать и писать — это необходимо для общения с внешним миром: как иначе провернешь трюк с древней картой, на которой обозначено, где закопаны сокровища… А кроме того, я люблю почитать, когда удается выпросить или стянуть книгу.

— Я не могу понять, почему вы… Я хочу сказать, вы же могли бы пользоваться и библиотеками, и медицинской и генетической помощью, и…

— Да, только какой ценой? — Миккал презрительно сплюнул (при такой жаре жест был чисто символическим). — Где бы мы брали денежки на это? Пришлось бы пойти на постоянную работу или сесть на шею социальным службам — стало быть, сделаться оседлыми, как и положено законопослушным гражданам. Таборам пришел бы конец, и нам вместе с ними. Разве ты не знаешь, что тинеран не может бросить бродяжничать? Втисни его в городские улицы, запри на ферме — и смерть станет для него желанным избавлением от неволи.

— Я слышал об этом, — медленно произнес Айвар.

— Но думал, что это просто романтическая выдумка, хей? Нет, так оно и есть. Такие случаи бывали. Стоит кому-то из нас загреметь в тюрьму хоть ненадолго — и мы там слабеем и умираем, если только не наложим на себя руки. А если кого-то выгонят из табора и ему придется стать оседлым — «свободным тружеником», — Миккал с издевкой выделил голосом цитату из пропагандистской передачи, — детей у него не будет, да и проживет он недолго. Поэтому-то нам и не нужна смертная казнь. Дважды мне случилось видеть, как король изгонял из табора негодяев за действительно тяжкие преступления: в таких случаях посылают весть во все другие таборы — изгнанника не примут нигде… Так вот, оба раза эти бедолаги умоляли лучше дать им сто один удар кнутом. — Миккала передернуло. — Ладно, за работу. Выпряги стафов, стреножь их и отгони к остальному скоту. Если чего не будешь знать, спроси у Дулси. А я, раз уж у меня появились лишние рабочие руки, заточу пораньше инструмент. — Миккал во время представлений жонглировал шпагами и метал в цель ножи. Не говоря уже о том что, как сообщил он Айвару с непроницаемым лицом, был карточным шулером и жульничал в кости.

Мужчины установили брезентовые поилки и наполнили их водой из цистерны, добавив в нее витамины: местная растительность не давала скоту всех нужных веществ. Мальчишкам предстояло всю ночь присматривать за небольшим общественным стадом. Помимо волкопауков и катавалов, животным угрожали разнообразные опасности: расщелины, где легко переломать ноги, зыбучие пески, неожиданно налетающие неистовые песчаные смерчи. При обычной для этих мест мягкой погоде ночной морозец не был опасен для специально выведенного скота — четвероногие и шестиногие имели густой мех, а неомоа — не менее густые перья. Вот когда табор достигнет самого сердца пустыни — другое дело.

Конечно, не весь Айронленд был таким безжизненным — в этом случае его было бы невозможно пересечь. На пути каравана лежало несколько оазисов, где тинераны обычно пополняли запасы воды и сена для животных.

Внутри огороженного повозками пространства женщины и девочки занимались ужином. В этих практически лишенных топлива краях приходилось готовить на электроплитках. Аккумуляторы для них были как раз недавно заряжены на силовой станции. Ради этого, а также чтобы заработать деньги на оплату — перезарядки, кочевникам и приходилось заходить иногда в цивилизованные земли.

Вергилий закатился. Почти мгновенно наступила ночь. На нескольких фургонах зажглись фонари, но в основном тинераны довольствовались светом звезд, лун и всполохов полярного сияния на северо-восточном горизонте. Из глубины пустыни подул холодный ветер. Люди жались вокруг котелков, как будто заслоняя друг друга от его ледяного дыхания. Эхо разносило веселые голоса, болтовню, смех, обрывки песен.

Еда была простой: густое, отчаянно наперченное рагу, разложенное на ломти хлеба. В кружки разлили похожий на деготь чай. Тинераны редко употребляли спиртные напитки, а потому и не возили их с собой, Айвар предположил, что нелюбовь к алкоголю связана с его сильным дегидрирующим действием.

Да и кому нужны спиртные напитки? Айвар никогда не чувствовал себя таким счастливым даже в самых веселых пивных Нового Рима, к тому же и голова оставалась ясной, не то что там…

Он получил свою порцию и уселся по-турецки рядом с Миккалом и Дулси, хотя и с меньшим изяществом, чем они. К ним сразу присоединился кто-то еще, потом еще, и вскоре Айвара окружала шумная толпа немытых, но приятно пахнущих людей. Со всех сторон на него посыпались вопросы, замечания, шутки.

— Хийя, горожанин, и чего это ты решил прогуляться? На девчонок засмотрелся?

— Посмотрим, будут — ли они тобой довольны после дневного перехода.

— Ну-ка, давай спой или расскажи новый анекдот или сплетенку…

— Эй, Банджи, не прижимайся так к мальчугану, пока еще рано!

— Добро пожаловать, приятель! А денежки у тебя есть? Послушай, отойдем в сторонку, и я научу тебя, как удвоить твое богатство…

— Ладно, сиди, я принесу тебе добавку!

Айвар отшучивался, опасаясь раскрыть свое инкогнито. Ему предстоял долгий совместный путь с этими людьми, так что стоило приобрести их расположение. К тому же кочевники просто нравились ему.

Наконец из темноты донесся голос короля Самло:

— Мыть посуду и спать!

Его подданные резко кинулись выполнять первую часть приказа. Айвар подумал, что кавардак, царивший в таборе и утром, и сейчас, — только кажущийся: каждый хорошо знал, что ему делать. Тинераны просто не давали себе труда создавать видимость военной четкости.

Музыканты окружили кресло-трон.

— Я думал, нам приказано идти спать, — пробормотал Айвар.

— Ну, не сразу, — ответила ему Дулси. — Когда удается, мы стараемся поразвлечься — попеть, потанцевать. — Она стиснула его руку. — Ты тоже подумай, что сумеешь предложить: может быть, расскажешь новости о своей стране. Король тебе обязательно прикажет. Но только сегодня он выбрал… Да, Фрайну. Фрайну из Шапито. Сестру Миккала… Сводную сестру, по-вашему — их отец достаточно богат, чтобы иметь двух жен. Она хорошо танцует. Смотри.

Тинераны расположились внутри круга, образованного фургонами. Айвар вскоре обнаружил, что не может до бесконечности сидеть на корточках, как все они. Нельзя было и усесться снова по-турецки: после захода Вергилия земля стала ледяной, недолго и отморозить себе что-нибудь. О такой роскоши, как одежда с подогревом, здесь нечего было и думать. Айвар остался стоять, прислонившись к стене Красной Крыши, скрытый темнотой.

Центр лагеря был залит серебряным светом: Лавиния стояла высоко, Креуса почти достигла полнолуния. Вперед выступила молодая женщина, поклонилась королю, выпрямилась и сбросила плащ. Ее наряд состоял из ожерелья и широкого медного пояса с прикрепленными к нему спереди и сзади прозрачными полотнищами.

Айвар узнал ее. Ее тонкие черты и огромные серые глаза не раз за этот день привлекали его внимание. Почти обнаженная, она казалась по-мальчишески тонкой, если не считать округлой груди. Впрочем, нет, решил он, просто ее женственность была более неуловимой, чем у его тяжеловесных соплеменниц.

Раздалась музыка. Девушка притопнула босой ногой — раз, другой, третий — и пустилась в пляс.

У Айвара перехватило дыхание. Ему и раньше приходилось видеть выступления тинеранских танцовщиц, и некоторые из них в своем диком стиле не уступали любой балерине — но все они не могли равняться с Фрайной.

«Лучшее тинераны приберегают для себя», — подумал он. Потом он уже ни о чем не думал — только следил за движениями девушки.

Она взлетала над землей — тренированному человеческому телу помогало слабое притяжение Энея, — парила и плыла. Она взмывала в воздух и легко опускалась вниз, ее движения были естественными, как взлет и падение струй фонтана. Быстрые пируэты сменялись немыслимым кружением, и вот уже перед Айваром вращается колесо, тут же превращающееся в летящую стрелу, затем — в катавала, увернувшегося от брошенного копья и прыгнувшего на охотника. Девушка подхватила свой плащ, и он превратился в крылья, а потом — в ее возлюбленного, и она танцевала с ним, окутывая своими летящими волосами и легким паром дыхания. Ее танец отрицал холод ночи, лунный свет блестел на ее разгоряченном теле. Она сама была лунным светом, ветром, растворялась в завываниях волынки и барабанном бое, в ритме, который отбивали сотни рук — и руки Айвара тоже. Потом, взмыв вверх, девушка исчезла в ночи, музыка смолкла, а кочевники взревели от восторга.

Фургон Миккала внутри был неплохо обустроен, но из-за огромного количества в беспорядке сваленных вещей там оказалось довольно тесно. В переднем конце стояла пузатая печка — ее топили, когда удавалось найти топливо. Левую стену занимали две двуспальные койки, одна над другой: под нижней находился выдвижной ящик, а к стене между койками крепился откидной стол. Бесчисленные полки, шкафчики, вешалки на правой стене были заполнены невообразимым числом предметов: припасы и инструменты, костюмы и декорации для выступлений, целый калейдоскоп безделушек и разного хлама. С потолка свисали масляная лампа, несколько амулетов, связки сушеных овощей, колбасы, гирлянды луковиц и плодов драконника и еще множество всякой всячины — все это наполняло воздух своеобразными ароматами.

К двери оказалась приделана клетка. При появлении Миккала, Дулси и Айвара зверек в ней встал на задние лапки. Неужели кому-то может захотеться держать у себя столь непривлекательное существо, удивился Айвар. Четвероногое сантиметров пятнадцати в длину, с передними лапками, похожими на цепкие ручки, было покрыто жесткой серой шерстью; кожистая перепонка тянулась от плеч до задних лап, образуя что-то вроде мантии. Острая мордочка с ушами-воронками, пасть с острыми, как иголки, зубами. Зверек не мог быть представителем фауны Энея: три его маленьких красных блестящих глаза, расположенные треугольником, не выдержали бы света Вергилия.

— Кто это? — спросил Айвар.

— Ну как же, это наша «удача», — ответила Дулси. — Ее зовут Ларзо. — Дулси просунула руку в дверцу клетки, не имеющую запора, и позвала: — Ларзо, моя сладенькая, поди сюда и поздоровайся.

— Ваш… э-э… талисман?

— Наш кто? — переспросил Миккал. — А, понял. Ты думаешь, она вроде тех фенечек? — Он ткнул пальцем в болтающиеся амулеты. — Нет. Правда, считается, что «удача» приносит счастье, но на самом деле они просто любимчики. Пожалуй, ни в одном таборе не сыщется фургона, где не держали бы «удачу».

Айвар припомнил, что где-то читал об «удачах». Большинство авторов лишь вскользь упоминали об этом не особенно привлекательном и незначительном, по их мнению, обычае тинеранов.

Миккал, Дулси и Айвар уселись на нижнюю койку.

Дулси вытащила «удачу» из клетки, посадила себе на колени и, тихо напевая, стала кормить кусочками сыра. Зверек взял еду, но никак не откликнулся на ласку хозяйки.

— Откуда они взялись? — поинтересовался Айвар.

Миккал развел руками:

— Кто знает? Похоже, когда-то иммигранты завезли парочку-другую. Эти зверюшки не могут жить тут на воле, но у тинеранов появилась привычка держать их, и… — Миккал широко зевнул. — Пора на боковую. Беда с этим утром — наступает чертовски рано.

Дулси посадила «удачу» в клетку. Чтобы дотянуться до дверцы, ей пришлось перегнуться через Айвара; отстраниться от него она явно не торопилась. Заметив это, Миккал улыбнулся и подмигнул:

— Почему бы и нет? Ты, приятель, будешь с нами еще долго, да к тому же ты нам нравишься. Так что близкое знакомство не помешает.

Смутившись, не зная, как поступить, Айвар пробормотал:

— Ч-что? Я… э-э… не понял…

— Поразвлекись с ней первый сегодня.

— А? Но… но…

— Ты, братишка, застрял на своем «но», — буркнул Миккал, а Дулси захихикала. — Стесняешься? Все вы, северяне, такие, пока не выпьете для храбрости. Брось, ты же среди друзей.

Айвар мучительно покраснел.

— Ладно, милый, — промурлыкала Дулси. — Бедный мальчик, он еще совсем не готов. — Она чмокнула Айвара в губы. — Не переживай, Рольф, времени у нас достаточно. Может, попозже ты и захочешь — но только если захочешь.

— Ясное дело, — подтвердил Миккал. — Да ты не бойся, я не кусаюсь, да и Дулси кусается не так уж больно. Отправляйся на покой, если ты это предпочитаешь.

Безыскусственность их отношения показалась Айвару Божьим даром. Он не мог себе представить, чтобы при других обстоятельствах так быстро сумел преодолеть свое смущение.

— Я не в обиду… Я… ну, у меня там, дома, есть невеста.

— Если передумаешь, скажи, — шепнула Дулси. — Но даже если не передумаешь, я не усомнюсь в твоей мужской силе. Просто у разных племен разные обычаи. — Она поцеловала его снова, более горячо. — Спокойной ночи, милый.

Айвар вскарабкался на верхнюю койку, разделся и залез в спальный мешок, приготовленный для него Дулси. Микал потушил лампу, и Айзар всем телом ощутил движения на нижней койке… Потом осталась только темнота, тишина и ветер снаружи.

Айвар долго мог уснуть. Полученное им приглашение слишком его взволновало. Может, нужно проще смотреть на вещи? Ему во время отпусков с военной службы приходилось иметь дело с тремя-четырьмя доступными женщинами — в компании с приятелями. Тогда он гордился своей удалью. Потом он встретил чистую, как звездный свет, Татьяну и устыдился.

«Я не ханжа, — убеждал он себя. — Пусть они делают, что хотят — и на далекой развращенной Терре, и в близком и простом тинеранском фургоне».

У Наследника, отпрыска поколений ученых, другая судьба. Люди на Энее выжили, потому что их предводители были преданы делу: они были цельными натурами, — и мужчины, и женщины, — подчинялись жесткой дисциплине и всегда требовали от себя больше, чем от других. А самообладание коренится в глубинах души и требует усилий.

Человеку, конечно, свойственно оступаться. Айвар не считал себя таким уж грешником — тогда, во время войны. Но оргии — это все-таки совсем другое дело, особенно если нет ни малейшего оправдания… Так почему же он лежит без сна, стараясь не особенно вертеться с боку на бок, и почему так ужасно жалеет о своем решении хранить верность Тане? Почему, когда он попытался призвать на помощь ее чистый образ, вместо Тани перед его глазами предстала Фрайна?

Глава 7

Расположенный на холме посреди Нового Рима, университет Вергилия представлял собой самостоятельный город в пределах столицы — не говоря уже о том, что был старше ее. Массивная стена с бойницами, окружавшая университет, была покрыта шрамами, оставшимися еще со Смутного Времени.

«Он и на самом деле старше Империи, — подумал Десаи. Его взгляд скользнул по рыжим и серым камням, уложенным руками человека, к переливающемуся всеми цветами радуги фрагменту. Десаи ощутил озноб. — А эта часть — старше человечества».

Войдя в главные ворота, Десаи оказался в лабиринте дворов, проходов, лестниц, маленьких садиков в самых неожиданных местах, мемориальных стел и статуй. Архитектура университетских построек отличалась от городской. Даже самые новые здания — длинные, украшенные портиками, с высокими закругленными окнами и стройными башнями — сохраняли традицию, восходящую к древним университетам человечества.

«Насколько это верно? — задумался Десаи. — Даже если эти строения повторяют постройки древней Терры, все равно они — мутанты-полукровки. Готические арки, но русские луковки на шпилях. При здешнем низком тяготении своды взмывают ввысь, а купола раздуваются, как мыльные пузыри. И все-таки все эти детали образуют гармоничное целое — по-своему мощное и грациозное, типично энейское… в отличие от меня».

На башне, отчетливо выделяющейся на фоне темнеющего синего неба и рыжей тучи дальней песчаной бури, пробили куранты. Мелодия, которую они вызванивали, была столь же традиционной, как и все вокруг, но для Десаи в ней не было ничего отстраненно-академического — она звучала почти как военный марш.

Университет не был теперь так полон шумными толпами жаждущих знаний, как это было запечатлено на лентах, снятых до восстания. Особенно было заметно почти полное отсутствие негуманоидов и людей из других владений Терры. Но энейцев было по-прежнему много. Почти все они были одеты в университетские мантии, цвет которых различался в зависимости от факультета, под некоторыми виднелись белые халаты исследователей. На одежде студентов выделялись эмблемы их колледжей, а у тех, кто был из землевладельцев, — гербы их семей. Под мантиями представители обоих полов носили свитера, брюки и низкие сапожки: лишь в торжественных случаях это заменялось женщинами на такой отголосок древности, как платья и юбки. Десаи заметил, что многие мужчины сохранили погоны — напоминание о воинских или флотских подразделениях, ныне упраздненных.

«Должен ли я объявить ношение погон незаконным? — подумал он. — И что предпринять, если никто не подчинится?»

Недовольство окружающих его людей он ощущал как физическое давление. О, на первый взгляд картина была вполне мирной: несколько молодых людей смеялись шутке товарища, другие запускали огромного воздушного змея, парень и девушка держались за руки, глядя друг другу в глаза, двое профессоров были погружены в ученую беседу. И все-таки напряжение чувствовалось в том, как мало было крутом улыбок, как отдавались на древних камнях шаги — в них угадывалась привычка маршировать.

Десаи случалось посещать университет в своем официальном качестве, и он постарался как можно больше о нем узнать. Это не заставило хозяев оттаять, но по крайней мере теперь он мог не спрашивать, как пройти в нужное ему место, и сохранял надежду остаться неузнанным. Не то чтобы он опасался насилия; что же касается оскорблений — он считал себя достаточно зрелым человеком, чтобы не обращать на них внимания. Однако все возможно… Путь его лежал мимо Рыбниковской лаборатории, мимо библиотеки Пиккенса, через площадь Адзеля — к жилому корпусу Борглунд.

— Ее комнаты — в южной башне, — сказала Татьяна Тэйн. Десаи помедлил, определяя по высоте Вергилия время. Между часом и двумя… Кришна, он так и не развил в себе чувства направления, хотя компас на каждой планете настраивался так, чтобы точка восхода светила оказывалась на востоке, а наклон оси вращения Энея был невелик — казалось бы, все ясно.

«Становлюсь стар, — подумал Десаи, — все труднее адаптироваться».

Вот и автоматически отводить глаза от этого свирепо сияющего диска он не научился… На целую минуту ослепнув, Десаи забеспокоился, не получил ли он ожог сетчатки. Да нет, ничего. Ведь голубоглазые энейцы-северяне выдерживают…

«Хватит проволочек, — укорил себя Десаи. — Ведь в комиссариате ждет множество дел, и с каждой секундой их становится все больше».

После яркого света снаружи винтовая лестница в башне показалась так плохо освещенной, что Десаи споткнулся, и такой крутой, что его сердце было готово выскочить из груди. Слабое тяготение при здешнем разреженном воздухе не облегчало жизнь человеку его возраста. Пришлось передохнуть на площадке четвертого этажа, прежде чем взяться за молоток, за столетия отполированный руками посетителей, и постучаться в дубовую дверь.

— Добрый день, — бесстрастно приветствовала его Татьяна Тэйн, отворив дверь.

Десаи поклонился:

— Добрый день, моя госпожа. Очень любезно с вашей стороны согласиться на разговор со мной.

— Разве у меня был выбор?

— Безусловно.

— Ну так его не было, когда ваши агенты контрразведки потащили меня на допрос. — Голос девушки оставался бесстрастным, и это огорчило Десаи: гнев, по крайней мере, давал бы надежду на установление хоть какого-то человеческого контакта.

— Именно поэтому я хотел встретиться с вами у вас в университете, профессор Тэйн, — чтобы подчеркнуть добровольность беседы. К тому же, как мне кажется, вы не были арестованы — не так ли? Офицеры просто сочли, что вы готовы им помочь, как и положено законопослушной гражданке, — Десаи с трудом удержался, чтобы не сказать «подданной Его Величества».

— Ну что же, вы можете не опасаться насилия с моей стороны, комиссар. Вы действительно пришли без охраны?

— Да, конечно. Кому есть дело до шоколадного толстячка в мешковатой мантии? Кстати, где я могу ее оставить?

Татьяна показала ему вешалку в передней. Все здесь было невообразимо архаичным. Конечно, первые поселенцы были слишком бедны, чтобы оборудовать свои жилища автоматикой: да и впоследствии жизнь оставалась достаточно трудной, и энейцы сохранили презрительное отношение к «штучкам имперских неженок». По комнате гуляли ледяные сквозняки, которых хозяйка в своем простом легком костюме как бы и не замечала.

Десаи внимательно посмотрел на девушка. Она была высокой и тоненькой, с курносым носиком на овальном лице, тонкими бровями и карими глазами, пухлым ртом, белоснежной кожей, темными волосами до плеч.

«Типичная представительница старой университетской семьи, — подумалось ему. — Рано начала научную карьеру, кажется замкнутой и поглощенной своим предметом, но наверняка не тепличное растение: как и все они, проводит много времени в экспедициях, и в здешних пустынях, и в джунглях Дидоны. Говорят, блистательный лингвист, уже многого достигла в расшифровке языков дидонцев. Конечно, это она пробудила в Айваре Фредериксене интерес к литературе и истории Терры, хотя его явно увлекают в основном подвиги древних борцов за свободу. Девушка как будто имеет больше здравого смысла, такая серьезная, может быть, без особого чувства юмора, — как раз подходящая невеста для сорвиголовы».

Все эти сведения Десаи почерпнул из досье Татьяны. Больше там ничего не было — контрразведке приходилось следить за слишком многими энейцами. Вот ведь и от Айвара Фредериксена, казалось бы, не следовало ожидать особых неприятностей — а что он натворил…

Татьяна провела Десаи в гостиную. Каменные стены были украшены выцветшими гобеленами, на полу лежал потертый ковер, большую часть комнаты занимали книжные шкафы, аппаратура для звукозаписи и лингвосемантического анализа. Немногочисленная мебель была старой, но удобной — массивное дерево, кожаная обивка. На письменном столе среди фотографий родных Десаи заметил портрет Айвара с дерзкой улыбкой на лице. Над столом висели две превосходные стереофотографии — на одной был изображен житель Дидоны, на другой — Эней, как он виден из космоса, — смесь рыже-красного, зеленого, голубого, с ослепительно белой полярной шапкой. Ее работа, ее дом.

Раздалась тонкая трель. Татьяна подошла к клетке, в которой сидела мышь-летяга.

— Ох, я совсем забыла — сейчас время обеда. — Девушка насыпала зверьку семян и погладила его. Ответом была новая мелодичная трель.

— Могу я полюбопытствовать, как его зовут?

Девушка, казалось, была удивлена вопросом.

— Э-э… Злопастный Брандашмыг.[126]

Десаи снова поклонился:

— Простите меня, моя госпожа. У меня было неверное представление о вас.

— Что?

— Впрочем, ерунда. Когда я был мальчишкой и жил еще на Рамануджане, у меня был любимец — местный зверек по кличке Черепаха Квази…[127] Скажите, пожалуйста, подходит ли мышь-летяга для семьи, где есть маленькие дети?

— Ну, это зависит от детей. Зверька нельзя мучить.

— Это ему не угрожает. Наша кошка умерла, не вынеся климата Энея, так и не узнав, что ее могут дернуть за хвост.

Девушка напряглась.

— Эней гостеприимен не ко всякому пришельцу. Присядьте, комиссар, и расскажите наконец, что вам от меня нужно.

Кресло, в которое он опустился, было слишком высоким, чтобы человек его роста чувствовал себя в нем уютно. Татьяна удобно расположилась напротив — она была выше Десаи сантиметров на десять. Десаи хотелось курить, но попросить на это разрешения он счел неуместным.

— Что касается Айвара Фредериксена, — не выдержала девушка, — я могу повторить вам только то, что уже сказала вашим агентам: я ничего не знала о тех действиях, которые ему приписываются, и не знаю, где он может находиться.

— Я знаком с содержанием того вашего интервью, профессор Тэйн, — Десаи тщательно подбирал слова, — и я верю вам. Контрразведка тоже поверила. Они ведь не прибегли к допросу под наркотиками, не говоря уже о психозондировании.

— Ни один энейский полицейский не имеет права даже предложить такое.

— Но на Энее было восстание, и теперь планета оккупирована, — мягко напомнил Десаи. — Как только лояльность по отношению к Империи будет восстановлена, энейцы получат обратно свою автономию. — Видя, как зажглись возмущением глаза Татьяны, он тихо добавил: — Лояльность, о которой я говорю, означает не больше, чем внешние проявления уважения к трону в качестве символа доброй воли. Лояльность к Империи означает прежде всего мир — мир в условиях, когда планета может быть уничтожена целиком, а восстание унесет тысячи жизней. И именно об этом я и хочу поговорить с вами, а вовсе не об Айваре Фредериксене.

Татьяна смотрела на Десаи с удивлением и недоверием:

— И что же, по-вашему, я могу тут сделать?

— Возможно, и ничего. Но надежда на хоть какой-то намек, указание, проблеск света все же есть — ради этого я и обратился к вам с просьбой о конфиденциальном разговоре. Подчеркиваю — с просьбой. Вы не сможете мне помочь, если помощь не будет добровольной.

— Чего же вы все-таки хотите? — прошептала она. — Могу только повторить — я не вхожу ни в одну организацию революционеров и никогда не входила… если не считать секретарской работы в милиции во время борьбы за независимость. О том же, что происходит теперь, я не знаю ровным счетом ничего. — В ней снова заговорила гордость. — А если бы знала, то скорее покончила бы с собой, чем предала бы Айвара или его дело.

— Но ведь вы могли бы просто поговорить со мной об этом — Айваре и его деле?

— Но что?.. — ее голос затих.

— Моя госпожа, — начал Десаи, с беспокойством вслушиваясь в собственные слова: убедительно ли для нее они прозвучат? — Я чужой на зашей планете. Мне, конечно, приходится встречаться с сотнями энейцев, моим подчиненным — с тысячами, но пока что это не привело к взаимопониманию. Мне очень помогли бы ваши история, литература, искусство, но сам я почти не имею для них времени, а обзоры, подготовленные другими, практически бесполезны. Одно из основных препятствий к пониманию — ваша гордость, ваш идеал железной самодисциплины, ваше уважение к собственному внутреннему миру: даже в беллетристике вы избегаете излияний чувств. Я знаю, что энейцам присущи все обычные человеческие эмоции, но мне неизвестно, как здесь, на Энее, они проявляются. Каково ваше самоощущение? Единственные люди, с кем я хоть в какой-то мере могу найти общий язык, — это некоторые горожане: предприниматели, управляющие, новаторы, — космополиты, которых деловые интересы связывают с наиболее развитыми частями Империи.

— Богатеи из Паутины, — ехидно улыбнулась Татьяна. — Да, их понять легко: они готовы на что угодно ради прибыли.

— Ну, здесь вам изменяет объективность. Да, конечно, некоторые из них беспринципные оппортунисты. Но разве такие никогда не встречаются среди землевладельцев или в университетских семьях? Неужели вы не можете себе представить предпринимателя или финансиста, искренне считающего сотрудничество с Империей благом для своей планеты? И почему вы не хотите задуматься: а что, если он прав? — Десаи вздохнул. — По крайней мере признайте: чем лучше мы, представители Империи, будем понимать вас, тем больше вы от этого выиграете. Более тоге, взаимопонимание может оказаться жизненно важным. Если бы… скажу вам откровенно, если бы я раньше знал наверняка то, что мне становится ясно только теперь, — как важны для энейцев Мемориал Мак-Кормака и традиция владения личным оружием, — может быть, мне и удалось бы добиться отмены непопулярных указов губернатора сектора. Тогда, возможно, мы не спровоцировали бы вашего жениха на тот отчаянный поступок, в результате которого он оказался вне закона.

На лице девушки отразилась боль.

— Возможно, — прошептала она.

— Мой долг, — продолжал Десаи, — любой ценой обеспечить мир. Это значит — установить закон и порядок и позаботиться о том, чтобы они сохранились, когда терранские войска покинут Эней. Но что для этого нужно сделать? И как? Следует ли нам, например, полностью изменить существующие структуры? Следует ли лишить всякого влияния землевладельцев, чей милитаризм, возможно, и был причиной восстания, и создать парламент, избираемый на основе всеобщего голосования, без всяких цензов и привилегий? — Наблюдая за сменой выражения на лице Татьяны, Десаи начинал лучше ее понимать. — Вы шокированы? Возмущены? Стараетесь убедить себя, что столь драконовские меры все-таки не будут приняты?

Десаи наклонился вперед.

— Моя госпожа, — произнес он, — среди тех грустных истин, которым меня научила история человечества, да и мой собственный опыт, есть такая: ужасающе легко направить потерпевшее поражение и подвергшееся оккупации государство по любому пути. Это случалось так много раз. Иногда два победителя, исповедующие разные идеологии, делили побежденного между собой, и две половинки начинали ненавидеть друг друга, становились фанатичными в гораздо большей степени, чем их хозяева.

Десаи почувствовал головокружение и должен был несколько раз глубоко вздохнуть, прежде чем смог продолжить:

— Конечно, оккупационные войска могут быть выведены слишком рано или не выполнить свои функции в должной мере. Тогда сохранится прежнее устройство, хотя и в искаженном виде. Но это значит «слишком рано» и «не в должной мере»? И к чему следует стремиться? Моя госпожа, в окружении губернатора есть люди, считающие, что безопасность сектора альфы Креста достижима только при условии превращения Энея в копию Терры. Я считаю такие взгляды не только ошибочным — ваша культура уникальна и ценна, — но и смертельно опасным. Что бы ни говорили апологеты психодинамики, я думаю, что, если столь гордый и деятельный народ подвергнется радикальной хирургической операции, последствия могут оказаться непредсказуемыми.

Я хочу ограничиться минимальными изменениями. Может быть, окажется достаточным, если просто укрепить торговые связи с центральными системами Империи — тогда сохранение мира станет для Энея жизненно важным. Я не знаю. Я тону в океане отчетов и статистики, а когда всплываю на поверхность, вспоминаю древнее изречение: «Если народ будет петь песни, сочиненные мной, то совершенно неважно, кто напишет законы». Так не поможете ли вы мне понять ваши песни?

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь завываниями ветра за окном и тихими трелями мыши-летяги. Наконец Татьяна стряхнула с себя задумчивость:

— На самом деле вы просите о сотрудничестве, комиссар. О дружбе.

Десаи нервно рассмеялся:

— Я согласен просто на разрешение расходиться во мнениях с вами. Конечно, я и мечтать не могу о таком количестве откровенных разговоров с вами, как мне хотелось бы, — точнее, как мне было бы нужно. Но если вы, молодые энейцы, снизойдете до того, чтобы подружиться со своими ровесниками — морскими пехотинцами, техниками, космонавтами, — вы увидите, что они вполне порядочные люди, страдающие от изоляции, много знающие, много видевшие…

— Ну, не знаю, возможно ли такое. И уж точно не по одной моей рекомендации. Да я и не стану это рекомендовать, пока ваши ищейки охотятся за моим любимым.

— Вот как раз это я и хотел с вами обсудить. Не местопребывание Айвара или его планы — совсем другое: как вызволить его из ловушки, в которую он угодил по собственной милости? Я был бы искренне рад даровать ему полное прощение. Остается только придумать, как это осуществить на деле.

Несколько секунд Татьяна ошеломленно смотрела на Десаи, потом медленно произнесла:

— А ведь я верю вам — вы на самом деле этого хотите.

— Без сомнения. И я скажу вам почему: мы, имперские бюрократы, имеем агентов и осведомителей, не говоря уже о разнообразной подслушивающей аппаратуре, так что мы не совсем уж слепы и глухи. Мы способны оценить события и лежащие в их основе скрытые течения. Нечего было и надеяться скрыть от народа, что Айвар Фредериксен. Наследник, будущий Архонт Илиона, возглавил первое открытое и преднамеренное выступление против властей со времен Мак-Кормака. Теперь на его соратников, убитых, раненых или арестованных, смотрят как на мучеников, а на самого Айзара, тем более что ему удалось скрыться, — как на знамя свободы, как на законного правителя, если хотите, — который еще вернется. — Улыбка Десаи была бы мрачной, если бы его пухлое лицо было способно на такое выражение. — Вы, наверное, обратили внимание на то, что его семья выразила лишь формальное сожаление по поводу «прискорбного инцидента». Нам, представителям власти, приходится быть очень осторожными и старательно избегать всякого давления на Архонта.

До Десаи, который так и не привык к разреженной атмосфере Энея, звуки доходили как сквозь подушку. Он с трудом расслышал шепот девушки:

— Что могли бы вы сделать… для Айвара?

— Если он — и так, чтобы никакие сомнения в этом были невозможны — по своей собственной воле заявит, что изменил свое мнение, признает, вовсе при этом не заискивая перед Империей, что Эней только выиграет от сотрудничества с властями, — ну тогда, я думаю, возможна не только амнистия для него и его соратников, но и некоторые изменения в сторону большего самоуправления.

К Татьяне вновь вернулась осторожность.

— Если вы рассчитываете, что это послужит наживкой, чтобы выманить его…

— Нет! — нетерпеливо прервал ее Десаи. — Такого рода предложения не делаются во всеуслышание. Сначала требуется конфиденциальная подготовка, иначе все действительно будет выглядеть как подкуп. К тому же, повторяю, я не думаю, что вам известно, где его найти или что он вскоре свяжется с вами. — Комиссар вздохнул. — Но может быть… Я ведь уже говорил вам: основная моя цель — выяснить, в свойственной мне неуклюжей и нерешительной манере, что же все-таки движет им. Что движет всеми вами? Существует ли надежда на компромисс? Каков лучший для Энея и Империи путь выхода из всей этой трясины?

Снова Татьяна долго молчала, обдумывая его слова; потом спросила:

— Не хотите ли перекусить?

Бутерброды и кофе пришлись кстати. Сидя в крохотной кухоньке Татьяны — витриловом куполе, опирающемся на спины каменных драконов древней башни, — они могли любоваться несравненным видом на сады, строения, шпили и укрепления университета, к дальше — на Новый Рим, сверкающий Флоун с зеленью по берегам и уходящую к горизонту рыжую шкуру пустыни.

Десаи вдохнул аромат кофе — позволения закурить он так и не решился попросить — и вернулся к прежней теме:

— Ситуация с Айваром парадоксальна: по вашим словам, он скептик, а тем не менее вот-вот окажется харизматическим правителем глубоко религиозного народа.

— Что? — Десаи уже потерял счет поворотам их разговора, изумлявшим его собеседницу. — Да нет же. Мы, энейцы, никогда не были религиозны. Не забудьте, сама колония па Энее возникла как научная база для изучения Дидоны. — Татьяна откинула волосы со лба и после паузы продолжала: — Ну конечно, верующие всегда были, особенно среди землевладельцев… Пожалуй, это тенденция возникла давно, еще до Снелунда, как реакция на декаданс Империи, хотя тяготы последних лет ее усилили — люди все больше ищут утешения в церкви. — Девушка нахмурила брови. — Только они не находят там того, что ищут. Вот и Айвар тоже… Он рассказывал, что подростком был очень религиозен, а потом понял, что доктрина церкви несовместима с научным знание: — так что вера не может предложить ничего, кроме набора успокоительных слов, а ему совсем не это было нужно.

— Придя сюда, чтобы вы меня просветили, я не должен бы рассказывать вам, что на самом деле представляют собой энейцы, — ответил Десаи. — С другой стороны, у меня такой разнообразный опыт… Ладно, как вы посмотрите на такое объяснение: энейское общество всегда строилось на вере: вере в драгоценность знаний, которая и привела к возникновению здесь колонии; вере в право на жизнь и обязанность бороться за нее, ведь в Смутные Времена Энею пришлось особенно тяжко; вере в служение, честь, традиции, которая и сделала энейское общество таким, каково оно есть. Трудные для вас времена вернулись, и люди реагируют на них по-разному: некоторые, как Айвар, отвечают еще большей эмоциональной привязанностью к существовавшей общественной системе, другие ищут убежища в сверхъестественном. Но в любом случае энеец стремится к служению чему-то великому.

Татьяна задумалась.

— Пожалуй, вы правы. Может быть. Я не думаю, правда, что термин «сверхъестественное» здесь применим, разве что только в очень узком смысле. Лучше сказать «духовное». Например, я скорее назвала бы космогнозис философией, а не религией. — Она еле заметно улыбнулась. — Мне положено это знать — я сама поклонница космогнозиса.

— Кажется, я припоминаю… Это учение в последнее время стало ведь очень модным в университетской общине?

— Которая, учтите, включает множество разных людей. Да, комиссар, вы правы. Это не просто причуда.

— И какова же доктрина?

— На самом деле никакой четкой доктрины нет. Космогнозис не объявляет себя откровением, это просто способ нащупать путь… к пониманию, к единству. Изначально интерес ко всему этому вызвала работа с дидонцами. Вы ведь догадываетесь, почему, не правда ли?

Десаи кивнул. Перед его глазами всплыла виденная им фотография: в рыже-красном дождевом лесу, под вечно затянутым облаками небом стояло существо, которое было триединым. На плоских и широких плечах четвероногой особи, похожей на единорога, восседали покрытый перьями птероид и мохнатый примат с хорошо развитыми руками. Оба они имели длинные хоботки и соединялись ими с большим животным: у них было общее кровообращение, и «единорог» ел за всех троих.

Но триада не была связана навечно; каждый ее член принадлежал к своему собственному независимо размножающемуся виду и многие функции осуществлял сам по себе. Это касалось и мышления. Дидонец-хииш — не был в полном смысле слова разумен, пока все его три части не соединятся. При этом сливались в единое целое не только системы кровообращения: три нервные системы объединялись тоже, и три мозга вместе оказывались чем-то большим, чем сумма трех составляющих, взятых по отдельности.

Насколько большим — не знал никто. Не исключалось, что это и невозможно было бы описать ни на одном понятном человеку языке. Соседний с Энеем мир был столь же окутан покровом тайны, как и в облачном. То, что общины дидонцев оставались технологически отсталыми, ничего не доказывало: по геологическим меркам, Терра была такой же всего мгновение тому назад, а условия жизни там давали гораздо больше возможностей открыть и использовать законы природы. Невообразимые трудности общения с дидонцами — даже после семи столетий усилий люди не продвинулись дальше пиджин-диалекта — тоже не доказывали ничего, кроме трюизма: что разум дидонцев бесконечно далек от человеческого.

Да и как дать определение такому разуму, если он оказывается результатом объединения трех существ, каждое из которых обладает собственной индивидуальностью и воспоминаниями и может оказываться частью самых разных триад? И что такое личность — или даже душа, — если эти бесконечные перестановки делают воспоминания бессмертными, передавая их из поколения в поколение, когда тела, испытавшие то, что стало воспоминанием, уже давно мертвы? Как много разных рас, культур, черт личности может существовать в этом мире перетекающих друг в друга на протяжении столетий бесконечно разнообразных мозаик? Чему люди могут научиться у дидонцев, а они — у людей?

Если бы не эта приманка — Дидона, — может быть, люди никогда бы и не колонизовали Эней. Он был так далеко от Терры, так беден, так суров — хотя и более гостеприимен, чем сестра-планета, но сам по себе малопритягателен. К тому времени когда терране освоили бы все более соблазнительные миры, Эней, скорее всего, был бы уже обжит ифрианцами, которым он подходил гораздо больше, чем Homo sapiens.

А насколько подходил он Строителям, все эти неисчислимые века тому назад, когда еще не появились дидонцы, а на Энее катили волны океаны?..

— Простите меня. — Десаи понял, что замечтался. — Я отвлекся. Да, мне случалось размышлять о… о соседях, — вы ведь так их называете? Влияние такого соседства на ваше общество должно быть огромным — не только в плане неиссякаемых возможностей для исследований, но и как… как пример.

— Верно, особенно в последнее время, когда, как нам кажется, в некоторых случаях удалось достичь настоящего понимания, — ответила Татьяна. В ее голосе зазвучала увлеченность. — Вы только подумайте: такой необыкновенный образ жизни, и мы оказались здесь, чтобы наблюдать… и размышлять. Может быть, вы правы, комиссар: мы здесь, на Энее, стремимся к возможности преодолеть ограничения человеческой природы. Но также возможно, что мы правы в этом своем стремлении, — Татьяна широким жестом показала на небо. — Что мы такое? Искры, разлетающиеся от костра Вселенной, чье возникновение — бессмысленная случайность? Или дети Бога? Составляющие, инкарнации божества? А может быть, семя, из которого Бог еще только должен родиться? — Немного спокойнее девушка продолжала: — Мы, поклонники космогнозиса, считаем — туг вы правы, нас вдохновили дидонцы с их непостижимым единством, с их поверьями, стремлениями, поэзией, мечтами, как ни мало мы можем это все понять, — мы считаем, что Вселенная стремится стать чем-то большим, нежели она есть, и что долг тех, кто достиг высшего уровня, помогать своим менее развитым собратьям…

Взгляд Татьяны устремился к фрагменту стены — чему-то, бывшему когда-то чем-то… — сколько столетий ни миновало, это что-то все еще сохраняло свою индивидуальность.

— Как это делали Строители, — закончила она, — или Старейшие, как их зовут землевладельцы, или… впрочем, у них много имен. Те, кто пришел раньше нас.

Десаи вскинул голову.

— Не хотел бы оскорблять ничьих религиозных чувств, — произнес он с запинкой, — но, если говорить по существу, хотя существование древней космической цивилизации, оставившей следы во многих мирах, несомненно, трудно все-таки переварить энейское представление о том, что ее представители перешли на высшую степень духовного развития, а не просто вымерли.

— Но что могло бы уничтожить такую цивилизацию? — с вызовом ответила Татьяна. — Не кажется ли вам, что даже мы, человечество, со всеми своими слабостями и недостатками, теперь уже распространились так широко, что нас невозможно полностью уничтожить? Или, если мы исчезнем, разве не останется инструментов, произведений искусства, синтезированных материалов, окаменевших костей — следов, по которым нас можно было бы опознать и через миллионы лет? Так почему же Строители должны были нам в этом уступать?

— Ну, — не уступал Десаи, — можно себе представить и такое: короткий период экспансии, когда на чужих планетах создавались лишь научные базы, без настоящей колонизации этих миров, потом упадок материнской планеты…

— Это только предположения, — прервала его Татьяна. — На самом деле вы просто не можете найти черную кошку в темной комнате, потому что ее там нет. Я же думаю, и этот взгляд многие мои коллеги разделяют, что Строителям просто не нужно было больше того, что они уже имели. К тому времени, когда они появились на Энее, они уже переросли надобность в материальном могуществе. Думаю, что они перестали нуждаться и в тех строениях, что мы теперь видим, — поэтому они их и покинули. И пример дидонцев — многие в одном — показывает нам путь, по которому пошли Строители; более того, они могли дать толчок такому направлению эволюции на Дидоне. Теперь же, в избранный день, они вернутся — ради всех нас.

— Мне приходилось слышать о таких идеях, профессор Тэйн, но…

Татьяна устремила на Десаи пылающий взгляд:

— Но вы полагаете, что тот, кто это придумал, свихнулся. Тогда как насчет вот чего: на Энее сохранилось больше, чем в других местах, руин сооружений Древних: в окрестностях моря Орка, на Маунт Хронос. Их никогда не исследовали так, как они того заслуживали, — сначала из-за того, что преобладали другие интересы, потом из-за того, что они оказались заселены. Но теперь… ох, конечно, это всего лишь слухи, слухи, вечно приносимые ветром пустыни… но все-таки теперь говорят о предтече…

Девушка почувствовала, что сказала, пожалуй, слишком много, и снова спряталась в свою раковину бесстрастности.

— Пожалуйста, не считайте меня фанатичкой. Назовите это надеждой, сном наяву. Согласна, у нас нет доказательств чего-либо, уж не говоря о божественном откровении. — Десаи почувствовал злорадство в ее улыбке. — И все же, комиссар, что, если существо, опередившее нас на миллионы лет, сочтет, что Терранская Империя нуждается в усовершенствовании?

Десаи вернулся в свой кабинет так поздно — рабочий день уже кончался, — что собрался было отложить все дела и отправиться домой: первый раз за несколько недель ему удалось бы увидеть своих детей еще не спящими. Но только из этого, конечно, ничего не вышло: его ожидало срочное сообщение. Секретарь-компьютер, будучи машиной, не сказал Десаи, что следовало бы оставить, уходя, номер телефона, по которому с ним можно связаться. Вызов исходил от главы контрразведки.

«Может быть, ничего такого уж жизненно важного, — устало подумал Десаи. — Файнштейн, конечно, знает свое дело, но уж слишком старателен».

Он нажал на кнопку. Капитан ответил немедленно — он явно ждал звонка комиссара. После обычных приветствий и извинений он сообщил о случившемся:

— Этот Айхарайх с Жан-Батиста, вы помните, сэр? Дело в том, что он исчез, и при весьма подозрительных обстоятельствах.

…Нет, ведь вы сами разрешили, да и его превосходительство тоже… У нас не было оснований подозревать его. Он даже отправился в свой первый выезд в пустыню с одним из наших патрулей.

…Насколько можно понять из невразумительного рапорта этого олуха-сержанта, Айхарайх умудрился узнать пароль. Вы же знаете, какие предосторожности мы принимаем со времени инцидента в Гесперийских холмах. Постовые сами не знают пароля — не знают его осознанно: им сообщают его под гипнозом одновременно с командой немедленно забыть и вспомнить только в нужный момент. Чтобы избежать случайностей, в качестве пароля мы используем бессмысленные звукосочетания или слова языков аборигенов с другого конца Империи. Если Айхарайх смог проникнуть в подсознание наших людей — особенно если учесть, насколько отлично строение его мозга от человеческого, — тогда он более сильный телепат, чем это признает возможным наука.

…Так или иначе, сэр, он получил в свое распоряжение флайер, заговорил зубы диспетчеру и скрылся в неизвестном направлении.

…Да, сэр, конечно, я проверил его досье и все, что мог. Его мотивы непонятны. Может быть, это обычное пиратство, но не слишком ли рискованно принять такое простое объяснение?

— Друг мой, — ответил ему Десаи, чувствуя, как наваливается на него усталость, — я не знаю ни единого события в этой Вселенной, относительно которого принять простое объяснение не было бы рискованно.

Глава 8

— Хийя! — завопил Миккал, пуская своего стафа плавным галопом. Горный бык развернулся и помчался вбок. Если бы он выбрал другое направление и двинулся вниз по осыпи, охотники не смогли бы его преследовать: их обувь, как и ноги любого животного, не приспособленного эволюцией к этим местам, были бы моментально изрезаны острыми как бритва краями камней, а рыжие скалы, торчащие из стен каньона, заслонили бы быка от выстрела.

Но зверь побежал по горному склону прочь от края каньона. Тут из-за утеса, похожего на слоеный пирог, появилась Фрайна на своем скакуне.

Быку полагалось бы испугаться и ее тоже и рвануться вверх, туда, где его поджидал Айвар, но вместо этого зверь нагнул голову и кинулся на девушку. Его образующие трезубец рога сверкали как сталь. Стаф Фрайны в панике встал на дыбы. Бык не уступал ему размером и к тому же был сильнее и быстрее.

Айвар единственный из охотников имел ружье, остальные были вооружены дротиками.

— Йи-лава! — на хайсуне это означало «замри» — скомандовал Айвар своему стафу. Он вскинул ружье и прицелился. Голые скалы, рыжая пыль, редкие серо-зеленые кусты, единственное дерево рахаб вдалеке были отчетливо видны в ярком свете полуденного Вергилия. На земле лежали короткие пурпурные тени, но небо над острыми горными пиками казалось почти черным. В раскаленном сухом воздухе не разносилось ни звука, кроме топота копыт и криков охотников.

«Если я не убью эту тварь, она может убить Фрайну, — пронеслось в голове Айвара, — Только бы не попасть в горб. Положить его одним выстрелом отсюда — чертовски трудно, и еще Фрайна не попала бы под выстрел…» — эти мысли не помешали ему тщательно прицелиться. На испуг просто не было времени.

Сухой треск выстрела разорвал тишину. Бык взметнулся, замычал и рухнул.

— Рольф, Рольф, Рольф! — пропела Фрайна. Айвар спустился по откосу туда, где лежал бык, с ликованием в душе. Соскочив со стафа, Фрайна кинулась ему на шею и крепко поцеловала.

При всей своей пылкости это был вполне сестринский поцелуй, но тем не менее голова Айвара закружилась. К тому моменту когда он пришел в себя, Миккал уже подъехал и рассматривал добычу.

— Здорово сделано, Рольф, — на его худом лице блеснула белозубая улыбка. — Устроим сегодня пир.

— Мы это заслужили, — засмеялась Фрайна. — Иногда, правда, люди не получают заработанное или их добычу у них выманивают.

— Значит, нужно оказаться выманивающим, — ответил Миккал.

Фрайна ласково посмотрела на Айвара.

— Или достаточно умным, чтобы сохранить то, что сумел заработать, — пробормотала она.

Сердце Айвара заколотилось. Сейчас, в момент победы, он особенно остро ощутил, как она красива в своей чисто символической одежде. Миккал тоже был одет легко — набедренная повязка и портупея с ножами и флягой. Бронзовая кожа брата и сестры не боялась лучей Вергилия, а ощутить тепло было так приятно. Сам Айвар был в свободной одежде пустыни — рубаха, штаны, бурнус с прорезями для глаз.

Плато, известное как Кошмар Айронленда, было позади. Не нужно больше преодолевать каменистые просторы или обходить трещины, кончилась местность, где кроме них и ветра ничто не шевелилось и где не было других живых существ. Им больше не угрожала иссушающая жажда, когда воду приходилось экономить так, что пищу ели не варя, а посуду не мыли, а чистили песком. Не будет больше ночей столь холодных, что животные не выжили бы, если бы для них не ставили палатки.

Как всегда, переход через плато довел людей до опасного напряжения. Айвар оценил предусмотрительность вождя, конфисковавшего огнестрельное оружие. И так уже случилось несколько драк с поножовщиной, которые едва не кончились трагически. Путешественникам требовались теперь не просто более легкие условия существования, а что-то, что взбодрило бы их. Эта первая успешная охота на склонах Железных гор пришлась очень кстати.

И хотя местность вокруг была все еще унылой, худшее было позади. Табор Привал направлялся вниз, в долину Флоуна. Скоро они доберутся до реки, ее прохладных зеленых берегов и веселых городков, уютно устроившихся здесь, к югу от Нового Рима. И если охотники, разделывая тушу горного быка, слишком много смеялись и их голоса звучали слишком громко, достоинство Наследника Илиона не пострадает от того, что он присоединится к ним, подумал Айвар.

К тому же с ним была Фрайна, а работать с ней вместе одно удовольствие… До сих пор они не были близко знакомы. На это не хватало ни сил, ни времени. Кроме того, несмотря на свои самозабвенные танцы, Фрайна была довольно застенчива для тинеранской девушки. Что же касается его дальнейшего пребывания в таборе…

«Надеюсь, мне хватит порядочности не соблазнить ее, ведь все равно я бы ее оставил, когда мне придет время покинуть табор. Я теперь начинаю понимать, почему, несмотря на все тяготы, расставание с тинеранами оказывается такой мучительной болью. И Таня… я не должен забывать о Тане.

Но могу же я наслаждаться близостью Фрайны, пока это возможно. В ней столько жизни. Как и во всем вокруг. Я и не подозревал, что смогу достичь такой полноты и свободы ощущений, пока не присоединился к кочевникам».

Он заставил себя сосредоточиться на том, что делал. Его тяжелый нож легко рассекал шкуру, мышцы, сухожилия, даже мелкие кости — гораздо быстрее и эффективнее, чем миниатюрные лезвия его товарищей. Он смутно удивился, почему они не переняли у северян более удобное орудие или по крайней мере не добавили такие ножи к своему арсеналу, затем, наблюдая, как ловко они работают, подумал, что тяжелые лезвия были бы не в их стиле.

«Гм, да, я начинаю теперь понимать, какие тонкие различия часто существуют между культурами и сообществами».

Закончив разделывать тушу и погрузив мясо на стафов, они втроем расположились на отдых у родничка в низинке. Она была похожа на чашу, восхитительно прохладная и тенистая. Перьевица кивала своими султанами над мшистыми стенками, стремительные насекомые серебряными искрами мелькали над водой, ручеек журчал по камням, пока не терялся в пустыне. Люди всласть напились и уселись отдохнуть, опираясь на прохладные камни, Фрайна между мужчинами.

— Ахх, — выдохнул Миккал. — Можно не спешить. Я знаю, как добраться до табора в два прыжка, если отправиться коротким путем. Давайте отдохнем перед обедом.

— Хорошая идея, — одобрил Айвар. Они с Фрайной улыбнулись друг другу.

Миккал перегнулся через сестру, В его руке оказались завернутые в кусочки бумаги какие-то коричневые волокна.

— Закурим? — предложил он.

— Что это? — спросил Айвар. — Я думал, что вы, тинераны, избегаете табака. От него больше хочется пить, не так ли?

— О, это марван. — В ответ на вопросительный взгляд Айвара Миккал продолжал: — Никогда не слышал о таком? Ну, не думаю, что твой народ стал бы им пользоваться. Это такое растение, ты его высушиваешь, а потом куришь. Похоже на алкоголь. Лучше, я бы сказал, хотя на вкус и уступает первосортному виски.

— Наркотик?! — воскликнул Айвар шокированно.

— Не свирепей, Рольф. Эта штука чертовски необходима, когда ты уходишь из табора, вроде как мы — на охоту или в разведку. — Миккал сморщился. — Эти дикие места не для человека. Когда вокруг друзья, ты защищен. Но когда ты сам по себе, нужно же чем-то притупить мысли о том, что ты одинок и смертен.

Никогда раньше Айвару не приходилось слышать от тинерана признание в собственной слабости. Миккал обычно был жизнерадостен. Даже по пути через Кошмар Айронленда, хотя его нервы тоже были на пределе, он не хватался за нож, используя другое оружие — не менее острый язык; казалось, он меньше, чем его товарищи, страдает от напряжения и ищет разрядки в демонстрации своей мужественности. И вот…

«Пожалуй, я могу с ним согласиться — Они давят, эти просторы и тишина. Бесконечное memento mori.[128] Мне это никогда не приходило на ум, там, дома. А теперь… Не будь здесь Фрайны, само присутствие которой — радость, я мог бы поддаться искушению попробовать его наркотик».

— Нет, спасибо, — сказал он Миккалу.

Тот пожал плечами и протянул марван Фрайне. Девушка сделала отрицательный жест, Миккал поднял брови, изображая то ли удивление, то ли сарказм. Фрайна нахмурилась и еще раз решительно покачала головой. Миккал ухмыльнулся, убрал сигареты, кроме-одной, и прикурил от зажигалки. Айвар почти не обратил внимания на эту сцену и тут же выбросил ее из головы, только порадовавшись, что Фрайна избегает этого греха. Он наслаждался ее близостью и сладким запахом — здорового тела, нагретых полуденной жарой волос, пота, выступившего на ее полуобнаженной груди.

Миккал вдохнул дым, задержав дыхание, потом медленно выдохнул. Его веки опустились.

— Аах… — пробормотал он, — и еще раз ах… Я обретаю способность думать. Особенно о том, как приготовить эти бифштексы. Женщины вечером сварят похлебку, конечно. Я прослежу, чтобы остальное мясо было как следует промариновано. Если понадобится, позову на помощь короля. Уверен, он меня поддержит. Хоть он и уксусная душа, наш Самло, — все вожди такие, — но он обладает здравым смыслом.

— Это точно, он не ведет себя как остальные тинераны, — съязвил Айвар.

— Короли всегда так. Для того они нам и нужны. Я не отрицаю, мы легкомысленный народ, — если уж на то пошло, я этим горжусь. Ну вот и получается, что нам нужен кто-то, кто будет за нас осторожен и предусмотрителен.

— Да, я слышал о том, что ваши вожди проходят специальную подготовку. Должно быть, в них здорово вдалбливают дисциплину, раз им хватает благонравия на всю жизнь — да еще среди таких, как вы.

Фрайна хихикнула. Миккал, который тем временем сделал несколько затяжек, задрыгал ногами и захохотал.

— Что я такого сказал? — удивился Айвар. Девушка потупилась. Айвару показалось, что она покраснела, хотя сказать точно при ее бронзовой коже было невозможно.

— Пожалуйста, Миккал, не святотатствуй, — прошептала она.

— Ну разве что слегка, — согласился ее брат. — Да Рольфу можно сказать. Это ведь не секрет, просто не принято говорить… Чтобы не разочаровывать невинных и так далее, — его глаза стрельнули в сторону Айвара. — Только семье короля положено знать, что происходит в храме, в священных пещерах, в киосках на Ярмарке. Да только жены и наложницы вождя принимают во всем этом участие, и как же потом не поделиться с подружками. Вот ты думаешь, что мы, тинераны, устраиваем себе развеселые праздники. На самом деле мы даже и не знаем вовсе, что такое настоящее веселье!

— Но такова наша религия, — заверила Айвара Фрайна. — Она же не в божках, амулетах и заклинаниях на каждый день. Нужно почитать силу жизни.

Миккал снова засмеялся:

— Айе, официально все это — обряды ради плодородия. Ну, я читал кое-что по антропологии, разговаривал с разными людьми, даже размышлял иногда, когда нечего было делать. Лично я думаю так: этот культ появился потому, что вождю требуется полная разрядка, оргия без всяких запретов, чтобы в остальное время оставаться таким занудой, какой нужен для управления нами.

Айвар опустил глаза, наполовину в смущении, наполовину в гневе. Разве нет резона в том, чтобы тинеранам проявлять побольше самоконтроля? Такое впечатление, что их чрезвычайная эмоциональность специально культивируется. Зачем? Или это в нем говорит предубеждение? Разве сам он с каждым днем не становится все больше похож на тинеранов и разве не получает от этого удовольствия?

Фрайна взяла его за руку. Дыхание девушки коснулось щеки Айвара.

— Миккал не может без шуток. По-моему, в том, что делает король, есть и святое, и греховное. Святое потому, что нам нужны дети: слишком много малышей — и людей, и животных — умирает. А что касается греха… в этом тоже он берет на себя… многое. Но даже это — ради табора, он выпускает на свободу зверя, который иначе грыз бы нас изнутри.

«Не очень-то это все понятно, — подумал Айвар, — но какая она умная и серьезная, не говоря уж о том, какая славная и хорошенькая!»

— Угу, пожалуй, мне стоит помочь Дулси округлиться, — произнес Миккал. — Говорят, пока младенец в пеленках, с ним не так уж много хлопот. — Как только детишек тинеранов отлучали от груди, их селили в особом детском фургоне. — С другой стороны, — добавил Миккал, — я и сам мастак по части разных сказочек, если нужно охмурить простака с денежками в кармане…

Тень заслонила солнце. Трое охотников вскочили на ноги.

То, что спускалось к ним, миновало диск Вергилия, и теперь лучи заиграли на просвистевших в воздухе золотисто-бронзовых крыльях шести метров в размахе. Фрайна вскрикнула. Миккал схватился за дротик.

— Не смей! — крикнул Айвар. — Йи-лава! Это ифрианец!

— О-ох, да, — сказал Миккал тихо. Он опустил оружие, хотя в любой момент был готов пустить его в ход. Фрайна вцепилась в руку Айвара и крепко прижалась к нему.

Существо приземлилось. Айвару приходилось встречать ифрианцев и раньше, в университете и в других местах. Но сейчас он был удивлен до такой степени, что вытаращился на ифрианца, как будто видя представителя этого вида впервые.

На земле пришелец использовал свои необыкновенные крылья, сложенные вдвое, как ноги: расположенные на сгибах пальцы образовали плоские ступни, а длинные отведенные назад кости предплечий служили дополнительной опорой при остановке. В такой позе его рост составлял сантиметров сто тридцать пять, голова доходила Айвару до груди. Весил он около двадцати пяти килограммов. Рядом с выступающей как киль грудной костью торчали тонкие, покрытые желтоватой кожей руки, развившиеся, вероятно, из птичьих лап. На каждой руке было три когтистых пальца плюс еще два противостоящих и рудиментарный отросток на внутренней поверхности запястья. На сильной шее гордо сидела крупная голова. У ифрианца был выпуклый череп, низкий лоб и узкое лицо с чем-то вроде остроконечного костного выступа посередине; выразительный рот странным образом контрастировал с клыками хищника. Гребень из жестких черно-белых перьев шел по голове и шее, веером спускаясь на плечи. Все тело ифрианца, кроме ступней и рук, было покрыто блестящим коричневым пухом, а огромные глаза, которые, казалось, никогда не мигают, сияли золотом.

Ифрианец был одет во что-то вроде передника со множеством карманов и лямок. Нож, фляга и револьвер составляли все его имущество. Он был приспособлен к жизни в пустыне гораздо лучше, чем человек.

Миккал затянулся своей сигаретой, расслабился, улыбнулся и отсалютовал дротиком.

— Хийя, путешественник, — произнес он формальное приветствие, — мы рады видеть тебя среди нас. Да не будет меж нами вражды у водопоя. Я Миккал Красная Крыша, это моя сестра Фрайна Шапито, мы из табора Привал. А это наш спутник Рольф Маринер из университета.

Англик, на котором ответил ифрианец, имел странный акцент — то ли из-за особенностей его голосового аппарата, то ли потому, что инопланетянин говорил на каком-то провинциальном диалекте.

— Спасибо, приветствую вас, и да будет ветер вам попутным. Я Эраннат из Ворот Бури на Авалоне. Позвольте мне утолить жажду, и мы сможем поговорить, если желаете.

Столь же неуклюжий на земле, сколь грациозный в воздухе, ифрианец заковылял к роднику. Когда он наклонился к воде, Айвар заметил похожие на жабры отверстия, по три с каждой стороны тела. Сейчас они были закрыты, но в полете сокращения мышц, вероятно, заставляли их работать наподобие мехов, снабжая организм дополнительным количеством кислорода: метаболизм ифрианца должен быть очень активным, чтобы дать достаточно энергии для подъема тела такого веса. Значит, еды ему нужно тоже много, подумал Айвар. Неудивительно, что Эраннат путешествует в одиночестве: пустыня не прокормила бы двоих представителей этого вида.

— Он великолепен, — шепнула Фрайна Айвару. — Как ты его назвал?

— Ифрианец, — ответил Наследник. — Разве ты не знаешь?

— Наверное, я когда-то что-то слышала, но я ведь невежественная кочевница, Рольф. Ты потом мне о них расскажешь?

«Ха! Еще как расскажу!» — подумал Айвар.

Миккал снова уселся на прежнее место в тени.

— Позволено ли мне будет спросить, что привело тебя сюда, чужестранец?

— Обстоятельства, — ответил Эраннат. Его народ всегда отличался немногословностью. Большая часть общения ифрианцев между собой осуществлялась посредством движений очень чувствительных перьев гребня.

Миккал рассмеялся:

— Другими словами, да, спросить можно, но нет, ответа не получишь. Но все-таки не хочешь ли ты немножко поболтать с нами? Эй, Фрайна, Рольф, присоединяйтесь к компании.

Девушка и Айвар сели. Взгляд Эранната задержался на Наследнике.

— Мне до сих пор не случалось встречать здесь представителей твоего народа.

— Мне… мне захотелось перемен… — запинаясь, произнес Айвар.

— Он не особенно распространялся об этом раньше и не обязан сообщать тебе тоже. — заявил Миккал. — Однако, летун, судя по твоему замечанию, ты тут занимался наблюдениями, и довольно внимательно — если, конечно, ты не любитель беспочвенных обобщений, чем твоя раса вроде бы не отличается.

Перья ифрианца затрепетали, но никто из людей не был способен расшифровать это выражение эмоций.

— Да, — ответил Эраннат после паузы, — я интересуюсь этой планетой. Как и все авалонцы, я встречал людей, но это были люди определенного сорта. Попав на Эней, я пользуюсь возможностью познакомиться и с другими разновидностями.

— Угу. — Миккал сидел скрестив ноги и курил, — Что-то я сомневаюсь, чтобы в Новом Риме слыхали о тебе, — протянул он. — Оккупационные власти подмяли под себя все космические полеты, что сюда, что отсюда. Не хочешь ли показать нам официальное разрешение на свои наблюдения? Терранские вершители наших судеб такие нервные последнее время, разве дадут они свободно околачиваться по стратегически важному пограничному миру представителю соперничающей империи? Я, конечно, просто фантазирую, но похоже, что ты здесь застрял: прибыл, скажем, во время восстания, пока было легко проникнуть сюда незамеченным, а теперь выжидаешь, когда бдительность властей ослабнет и можно будет отправиться домой.

Пальцы Айвара сжали приклад ружья. Но Эраннат остался невозмутимым.

— Фантазируй сколько пожелаешь, — сухо ответил он, — но ведь и я тоже могу этим заняться. — Его взгляд снова скользнул по Наследнику.

— Ну, наши пути не приводят нас в окрестности Нового Рима, — пожал плечами Миккал. — Мы готовы оказать тебе гостеприимство, если ты захочешь попутешествовать с нами, как, возможно, уже путешествовал с другими таборами. Твои песни и рассказы, должно быть, здорово интересны. А когда мы доберемся до обжитых мест и начнем давать представления, то, может быть, ты захочешь выступать вместе с нами.

Фрайна охнула. Айвар улыбнулся ей.

— Да, — шепнул он. — Если бы не травка — мы же не в лагере, — Миккал не решился бы сделать подобное предложение существу с такими когтями и с таким чувством собственного достоинства. — Волосы Фрайны коснулись его щеки, и девушка сжала руку Айвара.

— Прими мою благодарность, — ответил Эраннат. — Я сочту за честь быть вашим гостем, хотя бы на несколько дней. Остальное мы можем обсудить позже.

Он летел высоко над ними, планируя и взвиваясь ввысь, пока охотники ехали к лагерю по гористой и пустынной местности.

— Кто он на самом деле? — спросила Фрайна под стук копыт. Ветерок донес дымный запах голоствольника, похожий на запах ифрианца, — можно было подумать, что когда-то его предки летали слишком близко к солнцу…

— Мыслящее существо, — сообщил очевидное Миккал. — Более умное и более выносливое, чем многие другие, включая, может быть, и нас. Мы, люди, пока что оказываемся сильнее просто потому, что нас больше: благодаря гиперпространственному двигателю мы оказались на один прыжок впереди в космосе. И еще потому, что каждому из нас нужно меньше жизненного пространства.

— Из-за того, что они — птицы?

— Нет, — сказал ей Айвар. — Они не птицы. Да, они покрыты перьями, они теплокровные, у них два пола. Но ты заметила — у него отсутствует клюв. Их самки рождают живых детенышей, правда, у них нет лактации — я имею в виду, нету молока: их губы приспособлены для того, чтобы сосать кровь из жертвы.

— Ты говорил об их империи, Миккал, — продолжала девушка. — Да я и раньше что-то слышала. Расскажи еще, ладно?

— Пусть уж лучше Рольф, — ответил ее брат. — Он образованный. Кроме того, если ему придется молчать, он просто лопнет.

Айвар покраснел до ушей.

«Это правда», — признался он себе. Но Фрайна слушала его с таким вниманием, что он начал увлеченно рассказывать.

— Ифри — планета, довольно сходная с Энеем, за исключением того, что у нее более холодное солнце. Она находится на расстоянии в сто световых лет в направлении беты Центавра.

— Глаза Ангела по-нашему, — пояснил Миккал.

«Разве тинераны используют другие названия звезд? — удивился Айвар. — Но ведь и мы называем созвездия не так, как принято на Терре: отсюда небо видится иначе».

— После того как люди установили с ними контакт, — продолжал Айвар, — ифрианцы быстро достигли современного уровня технологии. У них, конечно, совсем другой тип цивилизации, если это можно так назвать: они никогда не строили городов. Тем не менее они стали такими же космопроходцами, как и представители Технических культур: начали торговать и колонизировать планеты, хоть и с меньшим размахом, чем люди. Когда распалась Лига и настало Смутное Время, они тоже пострадали. Когда порядок наконец был восстановлен, люди создали Империю, ифрианцы — свою Сферу. Это на самом деле не империя, Миккал, просто свободное объединение миров.

Однако сфера влияния Ифри расширялась, Терранская Империя росла тоже, пока они не встретились, и тогда начались столкновения. Пару столетий назад между ними вспыхнула война. Ифрианцы проиграли, и им пришлось уступить многие пограничные территории. Но сопротивление было слишком велико, чтобы Империя могла даже и думать о том, чтобы аннексировать всю Сферу.

С тех пор отношения были… переменчивыми, скажем так. Происходили стычки, хотя снова до настоящей войны дело не доходило; заключались договора, предпринимались совместные акции — с надувательством с обеих сторон, возобновилась торговля, частные лица и организации стали обмениваться визитами. Терру не особенно радует то, что Сфера Ифри растет, хоть и в противоположную от нас сторону, а вместе с территорией растет и его мощь. Однако Империя до сих пор была слишком занята Мерсейей, чтобы что-то делать в здешних местах — не считая удушения свободы собственных подданных, конечно.

— Это как раз то, что нужно для объективной оценки собственного правительства, — заметил Миккал.

— Я поняла, — сказала Фрайна. — Как ясно ты все объясняешь… Но разве он не сказал, что он с… с Авалона?

— Да, — снова принялся объяснять Айвар. — Это планета в Сфере, колонизованная совместно людьми и ифрианцами. Там образовалось уникальное общество. Было бы весьма резонно послать авалонца шпионить на Эней. Ему было бы легче иметь дело с нами, он лучше понимал бы людей, чем обычный ифрианец.

Глаза Фрайны широко раскрылись.

— Так он шпион?

— Агент разведки, если ты это предпочитаешь. Он, понятно, не выкрадывает секреты с баз Космофлота. Просто собирает информацию по кусочкам, а в результате ифрианцы смогут составить более полную картину того, что происходит в Терранской Империи. Не думаю, что он может делать здесь что-то еще. Его, наверное, забросили, пока контроль над прилетами-отлетами отсутствовал из-за войны за независимость. Как и сказал Миккал, рано или поздно он отсюда выберется — думаю, когда Ифри снова откроет консульство в Новом Риме. Тогда им легче будет вывезти его тайком.

— Тебя это не заботит, Рольф?

— А почему это должно меня заботить? Ведь на самом деле…

Айвар закончил мысль про себя:

«Ифрианцы не помогли нам. Уверен, Хью Мак-Кормак пытайся привлечь их на нашу сторону, но ему отказали. Они хотели избежать риска новой войны. Но… если бы мы смогли получить их поддержку, не обнародуя ее, — оружие и боеприпасы, космические корабли, связь, — освободительные силы росли бы, пока… Мы проиграли, потому что не были готовы. Мак-Кормак поднял знамя восстания в результате всплеска эмоций. И он не пытался расколоть Империю — он хотел править ею сам. Что ифрианцы выиграли бы от этого? Ну а если наша цель будет отколоть сектор альфы Креста от Империи, сделать его независимым или даже признать юрисдикцию Ифри — разве это их не заинтересует? Может быть, они даже отважатся на войну, особенно если удастся заключить союз с Мерсейей…» — Он посмотрел вверх, туда, где летел Эраннат, и стал мечтать о крылатых отрядах, которые станут защищать свободу Энея.

Чье-то восклицание вернуло его с небес на землю. Они перевалили через водораздел. На открывшемся перед ними склоне, частично скрытые оползнем, высились руины: монументальные стены и колонны, такие изящные и воздушные, что, казалось, вот-вот улетят. Время не погасило их перламутровый блеск.

— Это же… это же памятник Строителей. Или вы называете их Старейшими?

— Ла-Сариен, — очень тихо ответила ему Фрайна, — Высочайшими. — На лицах сестры и брата было написано благоговение.

— Мы отклонились от своего обычного маршрута, — выдохнул Миккал. — Я забыл, что они когда-то жили здесь.

Они с Фрайной соскочили на землю, преклонили колени и, воздев руки, стали нараспев произносить слова молитвы. Поднявшись, они перекрестились и сплюнули: в этой иссушенной стране так совершали жертвоприношение. Двинувшись дальше, они далеко объехали руины и, прежде чем перевалить за гребень следующего холма, обернулись и попрощались с ними.

Эраннат не стал снижаться, чтобы рассмотреть руины. При его зрении в этом не было нужды. Его медленные круги в небе выглядели как знамение.

Отъехав на километр, Айвар рискнул задать вопрос:

— То, что мы видели… там, позади… это часть вашей религии? Я не хотел бы оскорбить ваши религиозные чувства.

Миккал кивнул:

— Думаю, что можно назвать это святыней. Кем бы Высочайшие ни были, они по сути боги.

«Это ниоткуда не следует, — подумал Айвар, но промолчал. — Интересно, почему это поверье так распространено?»

— Что-то от их духа, должно быть, осталось в их творениях, — сказала Фрайна благоговейно. — Нам нужна их помощь. А когда они вернутся, они будут знать, что мы верили в них.

— Будут ли? — не смог удержаться от вопроса Айвар.

— Да, — ответил Миккал серьезно. Такой тон в его устах прозвучал особенно впечатляюще. — И скорее всего, это произойдет еще при нашей жизни, Рольф. Разве ты не слышал, что говорят об этом? Далеко на юге, где обитают умершие, появился пророк, чтобы подготовить их возвращение…

Несмотря на жару, он поежился.

— Я сам не знаю, верить ли этому, — закончил он рассудительно. — Но ведь всегда можно надеяться, верно? Давайте-ка взбодрим этих ленивых тварей и поторопимся в табор.

Глава 9

Почта с Терры наконец-то пришла. Десаи положил рядом с собой пачку сигарет, приказал принести самовар с чаем и примирился с тем фактом, что и обед, и ужин, и полуночный бутерброд ему предстоит съесть в своем кабинете, не отрываясь от дисплея. Это, конечно, не означало, что он сам, его персонал и компьютеры работали неэффективно: ему лично не было никакой необходимости знакомиться с двумя третями материалов, адресованных его управлению. Но вся ответственность за планету, на которой обитали четыреста миллионов человеческих существ, лежала на нем.

Лорд-советник Петрофф из Политического Совета рекомендовал провести реорганизацию административных структур во всей зоне оккупации: всем комиссарам предлагалось представить свои предложения и отчеты о проведенной работе. Лорд-советник Чардон доводил до сведения комиссара Десаи жалобы губернатора Муратори на отсутствие прогресса в умиротворении системы Вергилия и требовал объяснений. Контрразведка Космофлота желала провести разнообразные операции для выявления активности мерсейских агентов в секторе альфы Креста. Экономическое Бюро требовало свежие данные о полезных ископаемых на необитаемых планетах каждой системы и оценку возможности их разработки в целях промышленного развития отсталых регионов. Бюро по Науке настаивало на увеличении ассигнований на исследовательские работы на Дидоне, обосновывая это необходимостью привлечь на сторону Империи ученых из университета Энея. Бюро Общественной Безопасности требовало отзыва с Дидоны всех представителей человеческой расы, опасаясь, что непроницаемый облачный покров и непроходимые джунгли окажутся хорошим прикрытием для партизан. Дворцовое ведомство срочно нуждалось в разведданных о настроениях местного населения на случай, если Его Величество решит совершить инспекцию миров, пострадавших от недавних волнений.

Ночь вливалась в кабинет сквозь прозрачную стену, холодный свет маленькой быстрой Креусы освещал темный город, когда на дисплее наконец появился ответ на запрос Десаи. Он рывком вырвался из объятий сонливости. Нужно перепрограммировать селектор! Его пальцы дрожали так, что он с трудом вставил в мундштук новую сигарету. Раскуривая ее, он даже не заметил протестов раздраженных дымом языка, горла, легких…

«…Сведения о планете с таким названием, прозвищем, оригинальным или в переводе с любого известного языка или диалекта, находящейся в Империи или в ее исследованных окрестностях, отсутствуют во всех доступных архивах. Многие географические названия, например Сан-Жуан на Новой Мексике, восходят к христианскому канону: святого Иоанна, предполагаемого автора одного из Евангелий, следует отличать от Иоанна Крестителя, персонажа упомянутого произведения, его имя на наиболее распространенных языках Терры звучит как Жан-Батист по-французски и Джон Баптист по-английски…

Происхождение индивида, именуемого, по его собственным словам, Айхарайх (см. приложение 3: расшифровка голосовых обертонов), установлено на основании представленного голографического материала (см. таблицы в приложении 2) с достаточно высокой вероятностью, несмотря на скудость имеющихся фактических данных.

По причине несоответствия голографических и акустических характеристик индивида характеристикам всех разумных видов, хранящимся в Императорском Ксенологическом Регистре, было сочтено необходимым послать запрос в архив Контрразведки Космофлота. Оттуда получено сообщение, согласно которому на основании информации, хранящейся в специальных банках данных, Айхарайх может быть отнесен к виду, обитающему на одной из планет Мерсейского Ройдхуната. В соответствии с существующими дипломатическими договорами, в силу своего присутствия в секторе альфы Креста, данный индивид должен рассматриваться как секретный агент, действующий в целях, не служащих интересам Его Величества.

К сожалению, о планете обитания данного вида известно очень мало. Полное досье не содержит ничего, кроме данных, приводимых в настоящем обзоре.

По нескольким случайным замечаниям, сделанным в присутствии должностных лиц Империи и отраженным в их докладах, планета именуется Херейон (см, приложение 3). Упоминая ее в разговорах, представители противной стороны характеризовали ее как «холодную, неуютную», «карликовую мумию», «безмолвную древность», хотя некоторые благоприятные выводы могут быть сделаны касательно местной архитектуры и искусства. Эти высказывания были сделаны мерсейцами и в одном случае представителем другого вида, обитающего в пределах Мерсейского Ройдхуната, посещавшими ее по дороге в другие места. Из этих сведений может быть сделан вывод, что Херейон является планетой земного типа, с низкой средней температурой и небольшой массой, что в сочетании с древностью планеты привело к потере значительной части атмосферы и воды. Можно считать, что имеется определенное сходство природных условий Херейона и Энея. На основании имеющихся данных никакое заключение о принадлежности планеты определенной звездной системе или о спектральном классе ее солнца сделано быть не может. Следует подчеркнуть, что Херейон незначительная, редко посещаемая и неизвестная большинству мерсейцев планета.

Некоторые соображения по поводу рассматриваемого вопроса. Возможно, условия эволюции разума на планете привели к появлению у аборигенов специфических психических образований, высоко ценимых представителями высших слоев в Ройдхунате. Бедность планеты природными ресурсами, промышленная отсталость в таком случае используются властями для привлечения населения на службу в специализированные государственные органы.

Херейониты периодически покидают свою планету. Идентификация Айхарайха как представителя этого вида стала возможной благодаря микросъемкам, сделанным в двух случаях: во время приема в посольстве Терры на Мерсейе и при переговорах касательно Джиханната. В обоих случаях херейонит оказывался в большой смешанной группе, подробные расспросы о нем были невозможны. Полученная информация приведена выше. Следует подчеркнуть, что присутствие херейонитов на мероприятиях такого уровня (а возможно, и других, сведения о которых отсутствуют) говорит о важной роли, которая отводится им мерсейской администрацией.

В качестве дополнительного фрагмента в настоящий обзор включены полученные в последний момент и непроверенные сведения. Контрразведка Космофлота по получении запроса активизировала деятельность своих агентов, положение которых предполагает возможность их доступа к соответствующей информации. В ответ было получено сообщение от командора Доминика Фландри.

Доминик Фландри выполнял задание на Талвине, поскольку ему было поручено расследование событий, приведших к возникновению совместного терранско-мерсейского исследовательского проекта на этой планете (см. приложение 27), и его специальные знания давали ему возможность сбора важной военной информации. Во время командировки он вступил в дружеские отношения с молодым мерсейским офицером. Согласно данным наблюдения, Фландри познакомил его с некоторыми злачными местами. Каков бы ни был примененный Фландри метод, в результате мерсеец стал разговорчив. На одном из приемов, обратив внимание своего спутника на представителей неизвестных ему видов среди мерсейцев, Фландри начал расспрашивать о них. Офицер, под влиянием опьянения, назвал планету Херейон и пробормотал что-то о невообразимой древности населяющей ее расы и особых возможностях херейонитов, которые засекречены. По словам мерсейца, на Херейоне когда-то существовала высочайшая цивилизация, и херейониты, как подозревают правители Ройдхуната, рассматривают своих теперешних властителей просто как инструмент для достижения собственных целей. Фландри думает, что его информатор рассказал бы ему больше, но неожиданно командующий мерсейским отрядом положил конец встрече и отбыл вместе со всеми своими офицерами. После этого Фландри ни разу не видел больше ни своего знакомого, ни херейонита. Настоящий эпизод является частью отчета, присланного Фландри, но региональный отдел контрразведки счел его не заслуживающими внимания слухами и не включил в число сведений, представляемых в центральный банк данных.

Вышеизложенное включено в обзор только ради полноты картины. Поиск офицерами контрразведки сенсационных новостей не должен поощряться. Рекомендуется приложить необходимые усилия к задержанию существа, именующего себя Айхарайхом, хотя не в ущерб другим, более неотложным программам, которые, бесспорно, важнее поимки единственного иностранного шпиона. В случае успеха подозреваемого надлежит держать под стражей и немедленно уведомить вышестоящие инстанции…»

Десаи невидящим взглядом уставился в темноту.

«Но ведь упоминание о Жан-Батисте было обнаружено в архивах на Ллинатавре, — подумал он. — Конечно, было бы не очень сложно платному мерсейскому агенту подложить фальшивые данные… возможно, ему помог хаос, который царил во время беспорядков. Улдвир, зеленый ты дьявол, какую гадость ты и твои приспешники придумали для моей планеты?»

Долина Флоуна по большей части более гостеприимная земля, чем Илион. На ее дорогах, приближаясь к могучему потоку, табор Привал не нуждался больше в столь жесткой дисциплине, как при пересечении пустыни. Веселье начинало бить через край по мере того, как восстанавливались силы.

В одну из ночей табор разбил лагерь на лугу, принадлежащем фермерскому семейству, договоренность с которым существовала уже несколько поколений. Никто и не подумал объявить отбой, дров для костра было в изобилии, и празднество затянулось допоздна. После того как Фрайна исполнила свой номер, она подошла к Айвару, сидевшему у огня, и шепнула:

— Пойдем погуляем? Я только переоденусь, — и скользнула в свой фургон.

Сердце Айвара заколотилось. Шум в ушах заглушил беседу, к которой он прислушивался, пока шло представление. Когда он снова смог слышать, слова показались ему странными и бессмысленными, как гудение роя пчел.

— Да, я провел некоторое время с двумя другими группами кочевников, — говорил Эраннат. — С Темной Звездой к северу от Нового Рима и с Людьми Гурди в районе Форта Лунатиков. Различия в обычаях, бесспорно, любопытны, но, как мне кажется, это все рукава одной реки.

Король Самло, сидя в своем кресле, единственном вынесенном к костру, подергал себя за бороду.

— Тебе следовало бы побывать у Отцов Магии, я у них был подмастерьем. А в таборе Глории хозяйки фургонов — женщины. Только они кочуют в Тиберии, за равниной Антонина, так что я сам их не знаю.

— Может быть, я их и посещу, — ответил Эраннат, — хотя я уверен, что найду там те же основные обычаи.

— Странно, — сказал фермер. — Вы, инопланетяне, — я, конечно, никого не хочу обидеть: у меня были славные приятели-инопланетяне на корабле во время войны за независимость, — так вот, вы больше путешествуете по нашей планете, чем мы сами, да даже и наши профессиональные путешественники тоже.

Он присоединился к веселью на лугу вместе со своими взрослыми сыновьями. Женщины и дети были оставлены дома: сборище не отличалось целомудрием, да и потасовки могут случиться. Фермер глаз не мог отвести от ифрианца. Вокруг него собрались король Самло, Падро Покоритель Дорог, вдова Мара Топотунья и еще несколько солидных людей, лихорадочная атмосфера праздника захватила их меньше, чем молодежь.

«Что я здесь делаю? — удивляясь сам себе, подумал Айвар. — И так же возбужден, как и все, и жду Фрайну… А ведь раньше я думал, что мне лучше не увязать во всем этом слишком глубоко… Хаос побери, кому нужна эта осторожность!»

Огонь костра взвился и осветил стоящие крутом фургоны. Трещали, вспыхивая, сучья, красные и золотые искры взлетали фонтаном. Отблески ложились на сидящих на земле вокруг костра, выхватывали из темноты сверкающие глаза, блестящие зубы, серьги, браслеты, едва прикрытые прозрачной тканью тела… Тут собралась группа игроков в кости, там обнимались парень и девушка, еще где-то болельщики окружили двух борцов, а вот уже парень и девушка скользнули прочь в поисках уединения… Вокруг костра собрались танцоры, появились хромой гитарист, горбун-барабанщик и слепой певец, с топаньем и свистом закружился хоровод. Пахло дымом и разгоряченными человеческими телами…

Дрожащий свет отразился от перьев Эранната, расплавленным золотом вспыхнули его глаза, гребень превратился в корону. Благодаря забавному акценту его слова не показались педантичными:

— Чужеземцы действительно часто исследуют планеты доскональнее, чем аборигены, фермер Васильев, и им к тому же удается увидеть больше. Люди склонны доверять своему первому впечатлению.

— Ну не знаю, не знаю, — возразил Самло. — Не заслоняют ли от тебя большие различия маленьких, которые так много значат для нас? У тебя есть крылья, а у нас — нет. У нас есть настоящие ноги, а у тебя — нет. Не кажемся ли мы тебе в результате похожими друг на друга? Может быть, поэтому тебе и кажется, что разные таборы одинаковы?

— Я этого не говорил, вождь, — ответил Эраннат. — Я сказал, что наблюдал глубоко уходящие общие корни. Может быть, то, что ты называешь мелкими, но важными различиями, заслоняет от тебя общую картину? Может быть, ты придаешь им слишком большое значение?

Айвар засмеялся и вступил в разговор:

— Вопрос в том, не видим ли мы леса за деревьями или, видя лес, не различаем отдельные деревья.

Но туг вернулась Фрайна, и он вскочил. Девушка переоделась в старенькое платьице, но оно оказалось не менее откровенным, чем наряд, в котором она танцевала. На плечо Фрайны, выделяясь на фоне черного водопада ее волос, сидела «удача» фургона Шапито, закутавшись в мантию и высунув наружу только свою мордочку чертенка.

— Пошли? — прощебетала девушка.

— Ты еще спрашиваешь! — Айвар, как было принято среди северян, поклонился королю, — С вашего позволения, сэр!

Самло кивнул. По его губам скользнула мрачная улыбка.

Поворачиваясь, чтобы уйти, Айвар заметил, как напрягся Эраннат. Не нужно было быть ифрианцем, чтобы понять значение взъерошенных перьев и скрюченных пальцев: Эраннат излучал ненависть. Проследив взгляд золотистых глаз, Айвар увидел сверкающий треугольник красных глазок «удачи». Зверек выгнул спину, его шерсть встала дыбом, он возбужденно залопотал.

— Что случилось, радость моя? — Фрайна погладила «удачу», успокаивая любимца.

Айвар вспомнил, как Эраннат отклонил приглашения поселиться в любом фургоне и постоянно оставался снаружи, даже в самые холодные ночи, когда ему приходилось хлопать крыльями, чтобы поддержать высокую температуру тела и не замерзнуть. Неожиданное озарение заставило Наследника спросить:

— Тебе не нравятся «удачи»?

— Нет, — последовал ответ ифрианца. После мгновенной паузы он пояснил: — Мне уже приходилось их встречать в других местах. В Планхе мы зовем их лийялре — «крадущиеся в ночи».

Фрайна надула губы:

— Что за ерунда. Я захватила бедняжку Таис подышать свежим воздухом. Пошли, Рольф.

Она взяла Айвара за руку. Тут он совсем забыл, что тоже никогда особенно не симпатизировал «удачам».

Эраннат пристально смотрел им вслед, пока они не скрылись в темноте.

За кольцом фургонов простиралась широкая лужайка, покрытая мягкой и пружинящей под ногами серебристой заряникой. По краю прогалины толпились деревья — высокие сосны, приземистые молоточники, куполообразные дельфи. Свет обеих лун заставлял их стволы словно светиться, а тени скользить — полумесяц непоседливой Креусы перемещался быстро. Черный бархат неба был усеян звездами, Млечный Путь походил на замерзший водопад.

Музыка стихла вдалеке, и тишину нарушали только трели мыши-летяги. Айвар молчал, преисполненный изумления перед чудом близости девушки.

Фрайна наконец тихо произнесла:

— Рольф, Высочайшие непременно должны существовать: иначе в мире не могло бы быть так много красоты.

— Высочайшие? Бог? Ну…

«Non sequitur,[129] дорогая, — подумал Айвар. — Для нас это — красота, потому что определенный вид приматов развивался в сходных природных условиях на Терре. Хоть мы и способны чувствовать странное очарование пустыни, воспринимать ее красоту так же, как, например, Эраннат, мы не можем… Но разве это не значит, что любая разновидность красоты непременно должна быть замыслена Творцом? Не верить ни во что, кроме случайности, было бы так скучно…»

— Что нам до философии? — произнес он беспечно. — Стоит ли терять на нее время, когда мы вместе?

Фрайна обняла его за талию. Ее прикосновение показалось ему обжигающим, как огонь.

«Я влюблен, — пробилась мысль сквозь шум в голове. — Никогда не был так влюблен. Таня…»

— Айях! — вздохнула Фрайна. — Сколько времени нам остается?

— Разве не вечность?

— Нет. Ты ведь не можешь жить в таборе. Такого еще никогда не случалось.

— Почему?

— Потому что вы, оседлые, — ох, Рольф, извини, ты слишком хороший, чтобы тебя так называть, ты в душе путешественник… Но все же вы, люди с корнями, — вы не то чтобы слабые, вы просто стойкие иначе, чем мы.

«В результате веков отбора…», — подумал Айвар.

— Я за тебя боюсь, — прошептала Фрайна.

— Что? За меня? — Его окатила волна оскорбленной гордости, которая, как он чувствовал глубоко внутри, была просто ребячеством. — Эй, послушай, разве я не перенес путешествие через Кошмар Айронленда так же стойко, как и вы все? Я крупнее и сильнее любого мужчины в таборе, может быть, не такой жилистый и подвижный, но, клянусь хаосом, я способен выжить при любой засухе, голоде, песчаной буре!

Фрайна прижалась к нему теснее:

— И ты такой умный, так много знаешь всяких книжных историй, — и, что гораздо важнее, ты умеешь то, что умеют не многие в таборе. Но все равно тебе придется покинуть нас. Может быть, потому, что мы не сможем дать того, что тебе нужно. Разве у нас есть чем заполнить всю твою жизнь?

«Ты, — ответило его сердце. — И еще свобода быть самим собой… Плюнь на свой проклятый долг, Айвар Фредериксен. Ты ведь не выбирал, кем тебе родиться. Перестань думать об этих светящихся точках в небе как о политической реальности, пусть они снова станут для тебя просто звездами».

— Я… я не думаю, что мне когда-нибудь надоест путешествовать, если рядом будешь ты, — пылко сказал Айвар. — И я… я ведь могу выполнять свою долю работы… может быть, я окажусь нужен Привалу.

— До тех пор, пока тебя не обчистят или не пырнут ножом, Рольф, дорогой, ты такой невинный. Ты веришь, что все люди честны от природы и не убивают без причины. Это не так, по крайней мере не в таборе. Ты же ведь не сможешь перемениться, Рольф.

— Но ведь ты могла бы мне помочь?

— Ох, если бы могла! — Скользящий луч луны блеснул на ее мокрой от слез щеке.

Внезапно девушка вскинула голову и решительно произнесла:

— По крайней мере я могу уберечь тебя от самой близкой и страшной опасности. Рольф.

— Ты о чем? — Привыкнув уже к быстрым, как ртуть, сменам ее настроений, Айвар больше думал о ее красоте, близости, исходящем от нее аромате, чем о ее словах. Они все еще шли к деревьям. «Удача» на плече Фрайны, завернувшись в свою мантию, была почти невидима.

— У тебя ведь много монеток, верно?

Айвар кивнул. На самом деле это были не монеты, а бумажные деньги — имперские кредиты и энейские либры, по большей части полученные от сержанта Астаффа, когда Айвар покидал Викдхоум. («Я принес мои сбережения, Наследник. Не беспокойся, ты расплатишься со мной, если выживешь. Ну а если не выживешь, то какая, к черту, разница, уцелеют мои сбережения или нет?» Каким далеким и неправдоподобным все это теперь казалось!) Среди тинеранов невозможно хранить что-то в секрете.

Я ведь научился мириться с этим, не так ли? Возможность побыть одному — только в мыслях. Какое имеет значение, если Дулси между делом изучит содержимое моих карманов, если я одеваюсь и раздеваюсь при ней, если они с Миккалом занимаются любовью, когда я лежу на своей койке?

Таким образом, все знали, что Рольф Маринер — не бедняк. Никто ничего не украл бы у товарища по табору. Воровство невозможно было бы скрыть, а наказание за него полагалось нешуточное — изгнание. Конечно, карманники практиковались на соседях, но непременно возвращали добычу. Айвар всегда отказывался от предложений сыграть, зная, что это считается вполне законным способом обчистить партнера.

— Скоро мы доберемся до реки, — продолжала Фрайна. — Дальше мы пойдем от города к городу, пока не достигнем границ своей территории. На каждой остановке будет представление. Там всегда неразбериха — ты знаешь, ты говорил, что бывал на них. Дело в том, что это для нас время добычи. Мы беремся — если «беремся» подходящее слово — за оседлых. Мы не хотим им зла, но тут уж каждый за себя. В таксе время кто-нибудь может и забыть, что ты не совсем из оседлых. Часто бывает, что в азарте мы обчищаем и своих.

«Но почему? — мелькнула у Айвара мысль. — Хорошо, это общество не разделяет моих взглядов на собственность и нерушимость договора. Но разве не должны кочевники быть более бдительными и собранными, оказавшись среди чужих, быть более спаянными и действовать заодно? Впрочем, нет, я помню, когда табор Братство появлялся у Виндхоума, тинераны бывали так возбуждены, что кидались друг на друга, не различая своих и чужих».

Он тут же забыл о своем недоумении. Они остановились под деревом дельфи. Звезды сверкали, луны лили свой свет, и Фрайна держала его за руку.

— Отдай мне деньги на сохранение, — предложила она. — Я знаю, как их спрятать. А потом…

— Значит, «потом» все-таки будет!

— Обязательно должно быть… — В слезах девушка крепко прижалась к Айвару.

Все барьеры рухнули, не существовало ничего, кроме ее близости. Под деревом раскинулся пронизанный лунными лучами темный грот. «Удача» осталась снаружи, терпеливо ожидая.

Тот, кто был Джааном Сапожником, пока, после шести миллионов оборотов планеты вокруг солнца, не вернулся Каруит, смотрел с балкона башни на толпу, заполнившую рыночную площадь. Люди собрались сюда со всех окрестностей моря Орка на празднование Радмаса. В этот раз на Маунт Хронос собралось больше народа, чем когда-либо. Люди знали, что явился Спаситель и будет проповедовать.

Толпа была смутно различима в синей тени, отбрасываемой стенами. В сумраке, сгустившемся между домами и арками, Джаан с трудом мог разглядеть отдельные лица, сверкающие наконечники копий, бурнусы, шлемы. Вергилий еще только-только поднялся над водами, и Арена заслоняла его, так что величественные руины отбрасывали сюда лишь призрачный перламутровый отблеск. Звезды еще не покинули небосвод. Каждый вдох вонзался в легкие ледяным ножом. Пар от дыхания толпы повис в воздухе как привидение. Вечный шум водопада подчеркивал беспредельную тишину.

Начинай, — сказал Каруит.

Их общее тело подняло руки. Усиленный резонансом, их голос разнесся над толпой.

— Люди, я преподам вам суровый урок. Вы ждете спасения, сначала от власти тирана, но более всего — от власти смерти, от того, чтобы оставаться просто людьми. Вы ждете преображения. Ну так посмотрите вверх, посмотрите на звезды. Вспомните, что они такое — не цифры в каталоге, но пылающие газовые шары, столь же реальные, как вы или я. Мы не вечны, как не вечны и они, но они ближе к вечности, чем смертные существа. Свет самой далекой звезды пересек невообразимые бездны, прежде чем достиг ваших глаз. И единственная весть, которую он несет вам, гласит: эта звезда прежде сияла тем, кто уже ушел.

Но они вернутся. Я, в котором живет возродившийся разум Каруита, обещаю вам это, если мы сумеем сделать наш мир достойным принять их.

Но это нелегко и не случится быстро. Перед нами трудная дорога, крутой и усеянный острыми камнями путь. Кровь будет сочиться из наших израненных ног, и позади останутся белеть черепа тех, кто не дошел… Подобно тому, кто принес слово истины на Мать Терру, через много веков после Каруита, но за много веков до Джаана, я говорю зам: не мир я принес вам, но меч.

Глава 10

Боузвиль был типичным маленьким городком на Флоуне между Новым Римом и Киммерийскими горами. Опрятные, приземистые, выкрашенные в яркие цвета дома смотрели с правого берега коричневого потока двухкилометровой ширины на паромную пристань и пастбища и перелески за рекой. За жилыми кварталами на запад разбегались каналы, орошавшие сельскохозяйственные угодья. В отличие от суровых, но вольготных просторов Илионского Шельфа, здесь полоса пахотных земель была неширокой, но достаточно плодородной, что позволяло многим фермерам жить в городке. Кроме сельского хозяйства, жители Боузвиля занимались торговлей, в основном при посредстве речного народа, и мелким производством. На центральной площади высилась каменная стела, воздвигнутая в память защитников города в Смутное Время. С тех пор ничто особенно не нарушало плавного течения жизни горожан — даже восстание и последовавшая за ним оккупация: имперских войск здесь и в глаза не видели.

Хотя не была ли видимость мира обманчивой? Айвара все больше охватывали сомнения.

Вместе с Эраннатом он отправился в город, пока тинераны занимались приготовлениями к карнавалу. Шанс, что его узнают, был невелик: если только терранская администрация не озаботилась снова сообщить его приметы и объявить о награде за поимку. Впрочем, Айвар был уверен, что этого не произошло. Судя по тем передачам, которые он видел по единственному в таборе портативному телевизору, принадлежавшему Самло, — кочевники были не любители сидеть, пялясь в экран, — происшествие на Вилдфоссе было спущено на тормозах. Очевидно, комиссар Десаи опасался, что Наследник Илиона станет для энейцев героем и у него найдутся подражатели.

Так или иначе, даже если кто-нибудь его и узнает, то вряд ли побежит доносить в ближайший гарнизон.

Эраннату же было интересно познакомиться с новой для него разновидностью культуры северян. Он рассчитывал извлечь особенно интересные сведения, имея рядом для сравнения Айвара — тоже северянина, но уроженца других мест. Поскольку пользы от него в подготовке к празднеству не ожидалось, юноша предложил ифрианцу сопровождать его. С Эраннатом стоило подружиться: несмотря на свою немногословность, он был интересным собеседником, да и независимо от этого вызывал у Айвара симпатию. Кроме того, Айвар обнаружил, к собственному удивлению, что после беспорядочной жизни в таборе соскучился по представителям собственного народа.

По крайней мере, так ему сначала показалось. Но вскоре, идя по тротуару узкой улочки, окруженный со всех сторон стенами домов, он почувствовал, что задыхается. Как редко здесь звучал смех! Какие блеклые одежды тут носили! И где мужская похвальба, где женская пылкость? Айвар не мог понять, как вообще у этих унылых оседлых появляются дети? Господи, да им же приходится черпать веселье из бочки!

Впрочем, пиво тут и вправду было хорошим. Айвар выпил свою кружку одним глотком. Эраннат осторожно прихлебывал из своей.

Они расположились в обшитой деревянными панелями, темной и дымной таверне на берегу. Из окон открывался вид на причал. У берега стоял корабль: разгрузка товаров, прибывших в Боузвиль, и погрузка продукции, предназначенной для селений ниже по реке, уже закончились, и судно было готово к отплытию.

— Разве команда не задержится здесь, чтобы попасть на наш карнавал? — спросил Айвар.

Приземистый бородатый человек, один из нескольких, кого привлекла к их столу экзотическая внешность Эраниата, медленно ответил, попыхивая трубкой:

— Да нет, я не припомню, чтобы речной народ интересовался этими вещами. Похоже, что они… м-м-м… чураются тинеранов. Может, и не зря.

— Почему? — с обидой произнес Айвар.

«Разве им так чуждо все человеческое, что они равнодушны к летящему танцу Фрайны, к искусному жонглированию Миккала?..» — подумал он.

— Да с ними всегда неприятности. Я смотрю, сынок, ты говоришь «наш карнавал». Будь осторожен. Кто пытается стать не тем, кем рожден, обычно плохо кончает.

— С вашего позволения, я сам решу, как мне жить.

— Прошу прощения, — пожал плечами горожанин.

— Если кочевники — источник неприятностей, — поинтересовался Эраннат, — почему вы пускаете их на свои земли?

— Они всегда здесь проходили, — ответил сидевший за столом старик. — Традиция дает им определенные права — они здесь зарабатывают на жизнь: своими представлениями, мелкой торговлей, поденными работами, — да и тем, что учат осторожности дураков, с которых снимают стружку.

— К тому же, — добавил молодой голос, — они делают нашу жизнь ярче: приносят веселье, а иногда и опасность. Наверно, мы не жили бы так мирно между собой, не заглядывай к нам дважды в год Привал.

Приземистый горожанин крепко сжал в зубах трубку прежде чем ответить:

— Похоже, по части опасности скоро предложение превысит спрос, Джим.

Айвар напрягся. По спине пробежал холодок.

— Что ты имеешь в виду?

Ему ответили пословицей:

— Или все, или ничего.

Но тут в разговор включился завсегдатай таверны, которого выпивка настроила на откровенный лад.

— Ну, по большей части все это слухи. Только какая-то каша определенно заварилась. Говорят, на юге объявился проповедник, он обещает, что Старейшие вернутся и избавят нас от Империи. Может, конечно, он выдает желаемое за действительное. Но, черт побери, в этом что-то есть. Эней ведь действительно особое дело. Я никогда раньше не обращал внимания на всякие рассказы про Дидону, а только теперь все больше и больше думаю о том, что наши философы там узнали. Я даже уходил в поля, смотрел на Утреннюю Звезду и старался обратить свой разум к Единству, и вы знаете, мне помогло. Так можем ли мы позволить Империи снова надеть на нас ярмо, когда, похоже, вот-вот поднимемся на новую ступень эволюции?

Бородатый нахмурился:

— Это еретические разговоры, Боб. Что до меня, то я верю в Бога. — Он повернулся к Айвару: — На все Божья воля. Я никогда не видел в Империи особого вреда, не вижу и теперь. Только она исполнилась греха, и похоже, мы избраны Богом, чтобы очистить ее от скверны. — Помолчав, он продолжал: — Коли так, нам не повредит помощь со стороны. Может, Бог пошлет нам ее. — Все взгляды обратились к Эраннату. — Я простой фермер и мало в чем смыслю, — закончил бородатый, — но только волнения назревают, и появилась надежда на избавление.

Старик поспешно переменил тему разговора.

Ночь уже опустилась на город, когда Наследник и ифрианец возвращались в табор. Звезды холодно сияли в вышине. Ночь же была теплая, влажный воздух наполнился запахами зелени. Под ногами тех, кто направлялся из города туда же, куда и они, скрипел гравий. Разговоры среди горожан прекращались, стоило им заметить рядом с собой инопланетянина: хорошие манеры не позволяли им мешать серьезной беседе. Впереди виднелись подвешенные на высоких шестах фонари, освещавшие фургоны и установленные между ними палатки. Музыка начинала звучать громче.

— Что я бы хотел понять, — говорил Эраннат, — это причину вражды энейцев к Империи. Конечно, мои соплеменники не вынесли бы такого подчинения. Но с человеческой точки зрения юрисдикция Империи ничего особо не меняет: чуть более высокие налоги, отказ от самостоятельности во внешних сношениях при полном самоуправлении. Взамен же вы получаете защиту — возможность торговли, связи с другими планетами. Я прав?

— Может быть, когда-то это так и было, — ответил Айвар. В голове его шумело от выпитого пива. — Но потом появилась эта тварь Снелунд. И слишком многие из нас погибли в войне, чтобы позволить Империи заставить нас отказаться от обычаев предков.

— Но действительно ли правление Снелунда было столь непереносимым, во всяком случае применительно к Энею? Вам не приходило в голову, что Империя допустила ошибку и теперь старается ее исправить? Действительно, исправление ошибки обходится дорого. Но твой народ показал такую несгибаемую гордость, что власти не рискнут особенно на вас давить. Немножко готовности к сотрудничеству — и вы сохранили бы все свои обычаи и органы власти или добились бы их восстановления.

— Откуда ты все это знаешь?

Эраннат не обратил внимания на вопрос.

— Я мог бы понять гнев энейцев, когда началась оккупация. Но ведь потом, когда комиссар показал себя как умеренный и справедливый правитель, эмоции должны были пойти на убыль. Вместо этого… мне кажется, что сначала энейцы приняли свое поражение с определенной долей обреченности, а теперь ваш воинственный дух снова взыграл. Не имея надежд на независимость в реальной жизни, вы переносите их в область фантазии. Но почему?

— Думаю, мы испытали шок, а теперь начинаем приходить в себя. Может быть, наши надежды не совсем уж беспочвенны. — Айвар внимательно посмотрел на это существо, такое неуклюжее на земле. Гребень ифрианца покачивался в такт движениям крыльев, на которые он опирался, как на костыли; ночные тени скрыли блеск глаз. — И зачем ты говоришь мне все это? Не хочешь же ты, чтобы я стал послушным подданным Империи? Ты ифрианец, ты принадлежишь к расе свободных охотников, к народу, который Терра в свое время вытеснила из многих земель. Так в чем же ты пытаешься меня убедить?

— Ни в чем. Как я уже говорил, я ксенолог, специализируюсь в антропологии и нахожусь здесь, чтобы собрать как можно больше данных о твоем виде. Я путешествую, не докладываясь властям, хейе, можно сказать, нелегально, чтобы избежать ограничений. С моей стороны было бы неосторожно сказать тебе больше, тем более что и ты не особенно посвящаешь меня в свои дела. Я задаю вопросы, чтобы по полученным ответам составить общую картину воззрений энейцев. Достаточно.

Айвар знал, что это слово в устах ифрианца означает конец дискуссии. Он умолк, но продолжал размышлять:

«Почему бы ему и не притвориться безвредным ученым? Это может пригодиться: в случае, если имперские агенты его поймают, его просто вышлют. Да, он, конечно, всего лишь шпион… Но если мне удастся убедить его, тогда он передаст своим, что мы готовы бороться за свою свободу и нуждаемся в их помощи… и возможно, они нам помогут!»

Приятное тепло от этой мысли растворилось в более пламенном чувстве: он был уже рядом с табором, рядом с Фрайной.

И тут…

Они смешались с толпой, кипящей между линялой радугой палаток. Фонари над табором затмили звезды. Над центральной площадкой вращался цилиндр из цветного стекла, бросая вокруг яркие лучи; красные, желтые, зеленые, голубые, лиловые отблески ложились на лихорадочно мельтешащие тела и лица. Лоточники расхваливали свои товары, зазывалы обещали удачу тем, кто рискнет монеткой в азартной игре, тут же на жаровнях повара готовили сдобренные острыми приправами блюда; и соблазнительный запах наполнял воздух… На дощатой платформе танцевали девушки, и хотя это представление было бесплатным, прижимистые обычно горожане кидали к их ногам деньги. Рядом с платформой расположились калеки-музыканты, и под их зажигательную мелодию ноги сами начинали отплясывать джигу. Ни крепкие напитки, ни наркотики здесь не имели хождения, но даже трезвые, осмотрительные фермеры шумно веселились вместе с тинеранами, дивились, как дети, на фокусника или жонглера, кричали, заахали руками, толкались. Тут и там с крыши фургона за ними наблюдали «удачи» Привала.

Волна радости захлестнула Айвара:

Это мой народ! Здесь мое счастье!

Тут он увидел Фрайну в откровенном наряде, повисшую на руке пожилого горожанина, судя по одежде, весьма зажиточного. Мужчина смотрел на нее с откровенным вожделением.

Айвар замер на месте. Рядом с ним Эраннат мгновенно ухватился за стену фургона руками, чтобы высвободить крылья.

— Что такое?! — попытался Айвар перекричать шум толпы. Понимание обрушилось на него как оплеуха. Этот способ заработка был обычным для женщин-кочевниц.

Только не Фрайна! Мы же любим друг друга!

Она соблазнительно покачивала бедрами. В ярком свете фонарей он увидел иссиня-черные волосы, бронзовую кожу, манящие глаза, полуоткрытые губы… Само олицетворение женственности!

— Отпусти мою девушку! — завопил Айвар.

Он кинулся на горожанина и сбил его с ног. Кругом раздались сердитые крики. Айвар выхватил нож. Тяжелое лезвие могло отрубить человеку кисть, могло поразить его в сердце.

Горожанин сразу это понял. Но, крупный мужчина, привыкший командовать, он не отступил. Хоть и безоружный, он принял боевую стойку, которую помнил со дней своей военной службы.

— Поди прочь, бестолочь, — бросила Фрайна Айвару.

— Ну нет, потаскуха! — Айвар отшвырнул ее в сторону. Гибкая и быстрая, как кошка, она задержалась на ногах.

Вновь оборачиваясь к противнику, Айвар вдруг понял, что не должен убивать эту деревенщину: ведь это она соблазнила его… Айвар ударил его кулаком в зубы. Фермер отразил удар — его массивная рука оказалась превосходным щитом, — и закричал: «На помощь! Смотрители!» Этого было достаточно, чтобы поднять тревогу: хотя в маленьких городках не было регулярной полиции, имелись добровольные силы самообороны, поддерживающие порядок.

Ногти Фрайны впились в щеку Айвара.

— Ты затеваешь погром?! — она добавила что-то на хайсуне.

Горожане кинулись к месту драки. Тинераны пытались их удержать, не дать им пройти. Раздались крики и ругательства, посыпались удары.

Миккал Красная Крыша протиснулся сквозь толпу. За его поясом сверкала дюжина кинжалов.

— Илкросни йя? — рявкнул он.

Фрайна показала на Айвара, который прижал ее поклонника к стене фургона.

— Вакхабо! — И громко добавила на англике: — Убей эту собаку! Он ударил меня, твою сестру!

Рука Миккала взметнулась. Мимо уха Айвара просвистел нож и воткнулся, дрожа, в стену.

— Ни с места! — приказал тинеран. — Брось нож, или умрешь.

Айвар отвернулся от противника, утратив к нему всякий интерес. Его охватило отчаяние.

— Ты же мне друг! — отчаянно выкрикнул он.

Воспользовавшись моментом, фермер ударил его по шее и лягнул, когда тот упал. Фрайна злорадно засмеялась и снова повисла на руке мужчины, воркующим голосом превознося его боевые успехи. Миккал, жонглируя ножами, выкрикнул в толпу:

— Мир! Мир! Нам не нужен этот чужак? Мы его изгоняем! Хотите посадить его в тюрьму? Он ваш. А остальные будут веселиться!

Айвар сел. Он не замечал боли там, куда его ударили. Фрайна, Привал для него потеряны. Он был оглушен случившимся, как если бы на него внезапно обрушился сердечный приступ.

Но где-то глубоко в нем сохранялась настороженность. Он увидел, как смыкается вокруг него круг людей, готовых оттащить его в город и запереть. Сквозь туман пробилось осознание того, что донесение об этом обязательно дойдет до имперской администрации.

Его нож лежал на земле. Айвар схватил его и вскочил на ноги. Из его горла вырвался боевой клич.

— С дороги! — зарычал он и кинулся на окруживших его людей. Если надо, он прорубит себе путь на свободу.

В эту секунду зашумели крылья. Поднятый ими ветер взвихрил пыль, тень заслонила свет фонарей. Эраннат взлетел.

Шестиметровые крылья простерлись над толпой. Отблески света заиграли на перьях, выхватили из темноты распростертые руки. Хотя ифрианец и не был вооружен, люди шарахнулись от этих острых как кинжалы когтей, от мощных ударов крыльев.

— Сюда! — просвистел голос Эранната. — За мной, Рольф Маринер!

Айвар кинулся по открывшемуся перед ним проходу в ночь, мимо палаток и разноцветных фургонов. Изящный силуэт скользил низко над его головой, черный на фоне Млечного Пути.

— Держи к югу, — раздался свистящий шепот, — вдоль берега реки. — Ифрианец сделал круг над Айваром. — Я полечу в другую сторону, чтобы сбить их со следа, потом вернусь к тебе. — Еще один круг. — Потом я догоню только что отплывший корабль и устрою, чтобы они взяли нас на борт. Попутного ветра. — Черный силуэт мелькнул на фоне звезд и исчез.

Айвар послушно пустился бежать через луга. Сознание же его было сосредоточено на одном: «Фрайна, Привал потеряны навсегда. Ради чего теперь жить?»

Тем не менее он продолжал бежать.

Глава 11

Когда лодка, направляемая Эраннатом, доставила Айвара на борт «Нефритовых Ворот», он рухнул на койку и погрузился в столь беспокойный, полный кошмаров сон, что испытал даже определенное облегчение, когда через несколько часов его разбудил удар гонга.

Он находился в одиночестве в четырехместной каюте, тесной, но уютной. Белые доски потолка и переборки, покрытые красным и черным лаком, были стерильно чисты, сквозь окно в медной раме на комод и умывальник падал тусклый свет. Топот и голоса над головой жизнерадостно перекликались с глубоким звуком бронзового гонга. Быстрый, певучий язык, на котором говорили на палубе, был Айвару незнаком.

«Пожалуй, нужно пойти посмотреть, что там творится», — пробилась мысль сквозь тоску по тому, что он потерял. Айвару потребовалась вся сила воли, чтобы натянуть на себя одежду и выйти за дверь.

Всюду вокруг него суетились члены команды. Один из парней заметил Динара, улыбнулся ему и сказал:

— Ахой, благословенный пассажир, — на напевном речном диалекте англика.

— Что происходит? — равнодушно поинтересовался Айвар.

— Мы приветствуем солнце, — ответил парень. — Наблюдай, если хочешь, только стой смирно там, где стоишь.

Айвар послушался. Предрассветный холод пробудил в нем жизненные силы, и он огляделся вокруг с растущим интересом.

Небо все еще было усеяно звездами, но на востоке уже начало бледнеть. Берега, в километре с каждой стороны, казались низкими синими тенями, речная вода блестела, как полированный металл, и лишь кое-где висел туман. Высоко над головой первые солнечные лучи вспыхнули на крыльях парящего вулча. Гонг умолк, команда затихла, и воцарилось полное безмолвие, подчеркиваемое чуть слышным урчанием двигателей.

Судно имело более пятидесяти метров в длину и двадцати в ширину, высокие дощатые борта, поднимавшиеся еще выше на тупом носу и закругленной корме. Посередине палубы находились две довольно большие надстройки с украшенными резьбой крышами. На носу и на корме торчали лебедки, там же располагались ветряки, подзаряжающие аккумуляторы, которые приводили в действие двигатели. Между надстройками высилась мачта с тремя квадратными парусами. Айвар заметил на самой верхней рее Эранната. Должно быть, тот провел там всю ночь, предпочтя рею койке.

За кормой на шесте лениво полоскался огромный красно-золотой флаг. Огромная фигура Хранителя, оберегающего корабль от напастей, украшала бушприт. В левой руке Хранитель сжимав меч, в правой держал цветок лотоса.

На носу лицом к команде стояли старик в мантии и шапке с кисточкой и женщина в такой же мантии, но с непокрытой головой. Чуть ниже расположились музыканты с бубном, флейтой, волынкой и барабаном. Команда опустилась на колени, маленьких детей матери держали на руках.

Становилось светлее, и тишина достигла, казалось, совершенно невероятной глубины. Иней на полированном дереве блистал, как звезды на небе.

Наконец над горизонтом поднялся Вергилий. Дрожащая сверкающая полоса протянулась по воде. Старик поднял руки и прокричал короткую молитву, команда повторила ее за ним, зазвучала музыка, все повеселели и вернулись к своим делам.

Айвар протянул озябшие руки навстречу теплым лучам. Туман растаял, и стали видны зеленые поля по берегам, стадо, рано собравшийся в дорогу, всадник, повозка, превращенные расстоянием в игрушечные фигурки. Рядом с «Нефритовыми воротами» был виден остальной караван: маленький буксир с тяжело груженной баржей, два траулера, тянущие за собой сети, несколько каяков с пастухами, каждый в сопровождении уселов, подгоняющих стадо речных свиней.

Для тех, кто не нес вахту, день начинался с наведения чистоты. Кто-то отправился вниз, кто-то, сняв одежду, нырнул за борт, чтобы вдоволь поплескаться, прежде чем взобраться обратно на палубу по веревочному трапу. Всем было весело. Но это было не такое веселье, как у тинеранов. Шутки и подначивания были добродушными, а не жалящими, смех мягким, а не визгливым. Кто бы ни проходил мимо Айвара, непременно кланялся ему и желал приятного путешествия на борту «Нефритовых Ворот».

«Да, они цивилизованны, но не скованны, сильны без жестокости, счастливы без дурачеств, сообразительны без жульничества, они ценят образование и послушны закону, они мастера в своем деле, — безразлично подумал Айвар. — И все-таки это не дикие меднокожие кочевники. Впрочем, они довольно красивы».

Речные люди, коренастые, смуглые и черноволосые, были выше ростом, чем тинераны, хотя и уступали в этом отношении северянам. Круглолицые, с высокими скулами, слегка раскосыми карими глазами, полными губами и по большей части приплюснутыми носами (хотя среди них встречались и обладатели ястребиных носов), они, как мужчины, так и женщины, стригли волосы под горшок. Одинакова была и рабочая одежда: синие блузы и широкие штаны. Даже сейчас, когда ночной мороз еще давал о себе знать, многие из них были босы. Судя по телам любителей раннего купания, искусство татуировки среди речного народа достигло больших высот.

Айвар знал о них мало, но все же больше, чем о кочевниках. Он впервые оказался на корабле, если не считать того случая, когда одно из судов речного народа в Новом Риме оказалось открыто для посещений. В остальном его знания были почерпнуты из книг и из данных исследования, проведенного почти столетие назад.

Куанг Ши, как называл себя речной народ, имели гораздо более тесные связи с основной культурой Энея, чем тинераны. Они занимались перевозками грузов, предоставляли транспорт тем путешественникам, кому не нужно было спешить, — по всему нижнему течению Флоуна. Они ловили рыбу, разводили речных свиней, добывали древесину, принесенную паводком, и обменивали это на те товары, которые были им нужны.

Если на берегу они и держались настороженно, это не было проявлением враждебности. Речной народ был всегда изысканно вежлив при заключении сделок, а пассажиров на борту любого корабля встречали с искренним радушием. Дело было просто в том, что они любили свою жизнь и имели мало общего с обитателями суши. Даже самые консервативные из землевладельцев не так усердно поддерживали родственные связи, как речной народ. Команда каждого корабля представляла собой одну большую семью, строго экзогамную: старейшины без лишних слов поддерживали высокий уровень морали. Верования, традиции, законы, обычаи, искусства и ремесла, надежды и чаяния, равно как и опасения, — все было здесь совершенно отличным от свойственных остальным энейцам.

Я мечтал о том, что стану нераздельной частью Привала, а вместо этого они вышвырнули меня. На «Нефритовых Воротах» — так ведь называется этот корабль? — со мной будут добры, пока мы не расстанемся, но мне и в голову не придет стремиться стать здесь своим.

Все это не имеет значения. Ох, Фрайна!

— Сэр…

Девочка, робко обратившаяся к Айвару, болезненно напомнила ему тинеранку-танцовщицу именно своей непохожестью на нее. Помимо расового отличия, она была моложе — лет восьми или девяти, и одета в такую бесформенную одежду, что трудно было судить, насколько сформировалось ее тоненькое тело (да это его и не интересовало). Ее черты были более тонкими, чем у других обитательниц корабля. Девочка низко поклонилась Айвару.

— Простите, пожалуйста, благословенный пассажир, — сказала она тонким голосом, — не желаете ли вы позавтракать?

Ока принесла ему миску овсянки, зелень с кусочками мяса, чашку чая, салфетку и привычные для него ложку, вилку и нож. Айвар заметил, что команда выстроилась в очередь у входа в камбуз. Должно быть, прозвучал сигнал на завтрак, которого он в своем беспросветном горе не заметил. Речной народ рассаживался на палубе веселыми группками и принимался за еду.

— Э-э… спасибо, — сказал он девочке. Айвар не был голоден, но решил, что поесть следует. Мясо аппетитно пахло специями.

— Столовая внизу, со столом и скамейками, если угодно, — сообщила ему девочка.

— Нет! — Сама мысль о возможности оказаться в замкнутом пространстве, после, благословенной свободы пустыни и теплых летних ночей в долине, проведенных с Фрайной, вызвала у него дурноту.

— Простите, простите меня… — Девочка попятилась. Айвар только теперь понял, что закричал на нее.

— Извини, — сказал он. — Я не в себе. Я не хотел тебя обидеть. Мне и здесь хорошо. — Девочка улыбнулась и опустила поднос на палубу рядом с фальшбортом, на который можно было облокотиться. — Да, меня зовут Айв… Рольф Маринер.

— Ваша покорная служанка Яо, четвертая дочь капитана Рио Меа. Она приказала мне позаботиться о вас. Могу ли я чем-нибудь помочь вам, сэр Маринер? — Девочка склонила голову, сложив ладони.

— Я… не знаю. — Да и кто может мне помочь?

— Я буду поблизости. Может быть, потом вы захотите, чтобы я показала вам корабль? Или у вас появится еще какое-нибудь желание…

Девочка была такая чистенькая, что это напомнило ему о том, какой он сам грязный, пропахший потом, с всклокоченными волосами и отросшей щетиной.

— Мне… мне следовало помыться перед завтраком.

— Поешьте, а потом я отведу вас в ванную и принесу в вашу каюту все, что вам понадобится. Вы наш единственный гость в этом плавании. — Ее взгляд скользнул вверх и засветился восторгом. — Ах, как прекрасен летун со звезд? Как же я забыла? Не могли бы вы позвать его, пока я принесу ему завтрак?

— Он ест только мясо, знаешь ли. Ох, конечно… Откуда же ты можешь знать? К тому же, я думаю, он уже поохотился за какой-нибудь дичью. Он видит нас и спустятся вниз, когда захочет.

— Как скажете, сэр. Можно мне принести сюда свою миску или вы желаете завтракать в одиночестве?

— Как хочешь, — проворчал Айвар. — Боюсь, что сегодня я плохой собеседник.

— Может быть, вы хотели бы еще поспать? Моя матушка капитан не велела вас беспокоить. Но она сказала, что сегодня хотела бы поговорить с вами и с вашим другом наедине.

Пассажирам предоставлялись по возможности отдельные каюты. Команда не пользовалась такой привилегией. Дети воспитывались сообща с момента рождения… Они и их родители были очень привязаны друг к другу — гораздо больше, чем это имело место среди тинеранов, — но семьей в полном смысле слова являлась вся команда корабля. Супружеским парам отводились крошечные закутки, где еле помещалась койка и немногочисленные личные вещи. Специальные звукоизолированные помещения отводились для занятий или медитации. В остальном же физическое уединение было недоступно никому, кроме капитана и священнослужителя.

Капитан имела апартаменты рядом с мостиком, состоящие из двух смежных кают. Большая из них служила гостиной и кабинетом.

Муж Рио Меа вежливо приветствовал посетителей у дверей, потом оставил их наедине. Это был третий муж капитана, как сообщила Айвару Яо. Еще совсем молодой девушкой Меа, родившаяся на «Небесном Спокойствии», была просватана по соглашению между родителями, как это принято, на «Знамя Красной Птицы». Ее муж утонул, когда перевернулась лодка; Флоун — коварная река. Рио Меа удачно вложила полученное от родителей наследство и благодаря торговле стала состоятельной женщиной. Встретив ее на ежегодном празднике речного народа, второй помощник капитана «Нефритовых Ворот» уговорил ее перебраться на его корабль. Он был вдовец и гораздо старше ее, в определенном смысле это был брак по расчету. Но таковы же были по большей части все браки среди Куанг Ши. Супруги были довольны жизнью, успешно дополняя друг друга и умело используя общее богатство, их последним ребенком оказалась младшая сестренка Яо. Потом мужа Рио Меа разбил паралич, и, не желая быть бесполезной обузой, он выбрал Чашу Покоя. Вскоре умер и капитан «Нефритовых Ворот», и офицеры выбрали на этот пост Рио Меа. Недавно она предложила Халеку Яну с «Желтого Дракона» жениться на ней. Он был примерно ровесником Айвара.

Яо, должно быть, прочла отвращение на лице Наследника, потому что тихо произнесла:

— Они счастливы друг с другом. Он простой плотник, и капитан не может повысить его в чине. Не сможет он унаследовать от нее и богатства, кроме как в форме «лунг» — той части, что причиталась бы их общим детям. Ее детородный возраст миновал, и он об этом знает.

Айвар подумал тогда, что Яо старается оправдать мать или даже отчима. Потом, по прошествии дней, он понял, что девочка сказала ему чистую правду — речному народу было свойственно свое собственное представление об индивидуальности.

Во-первых, что значит богатство? Те, кто не довольствовался обычной платой и заключал сделки с Ти Ши, береговым народом, мало что могли приобрести на свои доходы: на корабле просто не было места для предметов роскоши. В остальном же единственное применение денег заключалось в том, чтобы внести их в общий фонд плавучей общины. Это давало престиж. Но его можно было достигнуть и хорошей работой или, хотя и в меньшей степени, особыми талантами.

Престиж обеспечивал продвижение по службе. Однако власть, которую давала должность, не означала возможности самовозвеличения — все те же скромные привычки передавались в этом обществе из поколения в поколение.

Почему же тогда сухопутные жители считали речной народ добытчиками — честными, но изворотливыми, вежливыми, но прижимистыми? Айвар решил, что это были личные особенности тех, кто занимался торговлей с живущими по берегам Флоуна. Остальные держались обособленно. И все же это большинство находило способы выражать свои представления о жизненных ценностях.

Все эти мысли пришли к Айвару потом. Основу же для них заложила та первая встреча в капитанской каюте.

Янтарные солнечные лучи светили сквозь окна по правому борту. Они вспыхивали в друзе кристаллов на полке, сияли на свитке с изображением дерева и каллиграфической надписью. В каюте было так мало мебели, что она казалась просторной. В углу, полускрытый резным экраном, стоял стол с немногочисленным компьютерным оборудованием. В другом углу оказался книжный шкаф с богатым выбором литературы. Посередине камышовой циновки, закрывавшей всю поверхность пола, стояла низкая кольцеобразная скамья с мягкой обивкой и двумя переносными спинками для посетителей из Ти Ши, в центре находился столик.

Капитан пошла им навстречу, и Айвар подумал, что, пожалуй, был не прав насчет нее и ее мужа. Она была среднего роста, толстенькая, но с необыкновенно легкими движениями. Годы почти не оставили следа на смуглом лице с курносым носом — лишь морщинки в углах глаз и чуть заметную седину в волосах. Ее рту была явно привычна широкая улыбка. На Рио Меа были обычные синяя блуза и штаны, зори на босых ногах, на руке, протянутой для приветствия, виднелась татуировка — восходящее солнце. Рука оказалась теплой и мозолистой.

— Ахоа, благословенные пассажиры, — сказала она хрипловатым голосом. — Окажите мне честь, присядьте и примите угощение.

Рио Меа с поклоном подвела их к скамье и из смежной каюты вынесла поднос с чаем, пирожными и кусочками сырого мяса только что пойманного ихтиоида. В этот момент корабль качнуло течением — река нанесла новую мель — и женщина чуть не выронила свою ношу. Рио Меа что-то сказала на своем языке. Поймав вопросительный взгляд ифрианца, она перевела сказанное. Айвар покраснел. А он-то думал, что солдаты умеют ругаться…

Рио Меа скинула сандалии, уселась скрестив ноги напротив гостей и открыла коробку сигар, стоявшую на столике.

— Не угодно ли? — предложила она. Оба гостя отказались. — Не возражаете, если я закурю? — Айзар не был против, а Эраннат промолчал, только взъерошил гребень. Капитан зажала в зубах толстый темный цилиндр и раскурила сигару. В воздухе поплыл дым.

— Надеюсь, вам удобно на корабле, — сказала Меа. — Сэр… Эраннат… если вы дадите моему мужу указания, какая кровать вам нужна…

— Потом, спасибо, — оборвал ее летун. — Не перейти ли нам к делу?

— Прекрасно. Мне всегда говорили, что ифрианцы не тратят слов даром. Я впервые имею удовольствие встретиться с представителем вашего вида. Извините мою прямоту — вы для нас действительно диковинка. Не хочу быть назойливой, но некоторые вещи мне нужно знать — например, куда вы направляетесь.

— Мы еще не решили. Как далеко проследует ваш корабль?

— В этот раз до самого Линна. Приближается солнцестояние, Время Возвращения для моего народа.

— Нам повезло, если у меня хватит денег заплатить за столь долгую поездку для двоих, — Эраннат коснулся одного из карманов на своем переднике.

«У меня же нет денег, — подумал Айвар. — Фрайна выманила у меня все подчистую, наверняка предвидя, что мне придется покинуть табор. Зачем только ей понадобилось провоцировать разрыв так скоро?» — Он задумался и не слышал, как торговались Эраннат и Меа.

— …Хорошо, — закончил фразу Эраннат. — Значит, мы можем оставаться на корабле до самых низовий реки, если захотим. Но мы можем сойти и раньше.

Рио Меа нахмурилась за завесой едкого голубого дыма.

— Почему это? — захотела ока знать. — Вы же понимаете, господа, что я должна побеспокоиться о своем корабле, а времена сейчас непростые.

— Разве вчера, когда я прибыл на борт, я объяснил недостаточно полно? Я исследователь и изучаю вашу планету. Я примкнул к группе кочевников вскоре после того, как к ним присоединился Рольф Маринер — по каким причинам, он имеет право не объяснять. Как это часто случается, во время карнавала произошла ссора. В результате его или убили бы кочевники, или арестовали бы жители Боузвиля. Я помог ему избежать этого.

— Да, вы так и говорили — почти теми же самыми словами.

— Я не хотел обидеть вас, повторяя их, капитан. Разве люди не стремятся к точности в своих высказываниях?

— Вы не поняли меня, — ответила Меа холодно. — Вашего объяснения недостаточно. Мы могли взять вас на борт в чрезвычайных обстоятельствах, потому что это, возможно, значило спасти зам жизнь. Однако теперь нет такой спешки… Прошу вас, подкрепитесь со мной вместе — чтобы между нами не было недобрых чувств. Я ни в чем вас не обвиняю, но вы же достаточно умны, чтобы понять: я должна быть уверена, что мы не укрываем преступников. Теперь из-за оккупации мы все ходим по очень тонкому льду.

Она положила сигару в пепельницу, взяла печенье и отхлебнула чаю. Айвар заставил себя последовать ее примеру. Эраннат зажал в когтях кусочек мяса и запустил в него клыки.

— Хорошо, — сказала женщина. — Не расскажете ли вы о себе, сэр Маринер?

Большую часть дня Айвар провел в одиночестве, вытянувшись на своей койке. Его не особенно заботило, что будет с ним дальше, да и рассудок его работал не особенно хорошо. Но чувство долга или что-то еще заставило его отрепетировать свой рассказ, мусоля его, как собака кость. Теперь он выложил не задумываясь:

— Я не виновен ни в чем, капитан, кроме отвращения к терранским порядкам, а это вряд ли наказуемо, если только имперские собаки не додумались и это объявить незаконным. Вы знаете, они не только отменили свободу высказываний, но и снесли Мемориал Мак-Кормака в Новом Риме. Мои родители… ну, они не особо жалуют Империю, но все время твердят о необходимости компромисса, о том, что и мы, энейцы, не без греха. Я просто не мог больше этого выносить. Я решил отправиться в глушь и побыть одному — как вы, может быть, знаете, на берегу многие так делают — и тут встретил табор кочевников. Вот я и решил: а почему бы мне не присоединиться к ним на время? Для меня это было бы интересно, а им могло пригодиться то, что я умею делать. Прошлой ночью, как сказал мой друг, произошла бессмысленная ссора. Теперь я думаю, что ее затеяли те тинераны, которых я считал… своими друзьями, чтобы завладеть моими деньгами и руж… другими ценными вещами.

— Дело в том, что формально Рольф виноват в нападении на жителя Боузвиля. Впрочем, он не причинил тому вреда. Ему самому досталось. Не думаю, чтобы горожане подали жалобу властям. Такие вещи на представлениях тинеранов случаются часто, и все это знают. — Эраннат сделал паузу. — Жители не знают причин. Мне они известны.

Удивление побороло апатию Айвара, и он посмотрел на ифрианца столь же пристально, как и Рио Меа. Эраннат выдержал их взгляды, и люди первые опустили глаза. Затем он бесстрастно продолжал:

— Возможно, мне следовало бы сохранить это открытие для службы разведки Сферы, но для нас оно представляет лишь незначительный интерес, а для энейцев это — как коготь, вонзившийся в спину.

Капитан жевала свою сигару, обдумывая услышанное.

— Вы имеете в виду, что расскажете мне, если я разрешу вам остаться на корабле. — Эраннат не потрудился ответить. — Откуда я знаю… — она оборвала себя. — Прошу извинить вашу недостойную служанку. Я хотела бы узнать, существуют ли какие-нибудь доказательства того, что вы можете сообщить.

— Никаких, — признал Эраннат. — Но, получив ключ к загадке, вы, люди, сможете сами найти подтверждение моей теории.

— Говорите.

— Если я расскажу, вы довезете нас до низовий, не задавая больше вопросов?

— Я решу, когда услышу ваш рассказ.

Эраннат изучающе посмотрел на нее. Наконец он сказал:

— Хорошо. Полагаюсь на вашу справедливость. — Он помолчал. — Вся жизнь тинеранов вращается вокруг того существа, которое они называют «удача». Мы называем их «крадущиеся в ночи».

— Ой, — вырвалось у Айвара, — откуда ты знаешь?

— Ифрианцы встречали этих трехглазых тварей на многих планетах. — Эраннат не сделал попытки скрыть смертельную ненависть, его перья встали дыбом. — У нас дома их нет. Бог избавил нас от этого наказания. Но в некоторых мирах, похожих на Эней, которые мы, естественно, исследовали более тщательно, чем люди, мы их встречали. И всегда «крадущиеся в ночи» связаны с руинами какой-то древней цивилизации, как на Энее. Мы подозреваем, что представители этой цивилизации и создали их то ли намеренно, то ли случайно. Некоторые из нас считают, что «крадущиеся в ночи» виноваты в гибели этой культуры.

— Погоди-ка, — запротестовал Айвар, — тогда почему же мы, люди, ничего о них не знаем?

— Вы знаете — здесь, на Энее, — ответил Эраннат. — Может быть, вы случайно встречали их и где-нибудь еще. Сведения погребены в банках данных, поскольку вы обычно интересуетесь более крупными и более влажными планетами. Что же до нас, то у ифрианцев не было особых причин сообщать об этом людям. Мы узнали о «крадущихся в ночи» давно, в начале межзвездных полетов, тогда мы редко встречались с людьми, а потом враждовали с ними. Мы научались бороться с этим злом. «Крадущиеся в ночи» уже давно не представляют собой угрозы в Сфере, и несомненно, теперь уже не многие ифрианцы даже слышали о них.

«Слишком много информации. Вселенная слишком велика», — подумал Айвар.

— Кроме того, — продолжал Эраннат, — похоже, что люди более восприимчивы к воздействию «крадущихся в ночи», чем мы, ифрианцы. Наш мозг иначе организован, и мозгу «удачи» легче войти в резонанс с человеческими нервными структурами.

— Резонанс? — нахмурилась капитан Рио.

— Нервная система «крадущихся в ночи» — необыкновенно хорошо развитый телепатический передатчик. Не для мыслей — мы на самом деле не знаем, каков уровень сознания этих проклятых тварей. Да мы этим и не интересуемся, как могли бы заинтересоваться ученые Терры. Как только мы поняли, что эти гадины делают, нашим единственным желанием стало уничтожить их. Они вторгаются в самые глубины личности. По сути, они воспринимают эмоции и транслируют их обратно: они действуют как усилители. — На Эранната было страшно смотреть: он сгорбился и излучал ненависть. Его четкие фразы звучали, как удары. — Может быть, те разумные существа, которых вы называете Строителями, создали их как домашних любимцев, источник удовольствия. Строители могли иметь более холодный ум, чем мы или вы. А может быть, под влиянием «крадущихся в ночи» они деградировали и вымерли.

Я сказав, что резонанс с мозгом ифрианца у них относительно слаб. Но тем не менее мы обнаружили, что исследователи и колонисты на некоторых планетах стали проявлять отвратительные черты. Начиналось все обычно с кошмаров, затем они становились вспыльчивы и агрессивны, похотливы… Достаточно. Мы выявили причину и уничтожили ее.

Как мне кажется, вы, люди, более подвержены воздействию «крадущихся в ночи». Ваше счастье, что эти твари предпочитают пустыню. Иначе все энейцы могли бы стать зависимыми, как наркоманы.

Да, зависимыми. Тинераны этого не осознают, они думают, будто держат этих домашних любимцев просто по традиции, но ведь они превратились в нацию зависимых. Любая эмоция, которую они испытывают, воспринимается и передается им обратно усиленная, снова воспринимается и усиливается, и так до пределов возможностей организма. Что ж тут удивляться, что они ведут себя как психопаты от рождения? Почему они не прикасаются к наркотикам, пока они в таборе, но сразу начинают их принимать, стоит им отлучиться, и не живут долго, будучи оторванными от каравана? К тому же они должны были приспособиться, шел, вероятно, естественный отбор. Они стали алчны и изворотливы, как та женщина, что завладела твоим имуществом, Рольф Маринер. Не удивлюсь, если теперь уже дети рождаются с зависимостью от этой отравы.

— Впрочем, ты должен ее поблагодарить за то, что она избавилась от тебя так быстро.

Айвар закрыл лицо руками:

— О Боже, нет!

— Мне нужно чистое небо и богатые дичью места, чтобы поохотиться, — проскрежетал Эраннат. — Я вернусь к завтрашнему утру.

Он улетел, а Айвар остался плакать на груди Меа. Она прижала его к себе, гладила по голове и бормотала ласковые слова:

— Ты поправишься, бедняжка, мы тебя вылечим. Река течет, течет, течет… Здесь покой.

Наконец она уложила его, уставшего от слез и обессиленного, на койку своего мужа. Лившийся сквозь окна свет стал золотисто-красным. Капитан переоделась в мантию и вышла на палубу, чтобы присоединиться к команде и священнику в проводах солнца на ночной отдых.

Глава 12

К югу от Колдлэндинга местность сделалась гористой и пустынной, пики Киммерийского хребта призраками поднялись на горизонте. Дальше течение реки становилось слишком стремительным, чтобы пасти стада речных свиней. Но сначала Флоун разливался по долине, образуя похожую на озеро широкую заводь — Гринбоул, — где команды судов, направлявшихся дальше к югу, оставляли свои стада под присмотром пастухов: животные здесь нагуливали жир на обильных кормах — водорослях и моллюсках.

Айвар в своем каяке греб так неуклюже, что это вызывало веселый смех его молодых спутников. Их собственные суденышки сновали по поверхности со стремительностью водомерок. Иногда, нырнув в воду, речной народ гонялся за длинными перепончатолапыми уселами, которые выполняли функции пастушеских собак; Айвар же в воде был более неповоротлив, чем толстые ленивые носатые чухо — речные свиньи.

Это его не огорчало. Никто не может все делать одинаково хорошо, а его умение грести и плавать заметно улучшилось за последнее время.

Маленькие волны сверкали под лиловыми небесами, шептали, кружились хороводом, помогая ему гнать вперед каяк. Это была живая реальность — в отличие от застывших каменистых берегов и пыльно-зеленых кустов на дальних холмах. От воды поднималась прохлада, смягчавшая безветренную жару. Воздух был полон множеством влажных запахов. Впереди «Нефритовые Ворота» поднимались над Айваром, как ярко раскрашенный замок, за ним двигалось другое судно. Траулеры и баржи достигли Колддэндинга раньше них. Совсем рядом с каяком чухо лениво жевали водяной кресс-салат. Время от времени, по команде пастуха, усел бросался вдогонку за отбившимся животным и заворачивал его к стаду. Пасти водяных свиней на Флоуне — идеальное занятие, подумал Айвар. Постоянная активность и необходимость быть начеку давали ощущение полноты жизни, при этом позволяя погрузиться в покой, красоту, величие реки.

Конечно, он был здесь всего лишь зрителем, молодежь пригласила его присоединиться из симпатии. Это тоже его не огорчало.

Яо подогнала свой каяк поближе.

— Все хорошо? — спросила она. — У тебя здорово получается, Рольф. — Она покраснела, опустила глаза и застенчиво добавила: — Едва ли я сумела бы так же хорошо справляться с работой на суше, в твоих краях. Но когда-нибудь мне хотелось бы попробовать.

— Когда-нибудь… Я хотел бы взять тебя с собой, — ответил Айвар.

Отправляясь пасти чухо в летнее время, речной народ не носил одежды — в любой момент могла возникнуть необходимость нырнуть. Кожа Айвара была слишком чувствительной к палящим лучам, и он был в легкой блузе и штанах, которые ему соорудил Эраннат. Яо была слишком юна для тех мыслей, которые вызывала у Айвара ее нагота; и она не из его народа, и… Нет, все это неважно, главное — она милая, и доверчивая, и…

Ох, проклятье, не должен же я стыдиться того, что замечаю ее женственность. Ведь дальше мыслей дело не зайдет. Это просто мера того, насколько мне удалось вернуть себе душевное здоровье.

Церемонная жизнерадостность на борту корабля: маленькие городки, где они останавливались для обмена товарами; долгие дни на зеленой реке в промежутках; суровая мудрость Эранната, светлая мудрость монаха Ян Вея, прагматическая мудрость капитана Рио Меа, ее советы; дружелюбие ее мужа и других ровесников Айвара; и — да — эта девочка, ее дочь, всегда рядом; и река, могучая, как время, дни и ночи, дни и ночи, длившиеся дольше, чем на самом деле, как предвкушение вечности, — все это вылечило Айвара.

В его снах больше не танцевала Фрайна. Он мог теперь не бояться воспоминаний и трезво оценивать их, мог понять, что реальность никогда не была такой великолепной, какой казалась. Он мог теперь пожалеть кочевников и пообещать себе, что поможет им, как только у него появится такая возможность.

Когда это произойдет? И как? Он оставался вне закона. Вынырнув из пучин страдания, он особенно ясно увидел, насколько пассивен был все это время, Эраннат спас его и дал ему средство скрыться — почему? Для чего, если не считать удовольствия, это путешествие до низовий реки? И что делать потом?

Айвар глубоко вздохнул.

«Пора начать действовать самому, перестать быть объектом благодеяний. И первое, что мне нужно, — это союзники», — подумал он.

Крик Яо вернул его к действительности. Она показывала на ближайший берег. Ее весло вспенило воду. Айвар стал грести следом. Их спутники увидели жест Яо, оставили одного из пастухов присматривать за стадом и устремились к той же точке на берегу.

Какой-то предмет лежал там, запутавшись в водорослях: закрытый деревянный ящик с закругленной крышкой, около двух метров в длину. На черной краске Айвар рассмотрел золотые символы Солнца, Лун и Реки.

— Айи-йя, айа-йя, айи-йя, — речитативом начала Яо. Внезапно посерьезнев, остальные присоединились к ней.

Хотя Айвар и плохо понимал язык Куанг Ши, он узнал гимн. Он отошел в сторону. Речной народ освободил ящик из водорослей, пловцы вывели его на стремнину. Уселы по резкой команде пастуха отогнали речных свиней прочь. Ящик поплыл на юг. Должно быть, все это видели с «Нефритовых Ворот»: на судне приспустили флаг.

— Что это? — наконец отважился спросить Айвар.

Яо отбросила мокрые волосы со лба и удивленно ответила:

— Разве ты не знал? Это гроб.

— Э? Я… погоди, прошу прощения… Я, кажется, вспомнил…

— Все наши мертвые отправляются в путешествие по реке — мимо Юн Кау, мимо Линна, до Тьен Ху: которое вы зовете морем Орка. Наш долг — освободить гроб, если он застрянет. — Она продолжала с благоговением: — Мне говорили о пророке, который появился там, чтобы позвать Шень — Старейших — со звезд. Восстанут ли тогда наши мертвые из вод?

Татьяна Тэйн никогда не предполагала, что ей окажется тяжело в одиночестве. Всегда так много нужно было сделать, прочесть, рассмотреть, прослушать, обдумать.

Днем еще было не так плохо. Характер ее работы всегда требовал уединения: изучение материала, размышления, медленное, как составление мозаики, конструирование семантической модели языка, на котором говорят в окрестностях Маунт Гамилькар на Дидоне. Это даст людям возможность общаться с местными жителями на более абстрактном уровне, чем позволяет пиджин. Она вела бесконечные разговоры с компьютером, изредка обсуждая возникающие проблемы по видеоканалу со своим руководителем, удалившимся в поместье в Гераклее: он был слишком стар, чтобы интересоваться политикой.

С тех пор как она стала профессором-исследователем, студенты относились к ней с почтением. Поэтому ей понадобилось какое-то время — она ведь так страдала без Айвара, страх за него так ее преследовал, — чтобы понять, что ее избегают. Конечно, дело не доходило до открытых выражений неприязни на факультетских мероприятиях, собраниях, торжественных обедах или при случайных встречах в коридоре или аудитории. Последнее время вообще люди редко вступали в оживленные беседы. Так что Татьяна не сразу заметила, что с ней вообще никто не разговаривает и, за исключением ее родителей, никто ее больше не приглашает к себе.

Постепенно ее настроение становилось все хуже и хуже.

Первое настоящее нарушение ее изоляции произошло вечером в один из четвергов. Она собиралась отправиться в постель, хотя и знала, что заснуть ей не удастся. Ночь была более темной, чем обычно, — огромная пылевая туча, принесенная воздушными течениями, затянула дымкой звезды. Тусклый размытый серп Лавинии поднялся над шпилями и куполами университета. Уныло завывал ветер. Татьяна сидела в самом удобном из своих кресел и играла со Злопастным Брандашмыгом. Зверек бегал по ней, от щиколотки до плеча и обратно, и издавал свои трели. Удовольствие от этого было столь же невелико, как и сама мышь-летяга.

Раздался стук. На секунду Татьяне показалось, что это ей послышалось. Потом ее сердце заколотилось, и она кинулась открывать, почти отбросив в спешке зверька. Тот уцепился за ее свитер, издавая возмущенные вопли.

Вошедший мужчина поспешно закрыл за собой дверь. Хотя воздух снаружи был морозным и нес жалящую пыль, обычно никто и не подумал бы в это время надевать ночную маску. Войдя, гость стащил ее с лица, и Татьяна увидела перед собой костлявую и утомленную физиономию Гэбриела Стюарта. Они вместе занимались исследованиями на Дидоне. Стюарт знал район Гамилькара вдоль и поперек, и в его обязанности входило сопровождать исследователей и следить, чтобы с ними ничего не случилось.

— Э-э… добрый вечер, — произнесла Татьяна беспомощно.

— Опустите шторы, — распорядился Стюарт. — Я бы предпочел, чтобы меня не увидели снаружи.

Татьяна вытаращила на него глаза. По ее позвоночнику пробежал холодок.

— У вас неприятности, Гэб?

— Нет — по крайней мере официально.

— Я и не подозревала, что вы на Энее. Почему вы не позвонили?

— Разговоры могут прослушиваться. Все-таки задерните окна, пожалуйста.

Ока послушно опустила шторы. Стюарт снял верхнюю одежду.

— Я рада видеть вас снова, — пробормотала Татьяна.

— Вы можете изменить свое мнение, когда выслушаете меня. — Потом его голос зазвучал мягче. — Впрочем, возможно, и нет. Как мне помнится, вы всегда были храброй, в своей тихой манере. Да и не зря же вы стали девушкой Наследника Илиона.

— У вас есть новости об Айваре? — воскликнула Татьяна.

— Боюсь, что нет. Я надеялся, может, вы что-нибудь знаете… Ладно, давайте поговорим.

Он отказался от вина, но не возражал против чая. Пока Татьяна занималась хозяйством, Стюарт раскурил трубку и рассказал о своей жизни с момента начала революции. Он покинул систему Вергилия, вступив в наскоро сколоченную разведку Мак-Кормака. Свое задание он провалил, признал он сокрушенно. Как ему удалось узнать уже после возвращения и после разгрома восстания, один из агентов Терры не только сумел спасти жену адмирала от Снелунда — а она была бы для того бесценной заложницей, — но и захватил на Дидоне один из кораблей патриотов, в компьютере которого оказались все секретные коды восставших…

— Я начал было подумывать о том, чтобы поднять дидонцев — из них получились бы хорошие партизаны, а то и команды звездолетов — и продолжать борьбу. Потом мне удалось тайком прилететь на Эней, тут я связался с одним из своих друзей… как его зовут, неважно… он тоже из университетских. Через него я установил контакт с движением сопротивления.

— А оно существует?

Стюарт внимательно посмотрел на девушку:

— Это спрашиваете вы, невеста Айвара Фредериксена?

— Со мной это никогда не обсуждалось. — Татьяна поставила чайник и чашки на столик и присела на краешек кресла напротив гостя. Ее глаза были устремлены на собственные стиснутые пальцы. — Он… то, что он сделал, было просто результатом безумного порыва. Не правда ли?

— Тогда, может быть, и было. Но не теперь. Конечно, ваш дорогой комиссар Десаи хотел бы, чтобы вы думали именно так.

Татьяна собрала все свое мужество и выдержала его взгляд.

— Несомненно. Я виделась с Десаи несколько раз. Я передала то, что он сказал, некоторым своим друзьям — не высказывая собственное мнение, просто передала. Поэтому я теперь подвергнута остракизму? Мне казалось, люди в университете должны согласиться с тем, что информация никогда не бывает лишней.

— Я кое-что поразузнал, — ответил Стюарт. — Вокруг вас создалось странное напряжение. Сторонний наблюдатель вроде меня чувствует это сильнее, чем непосредственные участники. С одной стороны, вы девушка Айвара Фредериксена, Поэтому быть с вами рядом небезопасно: он может вновь объявиться в любой момент, и трусы предпочитают не рисковать. С другой же стороны… У вас определенно есть мана — лучшего слова тут не подобрать. Вот некоторые и чувствуют себя рядом с вами неуютно; вы не вписываетесь в упорядоченную, разложенную по полочкам университетскую рутину — недаром же Айвар выбрал именно вас. Вот они и находят оправдания тому, чтобы не торопиться с восстановлением прежних близких отношений. И еще, — Стюарт медленно выдохнул дым, — если уж говорить начистоту, складывается впечатление, что вы позволяете врагу использовать себя. Вы можете считать, что вы просто передаете полученную от Десаи информацию. Но сам факт того, что вы его принимаете и вежливо с ним разговариваете, означает, что вы не на все сто процентов на стороне сопротивления. Поэтому от вас и отшатнулись наиболее горячие головы — а таких много, вы даже не представляете себе, насколько много, и их число растет с каждым днем.

Он наклонился вперед.

— Когда я понял, как обстоят дела, я решил, что обязательно должен с вами повидаться, Татьяна. Похоже, что Десаи наполовину уговорил вас убедить Фредериксена сдаться, если у вас появится возможность связаться с ним. Ну так вот, не делайте этого. Держитесь подальше от имперских агентов. — В его голосе зазвучали жесткие нотки. — Движение сопротивления достигло такого накала, что мы вот-вот примемся за их пособников всерьез. Я знаю, вы никогда на самом деле к ним не принадлежали. Так не позволяйте же этому прохвосту Десаи поймать вас на крючок.

— Но… — ошеломленная девушка с трудом нашла слова, — что вы собираетесь делать? На что рассчитываете? И Айвар — он же просто увлекшийся мальчишка, вынужденный скрываться, не представляющий для Терры опасности… если… если он вообще еще жив…

— Он жив, — заверил ее Стюарт. — Я не знаю, где он и что с ним, но он жив. Слишком много ходит слухов, чтобы за ними не крылась доля правды. — Его голос зазвенел. — Да вы же не могли не слышать — приметы, знамения, предчувствия… Никто теперь не обращает внимания на его слабака-папашу, Айвар по праву стал вождем свободолюбивых энейцев, и когда Строители вернутся — а они обязательно вернутся… Вы — суженая Айвара, вы родите ему сына, и Строители сделают его больше чем просто человеком.

Глаза Стюарта сияли верой.

Глава 13

К югу от Гринбоула холмы поднимались еще выше, но река по-прежнему струилась спокойно. Айвар хотел бы, чтобы его кровь тоже перестала бурлить.

В поисках успокоения он вышел на палубу и стал всматриваться в ночь. На баке он почувствовал присутствие еще кого-то, кроме впередсмотрящего, чьи глаза помогали радару.

На небе по берегам потока — Млечного Пути — толпились звезды, Креуса торопилась следом за Лавинией. Свет их ясно очерчивал береговые скалы, все их выступы и трещины, оставляя подножия в тени, дрожал и дробился на воде. Холодный ветер шептал что-то в тишине, поднятые паруса походили на привидения.

Впереди и позади, разделенные для безопасности несколькими километрами, светили огнями другие суда каравана. Многие корабли шли сейчас этим путем: приближалось Время Возвращения.

Айвар разглядел впередсмотрящего, стоящего на коленях возле бушприта. Рядом с ним лунный свет блестел на перьях Эранната, мантиях Рио Меа и Ян Вея. Капитан и монах совершали, казалось, какой-то ритуал: в молчании они поднимали руки, склоняли головы, провожая взглядами луны, сблизившиеся и вновь разошедшиеся.

— Ах, — вздохнула Меа.

Матрос поднялся с колен.

— Прошу меня извинить, — произнес Эраннат. — Если бы я знал, что здесь совершается религиозный обряд, я не пришел бы сюда. Но я остался, чтобы не отвлекать вас своим движением.

— Вы не причинили вреда, — ответила Меа. — На самом деле ваш силуэт даже придал ночи особое очарование.

— Кроме того, — сказал Ян мягким голосом, — хотя этот обряд мы всегда совершаем в определенное время, он не является в полном смысле слова религиозным. — Он погладил свою жидкую седую бороду. — Да и существует ли у нас религия, подобная христианству и иудаизму Ти Ши или язычеству тинеранов? Это ведь всего лишь вопрос определения, не так ли? Мы ничего не проповедуем, не почитаем богов. Для большинства из нас это просто не имеет значения. Разве то, существуют ли боги, или Бог, не просто научная проблема — космогоническая?

— Тогда чего же вы ищете? — спросил ифрианец.

— Полноты, — ответил монах, — единства, гармонии. Через ритуалы и символы. Мы понимаем, что это всего лишь ритуалы и символы. Но они говорят ищущему разуму то, чего не могут сказать слова. Река — это продолжение, судьба; солнце — жизнь; луны и звезды — выход за пределы человеческой ограниченности.

— Мы размышляем над этими сущностями, — добавила Рио Меа. — Мы стараемся соединиться с ними, со всем, что существует. — Ее взгляд упал на Айвара. — Ахоа, сэр Маринер. Присоединяйтесь к нам.

Ян, более сосредоточенный, чем она, продолжал:

— Наша раса, как и ваша, менее одарена в отношении «чань» — понимания, — чем народ Утренней Звезды с их многими разумами. Однако когда Шень — Старейшие — вернутся, человечество достигнет такого же бессмертного единства и сохранит при этом силу, которую мы были вынуждены развить, чтобы вынести теперешнее одиночество внутри себя.

— И вы тоже? — резко спросил Эраннат. — Неужели все на Энее ждут этих наставников и спасителей?

— Теперь все больше и больше, — ответила Меа. — Вверх по реке от Юнь Као распространилось слово…

Айвара как будто ударило током. Меа пристально смотрела на него. Он понял:

«Они не просто жизнерадостные, практичные труженики. Мне следовало понять это раньше. Тот гроб — и их готовность совершить опасное путешествие, чтобы почтить и своих предков, и своих потомков, а теперь еще и это, — нет, они так же насквозь пропитаны эсхатологией,[130] как и любой фермер, почитающий Библию и бластер».

— Слово об освобождении? — воскликнул он.

— Да, хотя это лишь начало, — ответила Меа.

Ян кивнул, впередсмотрящий положил руку на заткнутый за пояс нож.

Капитан произнесла отрывисто:

— Не хотите ли вы поговорить об этом… Рольф Маринер? Я не отказалась бы от выпивки и сигары в моей каюте.

У него зашумело в ушах.

— И ты тоже, добрый друг и мудрый советчик, — услышал он ее приглашение, адресованное монаху.

— Тогда позвольте пожелать вам спокойной ночи, — сказал Эраннат.

Монах поклонился ему:

— Простите нам стремление к конфиденциальности.

— Может быть, нам следовало бы пригласить и вас, — вмешалась Меа. — Послушайте, вы ведь вовсе не простой исследователь, как вы говорите. Вы секретный агент Ифри и собираете информацию, касающуюся ключевой для людей планеты — Энея, не так ли? — Эраннат промолчал, и она рассмеялась. — Это неважно. Главное — у нас общий враг: Терранская Империя. По крайней мере Ифри не будет против, если Империя потеряет часть своей территории.

— Но что дальше, — пробормотал Ян. — Я не могу не задаваться вопросом — насколько душа хищника способна воспринять просветление, которое принесет Шень?

Лунный свет превратил перья Эранната в серебро, его глаза — в ртуть.

— Вы смотрите на свой вид как на избранный народ? — произнес он так же тихо, как и монах. Но тут же пожалел о своем порыве. — Ваши интриги меня не касаются. И меня не волнует, если вы сочтете меня чем-то большим, чем просто исследователь. Раз вы против оккупационных властей, можно предположить, что вы не выдадите меня. Теперь мне пора на ночную охоту, Позвольте пожелать вам удачи.

Его крылья распахнулись — от одного борта до другого, Зашумел поднятый ими ветер. На мгновение его перья сверкнули в вышине, потом он растворился в звездном свете.

Меа провела Яна и Айвара в свою каюту. Ее муж поклонился им, но на этот раз остался: сообразительный и решительный юноша, воодушевленный мечтой о свободе.

Когда дверь за ними закрылась, капитан сказала:

— Ахоа, Айвар Фредериксен, Наследник Илиона.

— Как вы узнали? — прошептал он.

Она ухмыльнулась и протянула руку за сигарой.

— Какая же еще ясность тут нужна? Определенно и ифрианец заподозрил это. Почему бы иначе он стал заботиться о каком-то бездомном человеке? Люди ему ведь чужды, все на одно лицо — к тому же, будучи шпионом, он не мог позволить себе воспользоваться банками данных. Вот он и присматривался, пытаясь найти подтверждение своей догадке. Ну а я вспомнила некоторые обрывочные сведения в передачах новостей. Я обратилась в справочную в Новом Риме, запросила изображения… Ох, не бойтесь. Я ведь из торговцев, я знаю, как замаскировать свои действительные намерения.

— Но вы… вы поможете мне? — запинаясь, пробормотал Айвар.

Они придвинулись к нему — юноша, старик, капитан.

— Вы поможете нам, — сказал Ян. — Вы Наследник — наш вождь по праву, все энейцы последуют за вами, чтобы сбросить удушающее терранское владычество и стать достойными Пришествия, которое нам обещано. Что мы можем для вас сделать, господин?

Чандербан Десаи выключил экран и некоторое время сидел, глядя перед собой невидящими глазами. Его жена, войдя в комнату, спросила его, что случилось.

— Петер Джоветт мертв, — ответил он ей.

— Ох, нет… — Их семьи подружились в последнее время — и тех и других энейцы сторонились.

— Убит.

— Что?! — Печаль на ее лице сменилась ужасом.

— Это сепаратисты, — вздохнул Десаи. — Не иначе, хотя никакой мелодраматической записки оставлено не было. Его убили выстрелом из ружья, когда он выходил из своей конторы. Кто еще мог его так ненавидеть?

В поисках поддержки она ухватилась за его руку. Он сжал ее пальцы.

— Настоящее подполье? — спросила она. — Я не знала, что оно существует.

— До сих пор и я не знал, О, были доклады от платных агентов, из контрразведки — все как обычно. Что-то назревало, какая-то организация создавалась. И все-таки я не ожидал проявлений настоящего терроризма — по крайней мере в ближайшее время.

— Самое ужасное — бессмысленность этого. Разве у них есть хоть какой-нибудь шанс?

Десаи поднялся с кресла, и они вместе подошли к окну. Отсюда был виден сад при арендованном ими маленьком доме на окраине. Чужие растения в свете чужих звезд и лун, иней на шлеме охранника из морской пехоты…

— Не знаю, — ответил он. Несмотря на слабую гравитацию, его плечи поникли. — Может быть, и есть. Восстают не те, у кого нет надежды, а те, кому кажется, будто они видят свет в конце своего туннеля, и кому не хватает терпения ждать.

— Но ты же дал им надежду, дорогой.

— Ну… Я прибыл сюда, считая, что они смирятся со своим военным поражением и будут сотрудничать с властями, как разумные люди, чтобы дать своей планете возможность влиться в Империю. В конце концов, если не считать времени правления Снелунда, энейцы в целом выигрывали от принадлежности к Империи. И мы старались принять все возможные предосторожности против появления нового Снелунда. Петер соглашался с этим. Вот они и убили его. Кто следующий?

Ее пальцы сильнее сжали его руку.

— Бедная Ольга. Бедные дети. Может, мне стоит сегодня побыть с ней?..

Он был погружен в собственные мысли.

— Эти слухи об избавителе — не просто о политическом освободителе, а о спасителе, нет, о целой расе спасителей, — вот что движет энейцами, — проговорил Десаи. — Это касается не только доминирующей культуры, но и других. Каждая по-своему, но все они ждут апокалипсиса.

— А кто это проповедует?

Он печально усмехнулся:

— Если бы я знал это, я мог бы приказать арестовать его — или их. А еще лучше подкупить. Но до моих агентов не доходит ничего, кроме неопределенных слухов. Не забывай, как мало здесь наших сторонников, как они заметны. Нам вроде бы удалось обнаружить, откуда все эти слухи ползут — из района моря Орка. Мы провели расследование. Безрезультатно — по крайней мере, мы не получили никаких доказательств незаконной деятельности. Поверья тамошних жителей всегда основывались на легендах, окружающих колоссальные руины дочеловеческой цивилизации, там часто появляются пророки золотого века. У наших людей всегда находились более срочные дела, чем разбираться в языке и эпосе нищих обитателей бывшего морского дна. — Его голос окреп. — Но будь у меня достаточно персонала, я обязательно бы копнул глубже. Это ведь не первый случай, когда голос из пустыни доводит народы до безумия.

Снова прозвучал сигнал вызова. Десаи выругался и подошел к экрану. На этот раз послание было кодированным — гетеродин автоматически так искажал звук, что жена Десаи в двух метрах от него ничего не смогла бы разобрать. Изображение на экране отсутствовало.

Женщина увидела, как вспыхнуло лицо Десаи, и услышала его восклицание, когда разговор закончился:

— Брахма, помилуй нас! Да! Мы поймаем его и положим конец всему этому!

Глава 14

«Нефритовым Воротам» оставалось уже совсем недалеко до Линна, когда появились терране.

Киммерийские горы образуют южную границу Илиона. Устремляясь дальше на юг, Флоун несет свои воды по все более глубокому и крутому каньону, пока не достигает места своего последнего невероятного низвержения с кромки континентального шельфа. Зимой река, скованная льдом, спокойно течет между каменных стен ущелья. Но к середине лета, питаемая водами тающей полярной шапки, она мчится и бурлит, и нужен искусный лоцман, чтобы противостоять этому неистовству.

Стоя у правого борта, Айвар и Яо наблюдали захватывающее зрелище. Вода ревела, пенилась, фонтанами взлетала над камнями, воздух был наполнен непрерывным грохотом. Корабль качался и вздрагивал. Здесь поток сужался до каких-то трехсот метров между крутыми утесами и осыпями. Чуть дальше пики вздымались на высоту двух километров. Между мрачными каменными стенами виднелся только узкий клочок неба, Вергилий уже скрылся за горами. В сумерках зажглись самые яркие звезды. Здесь, в постоянной тени, было холодно. Лица и одежда людей сделались влажными от брызг. Впереди каньон скрывался за пеленой тумана. Тем не менее Айвару удалось разглядеть три корабля ниже по течению и еще четыре выше. Он знал, что и многие другие суда направляются к месту встречи.

Палуба накренилась, и девочка ухватилась за руку Айвара.

— Что это было? — прокричал он сквозь гул воды и еле расслышал ее ответ:

— Мы наверняка обходили препятствие. Здесь ничто не остается тем же, что и в прошлый раз.

— Здесь случались кораблекрушения?

— Их бывает несколько каждое столетие. Большинство жизней удается спасти.

— Боже! И вы год за годом подвергаетесь такому риску ради… ритуала?

— Опасность — часть ритуала, Рольф. Мы никогда не достигаем такого единства с миром, как… Айя!

Он посмотрел туда же, куда и она, и его сердце оборвалось. Сверху пикировал большой торпедообразный флиттер. На его бронированных боках сияло изображение взрыва сверхновой — эмблема Империи.

— Кто это? — наивно воскликнула Яо.

— Морская пехота. Кто же еще? За мной. — Он пробормотал это так тихо, что она не расслышала. Когда он вырвал у нее руку и кинулся бежать, она изумленно и обиженно посмотрела ему вслед.

Он протопал по лестнице на мостик, где, как он знал, рядом с лоцманом всегда была Меа. Она обернулась к Айвару. Лицо ее было напряженным. Зубы так сжали сигару, что та переломилась пополам.

— Мы спрячем вас внизу, — коротко бросила она и подтолкнула Айвара к лестнице.

Он, спотыкаясь, бросился к трапу впереди нее, пробираясь между возбужденных членов команды. Флиттер с воем пронесся к голове каравана судов.

— Чао ю ли! — воскликнула Меа. — Удача на нашей стороне — они, по крайней мере, не знают, какой корабль им нужен.

— Название может быть им известно. Кто бы меня ни выдал…

— Да. Сюда. Держитесь. — Из своей каюты появился Эраннат. — Вы! — Меа показала на соседнюю надстройку. — В ту дверь!

Ифрианец замер и выставил когти.

— Скорее! — прорычала капитан. — Или я прикажу стрелять!

Секунду перья гребня на голове ифрианца стояли дыбом. Потом он подчинился. Они втроем вошли в узкий вибрирующий от качки коридор. Меа поклонилась Эраннату.

— Простите меня, почтенный пассажир. — Здесь, между переборками, рев реки был не так слышен. — У меня не было времени попросить вас о помощи вежливо. Я благодарна вам за то, что вы снизошли к моей просьбе. Сюда, пожалуйста.

Она побежала дальше. Айвар и Эраннат, неуклюже переваливающийся на своих ногах-крыльях, последовали за ней.

Ифрианец спросил:

— Что случилось?

— Имперская пехота, — простонал юноша. — Нужно спрятаться, чтобы нас не заметили с воздуха. Если одного из нас увидят, игра закончена. Я, правда, не представляю себе, как нам удастся оттянуть конец.

Золотые глаза Эранната обратились в его сторону.

— О какой игре ты говоришь?

— Я скрываюсь от имперских властей.

— И капитан полагает, что тебя нужно прятать? А-ах…

Меа остановилась у интеркома, набрала номер и выстрелила быструю фразу. Когда она повернулась к беглецам, то, казалось, испытывала некоторое облегчение.

— Я успела вовремя дать распоряжение радисту. Думаю, враги запросят, которое из судов «Нефритовые Ворота». Радист свяжется с остальными на нашем языке, которого терране наверняка не понимают. Мы, речной народ, поддерживаем друг друга. Все притворятся тупыми, будут отвечать, что ничего не знают, начнут переспрашивать, как будто очень плохо говорят на англике. — На ее лице блеснула улыбка. — Притворяться тупыми — это мой народ хорошо умеет.

— Будь я терранским командиром, — сказал Эраннат, — я связался бы с каждым кораблем по отдельности и потребовал бы сообщить название. И будь я капитаном любого из судов, я не рискнул бы лгать, даже не зная, ради чего.

Меа хмыкнула:

— Правильно. Но я предложила «Вратам Истины» и «Дороге Удачи» назваться так же, как и мы, «Нефритовые Ворота». Все эти названия вполне могут быть переведены одинаково. Так что достаточно безопасно сыграть в такую игру с терранами.

Она снова посерьезнела.

— Да только в лучшем случае это даст нам совсем небольшой выигрыш: во времени — чтобы переправить в безопасное место вас, Айвар Фредериксен, и вас, Эраннат, ифрианский шпион. Я не смогу дать вам оружие: если вас поймают, это выдаст нас с головой.

Айвар вспомнил о ноже, с которым не расставался с тех пор, как покинул Виндхоум. Инопланетянин был без своего передника и, значит, безоружен. Женщина продолжала:

— Когда морские пехотинцы нас допросят, мы признаем, что вы были здесь, но скажем, будто не знали, что вас разыскивают. Это ведь правда: знали только мы трое, а мы сумеем притвориться невинными. Мы скажем, что вы сбежали, когда увидели флиттер, а куда — нам неизвестно.

Айвар подумал о голых скалах по берегам и жалобно спросил:

— Но куда же мы скроемся на самом деле?

Меа повела их по лесенке вниз, говоря через плечо:

— Некоторые жители Орка всегда взбираются на шельф ради торговли с нами, после того как обряды закончены. Вы можете встретиться с ними или на месте церемонии, или по пути туда. Даже если вы их и не встретите, вы можете добраться до Тьен Ху сами, там вам помогут. Я уверена, что помогут. Именно среди них проповедует тот пророк, о котором они нам говорили.

— Но ведь и имперские агенты подумают об этом! — возразил Айвар.

— Без сомнения. Но невозможно же целиком обыскать такую местность, как эта. — Меа остановилась, у поворота в другой коридор. — Да, вас могут поймать. Но если вы останетесь на борту, вас поймают наверняка. И вы можете утонуть, добираясь до берега, можете сломать шеи на скалах — да мало ли что. Только разве вы, Айвар, не наш Наследник?

Она открыла дверь и пропустила их в тесный трюм. Здесь хранились каяки, и здесь же оказалась маленькая лебедка, чтобы спускать их на воду.

— Забирайтесь, — велела она Айвару. — Вы сможете добраться до берега. Старайтесь только не дать каяку перевернуться и обходите камни. Правьте к правому берегу и причаливайте сразу, где только сможете. Как высадитесь, столкните каяк в воду — не стоит оставлять следы. Потом скалы и туман скроют вас от поисков с воздуха, если будете осторожны… Эраннат, летите низко, над самой водой.

Наполовину испуганный и наполовину возбужденный, Айвар уселся в хрупкую лодочку, натянул покрышку и сжал в руках весло. Рио Меа наклонилась над ним. Никогда раньше он не видел слез у нее на глазах.

— Пусть удача плывет с тобой вместе, Наследник, ибо с тобой плывут все наши надежды. — Ее губы коснулись его губ.

Она открыла люк в обшивке борта и включила лебедку. Мотор загудел, коромысло развернулось и подцепило каяк за кольца на носу и корме. Лодочка сдвинулась и опустилась на воду рядом с кораблем.

Вода ревела и шипела. Мир утонул в холодной мокрой серой мгле. Ветер доносил от водопада облако брызг. Айвар и Эраннат отдыхали, укрывшись среди огромных скал.

Башмаки оказались слабой защитой ногам человека. Айвар был весь покрыт синяками в результате многочисленных падений и порезами от острых граней камней. Усталое тело налилось свинцом. Ифрианец, который мог перелетать через препятствия, был в лучшем состоянии, хотя длительное пешее путешествие было тяжким испытанием для представителя его расы.

Благодаря какой-то особенности акустики в их укрытии можно было говорить, не напрягая голос.

— Несомненно, где-то есть тропа, ведущая с шельфа на морское дно, — сказал Эраннат. — Не следует считать терран дураками. Когда они не обнаружат нас на корабле, они поймут, что мы направились к Орку, и запросят из Нового Рима самую подробную карту. Тогда им останется только наблюдать за этой тропой. Нам следует пойти в обход.

— Для меня это достаточно опасно, — ответил Айвар уныло.

— Я помогу тебе в меру своих сил, — пообещал Эраннат. Умей Айвар читать движения его перьев, он бы понял и то, что осталось непроизнесенным: если Бог-Охотник швырнет тебя со скал, падая, брось ему вызов.

— В чем вообще причина твоего интереса ко мне? — спросил Айвар.

Ифрианец издал звук, который у представителей его народа соответствовал смеху.

— И ты, и другие не сомневаетесь в том, что я секретный агент Сферы. Позволь тебе сказать, во-первых, что я сразу не поверил, будто ты просто Рольф Маринер, и решил это выяснить. Во-вторых, у меня нет желания самому оказаться пленником. Наши интересы совпадают.

— Разве? Ты ведь мог бы просто улететь.

— Но ты Наследник Илиона. В одиночку ты погибнешь или будешь пойман. Капитан Рио не могла оценить в полной мере, насколько чужды тебе эти земли. С моей помощью у тебя появляется шанс.

Айвар был слишком измотан, чтобы порадоваться услышанному. Однако где-то в глубине его существа затеплился огонек.

Он заинтересован в моем успехе! Настолько заинтересован, что готов поставить под удар собственное задание, всю информацию, которую он мог бы доставить своим. Похоже, мы и в самом деле можем рассчитывать на помощь Ифри, когда сделаем сектор альфы Креста независимым.

Однако было еще рано говорить об этом вслух. Вскоре двое беглецов снова пустились в нелегкий путь.

На коротком отрезке русло реки снова расширялось. Здесь хватало места для стоянки многих судов, хотя требовались надежные якоря, а двигатели работали на малых оборотах, чтобы в случае необходимости сразу помочь кораблю справиться с напором течения. На правом берегу горы отступали от воды, и эти несколько гектаров ровной земли люди старательно очистили от обломков камней. Посередине высился алтарь: каменные истуканы, выветренные и бесформенные, охраняли его с боков. Вокруг были заметны следы костров, но жители Орка еще не прибыли. Здесь шум течения терялся в сотрясающем землю реве Линна, находившегося всего в семи километрах. Сам водопад не был виден из-за постоянно стоящего над ним облака водяной пыли.

Ночью ветер переменился, отогнав вечный туман к югу, где он и повис в лунном свете белым занавесом между величественными черными стенами. Поверхность воды поблескивала, на ней темными силуэтами вырисовывались уже прибывшие корабли. Почему-то их ходовые огни и гирлянды фонариков, украшавшие мачты, не делали картину менее мрачной: терранский военный флиттер завис на антигравитационной тяге и вел наблюдения. Воздух был морозным, на одежде Айвара и перьях Эранната похрустывал ледок.

Люди видят в темноте лучше, чем ифрианцы. Айвар первым заметил врага.

— Ш-шш, — он увлек своего спутника назад, чувствуя дурноту от испуга. Теперь и Эраннат понял, что означали движущиеся отблески и тени впереди: трое морских пехотинцев патрулировали открытую местность.

Обойти их незамеченными было невозможно. Голый берег, озаренный лунным светом, упирался в стену, по которой никто не смог бы влезть. Айвар скорчился за камнями, от отчаяния подумал о том, чтобы пуститься вплавь, но понял, что не сможет этого сделать. Слезы разочарования жгли его глаза, но и заплакать он был не в состоянии.

Неслышный в шуме водопада, Эраннат взлетел. Лунный свет озарил его крылья. Но ночью вести наблюдение из флиттера было затруднительно, иначе имперские солдаты не выставили бы часовых.

Айвар подавился воздухом. Он видел, как огромные крылья накренились вниз. Один из людей рухнул на землю, второй, третий. Эраннат приземлился среди неподвижных тел и поманил Наследника.

Айвар бегом кинулся к ним. К его собственному удивлению, первые слова, которые вырвались у него, были:

— Они мертвы?

— Нет, оглушены. У меня Третий Эшелон по хяйлу. Я применил тройной удар обеими алатанными костями и… как это у вас называется… кроличий захват. — Эраннат был занят делом. Он снял рации с запястий солдат, гравитационные ранцы с их плеч, забрал винтовки, отдал по одному предмету Айвару, а остальные бросил в реку. Когда морские пехотинцы придут в себя, они не смогут связаться со своими по радио, не смогут взлететь или подать сигнал выстрелом. Им придется ждать, пока прибудет смена.

Если они придут в себя. Тела казались Айвару ужасно неживыми. Он отогнал эту мысль, снова удивляясь себе: почему это вообще его тревожит, ведь они же враги? И к тому же ему и его союзнику повезло, теперь у них появилась практически несомненная возможность достичь цели.

Они не решились сразу же отправиться в полет. На противоположной стороне ровной площадки начиналась тропа, ведущая к Орку. Идти по ней было гораздо легче, чем по скалам на берегу, несмотря на то, что тропа была узкая, извилистая и неотчетливая, часто отмеченная лишь пирамидками из камней. Прихрамывающий Айвар и ковыляющий Эраннат почувствовали себя на ней как освобожденные от цепей узники.

Достигнув пелены тумана, они рискнули взлететь. Это и вовсе было похоже на освобождение от уз плоти. Айвар подумал: а способно ли то Преображение, которое обещал людям пророк, дать такое же чудесное ощущение?

Двойной цилиндр в ранце мчал его сквозь ревущий в ушах поток тумана, пока, вырвавшись из облаков, он не увидел развернувшийся пейзаж.

Под ним был грандиозный обрыв, более крутой и голый, чем в западных краях: четыре километра базальтовых столбов, скал, трещин, вздыбленных каменных полей, образованных оползнями, — вниз и вниз, до дна умершего океана. Эти высоты казались безжизненными в свете звезд и лун. Но через них струился Линн. Почти половину пути он преодолевал единственным прыжком, сверкая, как обнаженный меч. Небеса были полны грома воды.

Внизу блестело море Орка, окруженное холмами, покрытыми пятнами пашен. За ними мертвенно белела пустыня.

Эраннат сделал вираж вокруг Айвара.

— Быстро! — скомандовал он. — К земле, прежде чем появятся терране и засекут нас.

Айвар кивнул, сориентировался по звездам и устремился на юго-запад, где вздымался смутно видимый пик Маунт Хронос. Вполне можно сократить оставшийся им путь.

Ледяной воздух со свистом проносился вокруг Айвара. Его зубы выбивали дробь, пока он не стиснул их. Эти места совсем не были похожи на равнину Антонина рядом с Виндхоумом. Там летние ночи часто были теплыми, а дни нежаркими — обилие зелени смягчало климат.

Лежавшее впереди так называемое море Орка было на самом деле огромным озером с очень соленой водой. Со стороны Линна туманы и ручьи приносили пресную влагу на окраину впадины, но этим дело и ограничивалось. Никакие потоки не текли на юг. Ветры с экватора уносили влагу и рассеивали ее по необозримым просторам. Земля тут была безжизненна: те же ветры давно сдули плодородную почву, которая в других районах Энея была благословенным наследством, оставленным океаном.

Это был самый суровый край из всех, населенных человеком. Айвар знал, что природа этих мест создала собственное племя, выковала его душу. Больше он не знал ничего, да и мало кто из чужаков знал об орканцах больше.

Инопланетяне… Айвар покосился на Эранната. Тот спикировал, как будто увидев добычу, великолепный подобно рушащемуся вниз водопаду.

«А ведь недавно я думал, что именно ты меня выдал, — промелькнула мысль. — Впрочем, этого не может быть.

Но вот вопрос: кто это сделал?»

Глава 15

Рассветные лучи затрепетали на поверхности моря и отбросили резкие голубые тени на покрывавшую берега пыль. Звук трубы с Великой Башни приветствовал солнце. Ее голос был холоден, холоднее недвижного воздуха.

Джаан покинул дом своей матери и по извивающейся между обшарпанными приземистыми зданиями улице вышел к верфи. Те немногие, кто ему встретился, кланялись, скрестив руки на груди: кто с благоговением, кто с настороженным почтением. В сумерках, еще задержавшихся между стенами, их фигуры казались прозрачными.

Верфь была созданием Старейших, ее яркие цвета составляли резкий контраст с унылым однообразием и нищетой человеческого поселения. Радужная плита, твердая и холодная под ногами, выдавалась из склона горы. За миллионы лет обломился уголок плиты, но само вещество не подверглось эрозии. Прошедшие века лишили верфь плескавшихся о нее когда-то волн, теперь поросший кустарником откос круто уходил на километр вниз — к воде.

Город тянулся по склону горы на такое же расстояние вверх. Его безликие глинобитные строения теснились к самому подножию Арены, венчавшей пик. Это тоже было создание Старейших: даже разрушенное, оно не утратило величия. Эллиптическая Арена была построена из того же сияющего, вечного материала, что и верфь, имела почти километр в длину и тридцатиметровые стены, которые становились все выше и выше, заканчиваясь семью башнями, из которых уцелело три. Стены не были сплошными: они взмывали вверх колоннами, разбегались террасами и галереями, круглились арками, повисали воздушными мостами, из них выступали крылья балконов. Бесконечная игра света и тени заставляла здание казаться языком вечного холодного пламени.

На вершинах шестов на парапете развернулись ало-золотые знамена. Происходила смена стражи Компаньонов.

Джаан посмотрел в другую сторону — на севере, на горизонте над морем Орка вздымался континент. Вергилий стоял совсем низко над ним, и обрывы, пересеченные белым лезвием Линна, казались черными. Приглушенный гром водопада заставлял дрожать воздух и землю.

Я вижу, как они летят, — сказал он.

Нет, ты ошибаешься, — ответил Каруит. — Опасаясь погони, они приземлились у Альсы и попросили крестьянина подвезти их на грузовике. Смотри, вон он.

Джаан не был уверен, его ли собственный разум или разум Старейшего велел его голове повернуться, глазам присмотреться к грунтовой дороге, серпантином поднимающейся по склону от берега. Может быть, они — двое — уже становились единым существом? Это было ему обещано. Быть частью, нет, всего лишь свойством, памятью Каруита… О, чудо из чудес!

Он заметил приближение потрепанного грузовичка только по облаку поднятой им пыли: тот был еще далеко и не скоро доберется до города. Это был не единственный автомобиль, несмотря на ранний час: несколько машин двигалось по дороге, шедшей по берегу озера. Два трактора работали в полях на холме, черные точки на коричневом и грязно-зеленом фоне. Трудно получить урожай на этих бедных почвах… По поверхности озера скользила лодка, за ней тянулись сети. Человек не мог употреблять в пищу обитателей этих соленых вод, но их тела концентрировали вещества, нужные для производства. И над Ареной парил на антигравитационной тяге флиттер, принадлежащий Компаньонам. Хотя в соответствии с приказом Империи он не был вооружен, но стоял на страже. Времена наступили нелегкие.

— Господин!

Джаан обернулся и увидел Робхара, самого молодого из своих учеников. Мальчик, сын рыбака, почти утонул в драном одеянии с чужого плеча. Его черные спутанные волосы длиной до плеч заиндевели от дыхания. Он низко поклонился.

— Господин, — повторил мальчик, — могу ли я тебе чем-нибудь услужить?

Он нес здесь вахту всю ночь, пока не пришли мы, — сказал Каруит. — Он не осмеливался обратиться, пока мы не остановились. Его преданность великолепна.

Думаю, что и остальные не менее преданны, — ответил Джаан, который лучше знал людей: даже могучий нечеловеческий интеллект Каруита не все мог охватить. — Остальные старше, им труднее перенести бессонную ночь на морозе — только потому, что они могут нам понадобиться. К тому же они должны работать, у большинства есть жены и дети.

Близится время, когда они должны будут оставить их, оставить все и следовать за нами.

Они это знают. Уверен, они приняли это душой. Но почему бы им не насладиться теми маленькими радостями, что дает им принадлежность к человечеству, пока они к нему еще принадлежат?

Ты сам сохраняешь в себе слишком много человеческого, Джаан. Следует тебе уподобиться молнии разящей.

Одновременно пророк говорил своему ученику:

— Да, Робхар. Сегодня великий день. — Глаза мальчика загорелись. — Но мы не должны забывать о практических делах, сейчас не время для ликования: мы остаемся всего лишь людьми, прикованными к этому миру. Сюда направляются двое, человек и ифрианец. Их роль в освобождении жизненно важна. Их преследуют терране, скоро сюда пожалуют их войска. Нам нужно успеть хорошо спрятать беглецов, и чем меньше горожан будет знать о происходящем, тем лучше, иначе как бы они не проговорились. Поторопись. Отправляйся в конюшню брата Бораса и скажи ему, что нам нужен стаф с большой вьючной корзиной — чтобы в ней можно было спрятать ифрианца. Он ростом примерно с тебя. Нужна будет еще попона, чтобы прикрыть концы его крыльев. Не говори Борасу, зачем все это нужно. Он наш достойный приверженец, но у тиранов есть наркотики и кое-что похуже. Стоит им заподозрить, что кто-то что-то знает… И брату Эззаре тоже ничего не говори: на обратном пути ты зайдешь к нему и одолжишь его хитон, сандалии и красный плащ с капюшоном. Вели ему не выходить из дому, пока я не разрешу. Не мешкай!

Робхар хлопнул в ладоши в знак повиновения и бросился бежать по булыжнику мостовой в город.

Джаан остался ждать. Грузовичок обязательно должен проехать мимо верфи. И ни у кого в этот ранний час не должно найтись здесь дел. Любой случайный прохожий, завидев одинокую фигуру пророка, вырисовывающуюся на фоне величественных руин, лишь поклонится и поспешит уйти.

Водитель теперь уже достаточно близко, чтобы я мог читать его мысли, — прошептал Каруит. — И мне они не нравятся.

Что? — взволнованно спросил Джаан. — Разве он не верен нам? Почему бы ему иначе везти сюда объявленных вне закона беглецов?

Он верен, в том смысле, что хочет видеть Эней свободным от гнета Империи, да и Орк — свободным от Нового Рима. Но он еще не полностью воспринял наше учение, не примкнул к нам. Он человек импульсивный и непостоянный. Айвар Фредериксен и Эраннат Авалонский разбудили его и рассказали ему, будто они ученые, попавшие в беду, когда разбился их флайер. Они попросили его подвезти их до Маунт Хронос, где их будто бы ожидает помощь. Он понял, что в этой истории нет правды, но согласился потому, что ненавидит терран. А теперь он все больше и больше трусит и жалеет о своем согласии. Как только он избавится от пассажиров, он напьется, чтобы прогнать свои страхи, а выпивка может развязать ему язык.

Но ведь достаточной предосторожностью будет просто забрать беглецов из грузовичка? Что еще нужно?.. Нет! Только не убийство!

Многим предстоит умереть ради освобождения. Разве ты хочешь, чтобы их жертва оказалась напрасной — только чтобы сохранить сегодня одну-единственную жизнь?

Заточение вместе с этим ифрианцем, о котором ты меня предупредил…

Исчезновение человека, у которого есть друзья и соседи, гораздо труднее объяснить, чем его смерть. Поговори с братом Велибом. Напомни ему, что он один из немногих орканцев, сражавшихся вместе с Мак-Кормаком: он тогда многому научился. Не так уж трудно организовать правдоподобный «несчастный случай».

Нет.

Джаан сопротивлялся, но разум, деливший мозг с его собственным, был чересчур силен, приводил чересчур убедительные аргументы. Нет греха в том, что один человек умирает за свой народ. Разве сами Джаан и Каруит не готовы к такой участи? К тому времени когда подъехал грузовичок, пророк уже успел успокоиться.

Тем временем Робхар вернулся со стафом и одеждой. Все знали Эззару в красном плаще. Капюшон скроет голову северянина, длинные рукава и обилие грязи на обутых в сандалии ногах скроют его светлую кожу. Никто ничего не заметит, все увидят только пророка, сопровождаемого двумя учениками, которые поднимутся к Арене и войдут в ворота вместе с навьюченным стафом, который, возможно, везет книги Старейших, найденные в катакомбах.

Грузовичок остановился. Джаан ответил на приветствие водителя, стараясь при этом не думать о нем как о живом реальном человеке. Водитель открыл заднюю дверь, и внутри кузова Джаан увидел ифрианца и Наследника Илиона.

На Джаана, который никогда раньше не видел ифрианца, его надменная красота (как грустно, что он должен быть уничтожен, мелькнуло сожаление) произвела гораздо большее впечатление, чем достаточно обыкновенная внешность белокурого юноши, который так внезапно стал вершителем судеб. Ему показалось, что зеленые глаза просто смотрят на него, в то время как золотые проникают в его сущность.

Беглецы увидели перед собой молодого человека, более приземистого и коренастого, чем большинство орканцев, одетого в подпоясанный веревкой безупречно белый хитон и обутого в самодельные сандалии. Его широкое смуглое лицо с орлиным носом и пухлыми губами носило печать своеобразной красоты, длинные волосы и бородка, рыжевато-каштановые, были аккуратными и ухоженными. Самой заметной чертой в этом лице были глаза — широко расставленные, серые, огромные. Его виски охватывал металлический обруч со сложным узором надо лбом — единственный внешний признак того, что это был один из Старейших, вернувшийся после шести миллионов лет отсутствия.

Он произнес медленно и тихо:

— Добро пожаловать, Айвар Фредериксен, спаситель этого мира.

Ночь окутала дом Десаи. Огни соседних зданий казались далекими, как звезды. Все вокруг было неподвижно. Когда Десаи сделал окна непрозрачными, это принесло своего рода облегчение.

— Пожалуйста, садитесь, профессор Тэйн, — обратился он к гостю. — Могу я предложить вам напитки?

— Не нужно, — ответила высокая молодая женщина. После паузы она неохотно добавила, уступая привычке: — Спасибо.

— Означает ли это, что вы не хотите преломить хлеб с врагом? — Его улыбка была грустной. — Все-таки я не думаю, что принципы требуют от вас отказа и от чая тоже.

— Как вам угодно, комиссар, — ответила Татьяна, напряженно выпрямившись сидевшая в кресле.

Десаи сказал что-то своей жене, и та принесла поднос с чайником, двумя чашками и блюдом пирожных. Она поставила его на стол и, извинившись, вышла.

Когда за ней закрылась дверь, Десаи показалось, что комната душит его. Она была такой неуютной, такой… нищенской, несмотря на весь привычный комфорт. В одном углу находились его стол и коммуникационная панель, рядом полка со справочной литературой; кроме потертого ковра, вся остальная мебель в комнате была чуждой человеку его расы и его культуры — вещи были арендованы вместе с квартирой, здесь не было милого беспорядка, который делает помещение домом.

«Наша семья слишком часто и слишком далеко переезжает: как штопальная игла, которой пытаются залатать расползающуюся сгнившую ткань. Дома, на Рамануджане, меня всегда учили, что путешествовать по жизни нужно налегке. Только как это отражается на детях, все эти скачки с места на место, хотя всегда в то же окружение имперского гражданского служащего?» — Десаи вздохнул. Эта мысль к нему приходила часто.

— Я ценю, что вы откликнулись на мое приглашение, — начал он. — Надеюсь, вы… э-э… приняли предосторожности.

— Да, приняла. Я выскользнула через черный ход, вывернула свой плащ наизнанку и надела ночную маску.

— Необходимость обеспечить вашу безопасность — причина, по которой я перестал посещать вас. Мои визиты практически невозможно было бы скрыть. И наверняка террористы наблюдают за вами.

Лицо Татьяны осталось бесстрастным. Десаи продолжал:

— Мне ненавистна возможность даже минимального риска. Убийцы дюжины известных деятелей вполне могут не пощадить и вас, стоит им заподозрить… хм… сотрудничество со мной с вашей стороны.

— Только если я не на их стороне и не пришла сюда, чтобы получить полезные для них сведения, — ответила Татьяна с металлической ноткой в голосе.

Десаи улыбнулся:

— Ну, это риск, которому подвергаюсь я. Не такой уж большой, как мне кажется. — Десаи взялся за чайник и вопросительно взглянул на девушку. Она едва заметно кивнула. Он налил чай в обе чашки и отхлебнул из своей. Горячий напиток был очень кстати.

— Как насчет того, чтобы перейти к делу? — требовательно произнесла Татьяна.

— Конечно. Мне кажется, вы хотели бы услышать последние новости об Айваре Фредериксене.

Это ее встряхнуло. Она промолчала, но выпрямилась в кресле и широко раскрыла свои карие глаза.

— Это конфиденциальная информация, конечно. Из источника, который я не буду называть, мне стало известно, что он присоединился к табору кочевников, имел с ними неприятности, потом отправился на корабле речного народа на юг по реке вместе с ифрианцем, который присоединился к нему то ли случайно, то ли намеренно, но, во всяком случае, почти наверняка является секретным агентом Сферы. Они уже почти достигли водопада, когда я узнал обо всем этом и послал отряд морской пехоты, чтобы задержать Фредериксена. По причине сумятицы — несомненно, устроенной с помощью речников, хотя я и не намерен их за это преследовать, — Айвару и его спутнику удалось скрыться.

Лицо Татьяны то краснело, то бледнело. Дыхание ее участилось, она схватила свою чашку и выпила ее одним глотком.

— Как вы знаете, я не хочу, чтобы Фредериксен был наказан, если этого удастся избежать, — сказал Десаи. — Мне нужен шанс переубедить его.

— Я знаю, что вы так говорите, — резко ответила Татьяна.

— Если бы только люди поняли, — просительно произнес Десаи. — Да, Империя причинила вам зло. Но мы стараемся его исправить. А другие с радостью превратили бы вас в свои орудия, чтобы разрушить единение, а также безопасность, которую это единение обеспечивает, — основные достижения нашей цивилизации.

— Кого вы имеете в виду? Ифрианцев? Мерсейцев? — В ее голосе звучала издевка.

Десаи принял решение.

— Мерсейцев. О да, они далеко отсюда. Но они могут заставить Империю завязнуть здесь, на этой границе. Им это не удалось в прошлый раз: восстание Мак-Кормака застало их, как и нас, врасплох. Более тщательно подготовленная последовательность событий могла бы иметь иной результат. Терра могла бы потерять весь сектор, а одновременно Мерсейя ударила бы по удаленным отсюда пограничным районам. Это привело бы к ослаблению Империи и усилению Ройдхуната, ободренного успехом… Наступление Долгой Ночи приблизилось бы.

Десаи ответил на молчаливое, но несомненное недоверие Татьяны:

— Вы сомневаетесь? Вы считаете, что я делаю из Мерсейи пугало? Ну так слушайте. На Энее действует их агент. Не обыкновенный шпион или провокатор. Это существо с удивительными способностями. Его заданию придается такое значение, что ради него, несмотря на риск, в информационные банки в Катавраяннисе были введены данные о несуществующей планете. Его возможности так велики — включая фантастическое телепатическое могущество, — что он в одиночку шутя преодолел все наши меры предосторожности и исчез в неизвестном направлении. Профессор Тэйн, в этом деле Ройдхунат рискует больше, чем одним выдающимся агентом: они дерзнули раскрыть нам существование вида с такими необычными возможностями, заставить нас насторожиться. Ни одна эффективная служба разведки не пошла бы на это ради чего-то меньшего, чем решающий выигрыш. Теперь вы видите, в какую сеть может угодить ваш жених?

«Удалось ли мне убедить ее? Ее лицо стало таким бесстрастным», — подумал Десаи.

После минутного молчания девушка ответила:

— Мне нужно подумать, комиссар. Ваши страхи могут быть преувеличены. Давайте сегодня ограничимся практической стороной дела. Вы заинтересованы в действиях Айвара и этого его спутника… наличие которого наводит на мысль, что у ифри тоже рыльце в пушку, верно? Прежде чем я смогу высказать какие-то свои соображения, не расскажете ли вы мне все остальное?

Десаи сухо продолжал:

— Они предположительно скрываются в окрестностях моря Орка. Я только что получил доклад командира отряда, посланного туда на поиски. После нескольких дней активных действий, включая допросы с применением наркотика ряда лиц, которые могли что-то знать, мои люди не добились ничего. Я не могу оставлять их там дольше, чтобы не разжигать ненависть местного населения, особенно если учесть, что планету заливает антиправительственная агитация, саботаж, насилие. Мне нужны эти войска, чтобы, скажем, патрулировать улицы Нового Рима.

— Но, может быть, Айвар и не отправился к морю Орка.

— Возможно. Хотя это было бы логично, не так ли?

Татьяна еще раз пробормотала «может быть». То, что она сказала потом, удивило Десаи:

— Допрашивали ли ваши люди этого нового пророка?

— Да, они его допросили. Никакого результата. Ничего, кроме причудливых квазирелигиозных идей, о которых мы уже наслышаны. Конечно, его проповеди направлены против Империи, но представляется более разумным позволить его последователям выпустить пар таким способом, а не делать из него мученика. Нет, он не сообщил ничего о Наследнике, так же как и его апостолы.

Было ясно, что Татьяна сохраняет самообладание только усилием воли. Все ее существо было исполнено беспокойства о возлюбленном.

— Меня удивляет, что вам сошло с рук задержание пророка и его последователей, Судя по тому, что я слышала, эта искра могла вызвать революционный взрыв.

— Я и приказал, обращаться с главой культа с максимальной осторожностью. Но когда поиски длились уже некоторое время, этот… Джаан по собственной воле предложил, чтобы он и его люди ответили на вопросы под действием наркотиков — как он сказал, тогда не останется подозрений и у имперских войск не будет оснований дольше задерживаться в тех краях. Хитрый ход, если его целью было избавиться от них. После такой уступки с его стороны моим людям ничего не оставалось, как отправиться восвояси.

— Ну вот, — подколола его Татьяна, — разве это не должно было навести вас на мысль, что Айвар где-то в другом месте?

— Безусловно. Хотя… В докладе главного специалиста по таким допросам говорится, что энцефалограмма Джаана отличается от нормальной. Как если бы было правдой его утверждение… ну, скажем, будто он одержим каким-то духом. О, физически он ничем не отличается от среднего человека. Нет никаких оснований думать, что наркотик не подавил его способность лгать. Но…

— Можно предположить, что различия в мозговых волнах вызваны мутацией. Орканцы странный народ, они все между собой в близком родстве и к тому же живут в среде, очень отличающейся от той, в которой человек развился как вид.

— Не исключено. Хорошо бы, конечно, пригласить телепата-ригеллианина из штата губернатора, и я серьезно обдумывал такую меру, но решил, что мерсейский агент, если он в этом замешан, со своими способностями и знаниями наверняка принял предосторожности против такой проверки. Будь у меня миллион опытных исследователей, чтобы лет сто интенсивно изучать все аспекты жизни на этой планете и все особенности ее народов…

Десаи отвлекся от своей мечты.

— Нельзя пренебречь возможностью того, что Айвар и ифрианец все же находятся именно там, а пророку об этом неизвестно. Их может прятать какая-то обособленная группа орканцев. Насколько я знаю, Маунт Хронос вся пронизана туннелями и подземельями, созданными еще расой Древних и никогда в полной мере не изучавшимися человеком.

— Но ведь искать их там — безнадежное занятие, верно?

— Да. Особенно если учесть, что они могут скрываться и где-нибудь в пустыне. — Десаи помолчал. — Поэтому я и попросил вас прийти сюда, профессор Тэйн. Вы знаете своего жениха. И наверняка вы больше знаете об орканцах, чем мои люди могут почерпнуть из книг и банков данных. Скажите мне, пожалуйста, насколько вероятно, что Айвар… м-м… найдет с ними общий язык?

Татьяна некоторое время молчала. Десаи вставил сигарету в мундштук и глубоко затянулся. Наконец девушка медленно произнесла:

— Не думаю, что между ними возможно тесное сотрудничество. Слишком глубоки различия. И Айвар, по крайней мере, мыслит достаточно трезво, чтобы понимать это и не пытаться найти среди них приверженцев.

Десаи воздержался от комментариев и просто попросил ее:

— Мне бы хотелось, чтобы вы описали этот народ.

— Вы же наверняка читали отчеты.

— Множество. Но все сделанные сторонними, терранскими наблюдателями, плюс обзоры записей северян, сделанные моими сотрудниками. Все это лишено внутреннего понимания. Вы же — и ваши предки — разделяете с орканцами этот мир на протяжении столетий. Я пытаюсь интуитивно понять ваши взаимоотношения: не сухой социоэкономический базис, а человеческие чувства, возможные трения, тонкие взаимовлияния двух культур.

Татьяна снова помолчала, собираясь с мыслями. Наконец она проговорила:

— На самом деле я могу сказать вам не так уж много, комиссар. Устроит вас краткий исторический обзор? Вам наверняка все это уже известно.

— Но я не знаю, что, на ваш взгляд, является важным. Прошу вас.

— Н-ну… Там находятся самые большие и лучше всего сохранившиеся остатки строений Древних — на Маунт Хронос. Они остались мало изученными, поскольку все внимание ученых было сосредоточено на Дидоне. Потом началось Смутное Время, налеты, вторжения, возврат к феодализму. Некоторые люди — не северяне — нашли за неимением лучшего убежище в Арене.

— Арене? — переспросил Десаи.

— Это огромный амфитеатр на вершине горы, если, конечно, таково было его первоначальное предназначение.

— Ах… «Арена» значит не это. Впрочем, неважно. Как я понимаю, значение слов в местных диалектах претерпевает изменения. Пожалуйста, продолжайте.

— На самом деле арена — это нечто вроде крепости. Эти люди поселились в ней, установив строгую дисциплину. Отправляясь на сельскохозяйственные работы: ловить рыбу, пасти стада — они выставляли вооруженную охрану. Постепенно образовался военный орден, Компаньоны Арены, члены которого выполняли также административные и технические функции — земля у орканцев в общем владении, — а со временем стали и религиозными предводителями. Их религия, естественно, основывается на поклонении этим таинственным руинам.

Сначала орден Компаньонов противился установлению общепланетного правления, и его пришлось усмирять. В результате его члены стали в большей мере исполнять религиозные функции, хотя и сохраняют воинские традиции. С тех пор они не причиняют Новому Риму особого беспокойства, но держатся обособленно и видят свою основную задачу в познании того, кем были, есть и будут Строители.

— Хм-м… — Десаи потер подбородок. — Этот народ — их ведь около полумиллиона? Можно ли сказать, что он обособлен не только от Нового Рима, но и от остального населения Энея?

— Не вполне. Они ведут торговлю, в частности, их караваны пересекают равнину Антонина, они добираются до более плодородных районов, привозят минералы и продукцию переработки рыбы из моря Орка в обмен на продовольствие, ткани и прочее. Многие молодые люди идут на службу к северянам ради заработка. Орканцы умеют находить воду, они очень одаренные лозоходцы, что подтверждает мою мысль о мутациях среди них. В целом, однако, обычный житель континента редко видит орканца. Они действительно держатся особняком, смешанные браки запрещены под угрозой изгнания: они считают себя особым народом, который в будущем сыграет особую роль во взаимоотношениях со Строителями. В их истории было множество пророков, предрекавших это. Джаан — просто последний из них.

Десаи нахмурился:

— И все же, разве его утверждение — что он является долгожданной инкарнацией и что возвращение древней расы случится при его жизни — не беспримерно?

— Не знаю, — вздохнула Татьяна. — Но одну вещь я хочу сказать, — думаю, ради этого вы меня и позвали. Несмотря на то что Джаан говорит о своем перевоплощении как об объективном, а не сверхъестественном явлении, для орканцев это религия. Ну а Айвар скептик, даже более того — убежденный противник религии. Я не могу себе представить, чтобы он стал иметь дело с толпой мистиков и провидцев. Между ними немедленно возник бы конфликт.

Десаи молча размышлял:

«Это тонкое заключение. Правда, это еще не значит, что оно верное.

И все же, что мне остается, как не согласиться с ним… по крайней мере пока я не получу новых известий от своего шпиона. Получу ли? Что могло с ним случиться? Возможно, я никогда этого не узнаю…»

Десаи стряхнул с себя задумчивость.

— Так что независимо от того, получил ли Айвар помощь от кого-то из орканцев, вы не думаете, что он постарается связаться с влиятельными членами общины или задержится в этой негостеприимной местности. Я правильно вас понял, профессор Тэйн?

Она кивнула.

— Можете вы предположить, куда он мог направиться, как нам вступить с ним в контакт? — настойчиво продолжал Десаи.

Девушка не ответила.

— Как угодно, — сказал он устало. — Но имейте в виду, он подвергается смертельной опасности, продолжая скрываться: его может застрелить патруль, например, или он совершит какое-то действие против Империи, после чего его уже нельзя будет помиловать.

Татьяна закусила губу.

— Я не стану добиваться от вас ответа, — пообещал Десаи. — Но заклинаю вас — вы ведь ученый, вы должны уметь взвешивать радикально новые гипотезы и их следствия — я заклинаю вас рассмотреть возможность того, что в интересах Айвара, как и в интересах Энея, сотрудничать с Империей.

— Мне, пожалуй, пора идти, — сказала Татьяна.

Позже, пересказывая разговор Гэбриелу Стюарту, она возбужденно говорила:

— Он наверняка у орканцев. Все сходится. Айвар по праву считается нашим вождем, а Джаан — духовный глава орканцев. Весть об этом распространится, как огонь в сухой траве под свежим ветром.

— Но если пророк не знает, где он…

Татьяна хмыкнула:

— Пророк знает! Неужели вы думаете, что разум Строителя не способен справиться с реакцией человеческого тела на дозу какого-то наркотика? Да ведь для этого достаточно простой шизофрении.

Стюарт внимательно посмотрел на девушку:

— Вы верите слухам, моя девочка? Это только слухи, поймите, ничего больше. Наша организация не имеет контактов в районе Арены.

— Значит, пора их завести… Да, я согласна, доказательств того, что Строители вот-вот вернутся, у нас нет. Но это учение не бессмысленно. — Она сделала жест в сторону зашторенного окна, как будто звезды за ним были ей видны. — Космогнозис… Вот что было бы на самом деле фантастическим — это если бы мироздание было лишено цели, если бы в нем отсутствовало развитие. — Татьяна увлеченно продолжала: — Десаи говорил о мерсейском агенте, который действует на Энее. Он не мерсеец, кстати. Это кто-то странный и загадочный — как раз такой, каким должен быть вернувшийся Строитель.

— Что? — удивленно воскликнул Стюарт.

— Пожалуй, лучше сейчас больше об этом не говорить, Гэб. Но Десаи сказал, что нужно иметь рабочую гипотезу. Вот пусть это и будет нашей рабочей гипотезой: давайте считать, что в этих слухах что-то есть. Нам нужно хорошенько копнуть, собрать достоверную информацию. В худшем случае мы выясним, что можем рассчитывать только на себя. Ну а в лучшем… Кто знает?

— Если мы из этого ничего и не извлечем, все равно это хорошая тема для пропаганды, — цинично заметил Стюарт. Он пробыл на Энее еще недостаточно долго, чтобы ощутить атмосферу всеобщего ожидания. — Но как мы помешаем врагу прийти к тем же заключениям и заняться расследованиями?

— Здесь ничего нельзя гарантировать, — ответила Татьяна. — Мне, правда, пришла в голову мысль… Что, если я навещу Десаи завтра или послезавтра, скажу, что передумала, и постараюсь выудить у него все что можно о том агенте? Но главное, при этом я посоветую заняться горцами Чалка. Они, как вы, возможно, помните, независимые и неподатливые. Вполне правдоподобно, что они поддержали бы Айвара, если бы он отправился к ним, такая мысль тоже вполне могла бы посетить его. Ну а Чалк — большая и неприветливая страна: чтобы обыскать ее, понадобится много солдат и еще больше времени. А мы пока…

Глава 16

Комната внутри горы была огромной, а ее облицовка переливчатым материалом Древних только усиливала иллюзию загадочных глубин за стенами. Благодаря обитателям-людям здесь появились ковер с подогревом, люминесцентные лампы, мебель и другие необходимые предметы, включая книги и эйдофон для приятного времяпрепровождения. Несмотря на это, часы, превращавшиеся в незаметно пролетающие дни, доводили Айвара до исступления. Конечно, Эраннату это заточение стоило еще дороже: с человеческой точки зрения, все ифрианцы страдают врожденной клаустрофобией. Но он стойко держал себя в руках, точнее, в когтях.

Разговоры помогали им обоим, Эраннат даже иногда пускался в воспоминания:

— …Свободен как ветер. В юности я путешествовал по всему Авалону. Хай-ха, рассветы во время шторма над океаном или в заснеженных горах! А что значит охотиться с копьем на спатодонта! А ветер над бескрайними равнинами, пахнущий солнцем и вечностью! А потом я прошел подготовку, чтобы стать космическим бродягой. Ты не знаешь, что это такое? Чисто ифрианское изобретение. Космический бродяга — член команды звездолета — может оставить свой корабль когда пожелает и провести какое-то время на приглянувшейся ему планете, если, конечно, найдет себе замену. Замена обычно находится. — Взгляд ифрианца, казалось, проник за радужные стены. — Кхрр, Вселенная полна чудес. Цени ее, Айвар. В наших головах умещается такая малюсенькая часть того, что есть вокруг!

— Так ты все еще космолетчик? — спросил Айвар.

— Нет. Я через некоторое время вернулся на Авалон вместе с Хлирр, которую встретил и взял в жены на планете, где радуги изгибаются над морями цвета старого серебра. Обзавестись домом и вырастить выводок тоже хорошо. Но дети теперь уже взрослые, и я, в поисках последнего дальнего странствия, прежде чем Бог-Охотник спикирует на меня, оказался здесь, — он выдавил из себя что-то похожее на человеческий смешок, — в этой пещере.

— Ты занимаешься разведкой для Сферы, не так ли?

— Я ведь уже объяснял. Я ксенолог, специализируюсь в антропологии. Я преподавал этот предмет, пока вел оседлую жизнь на Авалоне, а теперь занимаюсь полевыми исследованиями.

— То, что ты ученый, не означает, что ты не можешь быть одновременно и шпионом. Поверь, я тебя за это не осуждаю. Терранская Империя — мой враг, так же как и твой, если не в большей мере. Мы естественным образом оказываемся союзниками. Не возьмешься ли ты сообщить об этом на Ифри?

Гребень Эранната взъерошился.

— Разве любой враг Империи — автоматически твой друг? А как насчет Мерсейи?

— Я столько наслушался пропаганды против Мерсейи, что если еще раз услышу, будто они расисты и агрессоры, со мной случится анафилактический шок. Разве Терра так уж никогда не провоцировала Мерсейю, разве не причиняла ей вреда? К тому же Мерсейя далеко отсюда: это проблема Терры, а не наша. Почему Эней должен поставлять императору пушечное мясо? Что он для нас сделал? И Боже, чего только он не сделал нам!

Эраннат медленно спросил:

— Ты в самом деле надеешься возглавить второе, успешное восстание?

— Не знаю как насчет «возглавить», — ответил Айвар, краснея. — Я надеюсь помочь.

— Ради чего?

— Ради свободы.

— Что такое свобода? Поступать так, как ты — лично ты — хочешь? Но тогда как ты можешь быть уверен, что кусочек Империи не потребует от тебя большего, чем требует вся Империя? Мне кажется, именно так и произойдет.

— Ну… э-э… я готов служить, но только своему собственному народу.

— Но хочет ли твой народ — как объединение отдельных личностей, — чтобы ему служили так, как это представляешь себе ты? Ты не видишь ограничения своей свободы любыми требованиями, которые предъявит к тебе политически независимый сектор альфа Креста, как не увидел бы ограничения ее законам против убийств и грабежей. Эти требования совпадают с твоими желаниями. Но другие могут думать иначе. Так что же такое свобода, как не клетка — просто достаточно большая клетка, чтобы тебе не захотелось долететь до решетки?

Айвар нахмурился, глядя в золотые глаза:

— Ты говоришь странные вещи — особенно для ифрианца, и уж тем более авалонца. Твоя планета ведь воспротивилась включению в Империю.

— Это означало бы фундаментальные перемены в нашем образе жизни: например, разрешение на неограниченную иммиграцию, в результате чего нас стали бы вытеснять и мы лишились бы большинства при голосовании. Ну а вы… Разве есть кардинальные различия между Республикой альфы Креста, провинцией Сферы и сектором Империи? Ты видишь лишь один поверхностный аспект реальности, Айвар Фредериксен. Неужели ты на самом деле предпочитаешь блуждать между идеологиями, а не путешествовать от звезды к звезде?

— Ах, боюсь, ты не понимаешь. У твоей расы отсутствует наша концепция правления.

— Она для нас не важна. Мои сограждане-люди пришли к таким же взглядам. Меня удивляет ваш настойчивый интерес, вплоть до утверждения «победа или смерть», к организационным вопросам политической структуры. Почему бы вам вместо этого не сосредоточиться на такой перестройке собственного сознания, что политические дрязги Империи просто перестанут вас волновать?

— Ну, если наша мотивация — единственное, что тебя смущает, то не мог бы ты передать на Ифри… — Айвар набрал побольше воздуха и приступил к описанию своего плана сотрудничества со Сферой.

За разговорами время летело быстрее, но однажды к ним явился не обшарпанный слуга-орканец, приносивший еду, а человек в военной форме, объявивший:

— Главнокомандующий!

Айвар вскочил на ноги. Гребень на голове Эранната застыл в неподвижности. Наконец-то они дождались.

В зал вошел почетный караул, выстроился в две шеренги и застыл по стойке «смирно». Это были типичные орканцы: высокие и поджарые, темнокожие, с черными вьющимися волосами и такими же подстриженными бородками, с лицами овальными и довольно плоскими, раздувающимися ноздрями и толстогубыми ртами. Они вели себя и были одеты как профессиональные солдаты: стальные шлемы, закрывающие шею, снабженные поднятыми сейчас витриловыми забралами, синие гимнастерки со знаками различия и с эмблемой — знаком бесконечности — на груди, серые брюки, заправленные в мягкие сапоги. Помимо ножей и дубинок на поясе они были вооружены, в противоречие имперскому указу, бластерами и винтовками, которые им удалось, по-видимому, скрыть от конфискации.

Иаков Харолссон, главнокомандующий Компаньонов Арены, вошел следом. Он был одет так же, как и его солдаты, но помимо обычной формы носил еще и пурпурный плащ. Хотя его бородка была седой, а лицо — морщинистым, его худое тело сохраняло осанку воина. Айвар отдал ему честь.

Иаков ответил ему тем же и произнес на местном гнусавом диалекте англика:

— Приветствую тебя, Наследник Илиона.

— Терране… отбыли… сэр? — выдавил из себя Айвар. Его сердце колотилось, в глазах потемнело, прохладный воздух подземелья казался непереносимо душным.

— Да. Тебе можно будет выйти на поверхность. — Иаков нахмурился. — Загримированным, конечно, и переодетым. Волосы нужно будет покрасить. Мы объясним тебе, как себя вести. Нельзя надеяться, что у врага нет здесь шпионов или, скорее, скрытых приборов для наблюдения. По всему городу, возможно даже в самой Арене. — Привычка к дисциплине и немногословию не помешала генералу произнести с жаром: — Но ты обязательно начнешь действовать — ради подготовки к священному освобождению.

Эраннат зашевелился в своем углу.

— Я едва ли смогу сойти за орканца, — сказал он сухо.

Иаков озабоченно посмотрел на него:

— Нет. Но мы, посовещавшись, решили, что можно сделать.

Смутное опасение заставило Айвара воскликнуть:

— Не забудьте, сэр, он дает нам возможность контакта со Сферой Ифри, которая может стать нашим союзником.

— Действительно, — бесстрастно произнес Иаков. — Мы могли бы просто прятать тебя здесь, сэр Эраннат, но, судя по тому, что мне известно о твоей расе, это оказалось бы невыносимо для тебя. Так что мы подготовили для тебя убежище в другом месте. Потерпи еще несколько часов. Когда стемнеет, мы тебя отправим.

«Куда-нибудь на вершину горы, в глушь, — предположил Айвар, успокоившись, — Там он сможет летать в небе, охотиться, размышлять, пока мы не будем готовы объединиться с ним, а потом отправить его домой».

В радостном порыве он стиснул правую руку ифрианца. Мощные когти осторожно сомкнулись вокруг его пальцев.

— Спасибо тебе за все, Эраннат, — сказал Айвар. — Я буду скучать по тебе… пока мы снова не встретимся.

— Будет так, как захочет Бог, — ответил его друг.

Арена получила свое название от внутреннего устройства. Из окна просторного кабинета главнокомандующего Айвару были видны ряды, образующие строгие, но странно притягивающие взгляд огромные эллипсы, опоясывающие центральную площадку. Эти ряды были широкими, скорее террасами, а не сиденьями, а стены между ними прорезали арочные проходы, ведущие во внутренние залы и коридоры. Тем не менее общее впечатление античного театра было несомненным.

Там, внизу, подразделение Компаньонов было занято учениями: хотя орден в последние несколько столетий редко воевал, он сохранял свой воинский характер. Помимо квазижреческих Компаньоны выполняли и полицейские функции. Расстояние и размеры Арены заставляли людей казаться крошечными насекомыми. Их крики и топот не долетали досюда, как и городской шум, поглощенные жарким безветрием. Только Линн ревел, вгрызаясь в скалы. Однако само здание казалось живым, его переливчатые радужные стены и плавные контуры были исполнены энергии.

— Почему Древние сделали его таким? — вслух произнес Айвар.

Научная база, объединяющая жилые помещения и лаборатории? Но пандусы, соединяющие этажи, выписывали такие загадочные зигзаги, сами этажи без всякой видимой причины вдруг оказывались на разных уровнях. Сводчатые коридоры соединяли помещения, из которых ни одно не походило на другое. И что происходило в похожей на кратер внутренней части? Были ли там разбиты сады, чтобы дать глазам отдохнуть от видов пустыни? Но шесть миллионов лет назад пустыня была цветущим краем, Эксперименты? Игры? Обряды? Или что-то, концепция чего была абсолютно чужда и человеку, и представителям всех известных ему разумных видов?

— Джаан говорит, что в основном это было место сбора, где умы собравшихся могли бы объединиться и достичь перевоплощения, — ответил Иаков. Он обернулся к своим охранникам. — Свободны, — резко произнес главнокомандующий.

Они отсалютовали и вышли, закрыв за собой дверь — человеческое дополнение к архитектуре Старейших. Ей пришлось придавать особую форму, чтобы достичь соответствия порталу. Кабинет, в котором находились Иаков и Айвар, походил на внутренность ограненного драгоценного камня: цвета не переливались друг в друга, как на наружных стенах Арены, а сверкали и вспыхивали яростным пламенем там, где их касались солнечные лучи. На таком фоке немногие предметы — мебель и оборудование — принадлежащие современному обитателю, выглядели вдвойне аскетическими: стулья, сделанные из сучковатого застынь-дерева, такой же стол, полки с книгами и приборами связи, циновка из минерализированных орканских водорослей.

— Пожалуйста, садись, — пригласил Иаков, опускаясь в кресло.

«Не предложит ли он мне хотя бы чашку чая? — промелькнуло у Айвара в голове. Но тут же он вспомнил прочитанное когда-то. — Нет, в этой стране разделить еду и питье — значит взять на себя определенные обязательства. Похоже, он к этому еще не готов в отношении меня.

А готов ли я сам?»

Айвар сел, глядя в суровое стариковское лицо.

К его смущению, Иаков явно ждал, что разговор начнет гость. После мучительной паузы Айвар выдавил из себя:

— Э-э… Этот Джаан, сэр, о котором вы говорили, ваш пророк, верно? Я не хочу оскорбить вашу веру, честное слово, но можно мне задать несколько вопросов?

Иаков кивнул, белая борода коснулась знака бесконечности на груди.

— Все что угодно, Наследник. Истина только проясняется от расспросов. — Он помолчал. — А кроме того — давай будем искренни с самого начала — у многих из нас нет уверенности, что Джаан действительно сподобился пришествия Каруита Старейшего. Пока что Компаньоны Арены официально не заявили о своем отношении к этому.

Айвар вздрогнул:

— Но я думал… Я имею в виду, религия…

Иаков поднял руку:

— Послушай меня, Наследник. Мы здесь не исповедуем религии.

— Что?! Но ведь вы, сэр, верите и верили в Старейших на протяжении столетий!

— Так же, как мы верим в существование Вергилия или лун. — По лицу старика скользнула слабая улыбка. — В конце концов, мы видим их ежедневно. Точно так же видим мы и оставленные Древними руины.

Иаков проникновенно продолжал:

— Имей терпение выслушать меня, Наследник. Религия означает веру в сверхъестественное, не так ли? Большинству орканцев, как и всем энейцам, свойственна такая вера. Они признают существование Бога и соблюдают определенные заповеди, выполняют обряды. Если они люди думающие, они, однако, признают, что их вера не имеет никакого отношения к науке. Она не может быть подтверждена или опровергнута опытным путем. Благодаря божественному промыслу могут случаться чудеса, но чудо, по определению, означает нарушение законов природы, а значит, не может быть воспроизведено экспериментально. Да, историческая достоверность чудес может быть проверена косвенными методами. Но подтверждение реальности события ничего не доказывает, поскольку ему может найтись и научное объяснение. Например, если принять историческую реальность Иисуса Христа и тот факт, что он восстал из могилы, то это может быть объяснено тем, что в момент погребения он находился в коме, а не был мертв. Точно так же и опровержение ничего не доказывает. Например, если окажется, что определенного святого никогда не существовало, то это говорит всего лишь о человеческой наивности, а не о ложности учения в целом.

Айвар вытаращил на Иакова глаза.

«Такие слова — и прежде, чем мы даже коснулись практических вопросов, — от правителя нищего, изолированного от всех народа пустыни!»

Юноша собрался с мыслями.

«Впрочем, никто, имеющий доступ к электронным средствам связи, не является на самом деле изолированным. И я бы не удивился, если бы оказалось, что Иаков учился в университете. Мне ведь приходилось встречать там орканцев.

Из того, что человек живет в глуши, что у него свои обычаи, вовсе не следует, что он невежествен или глуп… А может быть, терране именно так смотрят на нас?» — Этот заданный самому себе вопрос вызвал у Айзара злость, которая прояснила его рассудок.

— Повторяю, — между тем говорил Иаков, — в том смысле, который я вкладываю в это слово, мы не исповедуем религии. Но у нас действительно есть доктрина.

Наблюдается определенный факт — факт, подтверждаемый современными стратиграфическими и радиоизотопными методами определения возраста: шесть миллионов лет назад на Энее существовал аванпост могущественной цивилизации. Логический вывод из этого — эти существа не вымерли, а ушли куда-то, оставив позади игрушки своего детства, поскольку достигли нового уровня эволюции. И можно, конечно, считать, что мы принимаем желаемое за действительное, но разве не вероятно, что высший разум космоса испытывает доброжелательный интерес к низшим формам и помогает им в развитии? Надежда на это, если тебе угодно будет так назвать наше отношение к Древним, и поддерживает наш орден в его деятельности.

Слова Иакова были лишены одержимости, и хотя в голосе старика звучала сила, он оставайся спокоен. И все же, глядя в лицо этого человека, Айвар решил воздержаться от дальнейшего обсуждения темы.

Про себя же он подумал:

«Но существуют ли доказательства дальнейшей эволюции? Человеку приходилось на протяжении своей истории встречать многие разумные расы, некоторые из них невероятно отличаются от нас — не только физически, но и особенностями мышления и специфическими способностями. Но мы не знаем ни одной, которую можно было бы уподобить богам. Да и почему интеллект должен прогрессировать бесконечно? В природе такого не наблюдается. После того как достигнут уровень технологии, обеспечивающий выживание вида при любых обстоятельствах, разве будет естественный отбор способствовать увеличению мозга? Если уж на то пошло, мыслящие существа в умственном отношении развиты больше, чем это идет им на пользу».

Однако Айвар был в достаточной мере реалистом, чтобы оценить эти соображения критически:

«Такова современная ортодоксальная позиция. Может быть, это проявление усталого декаданса или нежелание признать чье-то интеллектуальное превосходство — «зелен виноград»? Что там говорить, мы чуть приоткрыли завесу над тайнами единственной — микроскопически малой в масштабах Вселенной — галактики…»

Вслух он прошептал:

— А теперь Джаан заявляет, что Древние вот-вот вернутся? И что их разум поселился в нем?

— В первом приближении это так, — ответил Иаков. — Ты должен поговорить с ним сам, и поговорить подробно. — Он помолчал. — Я уже сказал тебе, Компаньоны пока что официально не присоединились к его проповеди. Но мы и не оспариваем его утверждений. Мы признаем, что каким-то образом за единственную ночь скромный сапожник обрел необыкновенные силы и знания. Впрочем, «необыкновенные» совершенно невыразительное слово для того, что произошло.

— Кто он? — рискнул спросить Айвар. — Я ведь не слышал ничего, кроме слухов, намеков, предположений.

Теперь Иаков говорил как прагматик:

— Когда о нем впервые стало известно и когда все больше людей начали делаться его последователями, мы, руководители Компаньонов Арены, поняли, что за взрывоопасный материал перед нами. Поэтому мы постарались приостановить распространение нового учения до тех пор, пока не сможем сами оценить его сущность и последствия. Сам Джаан проявил полную готовность сотрудничать с нами. Мы не смогли, конечно, совсем воспрепятствовать распространению слухов за пределами наших земель. Но пока что остальная планета имеет лишь смутное представление о новом культе, возникшем в наших бесплодных краях.

«Может быть, там действительно мало что толком знают, — подумал Айвар, — однако готовность верить безусловно есть. Пожалуй, я смогу сообщить тебе кое-что новенькое, командир».

— Но все-таки кто он?

— Он происходит из скромной семьи, хотя раньше его родственники были богаты — в той мере, в какой это вообще возможно в окрестностях моря Орка. Его отец, Гилеб, был торговцем и имел несколько грузовиков; считается, что происходил он от основателя ордена Компаньонов. Мать Джаана, Номи, из еще более древней семьи: ее предки были в числе первых колонистов на Энее.

— И что же случилось?

— Может быть, ты помнишь, лет шестнадцать назад на здешние места обрушились бедствия. Долго не утихавшая песчаная буря погубила урожай, в ней пропали и многие караваны. Борьба за то немногое, что осталось, привела к вражде между семействами. Она захватила даже Компаньонов. Какое-то время мы мало что могли сделать.

Айвар кивнул. Он вспомнил, что читал о последующих событиях: Иакову удалось, возглавив орден, восстановить в нем дисциплину и моральные устои, а потом и спасти свой народ от хаоса. Но на это потребовались годы.

— Собственность Гилеба была разграблена, самого его чуть не убили, и ему пришлось с женой и маленьким сыном бежать, — продолжал Иаков ровным голосом, — Чудом уцелев, они пересекли равнину Антонина и добрались до поселения северян в ее плодородной части. Там они нашли убежище, хотя и были нищими.

После смерти Гилеба Номи вернулась обратно со всеми шестью детьми — в здешних краях к тому времени установился мир. Джаан научился сапожному ремеслу, а его мать — умелая ткачиха. Заработков их двоих хватало на пропитание всей семьи. Но они по-прежнему были на грани нищеты, и Джаан не мог позволить себе жениться.

…Ну а потом ему было откровение… Он сделал открытие… в чем бы оно ни заключалось.

— Ты можешь рассказать мне и об этом тоже? — тихо спросил Айвар.

Взгляд старика стал жестким.

— Об этом можно поговорить потом, — сказал Иаков. — Я думаю, теперь лучше обсудить, какую роль мог бы сыграть ты, Наследник, в освобождении Энея от Империи — а может быть, и человека от ограничений, налагаемых принадлежностью к человечеству.

Глава 17

В платке, хитоне и сандалиях, с покрытой коричневым гримом кожей и выкрашенными в черный цвет волосами, Айвар на первый взгляд не выделялся среди местных жителей. Хотя черты лица, телосложение и голубые глаза отличали его от типичного орканца, все же наследственность далеких предков этого народа иногда давала о себе знать проявлением какой-то необычной черточки, в определенной мере это было свойственно и самому пророку. Гораздо больше выдавали Айвара северный диалект англика, незнание местного языка, неумелое подражание манерам и походке орканца — тысяча всяких мелочей.

Но наверняка ни один терранин, скучающий за просмотром записей аппарата-шпиона, не заметит этих тонкостей. Большинство орканцев тоже не обращали на них внимания, а если и замечали что-то, то пожимали плечами и тут же забывали об этом. В конце концов, жители окрестностей моря Орка не были все на одно лицо: существовали и местные, и индивидуальные особенности. Кроме того, молодой человек вполне мог только что вернуться после нескольких лет службы у северян: это всегда накладывает отпечаток.

Те же, кто заметил Айвара и присмотрелся к нему внимательно, едва ли произнесли бы хоть слово: Айвар был рядом с сапожником.

Такое не было необычным: нередко, услышав проповедь Джаана, кто-нибудь просил его о личной аудиенции. Тогда, по традиции, они вдвоем уходили на склон горы.

Несколько пар ревнивых глаз следили, как Джаан и Айвар покидали город. Они почти не разговаривали, пока не удалились на почтительное расстояние от толпы и не углубились в величественную и негостеприимную местность.

Вокруг них скалы, кусты, полосы голой серой почвы, перечеркнутые синими тенями на крутом склоне, доходили до построек города и венчавшей его Арены. В голубом небе парил под раскаленным солнцем одинокий вулч. Далеко внизу поверхность делалась уныло ровной — там начиналось бывшее морское дно. Лишь на пологих холмах можно было разглядеть тощую зелень и редкие дома. По грунтовым дорогам плыли грузовики. Темневшие на севере и северо-востоке склоны Илиона прочерчивала ослепительно белая полоса Линна. Горизонт на юге и на западе был пуст, и только прилетавший оттуда жаркий ветер обжигал лица, вздувал плащи, вздыхал в унисон шуму водопада.

Посох Джаана поднимался и опускался в такт его шагам. Пророк уверенно находил чуть заметную тропу. Айвар, хоть и не знакомый с окрестностями, двигался с легкостью охотника. Это делалось автоматически; все его внимание было поглощено медленно произносимыми словами:

— Мы можем поговорить теперь, Наследник. Спрашивай или предлагай все, что захочешь. Никакие твои слова не могут ни испугать ни рассердить меня: ты пришел, как живое олицетворение судьбы.

— Я вовсе не провозвестник спасения, — тихо ответил Айвар. — Я всего лишь очень часто ошибающийся человек. Я даже в Бога не верю.

Джаан улыбнулся:

— Это не имеет значения. Я сам не верю — в общепринятом смысле. Я говорю о «судьбе» просто за неимением лучшего термина. Давай считать, что ты был направлен, приведен сюда определенной силой, потому что ты можешь стать Спасителем.

— Нет… нет, только не я.

Снова Джаан спокойно улыбнулся и хлопнул Айвара по плечу:

— Я не вкладываю в эти слова мистический смысл. Вспомни свой разговор с главнокомандующим Иаковом. Энейцы нуждаются в двух вещах: объединяющей вере и в способном объединить людей вожде-мирянине. Архонт Илиона, каковым ты станешь со временем, лучше всего подходит для этой роли: жители планеты пойдут за тобой. Более того, память о Хью Мак-Кормаке побудит другие миры сектора объединиться вокруг его преемника, как только вновь будет поднято знамя освобождения.

То, чему учит Каруит, увлечет многих, но это откровение слишком потрясающе, слишком ново, чтобы стать частью повседневной жизни. Людям нужна политическая структура, которую они понимали бы и принимали, которая помогла бы им пережить трудные времена. Ты — ядро такой структуры, Айвар Фредериксен.

— Н-ну… не знаю. Я ведь не полководец и не политик, на самом-то деле я самым бездарным образом провалил…

— Тобой будут умело руководить. Только не думай, что ты нужен нам как номинальный глава. Помни, борьба продлится годы. Чем больше будет у тебя опыта и мудрости, тем в большей мере ты будешь становиться настоящим вождем.

Айвар, прищурившись, посмотрел вдаль на танцующий песчаный вихрь и осторожно сказал:

— Я пока мало что знаю, Джаан… только то, что мне говорили Иаков и его офицеры. Они много раз подчеркивали, что объяснить… религиозную? — нет, духовную сторону доктрины можешь только ты.

— Тогда картина, которую ты видишь сейчас, путаная и неполная, — сказал Джаан.

Айвар кивнул:

— Вот что мне известно… Позволь мне обрисовать тебе ситуацию, как я ее себе представляю. И поправляй меня там, где я заблуждаюсь.

Эней похож сейчас на пороховую бочку. Искрой, которая вызовет взрыв, может оказаться надежда — любая надежда. Если восставшим будет сопутствовать успех, все больше и больше планет сектора альфа Креста начнут присоединяться к нам. Но как начать? Мы разбиты, разоружены, наша территория оккупирована.

Ты проповедуешь близость помощи сверхчеловеческого разума. На мою долю выпадет поддержание политической преемственности. Энейцы, особенно северяне, которые едва ли загорятся идеей возвращения Древних, вполне могут поддержать Архонта Илиона, чтобы сбросить ярмо Терры. И даже уверовавшие будут приветствовать такую поддержку, такой вклад человечества: на долю людей придется большая часть работы и самые большие потери.

Джаан кивнул.

— Да, — сказал он, — избавление, не заработанное своими руками, немногого стоит в деле обретения свободы и еще меньше — в восхождении человечества на следующую ступень эволюции. Старейшие нам помогут… Как и мы потом поможем им в их известной борьбе… Я повторяю, нам не следует надеяться на быструю победу революции. Подготовка к ней займет годы, и годы будут продолжаться жесточайшие битвы. Еще долгое время твоя основная задача будет просто оставаться в живых и на свободе, оставаться символом, который поддерживает надежду на то, что освобождение придет.

Айвар набрался смелости спросить:

— А ты… что в это время будешь делать ты?

— Я буду свидетельствовать, — ответил Джаан скорее смиренно, чем гордо. — Буду сеять семена веры. Как воплощение Каруита я могу оказать тебе, Компаньонам, вождям восставших некоторую практическую помощь: например, при благоприятным условиях я могу читать мысли. Но самое главное — я останусь олицетворением прошлого, которое одновременно будущее.

Наверняка мне в конце концов тоже придется скрываться от терран, когда они поймут, какое значение я имею. Может быть, они меня убьют. Это не важно. Им удастся лишь уничтожить тело. К тому же тем самым они сделают из меня мученика. Цикл замкнется, и Каруит возвратится снова.

Айвару показалось, что холодный ветер пробрал его до костей.

— Кто такой Каруит? Что он собой представляет?

— Разум одного из Старейших, — безмятежно ответила Джаан.

— Мне этого никто не мог объяснить…

— Все считают, что объяснить тебе это должен я. Во-первых, ты не полуграмотный ремесленник или пастух. Ты хорошо образован, и ты отвергаешь все сверхъестественное. Говорить с тобой о Каруите я должен не на том языке, который годится для орканцев — моей паствы.

Айвар молча шел рядом с пророком, ожидая продолжения. Песчаная крыса выскочила из выбеленного солнцем черепа стафа.

Джаан смотрел прямо перед собой. Когда он заговорил, в его монотонной речи появилась напевность.

— Я расскажу тебе о своем возвращении сюда, после многих лет изгнания. Я стал сапожником. Учиться ремеслу мне пришлось урывками — нужно было наниматься на поденную работу, чтобы наша семья не умерла с голода. Но все же я имел доступ к общественным банкам данных, мог читать, учиться, наблюдать: таким образом я узнал кое-что о Вселенной. А ночами я часто смотрел на звезды и размышлял. Когда наша семья вновь оказалась в окрестностях Маунт Хронос, я стал мечтать о том, чтобы стать одним из Компаньонов. Но это было невозможно — они начинают подготовку в гораздо более раннем возрасте. Однако сержант Компаньонов, магистрат нашего округа, проявил ко мне интерес. Он помог мне продолжить занятия. И еще он устроил меня за небольшую плату помогать при археологических раскопках. Ты, наверное, уже понял, что это теперь основной интерес Компаньонов. Они начинали свое существование как военная организация, потом стали гражданскими правителями. Но такую службу нам дал бы и Новый Рим, захоти мы этого. К тому же сменяющие друг друга пророки убедили орканцев, что Старейшие не могли вымереть, что они продолжают свое лучезарное существование в космосе. Так может ли быть дело достойнее, чем искать их следы и оставленное нам знание? И кто лучше всех с этим справится, как не Компаньоны?

Айвар кивнул. В этом заключалась одна из основных причин, почему университет прекратил здесь раскопки: чтобы не вызвать недовольства местного населения и местных правителей. Скудные результаты, о которых сообщалось с тех пор, были отнесены за счет отсутствия значительных находок. Но теперь Айвар начал гадать: а не держат ли Компаньоны свои открытия в секрете?

Гипнотический голос пророка продолжал:

— Эта работа позволила мне почувствовать, в глубине моего существа, какая огромная сфера пространства-времени простирается вокруг нас и в то же время как неразрывно мы с ней связаны. Я начал обдумывать предположение — предположение, которое мне приходилось слышать еще в годы изгнания, — что аборигены Дидоны качественно превосходят нас разумом, всем своим объединенным существом так же, как разум человека превосходит слепой инстинкт. Не могли ли Старейшие тоже обладать этим качеством — но не примитивной смутной формой единения, а отточенной до совершенства? И не сможем ли и мы когда-нибудь достичь такого уровня? Так я размышлял, и все чаще и чаще стал в одиночестве углубляться в туннели под горой, где никто еще не бывал. И мое сердце жаждало ответа, который невозможно было найти.

Пока однажды…

Это случилось ночью, в середине зимы. Революция тогда еще не началась, но даже мы в своей глуши знали, что угнетение усиливается, возмущение кипит, наступает хаос. Даже мы ощутили нехватку некоторых вещей, поскольку межзвездная торговля стала нерегулярной — налоги и конфискации заставили купцов держаться подальше от сектора альфы Креста. Персонал космопорта частично лишился работы, и контроль за прибывающими кораблями ослаб. Да, случалось, что пираты из варварских миров прорывались сквозь дырявый заслон, чтобы грабить и убивать. Я глубоко чувствовал горе энейцев.

Ночами я смотрел на сияние солнц-близнецов альфы Креста, на темноту, прорезающую Млечный Путь там, где туманность скрывает от нас сердце нашей Галактики. Бродя по склону горы, я вопрошал: может ли все это великолепие, как и наши жизни, быть всего лишь бессмысленной случайностью? Неужели мы страдаем и умираем втуне?

И вот особенно холодной ночью я укрылся в недавно открытом коридоре Древних. Или что-то позвало меня туда? У меня был фонарик, и я как лунатик шел все дальше и дальше в глубь туннелей и залов.

Ты знаешь, удивительное искусство Старейших таково, что миллионы лет их строения сохранялись в целости, только оползень завалил вход. Раскопав завал, мы обнаружили такой же лабиринт, как и в других местах. Компаньонам не хватало рабочих и оборудования, поэтому на составление карты этого комплекса ушла бы целая жизнь.

Не знаю, что меня влекло, но только я пошел туда, где еще никто из людей не бывал. Я поднял кусок мела с пола и стал отмечать дорогу; это был последний проблеск обычного здравого смысла. Километр за километром я углублялся в лабиринт — навстречу своей судьбе.

Я нашел ее в конце, где холодный свет лился от высокого предмета, простота линий которого не давала глазу зацепки; я знал только, что это, должно быть, артефакт, в большей мере энергия, чем материя. На полу перед этим предметом лежал обруч, который я теперь ношу на голове. Я надел его на себя и…

…Нельзя ни словом, ни мыслью выразить того, что последовало…

После трех дней и трех ночей я вернулся на поверхность. И во мне поселился Каруит Старейший.

Глава 18

Похожий на детский рисунок из одних палочек, полковник Матту Луукссон отдал честь Чандербану Десаи, отказался от предложенного угощения и уселся на краешек кресла, как будто не желая позволить сиденью помять свою форму, Тем не менее офицер Компаньонов Арены был на свой манер вежлив с верховным комиссаром Терранской Империи на Энее.

— …Решение было достигнуто вчера. Я ценю то, что вы приняли меня так быстро, учитывая вашу занятость.

— Я не выполнил бы свой долг, не оказав немедленного гостеприимства представителю целого народа, — ответил Десаи. Он молча курил несколько секунд, перед тем как продолжить: — Ваши поступки действительно кажутся очень быстрыми — учитывая, насколько важных дел они касаются.

— Орден, к которому я имею честь принадлежать, не поощряет нерешительность, — заявил Матту. — Кроме того, как вы понимаете, сэр, моя миссия — навести справки. Ни вы, ни мы не стремимся брать на себя обязательства, прежде чем будем в должной мере знакомы с ситуацией и друг с другом.

Десаи поймал себя на том, что выбивает мундштуком дробь по пепельнице, и заставил себя прекратить.

— Но все это можно было обсудить по видео, — заметил он с кротостью, которой на самом деле не ощущал.

— Нет, сэр, этого было бы недостаточно. Дело не может быть решено одними словами. Электронное изображение вас, вашего кабинета и ваших подчиненных ничего не сказало бы нам о ваших реальных возможностях.

— Ясно. Поэтому вы и привезли с собой несколько Компаньонов?

— Да. Они проведут здесь несколько дней, осматривая город, накапливая впечатления, а потом доложат Совету. Так мы сможем оценить желательность дальнейших визитов.

Десаи поднял брови.

— А вы не боитесь, что они здесь развратятся? — Мысль о том, что в Новом Риме могут оказаться злачные места, показалась ему причудливой и забавной, он с трудом удержал улыбку.

Матту нахмурился — то ли рассердился, то ли сосредоточился.

«Как можно прочесть что-нибудь на этом лице?» — подумал Десаи.

— Мне лучше все объяснить вам с самого начала, — произнес Компаньон, тщательно выбирая слова. — Вероятно, у вас сложилось впечатление, что я прибыл сюда, чтобы заявить протест против недавних обысков, проведенных среди орканцев, и договориться о недопущении подобных инцидентов впредь. Однако это лишь незначительная часть моего задания.

Терранские власти, видимо, считают, что наши края полны мятежников, несмотря на то, что почти никто из орканцев не присоединился к восстанию Мак-Кормака. Такие подозрения естественны: мы живем изолированно, наш народ во многом отличен от вас.

«Отличен от искушенных прагматиков с Терры, хотите вы сказать, — подумал Десаи. — Или от нашего зараженного декадансом общества?»

— Как страж закона и порядка, — вслух произнес он, — вы, я надеюсь, отнесетесь с пониманием к периодически возникающей необходимости рассмотрения всех возможностей, даже самых маловероятных.

Находись на месте Матту терранин, он бы в ответ улыбнулся — лицо же орканца осталось неподвижным.

— Более частые контакты уменьшат взаимную подозрительность. Но одного этого мало, чтобы менять давно сложившиеся традиции и политику. На самом деле Компаньоны Арены и общество, которое они представляют, вовсе не так ригидны, не так страдают ксенофобией, как это принято считать в Новом Риме. Наша изоляция никогда не была абсолютной: мы отправляем торговые караваны, наши молодые люди проводят годы в Илионе, зарабатывая капитал или обучаясь. Только стечение обстоятельств до сих пор удерживало нас на окраине энейского общества — и еще, конечно, определенная доля инерции. Что ж, времена меняются. Если мы, орканцы, не хотим оказаться за бортом, нам нужно приспосабливаться. Так мы сможем поправить свои дела. Хотя мы не одержимы идеей материальной выгоды — мы полагаем, что обладание слишком многим губительно для человека, — мы и не проповедуем аскетизм, комиссар. Новых веяний мы не боимся. Скорее мы считаем, что наши собственные ценности достаточно жизнеспособны и даже могут распространиться среди тех, кто в состоянии их оценить.

Сигарета Десаи догорела. Он выбросил испускающий вонючий дым окурок и вставил в мундштук новую сигарету, рот свело от ожидания новой порции никотина.

— Значит, вы заинтересованы в увеличении торговли, — сказал он.

— Да, — ответил Матту. — Мы можем предложить больше, чем принято думать. Это касается не только природных ресурсов, но и рабочей силы и мозгов, если только наша молодежь получит возможность приобщиться к университетскому образованию.

— А как насчет… м-м… туризма в ваших краях?

— Конечно, — отрывисто бросил полковник. Очевидно, эта перспектива ему лично была отвратительна. — Для развития туризма нужно время, которое у нас есть, и деньги, которых у нас нет. Северяне никогда не были в этом заинтересованы… Хотя, должен признать, мы никогда не делали им подобных предложений. Теперь у нас появилась надежда, что в этом поможет Империя.

— Субсидии?

— Кредиты не должны быть ни велики, ни долговременны. Взамен Империя получит не только нашу дружбу, но сможет воспользоваться нашим влиянием — по мере того как орканцы начнут более интенсивно перемещаться по Энею. Вам противостоит сила северян, которых вы едва ли сможете склонить на свою сторону. Так почему бы не прибегнуть к помощи орканцев, чтобы постепенно изменить взгляды северян?

— Возможно. Но только в какую сторону?

— Это едва ли можно предсказать сейчас, не правда ли? К тому же мы еще можем решить, что нам лучше остаться в изоляции. Повторяю, моя миссия здесь — не более чем предварительная разведка: как для нас, так и для вас, комиссар.

Чандербан Десаи, в чьем распоряжении были легионы Империи, посмотрел в глаза гостю: и именно он, а не Компаньон почувствовал страх.

Молодой орканец, лейтенант с Маунт Хронос, открыто позвонил Татьяне Тэйн и попросил разрешения посетить ее:

— …Чтобы познакомиться с человеком, который лучше всех знает Айвара Фредериксена. Пожалуйста, достопочтенная госпожа, не думайте, что мы не испытываем к нему уважения. Тем не менее он невольно оказался причиной значительных неприятностей для нас. Мне пришло в голову, что вы смогли бы посоветовать нам, как лучше всего убедить власти, что мы — не сообщники мятежников.

— Сомневаюсь, — ответила Татьяна, испытывая определенную симпатию к его неуклюжей искренности. Другая половика ее души содрогнулась от заново проснувшейся боли. Ей захотелось отказаться от встречи. Но это было бы трусостью.

Когда он явился к ней, затянутый в свой негнущийся мундир, то преподнес ей в знак благодарности за согласие принять его резной медальон ручкой работы. Резьба была такая тонкая, что, чтобы разглядеть ее: девушке пришлось поднести его близко к глазам: тогда она прочла выгравированный вопрос: «За нами здесь шпионят?»

Ее сердце замерло. После минутного замешательства она покачала головой. Стюарт время от времени присылал техника, который проверял, не поставили ли терране «жучков» в комнатах Татьяны. Впрочем, может быть, подполье делало это само… Лейтенант вытащил из внутреннего кармана конверт и с поклоном вручил девушке:

— Сколько бы времени у вас ни заняло ознакомление, мне приказано лично проследить, чтобы вы уничтожили это по прочтении.

Он опустился в кресло, не сводя с нее глаз. Она скоро забыла о его присутствии. В третий раз читая письмо Айвара, Татьяна механически погладила Злопастного Брандашмыга, который настойчивым писком требовал ее внимания.

После ласковых слов, предназначенных только ей, следовал краткий отчет о его скитаниях.

«…Пророк, хотя он отрицает, что его проповедь является боговдохновленной. Да и какая разница? То, что он говорит, звучит как современный апокалипсис.

Не знаю, в силах ли я поверить ему. Его спокойная уверенность выглядит убедительно, но я не могу похвастаться таким уж хорошим знанием людей. Меня легко обмануть. Но что несомненно, так это его способность при определенных условиях читать мои мысли — легче, чем это сделал бы любой телепат, легче, чем это считается возможным для самых одаренных людей. А может быть, и не только людей. Меня всегда учили, что телепатия не является универсальным языком: недостаточно воспринимать излучение мозга, нужно еще знать, что означает каждый паттерн для данного существа. И конечно, у разных индивидов паттерны разные, не говоря уже о представителях разных культур и тем более разных видов. Феномен этот до сих пор не очень понятен. Я лучше перескажу тебе то, что говорит сам Джаан, хотя пересказ и не может передать того захватывающего впечатления, которое производит пророк.

По его словам, после того как он нашел тот артефакт, о котором я писал выше, он надел на голову «корону». Думаю, что это было естественным побуждением. Она красива, легко надевается, а может быть, он прав в том, что ему отдали соответствующий приказ. Так или иначе, после этого произошли невероятные вещи, ад и рай вперемежку; сначала по большей части ад, поскольку Джаан был испуган странными ощущениями, потом по большей части рай. Теперь же, как говорит Джаан, его состояние — то, чем он стал — нельзя описать никакими словами.

В научных (или псевдонаучных, поскольку неизвестно, где проходит граница, когда речь идет о непознанном) терминах происшедшее можно описать так. Очень много лет назад у Древних, или Старейших — здесь их называют так, — на Энее была база, как и на многих других планетах. Это была не просто исследовательская база. Древние преследовали великую цель, о которой я еще скажу. Существующие теперь предположения, что они подтолкнули эволюцию на Дидоне в определенном направлении, верны: это была одна из многих их программ, направленных на создание мыслящих рас, на распространение разума в космосе.

Потом Древние покинули Эней: все, кроме одного, которому Джаан дал имя Каруит (он говорит, что имя как сочетание звуков нужно только для наших ограниченных органов чувств). Остался не Каруит во плоти, к тому же он и не был индивидом, подобно тебе или мне: он был… частью? аспектом? атрибутом? великолепного Единства, слабым намеком на которое являются дидонцы. Каруит подвергся сканированию, нейрон за нейроном, так что отпечаток его/ее/их индивидуальности смог каким-то невообразимым образом быть записан.

Прости, дорогая, пожалуй, местоимение «его/ее/их» годится для наших соседей-дидонцев, но недостаточно почтительно для Древних. Дальше я буду писать «он», поскольку так более привычно, хотя, конечно, с равным правом можно называть это существо «она» или «они».

Когда Джаан надел обруч, аппарат включился, и записанный паттерн оказался наложен на нервную систему человека.

Ты можешь себе представить трудности. Да что там «трудности»! Мозг Джаана, его тело были мозгом и телом человека. Древние же предполагали, что, скорее всего, оставленное ими сокровище найдут дидонцы. Джаан не способен ни на что, чего не умеет делать его организм. Настоящий Каруит мог, возможно, решить тысячу дифференциальных уравнений за долю секунды, если бы у него возникло такое желание, но Каруит, использующий примитивный мозг Джаана, на такое не способен. Улавливаешь идею?

Но все-таки Древние допускали, что первыми в эту комнату проникнут не дидонцы. Они сделали систему гибкой. Кроме того, все организмы обладают потенциалом, который в обычных условиях остается невостребованным. Позволь привести тебе грубый пример. Ты умеешь играть в шахматы, рисуешь, управляешь флиттером, занимаешься лингвистическим анализом. Теперь предположи, что ты родилась в мире, где не были изобретены шахматы, живопись, аэронавтика, семантические исследования. Понимаешь? Или вспомни, как простая тренировка может пробудить таланты почти в любом человеке.

Так что после трех дней, которые ушли на приспособление системы к мозгу Джаана, он снова смог думать и действовать и выбрался на поверхность. С тех пор его личность все больше и больше интегрируется с тем могучим интеллектом, который разделяет его мозг с его собственным рассудком. Джаан говорит, что со временем они станут единым существом, в большей мере Каруитом, чем Джааном, и радуется такой перспективе.

Что же он проповедует? Чего хотят Древние? Зачем они сделали то, что сделали?

Опять же, это невозможно изложить в немногих словах. Я, конечно, попробую, но уверен, что попытка обречена на неудачу. Может быть, твое воображение сумеет заполнить пропуски. У тебя светлая голова, любимая.

Старейшие, Древние, Строители, Высочайшие, Шень, как бы их ни назвать, — а Джаан не хочет давать им определенное имя, он говорит, что это было бы еще более обманчиво, чем «Каруит», — появились миллиарды лет назад, вблизи центра Галактики, где звезды самые старые и близко расположенные. Как ты помнишь, наша родная Терра находится в разреженной части спирального рукава Галактики. В те времена многие периферийные звезды еще не возникли, элементы тяжелее гелия были редки, планет, пригодных для жизни, было мало. Когда Древние вышли в космос, они оказались более одиноки, чем мы можем себе представить — нам ведь известно неисчислимое множество обитаемых миров. Древние углубились в себя, целенаправленно, поколение за поколением, стали развивать свой интеллект, поскольку больше общаться им было не с кем… Как бы мне хотелось послать тебе точную запись тех объяснений, что я услышал от Джаана!

Потом что-то случилось. Джаан говорит, что он еще не в состоянии уяснить себе, что именно. Произошел раскол, длящийся уже миллионы лет: не идеологические расхождения, как мы их себе представляем, но возникновение двух различных путей восприятия реальности, оценки ее. Эти учения видят разные цели существования Вселенной. Я не рискнул бы сказать, что одно из них — добро, другое — зло. Можно лишь утверждать, что они несовместимы друг с другом: Янь и Инь, хотя невозможно определить, какое из них Янь, а какое — Инь.[131]

В самом грубом приближении, наши Древние видят цель жизни в распространении сознания, интеллекта, преображении всего материального, слиянии разумов в Единство не только в нашей Галактике, но во всем космосе, так что окончательный коллапс Вселенной станет не концом, но началом. Другие же Древние ищут мистического слияния с энергией… всеобъемлющего ощущения рока… хотя, наверное, и нельзя их по справедливости назвать стремящимися к смерти.

Джаану нравится древнее высказывание, идущее еще с Терры, он говорит, оно очень подходит нашим Старейшим: «Бороться и искать, найти и не сдаваться».[132] А что для Других? Не «Кисмет»,[133] конечно: это, по крайней мере, предполагает покорность воле Аллаха, а Другие полностью отрицают существование Бога. Нигилизмом их концепцию тоже назвать нельзя: нигилизм означает стремление к хаосу — возможно, как к предпосылке возрождения. Цель Других настолько чужда… Я попробую ее назвать, хотя и знаю, что не прав: они видят в подъеме, упадке и полном исчезновении жизни единственную реальность, а единственную цель — в том, чтобы наиболее гармонично вписаться в этот цикл.

В противоположность этому жизнь, согласно взглядам Старейших, говорит Джаан, создаст в конце концов Бога, станет Богом.

Так что Старейшие внимательно наблюдают за появлением новых разумных рас на планетах, помогают, направляют, иногда даже сами создают их, как, например, дидонцев. Они, правда, не в состоянии уследить за всем: так, они не знали о возникновении человечества. Другие ведь тоже не сидят сложа руки и где только могут вставляют Старейшим палки в колеса.

Между ними не то чтобы война — по крайней мере не война в нашем понимании. Все происходит на другом уровне.

Опять приведу аналогию. Ты можешь оказаться на пороге принятия жизненно важного решения — решения, которое определит все твое будущее. Ты рассматриваешь разные варианты, ты сражаешься с собственными эмоциями — но все это у тебя внутри. Снаружи ничего не заметно.

Однако на исход борьбы на самом деле влияет не только твой рассудок: телесная болезнь порождает болезненные мысли. На клеточном уровне твои лейкоциты и антитела ведут беспощадную борьбу с вторжением чужаков. И исход этого сражения имеет очень даже большое значение для того, что происходит у тебя в голове — для того, какое решение ты примешь. Понимаешь?

Так и тут. То, что совершает разумная жизнь (я имею в виду мыслящих существ в нашем понимании — Старейшие и Другие находятся на постинтеллектуальном уровне), имеет решающее значение. Крошечная песчинка в масштабах Галактики — наш Эней — может склонить чашу весов в нужную сторону. Эффект этого будет расти как снежный ком. Точно так же, как это произошло с космическими путешествиями: сначала одни расы вышли в космос, потом другие — и вот течение истории необратимо изменилось. Если немногие мыслящие виды вступят на совершенно новый путь эволюции, это будет означать, что рано или поздно на него вступят и остальные.

Будет ли это путь Старейших или путь Других? Сломаем ли мы удерживающие нас стены и достигнем ли, хоть и ценой огромных страданий, приобщения к бесконечности? Или пойдем по пути гармоничного и прекрасного полного исчезновения?

Ты понимаешь, что я хочу сказать? Слова «позитивное» и «негативное», «активное» и «пассивное», «эволюция» и «нигилизм», «добро» и «зло» в этом контексте ничего не значат. Невообразимо далеко за пределами нашего понимания существуют два противоположных пути восприятия действительности. Который из них мы выберем?

Необходимости делать выбор нам не избежать. Мы можем признать чью-то власть, согласиться на ограничения, выполнять инструкции. Можем пойти на компромисс, можем прожить свою жизнь в безопасности. Это будет победа Других в известной нам части космоса: так случилось, что Homo Sapiens — вид, играющий здесь ведущую роль. Или мы можем выбрать рискованный путь, сражаться за свободу и, если победим, надеяться, что Старейшие возвратятся и поднимут нас, своих детей, на совершенно новый уровень — тогда мы станем чем-то гораздо большим, чем могли бы стать без их помощи.

Так говорит Джаан. Таня, дорогая, я просто не знаю…»

Татьяна подняла глаза от письма. В ее сознании вспыхнуло: «А я знаю. Теперь знаю».

Номи со своими детьми жила в двухкомнатной глинобитной лачуге в нижнем конце Серого Проезда. Нищета мельтешила и галдела вокруг; она не воняла только потому, что запахи грязных тел (вода для мытья была здесь непозволительной роскошью) и помоев немедленно уносились сухим воздухом пустыни. Впрочем, нищих здесь не было: Компаньоны заботились о самых неимущих, давали им такую работу, с которой те могли справиться. Но одетые в лохмотья фигуры заполняли весь этот квартал: всюду шныряющие вопящие дети, женщины с тяжелыми ведрами и корзинами, мужчины, занятые каждый своим ремеслом: поденные рабочие, погонщики мулов, носильщики, грузчики, мясники, красильщики, жрецы, уличные певцы, торговцы, пронзительными голосами предлагающие свои убогие товары. Среди этих облезлых коричневых стен, в лабиринте кривых улочек с утоптанной до твердости железа землей Айвар чувствовал себя более одиноким, чем если бы скова оказался в пустыне Айронленда.

Но мать пророка заставила его забыть унылые впечатления. Они с Айваром мельком уже встречались раньше. Сегодня, когда Айвар спросил Джаана, Номи ответила, что тот отсутствует, и пригласила гостя подождать сына за чашкой чая. Айвар чувствовав себя обманщиком, потому что заранее узнал о назначенной пророком встрече с учениками: Джаан не столько просвещал их, сколько, говоря с ними, пытался понять себя в единении с новой частью собственной личности.

«Но я должен больше узнать и больше понять, прежде чем решусь на тот шаг, которого он от меня добивается. И кто лучше сможет объяснить мне, что в действительности представляет собой Джаан, чем эта женщина?» — думал Айвар.

Номи была дома одна, ее младшие дети еще не вернулись, — кто с работы, кто из школы. Когда дверь на улицу закрылась, в лачуге стало тихо. Пыльные лучи солнца пробивались сквозь узкие застекленные окна: немногие орканцы могли позволить себе витрил. В маленькой комнате было прохладно, и, несмотря на избыток мебели, благодаря опрятности помещение не казалось тесным. Ткацкий станок Номи с незаконченным куском материи пастельных тонов возвышался в одном углу, в другом разместились примитивные кухонные принадлежности. Кровати Номи и ее старшего сына занимали большую часть оставшегося пространства. В центре комнаты стоял дощатый стол и скамейки, на одну из которых Номи и усадила гостя. В комнате пахло вяленым мясом и сушеными овощами — запасы провизии заполняли полки на стене. Через открытую в другое помещение дверь видны были койки младших детей — места для чего-нибудь еще во второй комнате просто не оставалось.

Номи бесшумно двигалась по глинобитному полу, заваривая чай, а потом, шелестя юбками, уселась за стол напротив Айвара. В молодости она была красавицей, да и теперь еще ее увядшее лицо сохраняло привлекательность. Бледность лишь подчеркивала красоту великолепных серых глаз, таких же, как у Джаана. Синее платье из дешевой ткани, капюшон, ношения которого от вдов требовала традиция, не портили ее: в Номи было слишком много гордости, чтобы оставалось место для тщеславия.

Пока женщина заваривала горький орканский чай, они с Айваром говорили о незначительных местных новостях. Номи знала, кто такой Айвар: по словам Джаана, тот ничего не скрывал от матери, которая умела хранить секреты. Айвар извинился:

— Я не хотел бы отрывать тебя от работы, госпожа.

Она улыбнулась:

— Это очень желанное отвлечение, Наследник.

— Но ведь… ты этим зарабатываешь на жизнь. Если ты предпочитаешь ткать, пока мы разговариваем…

Номи засмеялась:

— Прошу тебя, не лишай меня предлога побездельничать.

— Ох. Я понял… — Айвар терпеть не мог что-нибудь выпытывать и знал, что делает это неуклюже. Но ведь нужно же как-то начать… — Мне просто казалось… что вы небогаты. Я имею в виду… Джаан теперь ведь не делает обувь — с тех пор, как это случилось с ним.

— Нет. Теперь у него более высокая цель. — Напыщенность собственной фразы насмешила ее.

— Э-э… он ведь не требует подношений, мне говорили. Разве это не делает вашу жизнь более трудной?

Номи покачала головой:

— Два его брата уже достаточно взрослые, чтобы подрабатывать. Они готовы работать весь день, но я этого не допущу: они должны получить образование. И… последователи Джаана помогают нам. Немногие из них могут себе позволить крупные траты, но они приносят еду, делают то, что нам нужно, не беря за это денег. Так что мы обходимся.

Легкий тон ей больше не давался. Нахмурив брови, Номи долго смотрела в свою чашку, прежде чем продолжила:

— Мне было не так уж легко принять это сначала. Мы всегда держались особняком — и мои родители, и родители Гилеба, да и сами мы, с тех пор как поженились. Но то, что делает Джаан, так важно… Моя покладистость — небольшая плата за это.

— Значит, ты веришь в Каруита?

Номи подняла глаза на гостя. Айвару было трудно выдержать ее взгляд.

— Как же я могу не верить собственному сыну?

— Да, конечно, госпожа, — заикаясь, пробормотал Айвар. — Прости меня, если я кажусь… Видишь ли, я здесь чужой, да и с Джааном знаком всего несколько дней. Ты знаешь его, поэтому у тебя есть возможность судить, не является ли он… жертвой заблуждения. У меня такого знания нет, по крайней мере пока…

Номи оттаяла, наклонилась через стол и похлопала Айвара по руке.

— Конечно, Наследник. Ты правильно делаешь, что спрашиваешь. И я рада, что в тебе Джаан нашел верного товарища, который ему так нужен.

«Нашел ли?» — усомнился Айвар. Возможно, она прочла сомнение на его лице, потому что тихим голосом сказала, не глядя на него:

— Почему я должна удивляться тому, что у тебя возникают вопросы? У меня они тоже возникали. Когда он исчез на эти три ужасных дня, а потом вернулся совершенно изменившийся… Да, я думала тогда, что с ним случилось кровоизлияние в мозг, и плакала о своем первенце, таком работящем, так мало получившем от жизни…

Потом я стала понимать, что он оказался избранным — как ни один человек нигде и никогда. Но это не было радостью для меня, Наследник — такой радостью, которую знаем мы, люди. Его слава так же ослепительна и так же жестока, как солнце. Скорее всего ему придется умереть. Только прошлой ночью мне приснилось, что он снова стал Джааном Сапожником, женился на девушке, которую я для него присмотрела, и я держу на руках их первенца. Я проснулась, смеясь… — Пальцы Номи стиснули чашку. — Этому не суждено случиться, конечно.

Айвар так и не узнал, хватило ли бы у него духа расспрашивать дальше. Его выручило появление Робхара, самого младшего из апостолов.

— Я подумал, что ты можешь быть здесь, господин, — выпалил мальчик, отдышавшись. Хотя Джаан и представил Айвара своим ученикам под фальшивым именем, все видели, какую важную роль он играет. — Каруит придет, как только сможет. — Робхар протянул конверт. — Это тебе.

— Э-э? — вытаращил на него глаза Айвар.

— Компаньоны, посланные в Новый Рим, вернулись, господин, — объяснил мальчик, чуть не лопаясь от возбуждения. — Они привезли тебе письмо, посланец передал его Каруиту, а тот велел мне вручить его тебе.

На конверте значилось: «Хиразу Хиронссону». Айвар вскрыл конверт. В нем оказалось несколько мелко исписанных страниц: на последней стояла четкая подпись: «Таня». В его собственном письме говорилось о том-кому следует адресовать ответ.

— Извините меня, — пробормотал Айвар, садясь и начиная читать.

Прочтя послание, он несколько минут сидел неподвижно, с непроницаемым лицом. Придумав предлог уйти, он попрощался, пообещал найти Джаана попозже и поспешно вышел. Ему предстояло многое обдумать.

Глава 19

Никто, кроме нескольких высших офицеров Компаньонов, не знал, кто такой Айвар. В присутствии других они называли его Хиразом. Айвар как можно реже показывался на людях, обедал с Иаковом в покоях главнокомандующего, ночевал в комнате рядом и пользовался мало посещаемыми коридорами и залами для своих вылазок. В этом огромном, наполовину необитаемом лабиринте было легко никому не попадаться на глаза. Члены ордена знали, что у их командира гостит важная особа, но строгая дисциплина не позволяла им сплетничать об Айваре.

Таким образом, Айвар и Иаков спустились в помещение, используемое под ангар, никем не замеченные. Джаан был уже там: за ним послали гонца. Часовой отдал честь, когда три человека сели во флиттер: ему, конечно, многое пришло в голову, но можно было быть уверенными, что он не проговорится. Створки ворот скользнули в стороны. Морщинистые руки Иакова умело управлялись с приборами. Флиттер взмыл вертикально вверх, поднялся на километр и лег на курс в южном направлении.

К концу дня ветер усилился. Он зазывал вокруг флиттера, содрогавшегося от сильных порывов. На стальной поверхности моря Орка появились барашки, волны с грохотом разбивались о берег. Летевшие на скалы брызги тут же высыхали и покрывали их коркой соли. Утесы континентального шельфа казались красноватыми в косых солнечных лучах, пробивавшихся сквозь пелену пыли. Тучи песка, поднятые ветром, выбрасывали вверх тонкие струи, желтевшие на фоне иссиня-черного неба.

Иаков включил автопилот и развернул сиденье так, чтобы видеть своих спутников.

— Ну вот, мы выбрали такое место для разговора, как ты хотел, Наследник. — сказал он. — Теперь расскажи, в чем дело.

Айвар чувствовал себя как на иголках. Он перевел взгляд на спокойное лицо Джаана, но вспомнил, что кроется за этой мирной внешностью, поежился и стал смотреть сквозь колпак флиттера на водный простор, над которым они летели.

«Можно подумать, что эти двое мне по зубам, — сказал он себе в отчаянии. — Что ж, больше некому этим заняться. Некому во всей бескрайней Вселенной». Как защиту от одиночества он лелеял надежду, что его спутники на самом деле окажутся его товарищами в борьбе за свободу.

— Э-э… я опасался шпионов, подслушивающей аппаратуры.

— Только не в моей части Арены, — рявкнул Иаков. — Ты же знаешь, как часто и тщательно мы все проверяем.

— Но терране имеют ресурсы, ресурсы целой Империи. У них может быть что-то, о чем мы и не подозреваем. Вроде телепатии. — Айвар заставил себя повернуться к Джаану. — Ты же читаешь мысли.

— В определенных пределах, — ответил пророк осторожно. — Я ведь объяснял.

Да. Он водил меня в глубь горы и показывал машину — прибор — нечто, по его словам, сохранившее запись личности Каруита. Он не позволил мне ничего трогать — за это его трудно винить, да я и сам был рад предлогу держаться от этой штуки подальше. Там он действительно мог читать мои мысли. Я проверял это всеми способами, какие только мог придумать, и он пересказал мне, о чем я думал тогда, и даже то, чего я сам не осознавал… Да.

Ему, наверное, и не нужна была телепатия, чтобы заметить мои оскорбленные чувства. Он тогда улыбнулся и сказал: «Не бойся. У меня всего лишь человеческий организм, и я не наделен даже теми незначительными способностями к телепатии, которые встречаются у более одаренных людей. Сам по себе я могу не больше, чем ты, Наследник». И грустно продолжал: «Подумай, как тяжело Каруиту: он как будто слеп или глух в моем теле. Но он терпит. То, что он воспринимает телепатически, помогает ему более полно представить действительность. И здесь, в этой комнате…» В голосе Джаана зазвучало ликование: «Здесь хранилище его прежней личности действует как усилитель, как передатчик, как живой мозг представителя его вида. Там, куда распространяется действие аппарата, Каруит-Джаан становится частью того, чем он должен быть по праву — чем он станет опять, когда его народ вернется и дарует ему соответствующее тело».

Я могу поверить по крайней мере в часть сказанного Джааном: хотя искусственное усиление телепатических способностей и передача мозговых волн не по силам терранской науке, я читал о таких экспериментах, — в прошлом, когда терранская наука была менее консервативной, чем сейчас. Такая технология не очень далека от современного уровня наших возможностей: она в большей мере зависит от инженерных разработок, чем от научного поиска.

Конечно, это ерунда по сравнению с записью индивидуальности в целом и с наложением записи на нервную систему представителя совершенно другого вида…

— Ну вот, — сказал Айвар вслух, — если ты с помощью артефакта, предназначенного для совсем других организмов, можешь читать мысли в радиусе нескольких сотен метров, то наверняка существо, одаренное телепатически, может делать это и на большем расстоянии.

— В наших краях нет негуманоидов, — сказал Иаков.

— За исключением Эранната, — напомнил Айвар. Не дрогнуло ли лицо старика? Не поморщился ли Джаан?

— Ах да, — согласился главнокомандующий. — Временное исключение. Но все равно — ни в Арене, ни в городе нет представителей другого разумного вида.

— Это могут быть и люди-мутанты, целенаправленно созданные и заброшенные сюда. — Айвар пожал плечами. — А может быть, телепатия тут совсем ни при чем: какой-нибудь маленький приборчик, который не обнаруживается детекторами. Повторяю: вы, вероятно, не представляете себе в полной мере, какое разнообразие технологий существует на тысячах планет Империи. Да за этим никто и не может уследить. Терране вполне способны привезти для нас какой-нибудь сюрприз с другого конца Империи. — Айвар вздохнул. — Или… пожалуйста, можете считать меня параноиком, а этот наш полет — ненужной предосторожностью. Возможно, в этом вы окажетесь правы. Но дело в том, что я должен принять решение, которое касается не только лично меня, но и всего нашего общества, и я буду чувствовать себя спокойнее, если смогу обсудить его с вами вдали даже от воображаемых подслушивающих устройств.

«Вроде того, которое может находиться внутри Маунт Хронос. Но кто бы или что бы там ни крылось, наверное, последние часы мои мысли не прослушивались — иначе подозрения, возникшие у меня после Таниного письма, уже привели бы к аресту», — подумал Айвар.

Джаан проницательно посмотрел на него:

— Не возвращение ли нашей делегации из Нового Рима навело тебя на такие мысли? — Айвар энергично закивал. — Письмо, которое ты получил от своей невесты…

— Я уничтожил его, — сказал Айвар, понимая, что скрыть это не удастся, если его попросят показать письмо. — Там были очень личные вещи. — Его спутники не удивились: так поступил бы любой северянин. — Однако, как вы понимаете, там было и другое: она сообщает о своих связях с освободительным движением. Татьяна пишет, что мое письмо, а также разговор с вашим офицером убедили ее, что наши интересы совпадают — и вы, и мы хотим сбросить узду Империи.

— И теперь ты хочешь узнать подробности, — сказал Иаков.

Айвар снова кивнул:

— Конечно, сэр. Особенно учитывая, что комиссар Десаи, похоже, согласится с вашим планом. А это значит, что здесь появятся терране — обсуждать меры, необходимые для экономического развития здешних краев. Что это может дать делу освобождения?

— Я же объяснял, — терпеливо сказал Джаан. — Это план Каруита, он имеет дальний прицел: при помощи оружия нам свои проблемы не решить. Стоит выступить прежде, чем все будет готово, и Империя раздавит нас, как стаф песчаную блоху.

План Каруита…

Флиттер пересек море Орка и сельскохозяйственные угодья на его южном берегу и теперь летел над пустыней, по сравнению с которой Кошмар Айронленда показался бы цветущим садом. Источенные эрозией скалы поднимались над пепельно-серыми дюнами; пыль струилась и свивалась в воронки вихрей. Айвар заметил тонкие, как водоросли, кости морского чудища, обглоданные ненасытным ветром пустыни, — единственный признак того, что здесь когда-то существовала жизнь. Вергилий висел низко над горизонтом, свирепо сверкая сквозь пелену песка, завывания ветра усиливались.

— Это кажется нереальным… Идея чересчур хитро закручена. Способен ли разум негуманоида так глубоко проникнуть в человеческий характер? — с беспокойством спросил Айвар.

— Не забывай, благодаря мне он наполовину человек, — ответил Джаан. — Да и миллионолетняя история многому его научила. Человек не так уж уникален среди других мыслящих существ. Каруит видит сходство между расами, которого мы не замечаем.

— Мне тоже не хватает терпения так долго ждать результатов, — вздохнул Иаков. — Так хотелось бы увидеть нашу землю свободной, но едва ли я доживу… Однако Каруит прав. Мы должны хорошо подготовиться, связаться со всеми энейцами, чтобы, когда придет день, все поднялись разом.

— Развитие торговли как раз для этого и нужно, — подтвердил Джаан. — Орканцы будут путешествовать по всей планете, будут встречаться с разными народами, будут зажигать в них огонь веры. О, мы не станем рассылать проповедников: торговцы должны просто заключать сделки и говорить с людьми. Но в разговоре они неизбежно коснутся того, что происходит у нас, это вызовет интерес, и северяне, тинераны, речной народ станут приглашать друзей послушать чужестранца.

— Да, я обо всем этом слышал, — сказал Айвар, — но мне многое остается непонятным. Ведь вы же не ожидаете массового обращения в орканскую веру? Уверяю вас, это невозможно. Сложившиеся на Энее культуры слишком привержены собственным верованиям — мировым религиям, язычеству, космогнозису, культу предков.

— Конечно, — мягко ответил Джаан. — Но разве ты не понимаешь, Наследник, что тут главное — убежденность? Орканцы своими наставлениями и личным примером заставят всех энейцев удвоить рвение. И ведь ничто в моих словах не противоречит основным догматам их веры — какова бы она ни была. Скорее уж возвращение Старейших — это исполнение всех надежд, хотя они у каждого свои.

— Я знаю, я знаю. Прости меня, но я скептик от природы. Впрочем, это ничего не значит. Думаю, что такой план не принесет вреда, а может быть, как ты говоришь, и послужит поддержанию духа энейцев. Но какая роль отводится мне? Что должен делать я все это время?

— В не очень отдаленном будущем, — вступил в разговор Иаков, — ты поднимешь знамя борьбы за независимость. Сначала, правда, нужно все подготовить: не годится рисковать тем, что тебя могут сразу же схватить враги. Скорее всего, тебе предстоит провести годы вдали от Энея: то ли возглавляя партизан на Дидоне, то ли посещая другие планеты в поисках поддержки.

Айвар собрался с духом и спросил:

— Например, Ифри?

— Н-ну… да, — Иаков колебался долю секунды. — Да, мы могли бы получить помощь Сферы, но только не для маленькой кучки бунтовщиков, а позже, когда наша победа станет более вероятной. — Иаков наклонился вперед. — Для начала, если говорить откровенно, тебе следует играть роль овода: ты должен будешь отвлечь внимание Империи от путешествий орканцев по планете. Тебе не следует рассчитывать на большее, по крайней мере в течение ближайших лет.

— Не знаю… — сказал Айвар со всем упрямством, которое смог заставить себя проявить. — Мы могли бы получить тайную помощь от Ифри и раньше, возможно, совсем скоро. Некоторые намеки, которые вырвались у Эранната… — Айвар выпрямился на своем сиденье. — Почему бы не поговорить с ним прямо сейчас?

Джаан отвел глаза. Айвару ответил Иаков:

— Боюсь, что это невозможно в настоящий момент, Наследник.

— Почему? Где он?

Иаков придал лицу выражение суровости.

— Ты же сам беспокоился о том, что враги могут нас подслушать. Чего ты не знаешь, о том ты не можешь проговориться. Я настаиваю, чтобы ты не проявлял любопытства в этом вопросе.

Айвар почувствовал ледяной озноб, как будто ветер, завывавший снаружи, ворвался внутрь флиттера. Надо убедительно разыграть покладистость и спокойствие…

— Ладно.

— Пожалуй, пора возвращаться, — сказал Иаков. — Скоро стемнеет.

Он потянулся к панели управления и развернул флиттер. Сумерки уже заполняли кабину: буря приближалась. Айвар был рад тому, что темнота скрывает его лицо. Но сердце его колотилось так громко, что едва ли шум ветра мог заглушить его стук… Он медленно произнес:

— Ты знаешь, Джаан, есть одна вещь, о которой я никогда ничего не слышал. Как выглядят Старейшие?

— Какое это имеет значение? — был ответ. — Они скорее разум, чем тело. Да и их Единство включает представителей разных видов. Вспомни о дидонцах. В конце концов все расы объединятся воедино.

— Угу. Но все равно, мне любопытно. Как выглядело то тело, интеллект которого записан машиной?

— Э-э… ну…

— Давай. Может быть, орканцы в своем неприятии изображений человека и не спрашивали тебя об этом. Но другие энейцы не такие, уверяю тебя, приятель. Они спросят. Так почему бы не рассказать мне?

— Э-э… хм-м… — Наконец Джаан сдался. Он казался несколько растерянным, как если бы сознание, соседствующее с его собственной личностью, было ослаблено расстоянием от источника, скрытого глубоко под горой. — Хорошо… Он мужского пола, всего полов у них два, они теплокровные, но не млекопитающие. Их вид происходит от орнитоидов… они во многом похожи на человека, но гораздо изысканнее и красивее… Лицо тонкое, голос похож на музыку… Нет, — оборвал себя Джаан. — Я больше ничего не скажу. Это не имеет значения.

«Ты сказал достаточно», — подумал Айвар.

Они мало говорили друг с другом на обратном пути. Когда флиттер начал спускаться к Арене — черной громаде, испещренной немногими огнями, Наследник заговорил:

— Пожалуйста, мне нужно побыть одному и подумать. Я привык принимать важные решения в одиночестве и на просторе. Нельзя ли мне взять этот флиттер? Я долечу до тихого места, сяду, посмотрю на луны и звезды… Я вернусь к рассвету и сообщу вам о своем решении. Хорошо?

Он заранее составил и отрепетировал в уме эту свою речь. Иаков не возражал, Джаан с симпатией похлопал Айвара по плечу.

— Конечно, — сказал пророк. — Да пребудут с тобой мужество и мудрость, мой друг.

Высадив остальных, Айвар быстро поднял машину и заложил резкий вираж в своем нетерпении убраться подальше. Его преследовал страх погони.

«Они не непогрешимы, — подумал он сурово. — Я захватил их врасплох. Джаану следовало бы заранее придумать описание Каруита — какое угодно, только не соответствующее действительности. То, что он сказал, совпадает с описанием мерсейского агента, которое Таня сообщила мне со слов Десаи».

После заката леденящий ветер наполнил воздух вокруг подножия горы тончайшей пылью. Звезды скрылись за этой пеленой, полумесяц Лавинии был виден, но практически не давал света. Огоньки в деревнях и фермах на холмах тоже не были видны — видимость ограничивалась несколькими метрами.

Совершая посадку вслепую, только по показаниям приборов, Айвар подумал, что в этом ему, пожалуй, повезло. Его никто не увидит, так что можно приземлиться прямо у входа; в противном случае пришлось бы оставить флиттер за горным кряжем или в зарослях кустарника и пробираться несколько километров пешком. Впрочем, выбора у него не оставалось: пройти сколько-нибудь заметное расстояние во время песчаной бури без специальных приборов (а их у Айвара не было), не сбившись с дороги, было почти невозможно. Но, приземлившись так близко от города и Арены, Айвар рисковал другим: радар сторожевого поста мог засечь его флиттер, а патруль — задержать его.

В конце концов, худшее, что его ожидает, — это безропотное возвращение под конвоем в собственные покои. Айвар с радостью обнаружил, что больше не чувствует страха, как не ощущает и голода и жажды, оставшись без ужина: захлестнувшее его возбуждение вытеснило все остальное. Юноша натянул защитную одежду — обязательную принадлежность любой вылазки в пустыню, — открыл дверцу и спрыгнул на землю.

Вой урагана оглушил его. Айвар почувствовал леденящий холод и металлический запах пустыни. Летящий со страшной скоростью песок жалил лицо. Айвар поправил ночную маску и на ощупь двинулся вперед.

Некоторое время юноша беспокоился, не сбился ли он с дороги, несмотря на все свои предосторожности. Но тут он ушиб ногу о груду камней, сложенную у входа в недавно откопанный туннель. Отверстие чернело прямо перед ним — тот самый вход, через который его водил Джаан.

Айвар, пока не углубился на несколько шагов в коридор, не включал фонарика, который захватил с собой из флиттера. Крепко сжимая его в одной руке, другой он нащупал щеколду.

Сделанная рабочими дверь была всего лишь защитой от непогоды; замок был не нужен — благоговение местных жителей перед древностями служило последним достаточной защитой. Закрыв за собой дверь, Айвар внезапно окунулся в стылую тишину и тьму, нарушаемую лишь слабым лучом его фонарика. Собственное дыхание в этом безмолвии казалось ему чересчур громким. Юноша нащупал на поясе тяжелый нож, захваченный из Виндхоума, и это придало ему уверенности. Нож, однако, был его единственным оружием: возьми он в поездку с Иаковом и Джааном что-нибудь еще, это немедленно вызвало бы подозрения.

Что я найду?

Может быть, и ничего. Я, конечно, получше рассмотрю машину Каруита, но у меня нет никаких инструментов, чтобы вскрыть ее и попытаться разобраться. Что же касается возможности найти еще что-нибудь… Эти коридоры бесконечны, они расходятся в дюжине направлений…

Тем не менее эти туннели — куда никто не ходит, пока продолжаются раскопки, — самое подходящее место, чтобы спрятать то, что нужно спрятать, — размышлял Айвар. — К тому же, — его взгляд задержался на отпечатках в миллионолетней пыли (совсем как на Луне, после того как там впервые появился человек), — я могу обнаружить следы, и они покажут мне, куда шел тот, кто побывал здесь до меня.

Айвар двинулся вперед. Его шаги гулко отдаваясь под вековыми сводами.

Почему я делаю все это? Потому что тут могут быть замешаны мерсейцы? Разве это так уж плохо? Вот Таня, например, очень обрадована такой возможностью. Она считает, что Ройдхунат может и в самом деле прийти нам на помощь, и надеется, что мне как-то удастся наладить контакт с этим агентом.

Но ведь нам может помочь и Ифри. В таком случае почему вожди орканцев не позволяют мне видеться с Эраннатом? Их отговорки неубедительны.

А если Древние используют в своих целях мерсейцев, что вполне можно себе представить, зачем они обманывают Джаана? Разве ему не следовало бы знать правду?

А может, он все знает? Ведь такой информацией не стоит делиться. Терранская Империя может отмахнуться от учения Джаана, как от еще одного местного культа, который не стоит того, чтобы с ним бороться, но только не в случае, если она заподозрит участие мерсейцев. Так что вполне возможно, что Джаан говорит не все. Только в это как-то трудно поверить. Он слишком искренен, слишком увлечен, слишком — да, слишком растерян, чтобы вести двойную игру.

Я обязательно должен докопаться до правды, иначе грош мне цена как предводителю.

Айвар продолжал углубляться во тьму.

Глава 20

Спустившись почти на километр, Айвар остановился у входа в комнату, где Джаан пережил свое озарение. Но он лишь беглым взглядом окинул высящееся перед ним загадочное металлическое сооружение и снова сосредоточился на следах на полу.

Здесь в последние месяцы было достаточно посетителей, и многочисленные отпечатки в пыли накладывались друг на друга. Айвар двинулся дальше по коридору. Луч фонарика в последний раз блеснул на машине Каруита, потом она снова утонула во тьме. Колеблющийся крут света вырывал из мрака очень маленькую площадь. Теперь, когда Айвар продвигался медленно и осторожно, тишина казалась почти всеобъемлющей. Слышался только стук его сердца: пусто-пусто, пусто-пусто, пусто-пусто…

Через несколько метров путаница следов закончилась. Айвар не удивился бы, если бы обнаружил отпечатки ног: и Джаан, и те Компаньоны, которых он приводил сюда, наверняка ходили вокруг. Что его насторожило, так это неожиданная чистота. Пол был тщательно выметен.

Айвар остановился и несколько минут размышлял. Когда он двинулся дальше, его правая рука сжимала нож.

Вскоре коридор разделился на три. Было естественно предположить, что дальше никто не ходил: исследование лабиринта внутри горы — дело для хорошо оснащенной научной экспедиции; и можно не сомневаться, что никаких ученых еще долго сюда не пустят. Айвар заметил, что метла — или что бы это ни было — прошлась по началу всех трех ответвлений.

«Вполне разумно, — мелькнула мысль. — Посетители вряд ли заметят, что тут мели, если только не дойдут до резкой границы, где разница между слоем пыли и выметенным полом очевидна. Или если они не будут предполагать, вроде меня… предполагать, что потребовалось уничтожить слишком необычные следы».

Айвар обошел все три ответвления и обнаружил, что в двух из них рукотворная чистота быстро кончается. Дальше тянулся нетронутый слой пыли. Третий коридор был выметен на значительно большем расстоянии, но, с тех пор как там появились последние отпечатки, уборка не производилась. Две цепочки следов принадлежали людям, третья — ифрианцу; только человеческие следы вели обратно. На эти отпечатки накладывались еще одни, которые, таким образом, были позднейшими.

Это были следы птичьих лап.

Айвар снова остановился. Его пробрал озноб.

«Может, мне следует повернуться и бежать отсюда? Только куда бежать? И Эраннат…» — Последняя мысль оказалась решающей. Какие еще друзья остаются у свободолюбивых энейцев? Если, конечно, ифрианец жив…

Айвар двинулся дальше. Он миновал две открытые в коридор двери, посветил в них фонариком, но разглядел лишь пустые помещения странной формы.

Затем пол круто пошел вниз, и, обогнув угол, Айвар увидел струящийся сквозь арку тусклый желтый свет.

Юноша не дал себе времени испугаться, выключил фонарик и подкрался к арке. Готовый кинуться на врага, он заглянул в помещение.

Еще одна комната, на этот раз восьмиугольная, с высоким куполообразным потолком, метров семи в длину. Тяжелые холодные неподвижные тени лежали по стенам. Их отбрасывал массивный стальной стол, к которому были прикреплены лампа, переносное санитарное устройство и метровая цепь. На крышке стола оказались кувшин с водой и стакан, на полу — матрац, единственная отрада для глаз в радужной безжизненности помещения.

— Эраннат! — вскрикнул Айвар.

Ифрианец, сгорбившись, сидел на матраце. Его перья утратили блеск и были взъерошены, голова походила на череп. Цепь была прикреплена к кольцу, охватывающему его левое запястье.

Айвар вошел в комнату. Ифрианец стряхнул с себя дремоту и узнал его. Гребень встал торчком, золотые глаза загорелись.

— Хиайя, — выдохнул он.

Айвар опустился на колени и обнял друга.

— Что они сделали с тобой! — выкрикнул он. — Почему? Боже, что за подонки…

Эраннат встряхнулся. В его хриплом голосе зазвучала сила.

— Сейчас не время для сантиментов. Зачем ты пришел сюда? За тобой следили?

— У… у меня возникли подозрения. — Айвар опустился на пол и обхватил колени руками, борясь с потрясением. Весь вид узника говорил о том, что времени терять нельзя: все его перья трепетали. Кому лучше знать, что за опасности грозят им в этом склепе? Никогда еще ум Айвара не работал так быстро.

— Нет, — продолжал он, — не думаю, что и они в свою очередь подозревают меня. Я нашел предлог, чтобы вылететь на флиттере одному, вернулся и приземлился под прикрытием песчаной бури. Поблизости никого не было, когда я входил в туннель. Меня навело на размышления письмо, которое я сегодня получил от своей девушки. Она узнала, что на Энее находится мерсейский секретный агент, обладающий большой телепатической силой. Его описание соответствует тому, что Джаан рассказывает о Каруите. Я сразу подумал, что Джаана жестоко разыграли. Если бы он был менее деликатен и прочел письмо… Ну а я письма никому не показал и постарался держаться подальше от Арены, пока не пришло время заняться здесь поисками.

— Ты поступил правильно. — Эраннат погладил когтями голову Айвара, и тот понял, что это такая же честь, как посвящение в рыцари. — Будь осторожен. Айхарайх где-то поблизости. Будем надеяться, что он сейчас спит и не проснется, пока ты отсюда не уйдешь.

— Пока мы не уйдем.

Эраннат хмыкнул. Его цепь зазвенела. Он даже не дал себе труда спросить, как Айвар думает ее перерезать.

— Я схожу за инструментами, — сказал Айвар.

— Нет. Слишком опасно. Ты должен выбраться отсюда и передать известия. Если это тебе удастся, я, возможно, не пострадаю. Айхарайх не мстителен. Я верю ему, когда он говорит, что ему неприятно меня пытать.

«Пытать? Но на нем не видно ран… Ох, конечно. Держать вольное небесное создание прикованным, заживо погребенным, день и ночь во мраке, без солнца, звезд, ветра… было бы менее жестоко поджаривать его на медленном огне!» — Айвар задохнулся от гнева.

Эраннат уловил это и предостерег его:

— Возмущение — сейчас тоже непозволительная роскошь. Слушай. Айхарайх говорил со мной довольно откровенно. Думаю, он чувствует себя одиноким, он ведь тоже заперт здесь, и ему нечем себя занять, кроме как изредка дергать за веревочки свою марионетку-пророка. Или, может, он рассчитывает, что своими разговорами вызовет у меня ассоциации и таким образом узнает больше из того, что мне известно? Поэтому-то мне и сохраняют жизнь. Он хочет выдоить из меня информацию.

— Что он собой представляет? — прошептал Айвар.

— Он уроженец планеты, которую он называет Херейон, где-то в Мерсейском Ройдхунате. Их цивилизация старая, очень старая, в прошлом могущественная и обширная. Да, он говорит, что они и есть Строители, Старейшие. Он не захотел сказать мне, что заставило их покинуть другие планеты. Айхарайх признался, что теперь их мало, и та сила, которой они еще располагают, кроется у них в мозгу.

— Но ведь они… э-э… не супердидонцы, не объединяющий Галактику интеллект… как верит Джаан?

— Нет. И между ними нет никакого философского конфликта по поводу окончательной судьбы мироздания. Эти россказни просто нужны Айхарайху для его целей. — Эраннат наклонился вперед, его голова отчетливо вырисовывалась на фоне теней. — Слушай. У нас в лучшем случае есть всего несколько минут. Не перебивай меня, если тебе все будет понятно. Слушай и запоминай.

Хриплые слова обрушились на Айвара, как осенняя буря.

— На Херейоне сохраняются остатки технологии, о которых сородичи Айхарайха не сообщают своим господам мерсейцам, — если только мерсейцы действительно их господа, а не орудия для достижения собственных целей херейонитов. Тут мне не все ясно, но не будем терять время на гадания. Как и следует ожидать, эта технология имеет отношение к возможностям разума. Херейониты обладают исключительными телепатическими способностями — гораздо большими, чем наша наука считает возможным.

Существует некое всеобъемлющее свойство разума, более глубокое, чем словесное содержание сознания. На близком расстоянии Айхарайх, как он утверждает, может читать мысли любого живого существа — представителя любого вида, говорящего на любом языке. Как мне кажется, он делает это, почти мгновенно анализируя мозговые волны, определяя универсальные составляющие логики и волевых проявлений. Основываясь на этом, он реконструирует целостную структуру сознания — как если бы его нервная система была не просто чувствительна к излучению другого мозга, а представляла собой органический семантический компьютер, фантастически более мощный, чем все, что удалось создать технической цивилизации.

Впрочем, это неважно. Природные особенности, естественно, привели к тому, что херейониты сосредоточили усилия своей науки на психологии и неврологии. Эта наука, как и вся их цивилизация, уже многие миллионы лет является окаменевшей, утрачивающей знания, умирающей… Возможно, только Айхарайх еще что-то пытается делать, пытается воспрепятствовать исчезновению своего народа. Не знаю. Но я точно знаю, что он служит Ройдхунату как секретный агент. В числе прочего в его обязанности входит вредить Терранской Империи всюду, где это только возможно.

Во времена Снелунда он заинтересовался сектором альфы Креста. Проникнуть сюда было нетрудно, поскольку пороки управления привели к расхлябанности и безалаберности. Конфликт из-за Джиханната достиг максимума, и Мерсейя нуждалась в том, чтобы трудности на этой границе отвлекли Терру.

Айхарайх тогда тайно побывал на Энее. Он обнаружил здесь больше, чем просто готовность к восстанию: он увидел в энейцах потенциал, который может привести к распаду Империи. Дело в том, что народы планеты, при всех их различиях, одинаково глубоко религиозны. Если дать им единую веру, цель проповедовать ее, они станут фанатиками.

— Нет! — не удержался от протеста Айвар.

— Так думает Айхарайх. Он провел в твоем мире много времени и отдал ему много сил, как бы драгоценен ни был его дар для мерсейцев где-нибудь еще.

— Но… всего одна планета с несколькими миллионами жителей против…

— Культ распространился бы. Айхарайх говорил о воинственных молодых религиях в прошлом Терры — кажется, одна из них называлась ислам, — религиях, благодаря которым безвестные племена достигали мирового господства, потрясали основы могучих государств на протяжении жизни всего одного поколения.

Я должен поторопиться. Айхарайх счел, что здесь самое подходящее место, чтобы заронить искру религиозной одержимости — здесь, где в глубине каждого сознания — вера в Старейших. В Джаане-мечтателе, обстоятельства жизни которого оказались столь типичными для терранского мессии, он нашел необходимый горючий материал.

Сам Айхарайх не способен передать мысль мозгу, не обладающему врожденной способностью к восприятию. Но у него есть машина, с помощью которой он может это сделать. В этом нет ничего фантастического: терранские, ифрианские или мерсейские инженеры могли бы создать подобный аппарат, окажись в этом необходимость. Мы этим особенно не интересуемся, поскольку польза от такой машины была бы для нас незначительна: электронные средства связи больше подходят для нашего образа жизни.

Но что касается Айхарайха… Для эволюции на его планете характерны несколько видов телепатии. Ты помнишь «крадущихся в ночи», которых держат тинераны? Я поинтересовался у Айхарайха, и он признал, что их родина — Херейон. Несомненно, воздействие «крадущихся в ночи» на человека и подсказало Айхарайху его план.

Он заманил Джаана сюда, к своему логову в этих лабиринтах. Он его одурманил и… думал для него… каким-то только ему известным образом… используя свою машину, — до тех пор, пока не впечатал в его сознание ложную память и нужные для осуществления своего плана убеждения. Потом он отпустил свою жертву.

— Искусственно вызванная шизофрения. Раздвоение личности. Человека, который был нормален, заставили слышать «голоса», — Айвара передернуло.

Эраннат был менее чувствителен, или просто успел свыкнуться с этим фактом здесь, в тюрьме? Он продолжал:

— После этого Айхарайх отбыл, у него были и другие дела. То, что он затеял на Энее, могло дать результат, а могло и не дать. Если нет — Айхарайх не потерял бы ничего, кроме затраченного времени. Но когда через некоторое время он вернулся, то обнаружил, что его план увенчался полным успехом. Джаан обрел последователей по всем окрестностям моря Орка. Слухи о новом учении распространились по планете — у Джаана оказалось достаточно добровольных апостолов, всегда жадно подхватывающих все, что может пойти на пользу вере, и теперь особенно жаждущих слова надежды.

Конечно, события нужно было направлять искусно и терпеливо, иначе движение могло закончиться ничем, привести всего лишь к появлению новой секты, а не к революции и крестовому походу. Айхарайх наблюдал и планировал, все чаще передавал Джаану через свою машину откровения Каруита…

Ифрианец резко оборвал себя и зашипел. Когти его свободной руки резанули воздух. Айвар мгновенно обернулся, вскочил и, пригнувшись, замер у стены.

Стоящая в арке фигура была очерчена слабым светом на фоне вечной тьмы. Айхарайх улыбался. Он был очень похож на человека, высокий и тонкий в своем сером одеянии; но его босые ноги были птичьими, на голове поднимался гребень из голубых перьев. Кожа херейонита имела теплый золотистый оттенок, глаза горели бронзой, тонкое лицо было изысканных очертаний. Одна из изящных рук сжимала бластер.

— Приветствую вас, — почти пропел Айхарайх.

— Так ты проснулся и учуял, — проскрежетал Эраннат.

— Нет, — ответил херейонит. — Мой разум всегда начеку. Потом, правда, я подождал, чем закончится ваш разговор.

— И что теперь? — спросил Айвар, чувствуя себя как в кошмаре, от которого никак не удается пробудиться.

— Ну, это зависит от тебя, Наследник, — с прежней мягкостью произнес Айхарайх. — Позволь мне со всей искренностью приветствовать тебя здесь.

— Но ты же… работаешь на Мерсейю…

Прицел бластера оставался точен, но слова Айхарайха не утратили доброжелательности:

— Это правда. Разве ты против? Твое желание — свобода для Энея. Желание Ройдхуната — чтобы Эней получил свободу. Я выполняю это желание.

— Предательством, убийствами, пытками, лишением человека разума…

— Жизнь всегда полна прискорбных необходимостей. Не так уж гордись собой, Наследник. Разве ты не готов развязать революцию, которая унесет миллионы жизней, еще миллионы лишит крова и пропитания, сделает гонимыми и несчастными? Я всего лишь помогаю тебе. Что в этом ужасного? Разве то, чего Джаан лишился, не возмещено ему в тысячекратном размере?

— Как насчет Эранната?

— Не теряй время на споры с ним, — хрипло прокаркал ифрианец. — Подумай о том, для чего Мерсейе нужны потрясения и распад Терранской Империи. Совсем не ради свободы Энея. Нет, просто так ей легче будет сожрать нас одного за другим.

— Таких слов и следовало ожидать от Эранната, — произнес Айхарайх с легким оттенком насмешки. — В конце концов, он же служит Империи.

— Что? — Айвар дернулся, как будто его ударили. — Он? Неправда!

— Кто еще мог выдать тебя, там, на реке, как только стало точно известно, кем ты являешься?

— Но он же бежал вместе со мной…

— Так уж случилось, что он не мог воспрепятствовать твоему бегству. Поэтому его долг был сопровождать тебя, надеясь, что позже удастся послать еще одно донесение, а тем временем — что ж, тем временем собирать сведения о движении сопротивления. Та же причина побудила его помочь тебе скрыться из табора: тогда он не имел еще полной уверенности в том, кто ты такой. Мне была известна его цель — ведь я не все время скрывался в подполье, я много путешествовал по этой планете. Поэтому я дал соответствующие приказания Джаану, а он передал их Иакову. — Айхарайх вздохнул. — Все это так неприятно. Но мой долг — получить от Эранната всю информацию, какую только возможно.

— Эраннат, — взмолился Айвар, — это же все неправда?

Ифрианец высокомерно поднял голову и ответил:

— Правду ты должен найти в себе, Айвар Фредериксен. Каковы твои намерения — стать еще одной марионеткой Айхарайха или бороться за свой народ?

— Разве есть выбор? — пробормотал херейонит. — Я не желаю тебе зла, Наследник. Но на войне как на войне: отдельная жизнь ничего не значит. Ты присоединишься к нам, полностью и по доброй воле, или умрешь.

«Как я могу решать, чего я хочу? — с отвращением и болью смотрел Айвар в сияющие глаза Айхарайха, глаза, за которыми скрывается этот невероятный интеллект — наблюдающий, ищущий, проникающий в самые сокровенные мысли. — Он ведь будет знать о моих намерениях раньше, чем я сам пойму, чего хочу. — Нож выпал из руки Айвара. — Да и почему бы не подчиниться? Вполне возможно, что так лучше — для Энея, что бы ни говорил Эраннат. А иначе…»

Напряженная тишина как бы взорвалась. Ифрианец схватил упавший на пол нож. Балансируя одним крылом, он взмахнул другим, отодвинув Айвара к стене и закрыв от дула бластера.

Айхарайх, по-видимому сосредоточившись на Айваре, не следил за мыслями ифрианского охотника. Захваченный врасплох, он выстрелил. Луч сверкнул и обрушился на Эранната. Полуослепленный Айвар почувствовал запах озона и горящей плоти. Он попятился, спасаясь от огненной смерти.

Эраннат кинулся вперед. Позади осталась его прикованная рука — ножом Айвара ифрианец перерубил свое запястье.

Второй выстрел из бластера рассек его тело, но он успел здоровым крылом нанести удар. Отброшенный к стене, Айхарайх оказался на секунду оглушен. Бластер выпал из его руки.

Айвар рванулся вперед и схватил оружие. Эраннат слабо пошевелился. Кровь заливала опаленные перья, одного глаза не было. Дыхание со свистом вырывалось из груди ифрианца.

Айвар упал на колени и обнял друга. Единственный оставшийся глаз Эранната раскрылся и взглянул на юношу.

— Так Бог-Охотник… выследил меня. Я бы хотел умереть, чувствуя ветер. — Эраннат закашлялся. — Эйан хаа харр… Хлирр талиа… — Глаз закрылся.

Движение около арки привлекло внимание Айвара. Он быстро поднял бластер. Айхарайх пришел в себя и пятился к выходу.

Какую-то секунду Айвар был готов выкрикнуть: «Подожди, мы же союзники», и это задержало его руку на то мгновение, которое требовалось Айхарайху, чтобы исчезнуть. Тут Айвар понял, что херейонит прочел его решение раньше, чем он сам осознал его: никакой союз между ними невозможен.

«Я должен выбраться отсюда, иначе Эраннат… все остальные… погибли зря». — Айвар вскочил на ноги и бросился бежать, оставляя за собой кровавый след.

Со смутным удивлением он обнаружил, что в какой-то момент подобрал свой фонарик. Его луч пронзал мрак, в котором растворился херейонит.

Еще не время скорбеть. И не время бояться. Сейчас нет времени ни для чего, кроме как бежать и на бегу думать. В эту ли сторону кинулся Айхарайх? Его следы ведут в обоих направлениях. Нет, наверняка не сюда. Он же понимает, что я устремлюсь к выходу на поверхность и что я, чьи предки пришли из мира с большим тяготением, выносливее его. Так что он, конечно, побежал к своему логову в глубине лабиринта. Есть ли у него там оборудование связи? Может быть, и нет. А даже если и есть, осмелится ли он вызвать подмогу? Это выдало бы его с головой. Нет, он будет красться за мной по пятам, чтобы через свою адскую машину внушить Джаану очередное «озарение»…

Перед Айваром была комната, в которой состоялось «воскрешение» Каруита, Юноша остановился и в течение минуты расстреливал из бластера находящееся внутри сооружение. Он не мог судить, вывел ли он машину из строя, но надеялся, что это ему удалось.

Теперь на поверхность. Мимо двери. Вниз по склону, сквозь жалящий песчаный вихрь, преодолевая ветер, о котором Эраннат мечтал перед смертью. К флиттеру. В кабину.

Буря выла и раскачивала хрупкую машину.

Айвар вырвался из объятий урагана вверх, в великолепный простор. Клубящиеся сухие облака пыли остались внизу, они переливались серебром и скользящими тенями в лучах Лавинии и торопливой Креусы. Сияли бесчисленные звезды. Впереди по курсу вздымались скалы Илиона, по ним вниз рушился Линн.

«Это наш мир. Не чужестранцу определять его судьбу…» — подумал Айвар.

Мелькнувшие на экране радара теки заставили его оглянуться. В пределах видимости появились два летательных аппарата. Так Айхарайх все-таки организовал погоню? Айвар принял решение — или оно существовало уже давно, все эти мучительные часы? Зрело в нем всю его жизнь? Он включил рацию.

Имперские радисты постоянно прослушивают определенные частоты. Если он назовет себя и вызовет военный конвой, терране будут здесь через несколько минут.

«Таня, — подумал он, — я возвращаюсь домой».

Глава 21

На башне университета начали бить часы. Они вызванивали древнюю мелодию, как и все эти годы тревог, но почему-то сегодня она звучала умиротворенно и оптимистично.

Или Чандербан Десаи принимал желаемое за действительное? Он не был уверен и сомневался, что на его месте кто-нибудь мог бы знать это наверняка.

Да, конечно, сидевшие рядом, держась за руки, юноша и девушка смотрели на него с настороженностью, которая все еще могла говорить о враждебности. Любимая зверюшка Тани, сидя у нее на коленях, казалось, разделяла настроение хозяйки: мышь-летяга вытянулась столбиком и внимательно следила за посетителем. В окне, около которого сидели Таня и Айвар, на фоне глубокого синего неба вырисовывался один из университетских шпилей. Окно было открыто, и врывавшийся в него ветер, прохладный и сухой, нес ароматы растений из сада.

— Прошу простить меня за вторжение так скоро после вашей встречи, — сказал Десаи. Он пришел сюда минуты три назад. — Я ненадолго. Вам нужно время, чтобы снова привыкнуть друг к другу. Но я подумал, что некоторые объяснения с моей стороны помогут вам лучше понять происходящее.

— Не такая уж большая беда: десять минут в вашем обществе — после десяти дней в одиночке, — рявкнул Айвар.

— Я сожалею о вашем аресте, Наследник. Надеюсь, ваше заключение было все же достаточно комфортабельным. Мы просто должны были изолировать вас на какое-то время. Вы, несомненно, понимаете необходимость расследования того, насколько правдиво все рассказанное вами. Но мы также должны были принять меры к обеспечению вашей безопасности — после того как вы окажетесь на свободе. На все это потребовалось время. Без помощи профессора Тэйн времени понадобилось бы еще больше.

— Безопасности? — Айвар перевел вопросительный взгляд с Десаи на Татьяну.

Она погладила Злопастного Брандашмыга, как будто искала у него поддержки.

— Да, — произнесла она еле слышно.

— Террористы из самозваных освободителей, — сказал Десаи более небрежно, чем это соответствовало его истинному отношению. — Они убили нескольких энейцев, поддерживавших правительство. Ваш переход на нашу сторону, раскрытие вами заговора, который мог привести к отколу сектора альфы Креста от Империи, — вами, олицетворением их надежд, — мог бы толкнуть их на новое убийство.

Айвар несколько минут молчал. Звон курантов затих. Наследник не отпустил руки Тани, но пожатие его утратило силу. Наконец он спросил ее:

— И что же ты предприняла?

Девушка сильнее сжала его руку:

— Я их уговорила. Я никогда не называла имен… Впрочем, комиссар Десаи и его сотрудники меня о них и не спрашивали. Так или иначе, я поговорила с предводителями, и… Будет объявлена всеобщая амнистия.

— За действия, совершенные в прошлом, — напомнил имперский наместник. — Мы не можем допустить продолжения в том же роде. Я надеюсь, что вы поможете нам в этом. — Десаи помолчал. — Чтобы Эней когда-нибудь снова узнал закон, спокойствие, восстановление утраченного, вы, Наследник, должны возглавить совместные действия.

— Вы говорите так из-за того, чем я теперь стал, или из-за того, чем был? — резко спросил Айвар.

Десаи кивнул:

— Из-за того и другого. Если вы начнете говорить о примирении, к вам прислушаются больше, чем к кому бы то ни было. Особенно после того, как все случившееся с вами станет известно — или, по крайней мере, станет известна та часть, которую уместно сделать достоянием гласности.

— Но почему не все целиком?

— Флотская контрразведка, вероятно, пожелает сохранить некоторые детали в секрете, чтобы противник не был уверен в том, что нам известно, а что — нет. И кроме того, некоторые… м-м… высокопоставленные чиновники не так уж обрадуются, если все узнают, как их надули и водили за нос, пока едва не стало поздно принимать ответные меры.

— В том числе вы?

Десаи улыбнулся:

— Между нами говоря, я имел в виду губернатора Муратори. Я не настолько важная шишка, чтобы мои ошибки, став известными, произвели сенсацию. К тому же правительство на Ллинатавре в благодарность за раскрытие мерсейского заговора даст мне, скорее всего, возможность действовать по своему усмотрению. И я намерен проводить политику постоянных консультаций с представителями всех общественных групп на Энее и постепенной передачи им управленческих функций.

— Гм-м… Включая орканцев?

— Да. Главнокомандующий Иаков был потрясен, когда узнал правду, хотя он человек жесткий и не был эмоционально связан с поддельными откровениями Каруита. Он болеет за благополучие своего народа. Он согласен с тем, что помощь Империи жизненно важна для преодоления грядущих потрясений.

Айвар снова помолчал. Татьяна искоса наблюдала за ним. На ее ресницах блестели слезы: она испытывала ту же боль, что и он. Наконец Айвар спросил:

— Что будет с Джааном?

— С самим пророком? — откликнулся Десаи. — Ему известно только, что по каким-то причинам вы бежали — дезертировали, как он, несомненно, считает, — и что после этого снова появились имперские солдаты для более тщательного осмотра Маунт Хронос; он также знает, что это не вызвало возражений со стороны Компаньонов. Может быть, вы посоветуете мне, как бы сообщить ему горькую правду — до того, как информация станет всеобщим достоянием?

Айвар уныло поинтересовался:

— А что известно про Айхарайха?

— Он исчез вместе со своей машиной. Мы объявили розыск, конечно. — Десаи поморщился. — Но боюсь, что у нас ничего не получится. Так или иначе, этот скользкий негодяй удерет с планеты восвояси. Но по крайней мере ему не удалось уничтожить здесь то, ради чего мы боремся.

Айвар отпустил руку Татьяны, как будто теперь уже ни она и никто другой не мог согреть его. Из-под упавших на лоб белокурых волос его глаза блестели, как голубые ледышки.

— А вы считаете, что он мог это сделать?

— Благодаря тому учению, которое он пытался сконструировать, думаю, да, мог, — ответил Десаи тихо. — Хотя мы и не можем быть в этом уверены. Весьма вероятно, что Айхарайх знает нас лучше, чем мы сами. Ведь это случалось… случалось снова и снова на протяжении всей мучительной истории человечества: священная война, которую невозможно остановить и которая сметает царства и империи, как бы малочисленны и бедны ни были ее первые воители.

Их число быстро растет, целые народы поднимают знамя священной войны. Человеку на самом деле никогда не был нужен разумный и добрый бог: требовалась лишь фанатичная вера, учение, которое обещает своим последователям все, но в первую очередь всего требует от них.

Как мошки на огонь…

На протяжение своего правления здесь я все больше убеждаюсь: как ни различны народы Энея, всем им свойственна глубокая религиозность, традиция веры во всемогущих предшественников и отказ допустить мысль о том, что это предшественники могли оказаться так же трагически ограниченны, так же в конце концов обречены, как и мы.

Эней оказался во главе борьбы за определенные политические цели. Когда он потерпел поражение, вся энергия жителей планеты оказалась направлена в область трансцендентного. И тут Айхарайх изобрел для них доктрину, которую равно легко принять и глубоко верующему человеку, и скептику-ученому.

Не думаю, что шквал религиозной войны удалось бы остановить. Она привела бы к разделению человечества и его союзников на два лагеря. Нет, больше чем на два: в учении содержатся противоречия, скорее всего допущенные намеренно. Например, является ли Бог создателем или создаваемым?.. Да, ереси, преследования, восстания, рушащиеся государства, хаос, ненависть к бывшим единоверцам, гораздо более страшная, чем к чужакам…

Десаи глубоко вздохнул, прежде чем закончил:

— К мерсейцам, например. Это именно то, что нужно Мерсейе: сначала натравить нас друг на друга, потом разбить поодиночке и подчинить себе.

Айвар стиснул кулаки.

— Это правда? — требовательно спросил он.

— Правда. О, я знаю, как часто угроза со стороны Мерсейи использовалась для своих целей политиками, промышленниками, военными, бюрократами Империи. Это, однако, не означает, будто такой угрозы не существует. Мне хорошо известно, что пропаганда всячески чернит мерсейцев, хотя они, по их собственным стандартам, да часто и по нашим тоже, вполне достойный народ. С другой стороны, их вожди готовы ради захвата власти рискнуть судьбами цивилизации. Наследник, если вы хотите стать настоящим предводителем своего народа, вы должны начать с отказа от утешительных иллюзий. Не принимайте моих слов на веру тоже. Учитесь. Исследуйте. Узнавайте сами. Думайте сами. Но всегда следуйте за истиной, куда бы она ни вела.

— Как относительно того ифрианца? — пробормотала Татьяна.

— Нет, относительно Сферы Ифри в целом, — ответил ей Десаи. — Да, Эраннат был моим агентом. Но он одновременно был агентом секретной службы Ифри. Они прислали его сюда по договоренности с нами: благодаря его отличиям от людей, тому, что он привлекал внимание, был чужаком, он мог узнать то, чего никогда не узнал бы человек.

Как вы думаете, почему Сфера Ифри пошла на это? Разве между нами не было войны, разве мы не захватили некоторые их территории?

Но дело в том, что это все в прошлом. Жители захваченных территорий давно ассимилировались. Требование воссоединения по этническому признаку — идиотизм. Терра не пыталась подчинить себе Ифри или его колонии при заключении мирного договора. Каковы бы ни были недостатки Империи — а их, видит Бог, множество, — правители Терры понимают, до каких пределов можно безопасно доходить.

А вот мерсейцы — нет.

Разумеется, Эраннат ничего не знал об Айхарайхе, когда прибыл сюда. Но он прекрасно понимал, что Эней — ключ ко всему сектору альфы Креста, а потому ожидал активности здесь тайных агентов Мерсейи. Поскольку Терра и Ифри имеют главный общий интерес — мир, стабильность, обуздание ненасытного агрессора — и поскольку ваш мир хорошо подходил ему, Эраннат предложил свои услуги.

Десаи прокашлялся.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я не собирался произносить такую длинную речь. Я удивляюсь себе. Я ведь не оратор, я всего лишь образованный бюрократ. Но я коснулся проблемы, от решения которой зависят миллиарды жизней.

— Вы нашли его тело? — без всякого выражения спросил Айвар.

— Да, — ответил Десаи. — Его участие в этом деле — одна из тех вещей, которые нельзя сделать достоянием гласности: это слишком много открыло бы нашим врагам, да и для друзей выглядело бы провокационно. Более того, нам придется скрыть и истинную роль Мерсейи — ради сохранения существующего непрочного мира.

Но как бы то ни было, тело Эранната отправлено домой на крейсере Империи — с почетным караулом.

— Это хорошо, — сказал Айвар после паузы.

— Вы что-нибудь решили насчет этого несчастного Джаана? — спросила Татьяна.

— Мы предложим ему психиатрическую помощь — чтобы избавить его от псевдоличности, — пообещал Десаи. — Как мне сказали, такое возможно.

— А если он откажется?

— Тогда, причиной каких бы неприятностей он ни сделался, — движение его последователей не угомонится быстро, если только он сам не разоблачит обман, — мы оставим его в покое. Вы можете этому не поверить, но мне не нравится манипулировать людьми.

Взгляд Десаи обратился на Айвара:

— Как, например, вами, Наследник. Я не собираюсь вас ни к чему принуждать. Никто не будет оказывать на вас давления. Более того, должен вас предупредить, что работа по восстановлению положения Энея в Империи будет тяжелой и неблагодарной. Она лишит вас многих друзей, займет годы, причинит боль — ведь вам придется принимать трудные решения или идти на бесславные компромиссы. Я могу лишь надеяться, что вы все же присоединитесь к нам.

Он встал.

— Думаю, мы обсудили существующую ситуацию достаточно полно. Вы двое заслужили немного уединения. Пожалуйста, обдумайте все сказанное; вы можете обратиться ко мне в любой момент. Всего доброго, профессор Тэйн и Наследник Фредериксен. — Верховный комиссар Терранской Империи поклонился. — Благодарю вас.

Айвар и Татьяна тоже поднялись. Оба они были намного выше маленького индийца. После паузы они пожали ему руку.

— Может быть, мы и поможем вам, — сказал Айвар. — Эней переживет Империю.

Татьяна смягчила впечатление от слов своего жениха:

— Сэр, я подозреваю, что мы должны быть вам благодарны за очень многое, — гораздо большее, чем это будет признано официально, и в первую очередь признано вами.

Закрывая за собой дверь, Десаи услышал, как защебетала мышь-летяга.

Джаан в одиночестве вышел из дома на рассвете.

Улицы были еще заполнены тьмой, и он часто спотыкался. Но, дойдя до верфи, которую когда-то омывало море, Джаан погрузился в сияние небес.

Позади этой широкой переливающейся всеми цветами поверхности город выглядел околдованным в лунном свете. Высоко вверху вздымалась Арена, могучий темный массив, очерченный холодными лучами. Под ногами Джаана склон горы, бело-серый и исчерченный тенями, обрывался к тусклому блеску вод моря Орка. На северо-востоке поднимался Илион, рассеченный сверканием Линна.

Джаан смотрел в небо. Звезды заполоняли тьму, которая сама казалась невидимым пламенем, их сплав образовывал водопад Млечного Пути. Самыми величественными светилами были альфа и бета Креста. Джаан знал и многие другие звезды — все они были его друзьями в дальних странствиях, и душа его обратилась к ним за ответом и утешением. Но звезды только мерцали, совершая свой вечный танец. Лавиния уже зашла, и Креуса спешила за ней следом. Низко над холмами висела Дидона. Утренняя Звезда.

За исключением дальнего рокота водопада, тишина была полной. Убийственный холод охватил Джаана. Струйка пара сопровождала каждый его выдох, каждый вдох резал легкие как ножом.

Возрадуйся истинному и вечному, — сказал Каруит.

Оставь меня, — взмолился Джаан. — Ты призрак. Ты порождение лжи.

Ты сам в это не веришь. Мы с тобой реальны.

Тогда почему твоя комната пуста, а я одинок в своем черепе?

Другие победили — даже не в битве, в стычке, если мы сохраним твердость: вечная борьба жизни за то, чтобы стать Богом, продолжается. Ты не одинок.

Что же нам делать?

Разоблачать их обман. Проповедовать правду.

Но ты же не существуешь! — вырвалось у Джаана. — Ты всего лишь поврежденная часть моего собственного мозга, шипящая исподтишка. Меня могут вылечить от тебя.

О да, — ответил Каруит с презрением. — Они могут стереть мои следы: они готовы озолотить тебя, если ты на это согласишься. Давай, стань ручным, снова займись ремеслом сапожника. Звезды от этого не погаснут.

Наше дело в этом поколении, на этой планете проиграно, — умоляюще прошептал Джаан. — Мы оба это знаем. Что же нам остается — быть несчастными, осмеиваемыми, осуждаемыми, разбить мечты немногих оставшихся верными?

Мы можем говорить правду и умереть за нее.

Правду! Но где доказательство того, что ты существуешь, Каруит?

Оно в той пустоте, которая останется после меня, если я покину тебя, Джаан.

«Да, это так, — подумал Джаан, — вечная пустота, в которой будет звучать вечное эхо: «Бессмысленно… Бессмысленно… Бессмысленно…» — до тех пор, пока вторая смерть не подарит мне тишину.»

Не гони меня, — молил Каруит, — и мы умрем всего единожды, и наша жизнь будет службой тем дальним солнцам!

Джаан стиснул свой посох.

Помогите же мне!

Никто не ответил ему, кроме Каруита.

На востоке, где восходил Вергилий, небо побелело. Наступил быстрый энейский рассвет. Все было залито светом. В воздухе раздался свист крыльев, разлился аромат зелени, каким-то чудом умудрявшейся расти в пустыне. Над Ареной взвились флаги и зазвучали трубы — что бы ни говорили теперь скептики, древний ритуал соблюдался.

Джаан понял:

«Жизнь имеет цену сама по себе. Может быть, во мне достаточно жизни, чтобы заполнить пустоту. Я должен искать помощи у людей.»

Никогда еще подъем к городу не был для него таким крутым.

Заклинаю тебя небесами,

Легким ветром, шуршащим в траве —

Отведи взгляд, что злыми цепями,

Приковал дух мой бедный к тебе.

Р. Киплинг

РЫЦАРЬ ПРИЗРАКОВ И ТЕНЕЙ

(роман)

Не пристало ли нам, братья, начать повесть о походе господаря Бодина Миятовича? Где сыскать нам слова печали и гнева, слова доблести и отмщения? Кто сравнится в том с Андреем Симичем, певцом героев?

Ибо Андрей, если песнь кому хотел пропеть, то словно стаю гончих псов спускал в горах, и лай их эхом гремел в долинах. Гремели речи его, как тундра под копытами громатцев, стонали, как ветер под крылами орлика, на добычу падающего, ревели, как диаво на охоте — и тихо и сладостно пели, и были смертоносны, подобно зову вильи, и были невинны, как пение гусляров по весне.

Люди и змаи внимали с трепетом песням Андрея, когда славил он старых героев, Йована Миятовича, что по бессветному пути привел Основателей к нашей Утренней Звезде, Томана Обилича, что убил яростного Владимира на вершине Ледника, Гейта, что спорил со штормами Черного океана, Стефана Миятовича, великого пращура господаря Бодина, что в Годы Ночи отбросил прочь разбойников, позарившихся на дома наши. О, как воспел бы Андрей Симич деяния Бодина!

Но смолк голос его. И чтобы не исчезла из памяти слава Бодина Миятовича, поведаем о ней простыми словами, как можем.

Странное полурелигиозное движение на Диомеде оказывается лишь ширмой, скрывающей истинный план Айхарайха, план, касающийса Денницы — планеты, издава стоящей на страже у границ Мерсейи, но населённой, кроме землян славянского происхождения, и ящероподобными выходцами с Мерсейи…

Глава 1

В этой истории на всех планетах холодно. Даже на Терре, хотя Флэндри прибыл домой теплым летним вечером. Здесь мерзла душа.

Холодок дал о себе знать на подлете к планете. Разговор между Флэндри и его сыном незаметно перешел к проблемам Империи. Обычно они избегали подобных тем: у них был отпуск.

Сама Терра никак не напоминала о неприятном. На экране в кабине управления висел прекрасный шар на фоне усыпанной звездами тьмы. Шар этот был почти полным: корабль приближался со стороны солнца и еще не вышел на посадочную траекторию. Прозрачный голубой свет планеты смешивался с белизной облаков. Рядом с такой чистотой Луна казалась каплей росы. Нанесенные людьми шрамы пока нельзя было разглядеть.

Обстановка кают-компании не уступала виду за окном: серые, с перламутровым отливом, стены, обитые темно-бордовым велвилом диваны, стол из настоящего тика, на столе — бутылка виски с подобающей закуской, теплый, безупречно очищенный воздух, приятная бодрая музыка, запах сирени. «Хулиган», личный корабль капитана сэра Доминика Флэндри, имел превосходное вооружение, был более быстроходен и маневрен, чем любое другое судно такого же класса, но его жилой отсек отражал жизненную философию владельца, который считал, что, если уж человеку суждено родиться в эпоху декаданса, нужно с этим фактом смириться и получать удовольствие.

Флэндри развалился на диване, глубоко затянулся, отхлебнул из стакана и с некоторой тревогой посмотрел на Доминика Хэзелтайна. Если граница и вправду вот-вот начнет разваливаться, а парню снова туда лететь…

— Ты уверен? — спросил он. — Что доказывает, будто полученные тобой сведения верны? Свидетельства других всегда ненадежны. Я хочу узнать об этом поподробней.

Его собеседник не отвел взгляда.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты почувствовал себя стариком, — последовал ответ, и Флэндри ясно понял, что сидящий перед ним капитан-лейтенант военной разведки, двадцати семи лет от роду, давно перестал быть мальчиком, точно так же, как перестал быть мальчиком и его отец. Хэзелтайн улыбнулся. Он не хотел показаться слишком резким.

— Ну хорошо. Давай поговорим. Быть может, с возрастом мне удастся приобрести твой опыт в трех главных в этой жизни вещах.

— Трех? — удивленно поднял брови отец.

— Драться, развлекаться и — ждать. Конечно, я не застал того времени, когда ты дрался. Думаю, ты преуспевал в этом занятии так же, как и во всех остальных. Однако последние три года, как я слышал, ты жил в Солнечной системе, на отдыхе. Если даже император не получил полной информации о Деннице — и вряд ли, кстати сказать, получит, — то уж его избалованному любимчику и вовсе надеяться не на что.

— Так уж и избалованному. У его величества крутой нрав. Поэтому, насколько позволяют приличия, я стараюсь держаться от двора подальше. Что до моего бессрочного отпуска, лишь император может вернуть меня на службу, если, конечно, я сам не соскучусь и не попрошу о назначении. Этот отпуск — единственная моя привилегия, если не считать огромного количества способностей, талантов и обаяния, данных мне от рождения. Теперь я как раз занимаюсь тем, что раздаю свои хромосомы направо и налево.

Флэндри специально взял легкий тон в расчете получить такой же ответ. С начала их многомесячной поездки отец и сын не говорили серьезно. Они шутили, и когда с риском для жизни бродили по Великим Рифам на Марсе, и когда играли в карты в шахтерских притонах на Венере, и когда исследовали кольца Сатурна, и когда ужинали на Япете с двумя очень искушенными и очень дорогостоящими леди. Неужели настала пора возвращаться к реальности?

Флэндри был сыну скорее другом, чем отцом. Разница в возрасте почти не чувствовалась. Оба были высоки ростом, ловки, у обоих были серые глаза и бархатные баритоны. Лицо Флэндри было, пожалуй, чересчур красивым из-за прямого носа, высоких скул и волевого подбородка — джентльменский набор, полученный в результате давней косметической операции, результаты которой Доминик-старший нс позаботился потом изменить обратно. Да еще у него были ухоженные усы. Гладкие каштановые волосы слегка поседели на висках. Хэзелтайн подозревал, что отец красится, — тот ухмылялся и не возражал. Оба предпочитали гражданскую одежду, но цветастая блуза Флэндри, его алый пояс, яркие голубые штаны и кожаные туфли с загнутыми носами резко контрастировали с неброским комбинезоном молодого человека.

Более крупные черты лица, нос с горбинкой, иссиня-черные волосы Хэзелтайна напоминали Флэндри Перси д’Ио в те дни, когда он расстался с ней на одной теперь уже уничтоженной планете, не зная, что Перси носит под сердцем его ребенка. Прошло шесть недель с тех пор, как юноша прибыл на Терру. Загар далеких светил нс успел сойти с его лица, еще не изгладились морщины, оставленные чужедальними непогодами. Но и без этих отметин простые вкусы молодого человека выдавали в нем выходца с окраин Империи. Подобно отцу, он с удовольствием пил и развлекался, любил витиевато выражаться…

{ — …нахожусь в несколько затруднительном положении. Именно сейчас мой адмирал подыскивает мне миленькую работенку с летальным исходом.

Флэндри предался воспоминаниям:

— Фенросс терпеть не мог моей физиономии. Все остальное ему тоже не нравилось. Пришлось быстренько выдумать одну военную хитрость…

— Ну и как, удалось? — спросил Хэзелтайн.

— Конечно, удалось. Иначе я бы здесь не сидел. В нашей профессии необходимое условие выживания состоит не в том, чтобы перехитрить противника, а в том, чтобы предвидеть все ходы начальства.

— Бьюсь об заклад, твое вдохновение тогда питалось какой-нибудь смазливой мордашкой. Перспектива иметь по подружке на каждой из миллионов планет способствует находчивости.

Флэндри вытаращил глаза на сына:

— Ну, теперь я не сомневаюсь, что ты мой отпрыск. Хотя такая возможность прошла мимо моего внимания. В те дни я никак не мог избавиться от одной довольно мрачной мысли, которая до сих пор частенько навещает меня — мысли о том, что, может быть, в мире не существует более умного существа, чем моя скромная персона.}

…но вопреки всему в нем всегда оставалось врожденное прямодушие.

Возможно, он унаследовал эту черту от матери: прямодушие и гордость. Перси не пыталась избавиться от ребенка. Она оставила своего высокопоставленного любовника, вернула себе настоящее имя, уехала с Терры на Сассанию и начала новую жизнь в качестве танцовщицы. Довольно удачно вышла замуж, но продолжала воспитывать Доминика до тех пор, пока тот не поступил на военную службу. И ни разу эта женщина не послала весточки Флэндри: ни когда тот почти в одиночку подавил восстание варваров на Шотле, за что был возведен в рыцарское достоинство, ни когда Флэндри опять-таки почти в одиночку спас любимую внучку императора, предотвратил мятеж в провинции и отправился на Терру за заслуженной наградой. Ее сын, который с ранних лет знал имя своего отца, тоже появился лишь теперь, когда достаточно продвинулся по службе и мог обойтись без протекции влиятельного родственника.

Итак, Доминик Хэзелтайн отказался принять шутливый тон отца и сказал на своем чуть картавом, нетерранском англике:

— Что ж, когда так развлекаешься, трудно уследить за ходом событий. Возможно, его величество решил тебя не беспокоить и некоторое время обойтись без твоей помощи. Неважно. Главное, я там был и имею информацию из первых рук.

Флэндри сунул недокуренную сигарету в пепельницу.

— Хороший удар, — ответил он. — Тебе удалось задеть мое самолюбие. Запомни, сынок: в течение трех или четырех лет с тех пор, как я попал в поле зрения императора, и до того момента, когда мы решили, что он слишком плотно уселся на троне, чтобы его могли с него скинуть, — так вот, в течение этих трех-четырех лет я был одной из нескольких правых рук его величества. Тогда мы работали как проклятые, решая одну проблему: убедить окраинные провинции в том, что им гораздо выгоднее признать Ханса своим императором, чем снова бунтовать. Поверь мне, если б появилась серьезная проблема, меня бы не оставили в стороне. Конечно, в последнее время я слишком злоупотребляю комфортом, который так люблю. Бьюсь об заклад, ты думаешь, что старик совсем опустился и потерял форму. Уверяю тебя, это не так. Я слежу за новостями и даже читаю секретные доклады.

Доминик-старший выпрямился, выпил залпом содержимое своего стакана и продолжил:

— Кроме того, ты утверждаешь, что наша последняя проблема — господарь Денницы. Но ведь ты работаешь в секторе Арктура, а Арктур находится почти на противоположной стороне того, что мы имеем удовольствие называть просторами Империи. Ты не привык ограничивать себя определенным родом операций, по-видимому, оттого, что владеешь открытым доступом к информации. Вот и скажи мне, разносторонний агент, какая связь между пространством вокруг Арктура и Денницей? Не только Денницей, но и всем сектором Тельца?

— Я помалкивал, чтобы не портить нам каникулы, — произнес Хэзелтайн. — Из рассказов матери я понял, что путешествовать с тобой будет весело. Оставалось только выкроить время для длительной поездки. Но ты открыл для меня целый мир, о существовании которого я и не подозревал. — Юноша покраснел. — Мир, который я могу определить только одним словом: «порок».

— Это порок и есть, — вставил Флэндри. — Вы, буколические мальчики, все никак не можете понять, что настоящий порок заключается вовсе не в том, чтобы, развалясь в постели, вкушать сладкий крем вперемешку с наркотиками. Это было бы скучно. Я бы тогда предпочел оставаться добродетельным. Но декаданс требует жертв. Однако продолжай.

— Скоро мы приземлимся, и я буду должен доложиться начальству. Не знаю, куда меня пошлют, а если б и знал, не смог бы сказать. Поэтому воспользуюсь оставшимся временем и буду откровенен. Я приехал сюда не только познакомиться с отцом, но и затем, чтобы… предупредить тебя. Очень скоро твои мозги могут понадобиться, а рассказать о грозящей опасности по официальным каналам невозможно.

«Это верно», — согласился Флэндри.

Он перевел взгляд на экран, где сверкали звезды. Перед ним лежала маленькая часть неправильного сфероида с размытыми краями, который назывался Терранской Империей. Жалкий клочок пространства радиусом в 200 световых лет. На темном фоне выделялись звезды-гиганты. Их свет пересекал огромные расстояния, которые мы научились преодолевать, но никогда не сможем постичь. Все эти светила заполняли крошечный, пустынный фрагмент Галактики на самом конце спирали, у края космической пустоты. Но даже такой незначительный кусок Галактики — Империя — содержал примерно четыре миллиона солнц. Возможно, половину из них хотя бы раз посетил терранский корабль. Жители примерно ста тысяч миров официально считались подданными императора. Но связь с ними была более чем призрачной… Слишком много. Слишком много цивилизаций, рас, культур, жизней, коммуникаций. Ни один ум, ни одно правительство не в состоянии даже представить себе подобный конгломерат, не то что управлять им.

Тем не менее эту невообразимую кашу из планет, народов, провинций и протекторатов нужно держать под контролем, иначе жди Долгой Ночи. Варвары слишком рано получили космические корабли и ядерное оружие. Теперь они рыскали вдоль границ. Цивилизованный Ройдхунат Мерсейи делал пробный выпад, отступал — всегда на полшага, — выжидал и снова накосил удар… Флэндри заметил Ригель — яркое светило на территории великого врага. Сектор Тельца лежал в том же направлении. Он граничил с неосвоенными пространствами, за которыми начиналась Мерсейя.

— Ты, должно быть, знаешь что-то мне неизвестное, если утверждаешь, что деннициане затевают недоброе, — сказал старый космический волк. — Но ты уверен, что не ошибаешься?

— Что ты можешь рассказать мне о них? — не ответив, спросил в свою очередь Хэзелтайн.

— Хм? Что ж, правильно. Вначале нужно выяснить, какие соображения есть у меня.

— Тем более что эти соображения могут отражать мнение начальства. Я не знаю, что они там думают.

— По правде сказать, я тоже. В последнее время я не обращал внимания на Телец. Он казался мне таким же мирным сектором Империи, как и все другие.

— Даже после твоих тамошних приключений?

— Именно из-за моих приключений. Ну хорошо. Давай-ка я быстро пробегусь по очевидным фактам. Так мы сэкономим время. Тебе не придется прощупывать меня вслепую.

Хэзелтайн кивнул.

— Я ведь никогда не бывал в тех краях, — сказал он.

— Как? Мне казалось, ты упоминал о поездке, связанной с Мерсейей и нашими зелеными приятелями.

— Телец не единственный сектор на том конце Империи.

Да, она слишком большая, эта пригоршня звезд, которую мы почему-то считаем исследованной.

— Выпьем. — Доминик старший поднял стеклянный графин и наполнил стаканы. — Ты, конечно, знаешь, как вышло, что я оказался поблизости, когда губернатор Варрака, герцог Альфред; похитил принцессу Меган во время ее путешествия. Это похищение было составной частью замысла оторвать Телец от Империи и привести его под протекторат Мерсейи. Под «протекторатом», естественно, подразумевалась аннексия. Мы с Чайвзом одурачили герцога — или «переиграли» более уместное слово?

Ну ладно, переиграли так переиграли. Но что делать дальше? Вспомни, Ханс тогда всего два года как получил, вернее, заграбастал корону. Ситуация по-прежнему оставалась очень неустойчивой. По меньшей мере три претендента с оружием наготове жаждали скинуть нашего императора с трона. А сколько бы их появилось, начнись в Империи заваруха? Одних интересовала верховная власть, другие стремились к автономии. Альфред никогда бы не решился на открытое выступление без поддержки значительной части своего народа. Поэтому нам пришлось не только менять губернатора, но и переносить столицу. Денницу в то время нельзя было назвать самой населенной, богатой и колонизованной планетой в секторе. Однако она имела немалую сферу влияния, а кроме влияния — еще и силу, поскольку по традиции содержала собственную армию. Кроме того, деннициане никогда не любили Джосипа. Тот через герцога Альфреда посылал к ним сборщиков дани, а тех почему-то всегда убивали в пьяных драках. И виновным почему-то всегда удавалось скрыться. Когда Джосип умер и политическое равновесие было нарушено, свершилось совершенно невероятное: господарь встал на сторону Ханса Молитора. Он не послал войск на подмогу, но поддерживал порядок в своей части Вселенной и отказался пропустить мерсейцев. Лучшей услуги нельзя было и придумать.

Совершенно логично, что его объявили губернатором сектора Тельца. И я до сих пор думаю, что мы сделали хороший выбор.

— А как быть с мерсейцами на его планете? — возразил Хэзелтайн.

— С потомками выходцев из Мерсейи, — поправил Флэндри. — Довольно дальними, как я слышал, потомками. Я знавал людей, которые служат Ройдхунату. Их не подкупали, им не прочищали мозги. Просто некоторые семьи жили в мерсейских мирах в течение многих поколений.

— Тем не менее, — продолжал настаивать Хэзелтайн, — культура Денницы не похожа на терранскую. Она не совсем человеческая. Вспомни, как яростно боролись колонисты Авалона, чтобы остаться в составе Сферы Ифри. Империи пришлось развязать войну, чтобы укрепить ту часть границы. Почему же деннициане должны питать братские чувства к терранам?

— Они и не питают, — пожал плечами Флэндри. — Я тоже никогда не был на Деннице, но видел много других человеческих обществ, не говоря уж о нечеловеческих. Все они предпочитают оставаться в Империи, во-первых, потому, что это обеспечивает им спокойную жизнь, а во-вторых, частенько приносит прибыль. В конечном итоге колонии всегда оказываются в выигрыше. Судя по тому, что я читал и слышал о господаре и его подданных, они не такие дураки, чтобы рассчитывать на мирную жизнь без покровительства сильного союзника. В их истории бывали смуты, и их предки добровольно присоединились к Империи, когда та возникла.

— Сегодня Мерсейя может предложить более выгодную сделку.

— Не думаю. Деннициане и мерсейцы слишком долго жили бок о бок. Накопилось много взаимных обид.

— Времена меняются. Я видел жителей окраин. В конце концов они перенимают привычки соседей и… — Хэзелтайн перегнулся через стол и хрипло прошептал: — Почему деннициане противятся императорскому декрету?

— О роспуске ополчения? — Флэндри глотнул виски. — Да, я слышал, что представители господаря примчались на Терру. Спорили, льстили, возможно, пытались подкупить чиновников и всячески досаждали Политическому Совету. А господарь тем временем тянет волынку. И если бы император не был сейчас занят делами поважнее, в скором будущем мы могли бы пронаблюдать хорошенький фейерверк.

— Атомный?

— О нет. Конечно, нет. Разве нам не достаточно одной гражданской войны? Я выразился фигурально… Сказать по правде, сынок, в глубине души я сочувствую господарю. Не спорю, в идее Ханса есть здравый смысл. Объединение всех военизированных служб предотвратит возникновение новых конфликтов. А может, и не предотвратит. Не забывай, денницианам приходится жить на очень ветреном месте. Вполне естественно, что в первую очередь они полагаются на собственные силы, а уж потом на помощь Имперского Флота. Скорее всего они правы. Это серьезная проблема. Она затрагивает интересы всей границы. Такие вопросы не решают импульсивными действиями. И Ханс это понимает. Вот почему господаря до сих пор не сместили с поста губернатора.

— Думаю, император совершает большую ошибку.

— Так что же, по-твоему, затевают деннициане?

— Возможно, хотят отколоться и перейти к Мерсейе. Я почти уверен, что эта мысль приходила им в голову, но у меня нет доказательств. Но если они готовят не разрыв с Империей, тогда переворот… Господарь метит на престол.

Флэндри помолчал. Тихонько бормотал двигатель. Наигрывала музыка. Терра на экране увеличивалась в размерах. Наконец он вынул новую сигарету и произнес:

— Откуда ты взял такие сведения? Ведь ты находился за сотни парсеков от Денницы.

— Не совсем. — Пухлые губы Хэзелтайна, унаследованные от матери, сжались в нитку. Перси так никогда не делала. — Именно это меня и пугает. Понимаешь, у нас появились улики, что деннициане организовали мятеж на Диомеде. Ты когда-нибудь слышал о Диомеде?

— Приходилось. Всякий, кто ценит твои три главные вещи в жизни, изучал биографию Николаса Ван Рийна и знает, что однажды его корабль потерпел там крушение. Да, кое-что мне известно. Однако на сегодняшний день это не слишком значительная планета. Зачем ей бунтовать? На что они надеются?

— Сам я не работал в той команде, что этим занималась, но мой отдел проводил параллельные исследования в том же секторе. Мы обменивались информацией. По всей видимости, диомедиане, или отдельные их группировки, рассчитывают на помощь Ифри. Они помешались на мистическом родстве с крылатыми существами… Трудно сказать, станут ифриане вмешиваться или нет. Я подозреваю, что они не захотят затевать конфликт с Империей, но охотно воспользуются возникшей угрозой, чтобы вытеснить нас на другие орбиты. Сейчас мы начинаем нащупывать связи.

Флэндри нахмурился:

— И вышли на Денницу?

— Именно так. В таком заговоре обязательно должны участвовать жители планет, где есть космические корабли. Лучше, чтобы это были люди. Искру мятежа нужно постоянно раздувать. Необходимо поддерживать связь с Ифри, иначе диомедиане потеряют решимость. Когда наши люди впервые наткнулись на следы тайной организации, мы, естественно, решили, что здесь замешаны авалонцы. Но незадолго до моего отъезда на Терру нам посчастливилось поймать несколько агентов. Все они оказались денницианами. Денницианами!

— Зачем Деннице лезть на противоположный конец Империи?

— Да ну, брось. Ты прекрасно знаешь зачем. Если господарь готовит переворот, то отвлекающий удар нужно наносить именно в этом направлении. — Хэзелтайн перевел дыхание. — У меня пока нет детальной информации. Вскоре наши отделы пошлют полный отчет в управление контрразведки. Но разве в Империи хоть что-нибудь идет гладко? Говорят, его величество планирует отправиться в сектор Спики во главе большой армады. Будет усмирять варваров. Он мог бы завернуть и к нам. Только боюсь, сообщение с такого незначительного шарика, как Диомеда, не успеет пробиться сквозь бюрократические препоны.

— Я бы не хотел, чтобы рефлексы правительства срабатывали мгновенно, — быстро возразил Флэндри. — Флот может спалить этот мир дотла. Не исключено, что ты и твои ребята сделали неправильный вывод. Вдруг пойманные вами деннициане, если, конечно, они действительно деннициане, — обыкновенные пираты. Или подчиняются боссам из некоей группировки, которая желает свалить господаря. Кто поручится, что их амбиции идут дальше захвата власти на Деннице? Есть у тебя другие достоверные сведения?

— Очень немного. Но я надеялся… — неожиданно он превратился в растерянного мальчишку, — я надеялся, что ты займешься этим делом.

Вошел Чайвз. Его босые ноги неслышно ступали по ковру, хотя гравитационное поле было установлено по терранскому стандарту.

— Прошу прощения, сэр, — обратился он к хозяину. — Я должен напомнить, что, если вы желаете обедать до прибытия в гавань, необходимо начать приготовления. Несомненно, к турнедо понадобится красное вино. Могу ли я открыть бутылку Шато Фолкейн 35-го года?

— Что? — Флэндри с трудом пришел в себя. — Шато Фолкейн… хм… я думал о божоле…

— Никак невозможно, сэр, — с бесстрастной учтивостью возразил Чайвз. — Боюсь, божоле будет плохо гармонировать с турнедо в том виде, как я собираюсь его приготовить. Могу ли я напомнить, сэр, что вы предпочитаете не курить и не пить перед обедом?

Летний вечер на Каталине переходил в ночь. Флэндри сидел на террасе маленького домика в горах, который выстроил его друг и владелец острова пфальцграф Британии. Доминику не хотелось спать. Суточный ритм, к которому он привык, не совпадал с терранским. Но не было и привычной бодрости. Он ощущал что-то похожее на печаль, — нет, скорее задумчивость, ощущение одиночества — не сиюминутного отсутствия собеседника, но накопленной с годами неприкаянности. Такое состояние всегда очень быстро сменялось беспокойством. Но пока этого не произошло, Флэндри размышлял о том, что, может быть, ему бы следовало время от времени жениться. Или даже связать себя на всю жизнь. Как было бы, например, хорошо самому воспитать маленького Доминика.

Он вздохнул, поворочался в шезлонге, нашел удобное положение, затянулся сигарой и осмотрелся. Внизу затененная долина сбегала к заливу, за которым расстилалась ровная серая простыня Тихого океана. Дул прохладный ветерок. Пахло розами и лотосами. Цвета неба менялись от аметистового до серебристо-голубого. Кое-где начинали уже проблескивать звезды. На западе два облачка ловили последние лучи скрывшегося солнца. Тишину ничто не нарушало. Транспорт не осмеливался приближаться к владениям аристократов.

Сколько у меня детей? Сколько из них слышали об отце? (Мне приходилось встречать очень немногих.) Где они теперь? Что с ними происходит?

Хм. Он выпустил густой клуб дыма. Когда человек становится сентиментальным, ему необходимо или заняться делом, или пройти курс омоложения. А посему давай-ка подумаем о женщинах. В конце концов, после той остановки на Церере прошло уже несколько дней. Знакомые леди не подходили. Каждая из них стала бы требовать к себе внимания. Конечно, они правы, но сейчас его мысли были заняты сыном. Поэтому: лететь ли на материк, к огням и веселью, или сказать Чайвзу, чтоб позвонил в ближайшее агентство?

Словно прочитав мысли хозяина, появился его личный слуга, тощий шалмуанин в килте, который очень бы походил на человека, если б не рост 140 сантиметров, зеленый цвет кожи, отсутствие волос, длинный хватательный хвост и еще великое множество едва уловимых отличий. Чайвз держал поднос, на котором стоял переносной видеофон, чашка кофе и рюмка коньяку.

— Звонок, сэр, — объявил он.

«А сколько их было до этого?» — спросил про себя Флэндри. Вслух же не произнес ни слова. Он не возражал против такой цензуры. Нечеловек в людском окружении всегда выглядит карикатурой на мыслящую личность: никто не может понять его душевных переживаний. Но Чайвз находился возле босса долгие годы и был не просто камердинером и поваром. Ему приходилось исполнять обязанности эконома вечно переезжающего хозяйства, пилота и телохранителя. В случае опасности он был незаменим.

Чайвз поставил поднос на столик рядом с шезлонгом и удалился. Пульс Флэндри несколько участился. С экрана на него смотрело лицо Доминика Хэзелтайна.

— Привет, — сказал отец. — Не ожидал так быстро тебя увидеть.

— Привет, — голос юноши дрожал от волнения. — Знаешь, наш разговор… Здесь на базе мне удалось заглянуть в главный информационный компьютер и получить последние данные о Деннице. Думаю, часть из них тебя заинтересует. Приезжай поскорее.

Глава 2

Двое рядовых Космофлота привели Козару в приемник-распределитель, сдали под расписку управляющему и ушли.

— Протяни левую руку, — приказал управляющий.

Ее сняли с корабля через час после посадки на Терре. Долго мчали в аэромобиле по Аркополису. В голове стоял туман. Она повиновалась. Управляющий глазом знатока оценил размер запястья, открыл ящик, выбрал белый металлический браслет — три сантиметра шириной, несколько миллиметров толщиной — и ловко защелкнул его на протянутой руке. Она взглянула на странный предмет: пара сенсоров и несколько черных букв и цифр. Больше ничего. Он плотно облегал руку, но не мешал.

— Закон требует, чтобы все рабы носили это, — объяснил управляющий. Маленький толстый человечек оглядывал ее хитрыми сальными глазками.

«Должно быть, я на Терре, — промелькнуло в голове Козары. — На других планетах поступают иначе. А на Деннице мы рабов не держим».

— Он питается теплом организма, — продолжал бормотать голос, — и поддерживает связь с глобальной мониторинговой сетью. Как только компьютер заметит что-нибудь подозрительное или ты попытаешься снять браслет, оператор подаст сигнал, который остановит тебя на месте. — Толстяк указал на кнопку в панели управления. — С сигналом ты сейчас познакомишься.

Кнопка поехала вниз. Боль вспыхнула как молния, пронизала плоть, кость, добралась до костного мозга. Вскоре не осталось ничего, кроме боли. Козара упала на колени. Она не помнила, что было дальше: то ли кричала не своим голосом, то ли горло сдавило болью.

Управляющий отнял руку. Мука кончилась. Козара скорчилась на полу и плакала. Ее бил озноб. Издалека донесся голос:

— Это только пять секунд. Браслет посылает импульс в один из центров головного мозга. Если у тебя здоровое сердце, можешь выдержать минуту. Теперь понимаешь, что лучше быть хорошей девочкой? Отлично. Поднимайся.

Козара с трудом встала на ноги. Дрожь постепенно прошла. Толстяк ухмыльнулся и пробурчал:

— Неплохо выглядишь. Экзотическая внешность. Совсем не похожа на наших стандартных красавиц. Я бы и сам не прочь купить тебя, боюсь только, денег не хватит. Ладно… Стой смирно.

Он только лапал. Козара терпела, надеясь, что скоро можно будет принять горячий-горячий душ. Но когда охранник отвел ее в женский сектор, оказалось, что вода только холодная, да и той не вдоволь. В огромной гулкой спальне было уныло и голо. Почти никакой мебели, кроме коек. В такой же просторной столовой кормили съедобной, но безвкусной пищей. В секторе томилось около двадцати пленниц. Козару встретили по-доброму, хоть и не без любопытства. Любопытство увеличилось еще больше, когда выяснилось, что она с далекой планеты и впервые на Терре. До крайности утомленная, девушка уклонилась от расспросов и провалилась в беспокойный сон.

Наутро состоялся унизительный медицинский осмотр. Психотехник просмотрел предоставленное военной разведкой досье, задал несколько вопросов и расписался в карточке. Было видно, что ему хочется продолжить разговор, — например, спросить, почему она примкнула к заговорщикам, — но отметка «Секретно» на ее документах пугала. Впрочем, возможно, врач понимал, как смутны и отрывочны воспоминания пациентки о происшедшем после гипнозондирования на Диомеде.

Вечером ей не удалось избежать долгих разговоров. Женщины собрались в кружок и болтали. Раньше они жили на Терре, Луне или Венере. Все, за единственным исключением, попали во временное рабство за мелкие преступления: повторную кражу или преступную халатность. Видно было, что новые подружки Козары не отличаются ни умом, ни красотой.

— Меня никогда не купят, — жаловалась одна. — Придется отправляться на тяжелые общественные работы.

— Не понимаю, — сказала Козара. Мягкий денницианский акцент девушки интриговал многих. — Кому это нужно? Если вокруг полно машин, зачем нужны рабы? Ведь их труд… Их труд неприбылен.

То самое единственное исключение, изможденная женщина со следами былой привлекательности, ответила:

— А что еще делать с преступниками? Убивать их за малейший проступок? Проводить дорогие операции по психокоррекции? Изолировать за общественный счет? Нет, пусть они поработают. Пусть Империя получит немного денег, если кого-нибудь удастся продать.

«Что она говорит? Неужели боится браслета? — удивлялась Козара. — Ну уж между собой-то можно немного пооткровенничать».

— Разве мы способны хоть в чем-то заменить машины? — спросила она.

— А личные услуги? Самые разнообразные. Или… Ну хотя бы с экономической точки зрения. Рабы менее эффективны, зато не требуют больших вложений.

— Ты, должно быть, образованная.

Женщина вздохнула:

— Была когда-то. Пока не убила мужа. Я получила пожизненный срок, как и ты, детка. Мой покупатель заплатил, чтобы мне сделали коррекцию сознания. Для подстраховки. — Неожиданно ее лицо оживилось. — Я ему так благодарна! Кто я была раньше? Убийца! Понимаешь? Убийца! Я присвоила себе право решать, кто достоин жизни, а кто — нет. А теперь мне известно… — она ухватила Козару за руку. — Попроси их. Они и тебя подкорректируют. Ты ведь совершила предательство? Попроси их очистить тебя!

Пленницы разом отпрянули назад.

«Психокоррекция», — поняла Козара. По телу поползли мурашки!

— По-почему же ты здесь? — пробормотала денницианка. — Ведь тебя купили.

— Я ему надоела, и он продал меня обратно. Я так скучаю по нему… Но, конечно, он имеет полное право поступать, как хочет. — Сумасшедшая подошла совсем близко. — Ты мне нравишься, Козара. Хорошо бы нам попасть в одно место.

— Место?

— Какой-нибудь богач мог бы купить нас обоих. Бордель, конечно, более вероятен…

Козара оттолкнула ее руку и побежала. За два шага от туалета ее вырвало. Девушку заставили вытереть пол, после чего вокруг нее снова собрался кружок. Женщины болтали, болтали, болтали… Козара закричала, чтобы ее оставили в покое, затем попыталась разогнать сплетниц ловкими ударами. Браслет не реагировал. Было ужасно осознавать, что каждый шаг пленницы контролирует полудурочный электронный мозг. Время от времени к экрану подходил усталый оператор. Но, видимо, надзиратели не возражали против драк — лишь бы осталась цела живая собственность. Козара бросилась на койку и сжалась в комок.

Наутро пришла надзирательница. Окинула новенькую критическим взглядом, кивнула:

— Годишься. На-ка проглоти, — и протянула таблетку.

— Что это? — попятилась денницианка.

— Эйфорик. Нужно хорошо выглядеть перед камерой. Не бойся, глотай.

Памятуя о последствиях непослушания, девушка повиновалась.

Почти сразу возникло ощущение комфорта. Она шла за надзирательницей, и волны удовольствия накатывали одна выше другой. Козара словно бы опьянела. Нет, опьянение — неподходящее слово: мозг продолжал контролировать движения тела. Скорее это напоминало… ну, как будто они с Михаилом выпили по паре стаканов, потанцевали. Скрипачи все еще играли. Михаил стоял рядом, живой…

В студии она почти охотно скинула серенькое платье, покрутилась перед объективом и произнесла несколько заученных фраз. Она почти не обратила внимания на комментарий:

— Козара Вимезал (имя было переврано, затем произнесено по буквам), человек, пол — женский, двадцать пять лет, девственница, сложение атлетическое, здоровье и умственные способности выше среднего, образование хорошее, но провинциальное. Инициативна. Требует немедленного обучения послушанию, но без радикальных мер. Пожизненный срок за предательство и участие в заговоре против Империи. Страдает враждебностью к Империи и некоторой дезориентацией вследствие гипнозондирования. Операция не затронула ни рассудка, ни эмоциональной стабильности. Во время путешествия на Терру держалась холодно. Поведение приемлемое.

Родилась на планете Денница (Зоря III), в секторе Тельца. (Серия цифр.) Имеет высокопоставленных родителей. Отец — окружной администратор. (Почему умолчали о матери? Она ведь сестра Бодина Миятовича, господаря и губернатора сектора. Ох, дядя, дядя…) Согласно денницианским законам, проходила военную подготовку и отслужила положенный срок в вооруженных силах. Получила ученую степень в области ксенологии. Выполняла исследовательские работы на близлежащих к Деннице планетах. Несколько месяцев назад отправилась на Диомеду (серия цифр), планету, расположенную на дальнем от сектора Тельца краю Империи. Под прикрытием научных изысканий участвовала в подготовке вооруженного восстания. Рапорт о деятельности Козары Вимезал в тот период времени засекречен. Сама она мало что помнит. Заговор удалось обезвредить в самом зародыше. Вимезал раскрыли, арестовали, допросили и решением военного трибунала приговорили к пожизненному рабству. Поскольку на Диомеде спрос на рабов почти отсутствует, попутным курьерским кораблем она была отправлена на Терру.

Мы считаем, что при обычных мерах предосторожности она не будет представлять никакой опасности. Несмотря на физическую привлекательность…

Камера спроецировала голограмму, и Козара увидела свое изображение. Перед ней стояла крупная женщина 177 сантиметров ростом, с несколько маленькой грудью, но крепкими плечами и бедрами. Длинные стройные ноги. Гладкая матовая кожа, очень чистая, за исключением нескольких веснушек и остатков загара. Широкоскулое лицо, нос с горбинкой, полные губы, волевой подбородок. Над большими глазами цвета морской волны — темные брови и каштановые кудри. Волосы до плеч — стрижка, которую на Деннице носили и мужчины, и женщины; низкий голос.

— …отличается излишней сдержанностью. Однако при соответствующих условиях жизни и тренировке может развить большие сексуальные способности. Частный владелец найдет, что доброе отношение со временем сделает ее более лояльной и отзывчивой…

Козара забыла о монотонном голосе, мысленно покинула студию и Терру и перенеслась домой. К Михаилу? Нет, она бы не смогла воссоздать его лицо из межзвездной пыли. Даже теперь ей не хватало храбрости. Но всего несколько лет назад они с Тродвиром…

{Начинались каникулы в Школе. Уже получен отпуск в отряде противовоздушной обороны. Обычно она проводила это время с женихом, если тому удавалось освободиться. Но в тот год недалеко от системы Зори появилась космическая эскадра неизвестного происхождения. Подозревали, что началась вылазка сторонников одного из претендентов на престол, противника Ханса Монитора. Господарь поддерживал законного императора. Поэтому во главе части денницианского флота он отправился навстречу незваным гостям, чтобы в случае надобности выбить их из сектора. Михаил Светич, инженер на торпедоносце класса «метеор», поцеловал Козару и распрощался.

Козара осталась в Зоркаграде. Делать было нечего. Устав от безделья, она отправилась к родителям. Данило Вимезал, воевода Дубиной Долины, занимал одновременно должности главы совета, верховного судьи и главнокомандующего в этом величественном краю в северных предгорьях Казана. Девушка быстро соскучилась в родительском доме и стала проситься на охоту. Отец подумал минуту и кивнул:

— Поезжай. Это пойдет тебе на пользу. Кого возьмешь в напарники? Тродвира?

Козара рассчитывала обойтись без провожатых. Но, конечно, отец был прав: только сумасшедший решится в одиночку забраться в такую глушь, откуда не дойдет ни один сигнал о помощи. Старый змай был неплохой компанией. Он знал, когда нужно помолчать.

Аэромобиль высадил пассажиров на западном склоне горы и убрался восвояси. День сменялся ночью, и снова наступал день. Долгие переходы чередовались с трудными восхождениями. В небе парили орлики. Несколько раз им удавалось заметить застывшего на уступе скалы горного козла. Но Козара нс стреляла: грех губить такую красоту. Наконец долгожданный миг настал. В крови вспыхнул веселый огонь. Диаво кинулся в атаку. Раздался выстрел. Смертоносные клыки и когти всего на метр не дотянулись до охотницы.

— Опрометчивый поступок, дама, — укоризненно произнес Тродвир.

— Он первый бросился, — оправдывалась Козара.

— После того, как вы заметили берлогу и как следует пошумели в кустах. Не нужно отрицать, дама. Я помню вас еще несмышленым ребенком. Вы учились ходить, держась за мой хвост. Если вы погибнете, ваш отец уволит меня и куда тогда деваться бедному одинокому ихану? Обратно в деревню, рыбу ловить? Пожалейте старика, дама.

Дама хихикнула. Путники разбили лагерь. Они сидели на краю кратера Казана, в том месте, где открывался вид на Высочину. Красоту окружавшего их пейзажа невозможно было передать словами. Представить ее способен только Бог, сотворивший эти благословенные места.

Безлесные склоны покрывал пурпурный ковер моховины, упругий на ощупь и источавший пряный аромат. Здесь и там виднелись белые и золотые пятна анемонов. Чуть поодаль ветер шелестел в зарослях тростника. На западе, понижаясь, открытая местность переходила в бескрайние леса — окутанный голубоватой дымкой океан, полосатый от желтых лучей заходящего солнца. Вдалеке сверкал изогнутый клинок реки. На западе торчали острые вершины мрачных холмов Высочины. За ними высились громады Планины Белогорски: золотистая белизна снежных пиков сияла на фоне чистого лазурного неба. Вдалеке тонкой нитью тянулся дымок вулкана Земля.

Солнце зашло за горы. Быстро похолодало. Воздух стал таким же ледяным, как вода в ручье, который бежал из расселины на краю кратера. Козара закуталась в куртку, присела на корточки и протянула ладони к огню. Изо рта девушки вырывались облачка пара и растворялись в сгущавшихся сумерках.

Костер догорел. Над тускло мерцавшими углями танцевали маленькие язычки пламени. Тродвир насадил мясо на вертел, затем начертил в воздухе знак и произнес несколько слов на эрио. Козара знала их на память: «Аферди Глубин, Блайн Ветров, Хааван, что таится в рифах, заклинаю вас, не приближайтесь к этому месту». Несмотря на то что всю свою жизнь Тродвир провел за сотни километров от Черного океана, он продолжал оставаться старомодным иханом-язычником. Еще подростком, впервые загоревшись верой, Козара пыталась сделать из него православного христианина, но вскоре убедилась в своем полном бессилии.

Но, может быть, Вседержитель не будет слишком строг к его заблудшей душе, и в конце концов Тродвир окажется на небесах.

Она никогда не называла его змаем. Не то чтобы слово это имело отрицательный оттенок. Может быть, в прошлом, лет четыреста назад, когда с Мерсейи стали прибывать первые иммигранты, оно и звучало несколько презрительно, но теперь змаями одинаково называли всех деннициан мерсейского происхождения.

(В наши дни Мерсейя превратилась в грозного противника Терры. Не связано ли изменение отношения к змаям с ростом могущества их далекой родины?) Как бы там ни было, но именно от Тродвира и его семьи Козара выучилась эрио, вернее, его местному архаическому диалекту. Одновременно родители научили ее сербскому, а гувернантка — англику. Поначалу она то и дело мешала слова трех языков в одну кучу. Взрослые долго отучали ее от этой привычки. Но и позднее девушка по старинке продолжала называть народ Тродвира их родовым именем, иханы — «искатели».

А как же иначе? Ведь старый мерсеец был одной из главных планет ее детской вселенной. В самом центре, естественно, стояли Отец и Мать. Еще были кукла Лютка, с годами затертая до неузнаваемости, и кошка по имени Белоножка. Временами возникал дядя Бодин, когда вместе с тетей Драгой приезжал навестить Вимезалов. Иной раз родители брали ее в Зоркаград. Тогда дядя водил племянницу в зоопарк и на аттракционы. Два младших брата и сестра напоминали кометы. Они то вспыхивали ярким светом любви, то исчезали в непроглядной тьме. Тродвир не претендовал на значительное место в ее сердце, но никогда не менял орбиты и всегда находился рядом.

— Храйх. — Тродвир удобно устроился на треноге из широко расставленных ног и хвоста и принялся готовить ужин. — Сегодня вы заслужили двойную порцию выпивки, дама. Одну как обычно, а другую за диаво. — Он достал бутылку со сливовицей, наполнил стаканы и добавил: — Теперь мне придется разделывать зверя и тащить шкуру.

В грубом басе мерсейца явственно послышались жалобные нотки. Козара с изумлением взглянула на своего спутника.

Для жителя внутренних районов Империи все мерсейцы были на одно лицо. Антропоморфность не играла большой роли. Только хорошо знающий эту расу человек сумел бы увидеть индивидуальность за плотной завесой чужеземных черт. Конечно, Тродвир отдаленно напоминал крупного мужчину, и его плоское лицо с нависшими бровями, широким носом и тонкими губами могло бы сойти за человеческое, если б не великое множество мелких деталей. Вдобавок он не имел ушей — только аккуратные отверстия по обеим сторонам черепа. Безволосая светло-зеленая кожа была покрыта едва заметными чешуйками. С макушки и до кончика хвоста сбегала горная цепь правильных треугольных зубьев. Стоял он чуть подавшись вперед, а ходил не как люди — на носках, в странном, неправильном ритме. Мерсейцы были теплокровными животными, их женщины — живородящими, но детей они кормили иначе, чем млекопитающие. Терра никогда не производила на свет ничего подобного.

Козара отличила бы Тродвира из тысячи собратьев. Точно так же она отличала родственников или Михаила. Старик похудел, на щеках появились глубокие морщины. Обычно он пренебрегал башмаками и брюками — обходился длинным балахоном до колен с множеством карманов. На поясе висел кривой нож с ручкой-кастетом. Много лет назад он подарил ей такой же и научил, как им пользоваться.

— Если хочешь, давай оставим ее здесь, — предложила она и подумала: «Неужели он так состарился? Как это печально для нас обоих».

— Нет-нет, дама. Не нужно. — Тродвир смутился. — Простите старика. Просто… просто сегодня я вдруг представил, что вас разорвали на части. Вы загораживали зверя, я не мог стрелять… Не делайте этого больше, дама.

— Прости, — сказала Козара. — Но риск был небольшой. Я знаю свою винтовку.

— Я тоже. Разве не я вас учил?

— Тогда я была девочкой. И ружья были легкие. А теперь у меня «ташта», общевойсковое вооружение. С такой штукой можно ничего не бояться. — Козара отвела взгляд и посмотрела вниз. Ночь уже скрыла основание Казана. — Впрочем, — мягко добавила она, — мне хотелось почувствовать опасность. Ты прав. Я специально спровоцировала зверя.

— Чтобы спрятаться от беспомощности? — еле слышно спросил Тродвир.

— Да. — С людьми она бы не смогла быть столь же откровенной. Даже с Михаилом. Но старый ихан знал ее с детства. За эти годы он стал ей ближе, чем духовник. — Мой мужчина там, — она махнула рукой в сторону первых засиявших на фиолетовом небосклоне звезд, — а я должна оставаться в своем отряде. Но ведь на Денницу никто не нападет!

— Благодаря таким отрядам, как ваш, дама, — ответил Тродвир.

— Но все же он… — Козара залпом осушила свой стакан. Водка обожгла горло. Тепло быстро разлилось по всему телу. Девушка потянулась за новой порцией. — Почему это так важно, кто будет императором? Ну хорошо, Джосип был сволочь. Его агенты никому житья не давали. Но теперь-то Джосип умер, а Империя стоит. И я знаю — дядя мне много рассказывал, — что главная ее опора — это армия маленьких безымянных чиновников, чья работа переживет целые династии. Так зачем же нам воевать? Не все ли равно, кто воссядет на престол в Аркополисе на ближайшие несколько лет?

— Вы человек, дама, не я, — ответил Тродвир. Помолчав, он добавил: — На Мерсейе бы очень обрадовались, если б новый император был глуп или слаб духом. Все же мы живем не так уж далеко от Мерсейи.

Козара поежилась и глотнула сливовицы.

— Скоро все уладится, — бодро заявила она. — Дядя Бодин точно знает. Он говорит, что эта стычка — последний вздох умирающего. Тогда, — девушка подняла голову, — мы с Михаилом сможем путешествовать…

…и откроем множество чудесных миров, которые вращаются вокруг новых солнц.

— Хорошо, если так, дама, хотя я буду скучать по вам. Заведите много детей, и пусть они возятся возле меня в нашем поместье. Помните, как вы играли?

Слегка опьяневшая — какой голод вызывает запах жареного мяса! — она забыла о стыдливости.

— Перед отъездом он хотел переспать со мной. Но я сказала: нет, подождем свадьбы. Но, может быть, мне следовало согласиться? Скажи, я правильно поступила?

— Вы человек, не я, — повторил Тродвир. — Что я могу сказать? Только то, что вы дочь воеводы и племянница господаря. Мне вспоминается одна история. Когда я был несмышленым щенком — наш народ тогда жил в Старом Афрокс, хотя море уже подступало совсем близко, — так вот, когда мы жили в Старом Афрокс, там была одна молодая ихан, женщина по-вашему. Я знал ее немного, потому что мой взрослый кузен за ней ухаживал…

История рассказывала о жестоком соперничестве двух влюбленных и заканчивалась счастливым спасением в море. В древности нечто подобное могло происходить и между людьми. Неожиданно Козара почувствовала облегчение: она снова была маленькой, Тродвир прижимал ее к своей теплой сухой груди и грубым голосом напевал колыбельную. В ту ночь девушка спала как убитая. Через несколько дней они благополучно вернулись в Дубину Долину. Отпуск кончился. Козара уехала в Зоркаград.

А вскоре пришло известие, что Михаил Светич погиб в сражении.

Но, стоя перед телекамерой в студии торговца рабами, Козара не думала о своем горе, не думала о том, что стало с Тродвиром на холодной Диомеде. Она вспоминала тот далекий вечер, единственный из многих проведенных со старым иханом вечеров.}

Наркотический подъем закончился. Она лежала на койке, вцепившись зубами в подушку, и всеми силами старалась не реветь. Прошел еще день.

Наконец ее вызвали к управляющему.

— Поздравляю, — сказал тот, — тебя очень удачно купили. Удачней, чем ты заслуживаешь.

В голове зашумело, в глазах помутилось. Козара чуть не грохнулась на пол. Откуда-то издалека доносилось:

— Покупатель — частное лицо. Должно быть, ты ему здорово понравилась, если он предложил больше, чем два публичных дома. Можешь неплохо устроиться. Да и я внакладе не остался. Запомни: если он вдруг решит тебя продать, не исключено, что ты снова попадешь ко мне. А я очень забочусь о своей репутации. Понимаешь? Не забывай о браслете, детка. В любом случае будет лучше, если ты выразишь ему свою признательность. Зовут его Доминик Флэндри, он капитан военной разведки, рыцарь Империи и, скажу тебе по секрету, фаворит императора. Рабыня ему нужна не для постели. Ходят слухи, что этот молодец соблазнил добрую половину терранских аристократок, а уж простушек и не перечесть. Я же говорил, что ты особенная. Видать, и он так считает. Будь с ним поласковей, тогда, может быть… Ладно, отправляйся. Надзирательница тебя причешет и даст во что одеться.

Та вдобавок дала и таблетку эйфорика. Поэтому Козара не обратила никакого внимания на то, что пришедший за ней слуга напоминал злую карикатуру на ихана. Он тоже был зелен и лыс, тоже имел хвост, но цвет его кожи был слишком ярким, чешуйки отсутствовали, хвост больше походил на кошачий, осанка была прямая, рост — гораздо ниже человеческого. Да всех отличий не перечесть.

— Сэр Доминик имеет обыкновение именовать меня Чайвз, — отрекомендовался урод. — Не сомневаюсь, что новая служба вам понравится. Признаюсь честно, пока на Терре не ввели закон о браслетах, я отклонял предложение хозяина отпустить меня на свободу. Позвольте проводить вас к выходу.

Окутанная розовым туманом, Козара прошла к аэромобилю. Они миновали город, пересекли океан и опустились возле затейливого домика на острове, который Чайвз назвал Каталиной. Слуга проводил девушку в ее апартаменты и известил, что в данный момент хозяин отсутствует по делам, но в скором времени даст о себе знать. До тех пор дом в ее полном распоряжении. Естественно, в разумных пределах.

Козара уснула, воображая, что Михаил лежит рядом.

Глава 3

Официально было объявлено: в скором времени император Ханс покидает Терру и во главе большой армады отправляется в сектор Спики, дабы лично руководить усмирением варваров.

Следовало очистить ту часть границы, ослабленную недавней войной за корону, от всех этих воинственных царьков, пиратов и охотников за Бог весть какой удачей. В Коралловом Дворце устраивался прощальный вечер. Имя сэра Доминика Флэндри стояло в числе приглашенных. Отказаться было невозможно.

«Кроме того, — размышлял Флэндри, — этот старый ублюдок мне по-прежнему нравится. Конечно, он не лишен недостатков, но в данных обстоятельствах ничего лучшего нам просто не найти».

Солнце давно зашло. В Океании наступила ночь. Высоко в небе висел узкий серп луны. На ее затененной стороне поблескивали огоньки метеостанций. Звезды освещали мягко рокочущие волны и серебристый песок. Чуть в стороне идиллия заканчивалась: там прибой с грохотом разбивался о крепостной вал. За валом в ярком свете парили стены, дворцы и башни. Небо над ними исчезло.

Флэндри приземлился и вышел из аэромобиля. Воздух был чист и пахнул солью. Облако благовоний (или психогенных аэрозолей, как бывало во времена Джосипа) на сей раз отсутствовало. Слабый ветерок доносил звуки сдержанной, приличной музыки. Никакой гиперутонченности или, наоборот, излишней резкости. Такая музыка могла быть написана где-нибудь в колонии (вернее всего, на Германии) или в незапамятные дни на Терре. Лет десять назад двор бы с презрением отверг столь архаичные звуки.

В толпе прочих гостей Флэндри прошел к главному зданию. Несколько слуг ему поклонились. Число стоявших навытяжку гвардейцев заметно увеличилось. Их форма отличалась от прежней большей простотой. Было видно, что эти солдаты успели понюхать пороху. Громадный вестибюль с фонтанами мало изменился. Поток людей, спешивших попасть в бальную залу, как всегда блистал роскошью одеяний: феерическое зрелище. Но время фантастических воротников, накидок, рукавов, манжет и чулок уже прошло. Теперь наряды обтекали тела, оставляя открытой только шею или, на крайний случай, верхнюю часть груди. Хотя многие мужчины предпочитали брюкам длинные хитоны, все женщины были в юбках.

«Хорошее нововведение, — одобрял Флэндри. — Думаю, любая леди со мной согласится. Таинственный шорох умело скроенной ткани гораздо сильней привлекает мужчину, чем косметика или драгоценности на оголенном теле. Я уж не говорю о простоте. Может быть, теперь придется тратить больше усилий, но зато совращение станет отдыхом, а не оргией.

Однако наш старый добрый Ханс зашел слишком далеко. Все спальни во дворце заперты!

Впрочем, не исключено, что он решил культивировать в своих приближенных изобретательность».

Принимал гостей кронпринц Дитрих. Этот крупный некрасивый мужчина средних лет уже начинал тучнеть. Они с Флэндри были давние приятели и вместе участвовали во многих боях, тем не менее Доминик получил такой же механический кивок, как и все остальные. Бедняга кронпринц должен был лично поприветствовать три, а то и четыре сотни гостей, каждый из которых претендовал на внимание. Наркотики же не позволял этикет — только стимуляторы.

«Еще одна жертва чрезмерной приверженности строгим принципам», — подумал Флэндри. Младшему брату, Герхарту, повезло больше. Он уже успел по-царски надраться и теперь сидел за столиком у стены вместе с закадычными дружками. Однако его лицо оставалось, как обычно, мрачным.

Флэндри двигался вдоль стены бальной залы. Освещение было вполне обычным, за исключением одной детали: оно не мешало видеть звезды в стеклянном своде потолка. Пол блестел под ногами нескольких десятков пар, которые мерно двигались в пристойном танце. Танец назывался Квиксильвер. Доминик раскланивался со знакомыми, но останавливаться не спешил. Он направлялся к увитому зеленью буфету, где подавали шампанское. Бокал шипучки в руке, запах роз, веселая мелодия, вереница красивых женщин — в иные моменты жизнь бывала похуже.

Один из таких моментов наступил.

— Здорово, сэр Доминик.

Обернувшись, Флэндри низко поклонился, чтобы скрыть разочарование,

— Алоха, ваша светлость.

Тецуо Никколини, герцог Марса, принимал стакан от слуги за стойкой. Стакан был явно не из первых.

— Давненько не виделись, — произнес герцог. — Скучал без тебя. Ты умеешь слегка расшевелить нашу компанию. При дворе теперь невесело. — И догадливо добавил: — Потому и не любишь здесь бывать, а?

— Да, — согласился Флэндри, — соратники его величества всегда отличались некоторой прямолинейностью и суровостью. — Он глотнул шампанского. — Однако ваша светлость, кажется, не спешит покинуть это благословенное место.

Никколини вздохнул. Во все времена он был не более чем безобидным фатом. Но в последние годы, когда косметические операции и другие омолаживающие процедуры уже не в силах были скрыть морщин, обширную лысину и дрожь в коленках, перед ним открылась некая туманная перспектива. К несчастью, он так и остался занудой.

Герцог поднял руку со стаканом. На цветастом рукаве затрепетали тени лепестков.

— Считаешь, мне лучше поехать в свое захолустье и устроить себе собственный маленький двор? Невозможно, дружище. У меня там одни лизоблюды. Обдерут как липку и будут при этом мило улыбаться. Мои настоящие друзья, те, кто умел радоваться жизни, давно умерли, или сбежали, или спят в своих стариковских постелях. — Он помолчал. — Вдобавок, скажу тебе по секрету, Ханс дал мне понять — он очень ясно выразился, понимаешь? — так вот, X. М. дал мне понять, что мое появление на Марсе крайне нежелательно. Разве только в самых торжественных случаях.

Флэндри кивнул. «Умно, — мелькнула у него мысль. — Марсиане (Негуманоиды) Поселились на Марсе во времена Галактического Содружества. Были рады принадлежать Содружеству, но почувствовали себя обманутыми, когда оно распалось и началась Смута. Были силой присоединены к Империи) до сих пор не успокоились. А как известно, лучший способ управления беспокойной планетой — это тот, который не оставляет никаких признаков контроля. Скорее всего после смерти бедняги Тецци Ханс предложит его наследникам кучу денег, купит им фиктивный титул где-нибудь в другом месте, а на Марсе посадит местного герцога. Тот даже не будет знать, что стал марионеткой. Я по крайней мере именно так бы и поступил».

— Но, кажется, мы стали слишком серьезными, — прервал себя Никколини. — Расскажи-ка лучше о себе. Где побывал? Что поделывал? Давай выкладывай. Наверняка, видел что-нибудь интересное.

— Да так, попутешествовали немного с другом. — Флэндри не стал вдаваться в детали. Он не любил, когда лезли в его частную жизнь. В этом заключалась одна из причин, почему он до сих пор не стал адмиралом. Как только человек попадал в окружение императора, за ним начиналась постоянная слежка. Доминик предпочитал оставаться в тени. Смирял амбиции, время от времени терял расположение своего энергичного патрона, но зато не привлекал к себе внимания.

— С другом, говоришь? Ну-ну. — Герцог ткнул его локтем в бок. — Знаю я ваших друзей. Ну и как она?

— Во-первых, не она, а он, — ответил Флэндри. Деваться было некуда. Приходилось развлекать этого дряхлого старика, открывшего секрет вечного отрочества. — Конечно, без дела мы не сидели. Например, обнаружили неплохое местечко на Ганимеде. Ваша светлость никогда не слышали об императрице By из Небесного Града?

Герцог испуганно замотал головой:

— Что ты. После катастрофы с «Королевой Луизой» я о Юпитере и слышать не могу.

Флэндри нахмурился. Он никак не мог вспомнить… Ах да… Это было пять лет назад. Шла гражданская война. Доминика тогда не было в Солнечной системе. Роскошный лайнер «Королева Луиза» направлялся к Каллисто. Внезапно вышел из строя генератор защитного поля. Мощная радиация, которая бурлит вокруг гигантской планеты и ее внутренних спутников, никого не оставила в живых. Медицина оказалась не в силах восстановить сожженные невидимым пламенем тела.

Многовековая практика исследования и колонизации близлежащих планет не знала ничего подобного. Считалось, что магнитогидродинамическое поле можно уничтожить только вместе с самим кораблем. Значит, саботаж? Расследование не дало никаких результатов. Суд вынес расплывчатую формулировку о «преступной халатности».

— Мой бедный племянник, еще совсем молодой человек, был среди пострадавших. От него я и унаследовал титул, — продолжал бубнить Никколини. — После таких событий просыпается старый добрый инстинкт самосохранения. Еще бы, столько смертей. Конечно, я не льщу себя мыслью, что могу стать мишенью для политического убийства. Но поостеречься не мешает. Так что за место вы там нашли? Давай рассказывай. Если будет что-нибудь стоящее — закажу себе сенсокопию.

К счастью, в этот момент к буфету подошла девушка — имперский курьер в ливрее.

— Срочная депеша, сэр Доминик, — произнесла она, низко поклонившись. — Соблаговолите следовать за мной.

— С превеликим удовольствием, — ответил Флэндри: курьерша был молода и хорошо сложена. Судя по акценту, родилась она где-то в районе Гермеса. Мажордомы обширного хозяйства нового императора редко нанимали людей. Но если уж нанимали, старались, чтобы большинство прибывало с других планет. Таков был приказ.

Флэндри не знал, кто его вызывает и зачем, но был бы рад любым, даже самым ужасным вестям, лишь бы освободиться от надоедливого аристократа. Герцог рассеянно кивнул в ответ на извинения Доминика и остался стоять наедине со своим стаканом.

Его императорское величество, великий император Ханс Фридрих Молитор, основатель династии, Верховный Хранитель Согласия, Глава Звездного Совета, Главнокомандующий Флота, Высший Арбитр, признанный покровитель несчетного числа миров и почетный руководитель столь же огромного количества организаций, одиноко сидел в комнате на верхнем этаже башни. Обстановка поражала аскетизмом: стол с селектором, койка, покрытая истертой, но настоящей шкурой лошади, стулья с прямыми спинками. Сам император сидел в большом пневматическом кресле. Несколько личных вещей: шкура саблезубого тигра на полу — подарок с Германии, два портрета последней жены — один в юности, другой в преклонных годах, фотография молодого блондина и модель корвета, на котором он впервые стал капитаном. Полукруглый свод потолка начинался на уровне груди. В данный момент он был прозрачным. Император видел ярко освещенные крыши, шпили, сады, пруды, крепостные стены, караульные помещения, а за всем этим — ночной океан.

Курьер ввела Флэндри в комнату и немедленно испарилась. Доминик отдал честь и вытянулся в струнку.

— Вольно, — проворчал Ханс. — Садись. Закуривай.

Сам он курил трубку. Очиститель воздуха не справлялся с ее едким дымом. Император имел невзрачный вид. От этого впечатления не спасали ни голубой мундир, ни белые брюки, ни золотой шнур с изображением туманности и тремя звездами на погоне — знак верховного командования, ни даже пирокристаллическое кольцо Мануэля Великого. Зато сам он почти не поддавался времени, и вовсе не трудами медтехников. Короткое, плотное туловище с заметным брюшком, мешки под маленькими черными глазками, редкие седые волосы — эти признаки старения легко можно было удалить с помощью одной-единственной операции. Но император презирал биокосметику. Так же мало Ханс заботился и о лице. Он был доволен своим низким лбом, кустистыми бровями, огромным римским носом, тяжелыми челюстями, широким ртом с глубокими складками по краям, массивным подбородком.

— Благодарю вас, ваше величество. — Флэндри элегантно устроился на стуле напротив патрона, достал изящный портсигар, который в случае надобности мог служить и оружием, и укрылся в сигаретном дыму от вони Хансовой трубки.

— Брось ты свои дурацкие формальности, — пророкотал низкий бас с немецким акцентом. — Мне сегодня еще выходить к гостям и трепаться с ними до посинения. Боюсь, после этого у меня уже не хватит сил на новую девчонку из моей коллекции. А мне чертовски нужно развеяться.

— Примите стимулятор, — посоветовал Флэндри.

— Нет, я пью слишком много таблеток. Если так будет продолжаться и дальше, я долго не протяну. А мне нужно время… Я ведь всего шесть лет как на троне. Три из них прошли в постоянных сражениях за престол. Теперь нужно смастерить из искореженной, насквозь прогнившей Империи вещь, которая будет способна протянуть хотя бы несколько поколений. На это уйдет двадцать, а то и тридцать лет. Лишь тогда я смогу отложить свой инструмент. — Ханс хрипло рассмеялся. — Так что пусть инструмент для красотки Фрессы подождет еще денек. Кстати, ты должен ее увидеть, Доминик, дружище. Только никому не рассказывай. Такое тело способно вызвать революцию.

Флэндри усмехнулся:

— Да, мы, люди, по сути своей существа сексуальные. Если нам не удается трахнуть друг друга физически, мы делаем это политически.

Ханс громко расхохотался. Императорский титул мало изменил этого человека. Он родился в пуританской семье на окраине Империи. Мальчишкой бежал из дому ради романтики космических приключений. Записался в армию и потом всю жизнь упрямо лез наверх, не имея ни связей, ни умения приспосабливаться.

Да, он был и оставался грубым воякой. Героем Сиракса, который повел свой флот против мерсейцев, отбросил их и положил конец вооруженному конфликту, грозившему вылиться в настоящую войну. Лидером, который позволил своим людям объявить себя императором. Позволил с неохотой, ибо им двигало не честолюбие, а чувство ответственности. В тот момент когда законный порядок престолонаследия был нарушен и в стране бушевал хаос, воцарение любого другого претендента могло обернуться катастрофой.

Холодный прагматик, невежда, человек скорее расчетливый, чем умный, Ханс то ли напугал Мануэля Аргоса, то ли сумел вынудить у него скупое одобрение, в каком аду или Валгалле ни обитал теперь основатель Империи. Так или иначе, час Ханса Молитора настал, а сколько этот час будет длиться и каковы будут его последствия — гадать бесполезно.

Император перестал смеяться и наклонился вперед. Его волосатые руки крепко сжимали тихонько тлеющую трубку.

— Что-то я разболтался, — сказал он. Странное признание из уст самого лаконичного из всех императоров. Флэндри тем не менее понял. Их осталось очень немного, людей, с которыми Ханс осмеливался говорить откровенно. — Займемся делом. Что ты знаешь о Деннице?

Вопрос прозвучал неожиданно. Однако Флэндри не подал виду, что смущен, и мягко ответил:

— Не много, сэр. Хоть мне и посчастливилось оказаться в секторе Тельца, когда принцесса Меган нуждалась в помощи, я мало о нем знаю. Почему вы спрашиваете?

Ханс нахмурился:

— Ты, конечно, знаешь, что господарь, губернатор сектора, сопротивляется моей реорганизации сил обороны. Возможно, у него просто иное мнение. Возможно. Но… недавно поступила информация, что он планирует восстание. Значит, в скором времени в дело вмешаются мерсейцы. Если он уже не перекинулся на их сторону.

У Флэндри заныла спина.

— Каковы факты, сэр?

— Захолустная планетка в секторе Арктура. Называется Диомеда. Туземцы хотят отколоться. Болтают о помощи ифриан. В заговоре замешаны люди. Мы, естественно, предположили, что там работают агенты из того же района, скорее всего с Авалона. Но по последним данным ифриане пока не желают с нами связываться. Кроме того, наша разведка раскопала, что люди прибыли с Денницы. Мы поймали несколько человек. Только один остался в живых. Возникли кое-какие проблемы с гипнозондированием, но в конце концов оказалось, что она попала на Диомеду с секретным заданием.

Ханс вздохнул:

— Все это я узнал только вчера. Проклятая связь. Хорошо еще, я издал строжайший приказ внимательно рассматривать все, что может иметь отношение к измене. А то бы мне до самого отъезда не было ничего известно. Вдобавок… Got in Himmel [Боже небесный (нем.)], я по горло завален делами. Мой компьютер то и дело извергает информацию о государственных изменах и тому подобной муре. Тем не менее…

Флэндри кивнул:

— Понятно, сэр. Вы не можете долго возиться с каждым отдельным случаем. Кроме того, нельзя позволить, чтобы громоздкая государственная машина расформировала сектор Тельца только на основании еще не доказанных подозрений. Тем более в ваше отсутствие.

— Да, я должен ехать. В секторе Спики необходимо немедленно навести порядок, иначе варвары там все разнесут. Но в то же время может взорваться Телец. Волнения в секторе Арктура — великолепный отвлекающий удар для предателей-деннициан.

— А почему бы не пустить в ход разведку?

— Разведка сейчас в плохом состоянии. Войны, чистки… Вдобавок у нее у самой дел невпроворот… Понимаешь, Доминик, служба безопасности… она слишком большая. Ее трудно контролировать так, как я люблю. Мне нужно… Да я сам не знаю, что мне нужно и как это получить.

— Вы хотите, чтобы я этим занялся, сэр?

— Да. — Маленькие кабаньи глазки грозили просверлить Флэндри насквозь. — В своем старом стиле. Широкое поле деятельности. Докладывать прямо мне. Неограниченные полномочия.

Сердце Флэндри бешено забилось, но он заставил себя казаться спокойным.

— Вы предлагаете мне сольную партию, сэр.

— Сам подбирай агентов. Нанимай. Подкупай. Шантажируй. Все, что сочтешь нужным.

— Вряд ли мне удастся раздобыть что-нибудь стоящее. Разведка сумеет сработать быстрее и лучше.

— Скромность тебе не идет, — сказал Ханс. — Ты отказываешься?

— Н-нет, — Флэндри с удивлением обнаружил, что говорит правду. Дело обещало быть интересным. В сущности, оно уже стало интересным: Доминик давно влез в него по уши. Что им двигало? Отчасти любопытство, отчасти доброта—.так по крайней мере ему казалось. Но в глубине происходило нечто иное. Хищник который преспокойно спал последние три года, проснулся и навострил уши: ночной ветерок принес запах дичи.

Каково же мое истинное желание? Выслеживать врагов Империи, чтобы после получать удовольствие, или получать удовольствие от выслеживания врагов Империи?

Какая разница? Лицо Флэндри вспыхнуло от возбуждения.

— Я счастлив принять ваше предложение, сэр, при условии, что вы не будете ждать от меня слишком многого. Еще: мои полномочия, доступ к счетам и секретной информации… лучше держать это в секрете.

— Правильно. — Ханс выбил трубку. Звенящий звук разрезал краткий миг тишины. — Поэтому ты и отказался от звания адмирала? Предвидел в будущем задание, которое капитану выполнить легче?

Флэндри пожал плечами:

— Если необходимо еще кого-то ввести в курс дела — пусть это будет Херасков. Я свяжусь с ним при первой же возможности.

— С чего ты начнешь? — спросил Ханс. Император слегка расслабился.

— Пока не знаю. Наверное, найду того денницианского агента. Вы говорите, это женщина? Что с ней стало?

— Откуда мне знать? Я ведь читал резюме, а не сами отчеты. Зачем она тебе? Гипнозонд вычерпал ее до дна.

— Иногда полезно познакомиться с личностью, сэр. — Возбуждение прошло и сменилось мрачностью. Почему императору не сообщили, что пойманный агент — племянница господаря? Этот факт мой сын беспрепятственно добыл из базы данных. Почему такую ценную заложницу вдруг продают в рабство? Не узнай я о торгах, она бы обязательно попала в бордель.

Не стоит беспокоить беднягу Ханса. У него и без того дел хватает. К тому же… что-то здесь не так. Лучше мне помолчать и присмотреться к обстановке.

— Поступай как знаешь, — сказал император. — Много тебе не узнать, но все, что от тебя зависит, ты, конечно, сделаешь.

Он перевел взгляд на фотографию молодого блондина и грустно вздохнул. Флэндри прекрасно знал, о чем думает его босс. Ах, Отто. Как жаль, что тебя убили. Как бы я хотел вернуть тебя к жизни. Ради этого я бы пожертвовал и глупцом Дитрихом, и интриганом Герхартом. Нам так сейчас нужен надежный наследник.

Император выпрямился в кресле.

— Хорошо, — отрезал он. — Можешь идти.

Праздник закончился. Близилось утро. Флэндри и Чандербан Десаи остались одни.

Флэндри задержала только что полученная работа, иначе бы он давно ушел. Но после разговора с Хансом ему захотелось насладиться роскошью, полюбоваться сокровищами искусства, которые собирались во дворце веками, выпить благородного вина, отведать изысканных блюд, побеседовать с остроумными людьми, потанцевать с привлекательными девушками, наконец отвести одну из них в потайную беседку (скрытую за зарослями жасмина и потому незапертую) и заняться любовью. Другого случая могло больше не представиться. Когда случайная подружка сонно распрощалась с ним, у него возникло желание выпить стаканчик на дорожку. Толпа к тому времени заметно поредела. Он узнал Десаи, разговорился и застрял в маленьком саду.

Сад располагался на балконе, в двадцати метрах над внутренним двориком, где бил фонтан. Вода, или, вернее, флюоресцентный раствор, подсвечивалась ультрафиолетом и сияла всеми цветами радуги, более яркими и чистыми, чем пламя. Ее мелодичный плеск усиливался акустическими устройствами — рождалась колдовская, таинственная музыка. Напротив двое мужчин сидели без света, в тишине. Сладко пахло цветами. Слегка похолодало. Луна давно зашла. Слабо мерцала Венера и несколько звезд — жалкие остатки былой роскоши. Небо начало понемногу светлеть, из черного превратилось в пурпурное. Над океаном зажглось кровавое зарево.

— Нет, все же мне кажется, император зря уезжает, — ворчал Десаи. Седые волосы и белый китель низенького толстого человека слабо светились в темноте. Шоколадного цвета кожа сливалась с предрассветными сумерками. Старик попыхивал сигаретой в длинном мундштуке слоновой кости. — Эта экспедиция грозит нам катастрофой.

— Нельзя же позволить варварам безнаказанно хозяйничать… — Флэндри потягивал коньяк и курил сигару: чрезвычайно богатый и острый вкус. Доминику хотелось закончить разговор чем-нибудь приятным. Десаи всю жизнь служил Империи, сменил великое множество должностей и планет и за это время повидал всякого. Многие искали с ним дружбы. Год он пробыл на Терре — преподавал в дипломатической академии, а теперь вышел в отставку и собирался на Рамануджан, свою родную планету.

К сожалению, военная ситуация, в частности решение Ханса покинуть Терру, слишком волновала старика.

— О да, та часть границы нуждается не только в укреплении, — сказал он, — но и в полной реорганизации. Новая администрация, новые законы, новая экономика. В идеале: основание совершенно нового сообщества из поселенцев-людей. Однако его величеству следует поручить эту задачу компетентному наместнику, наделенному экстраординарными полномочиями.

— В этом-то вся загвоздка, — возразил Флэндри. — Где найти компетентного человека, которому вдобавок можно и доверять? Все, что были, давно распиханы по горячим точкам.

— Если у его величества нет выбора, — гнул свое Десаи, — он должен оставить сектор Спики на произвол судьбы. Пусть его разорят, пусть даже отделят от Империи. В крайнем случае можно будет отвоевать его обратно. Нет ничего хуже многомесячного отсутствия императора. Что толку наводить порядок на окраине, если власть в это время перейдет в другие руки? Император должен хранить сердце Империи — это его главное дело. Иначе нас снова ждут гражданские войны.

— Вы преувеличиваете, — ответил Доминик. Впрочем, он знал, что Десаи всегда отличался верной интуицией. Вдобавок деннициане на Диомеде… — Кажется, мы в последнее время живем довольно мирно. И потом, зачем говорить о войнах во множественном числе?

— Сэр Доминик забыл о восстании Мак-Кормака?

Как же забыть, когда я сам в нем участвовал? Флэндри поморщился. Погибшая Кэтрин, беспутное поведение времен молодости — он был рад, что детали тех событий до сих пор оставались засекреченными.

— Нет, не забыл. Но это было… ого, двадцать два года тому назад. Да и дело-то незначительное. Адмирал, который повздорил с губернатором сектора по личным мотивам. Правда, впоследствии ему пришлось воевать с самим Джосипом. Империя никогда его не простит. Но ведь он потерпел поражение. Джосип умер в своей постели.

Точнее сказать, был отравлен в своей постели.

— Вы считаете тот эпизод случайным инцидентом? — горячился Десаи. — Позвольте вам напомнить, сэр Доминик, что вскоре после подавления мятежа я был назначен главой оккупационной администрации на Энее, родной планете Мак-Кормака, откуда и началось восстание. Так вот. Нам едва удалось предотвратить распространение некоей мессианской религии, которая была способна разорвать Империю надвое.

Флэндри глотнул коньяку и глубоко затянулся. Он очень внимательно читал отчеты о том, что происходило тогда на Энее. А ранее встречался с Айхарайхом, который и заварил эту кашу.

— Последующие тринадцать лет, до самой смерти Джосипа, прошли довольно мирно, — продолжал Десаи. — Но что такое тринадцать лет для истории? Особенно если учесть, что каждый конфликт имеет свои глубокие причины. Война, в том числе и гражданская война, — только цветок на многолетнем растении. А семя было брошено в землю задолго до того, как он расцвел. Корни же этого растения то и дело дают новые ростки. Нет, сэр Доминик, я много читал и думал об этом и потому могу с уверенностью сказать: мы переживаем период хаоса. Пройдут долгие годы, прежде чем нам удастся достичь хоть какого-то подобия единства. А до тех пор будем стараться минимизировать потери и защищаться от внешних врагов.

— Мы переживаем период хаоса? — переспросил Флэндри.

Десаи не обратил внимания на ударение.

— Или период междуцарствия — как вам угодно. Конечно, мы не всегда будем спорить о том, кто станет очередным императором. Найдется много других поводов для раздора. Будут у нас и короткие промежутки мира и относительного процветания. Я надеялся, что Ханс даст нам такую передышку.

— Постойте, вы так говорите, как будто от нас ничего не зависит. Хочешь не хочешь, а война начнется.

— Именно так. Нас ожидает по меньшей мере восемьдесят лет хаоса. Хотя, конечно, современная технология и влияние других рас способны сократить длину этого периода. Но по существу вселенское государство — а Терранская Империя как раз и является вселенским государством — может дать только короткую передышку от ужасов войны, которые, раз начавшись, продолжают нарастать словно снежный ком. Наше хваленое согласие есть не что иное, как раболепное подчинение грубой силе. У нас нет компетентных людей. Они теряют доверие начальства именно по причине своей компетентности, ибо всякий, кто способен принимать решения, способен принимать их во вред Империи. Вместе с ростом подозрительности и централизации растет и некомпетентность. Начинается разделение гражданских и военных функций. А как иначе избежать мятежей? Так мы и катимся, от поколения к поколению, от плохого к худшему, пока наконец не наступит…

— Долгая Ночь? — Флэндри поежился от утреннего холода.

— Еще нет. Судя по всему, Империи дан шанс вновь подняться. Если, конечно, можно назвать подъемом централизованную автократию на основе государственной религии. Если подобный способ правления не слишком вас радует, утешайте себя мыслью, что и этот период сомнительного благоденствия, второй по счету, не будет длиться долго. В свое время наступит окончательный коллапс.

— Откуда вы знаете? — спросил Флэндри.

— Вся история планеты, на которой мы сейчас сидим, состоит из циклов. Древний Китай и еще более древний Египет трижды проходили стадию полного развала. Западная цивилизация, наша праматерь, та самая Римская империя, на которую так любят ссылаться высокие руководители, не избежала аналогичной участи. Да, будет и у нас свой Диоклетиан. Но не надо забывать, что не прошло и ста лет после его реформ, как варвары уже сидели в Риме и играли императорами как куклами. Моя собственная планета… Впрочем, стоит ли поминать давно забытые нации? В нашем распоряжении имеются до тошноты подробные хроники по меньшей мере десятка подобных случаев. Стоит копнуть поглубже, и на одной только Терре мы найдем более пятидесяти примеров.

Развитие всегда происходит одним и тем же образом. Рост, несколько неверных решений и катастрофа. Серия жестоких войн до тех пор, пока Империя не дарует миру Согласия. Распад этого мира, короткое возрождение, полная дезинтеграция и наступление темных веков. Впоследствии зарождение нового общества. Техническая цивилизация вступила на этот путь в тот момент, когда Торгово-техническая Лига превратилась из организации взаимопомощи свободных предпринимателей в группу картелей. С тех пор мы здорово продвинулись вперед.

— Вы сами это открыли? — спросил Флэндри далеко не так скептически, как бы ему хотелось.

— Конечно, нет, — ответил Десаи. — Основной анализ был проделан тысячелетие назад. Правда, его результаты постарались забыть. Слишком много ума, мужества и самопожертвования требуется для того, чтобы предотвратить распад или возродиться. Ни одно поколение не нашло в себе столько сил. Гораздо проще извратить доктрину, исказить мысль высокоумными рассуждениями, не обращать на нее внимания, да попросту заставить ее замолчать. Лишь в нескольких архивах я нашел упоминание об этой теории. Однако прошу вас держать наш разговор в секрете. Вряд ли Империи понравятся подобные прогнозы.

— Да, — Флэндри снова хлебнул коньяку, — возможно, вы правы. В таком случае остается только утешать себя мыслью, что, раз уж нам суждено взойти на эшафот, нужно сделать это с высоко поднятой головой.

— Не существует фатальной предопределенности. — Десаи с минуту молча курил. Кончик сигареты вспыхивал словно маленький красный пульсар. — Думаю, даже сейчас еще не поздно начать сначала. Нужно только иметь средства и, что гораздо важнее, волю. Но в реальной жизни очень часто случается, что нормальное развитие обрывается чужеземным завоеванием. Особенно если империя переживает период хаоса. Тогда она словно магнитом притягивает агрессоров. Османы, афганцы, монголы, маньчжуры, испанцы, британцы — все они в свое время становились властителями государств с чуждой им культурой.

В настоящее время реальной внешней угрозой для нас могут быть только мерсейцы. Не тупые варвары, которые заполняют вакуум, образованный нашими политическими махинациями, не реалистичные ифриане, которые видят в нас своего естественного союзника, не жалкие остатки горзуни, а именно мерсейцы. Нельзя позволить Ройдхунату стать слишком сильным. Вот и приходится постоянно вставать на его пути. Дай им волю, мерсейцы сотрут нас с лица Вселенной как последнюю преграду к достижению своих амбициозных мечтаний.

Вот почему я так боюсь за последствия отъезда императора. Ему следует оставаться дома, укреплять правительство и вооруженные силы, подавлять малейшие попытки узурпации власти. Тогда, быть может, нам удастся до конца его жизни оставаться сильными, крепкими и неуязвимыми для внешнего врага. Если же он уедет…

— Мерсейцы всегда готовы воспользоваться любыми нашими беспорядками, — возразил Флэндри. — Предположим, что вы не ошибаетесь в своих исторических прогнозах. Какое отношение в таком случае они имеют к Ройдхунату?

— Да, пока мы не можем сказать, применима ли эта теория к негуманоидам, — признал Десаи. — Вопрос этот чрезвычайно важен. В сущности, не Империя, а именно Мерсейя подтолкнула меня к началу исследований. И у мерсейцев должны быть свои тайные демоны. Если б нам удалось обнаружить общие закономерности их развития, аналогичные терранским, наши дипломаты получили бы сильное оружие.

— Как? — вновь удивился Флэндри. — Судя по вашим словам, можно подумать, что мерсейцы переживают упадок. Раньше я такого не слышал.

— Правильно, не слышали. Однако в чем выражается упадок негуманоидной цивилизации? Этой проблеме я и собираюсь посвятить все свои знания и опыт. Для того и отправляюсь на Рамануджан. А то некоторые думают, что я еду сутры читать. — Старик вздохнул. — Конечно, мои труды будут иметь смысл только в том случае, если Империя не падет под натиском врагов раньше, чем я успею что-нибудь придумать. Возможно, я настроен слишком оптимистически. Ведь во всем, что касается понимания врага, Ройдхунат имеет громадную фору.

— Вы хотите сказать, что им известна теория циклов в человеческой истории.

— Да, боюсь, что некоторые тамошние умы давно с ней знакомы. Взять хотя бы тот давний эпизод, о котором мы говорили. Думаю, когда Айхарайх пытался зажечь на Энее священную войну людей против людей, он в точности знал, что делает.

Айхарайх. Лютый холод пронизал Флэндри. Он поднял глаза к тусклым утренним звездам. Скоро взойдет Сол, и звезды исчезнут из виду. Но они останутся там же, где и были, и будут ждать. Ждать.

— Я часто задавал себе вопрос, — размышлял Десаи, — что заставляет его расу служить Мерсейе. Ведь гения нельзя принудить к сотрудничеству силой. Несомненно, херейониты преследуют какие-то собственные цели. Но какие именно и что они хотят от чуждого им народа, чуждой культуры — это остается для меня загадкой.

— Мне приходилось встречаться только с Айхарайхом, — сказал Флэндри. — Глядя на него, я часто думал, что он художник.

— Художник шпионажа и саботажа, который работает с живым материалом? Что ж, возможно. Если это так, то нам с вами незачем ему завидовать.

— Почему?

— Боюсь, что на этот вопрос у меня нет ясного ответа. К сожалению, мы родились в эпоху, когда в обществе не существует абсолютных ценностей, ради которых человек мог бы жить и умереть. — Десаи откашлялся. — Простите, я нс собирался читать вам лекцию.

— Что вы, — ответил Флэндри. — Ваши идеи меня очень заинтересовали.

Глава 4

«Хулиган» оторвался от земли, пронизал небо и устремился к глубокому космосу. Впереди лежал долгий путь. Генераторам внутреннего гравитационного поля удавалось скомпенсировать перегрузки, вызываемые громадным ускорением, даже когда корабль перешел на гипердвигатель и превысил скорость света. Тихонько гудели машины. Еле заметно дрожала обшивка. Козара стояла в салоне перед большим экраном и наблюдала, как удалялась планета: вначале широкие облачные просторы, затем белоголубой шар и наконец маленький опал в коробке с алмазами.

Девушка тщетно пыталась занять себя прекрасным видом, ради которого она и покинула отведенную ей каюту. Терра, Планета Людей, Майкасвят — воплощение красоты. Но сердце бешено билось, ногти впивались в ладони, сухой язык не умещался во рту. Она чувствовала крепкий запах собственного пота.

Впрочем, едва хозяин переступил порог салона, к ней вернулось ледяное спокойствие. Воспитание и тренировка научили ее бесстрастно встречать опасности, а нынешнее положение было еще хуже, чем… На борту находились только двое: он и слуга. Если б ей удалось убить их (смешного добродушного шалмуанина можно было бы просто связать), убить до того, как он приблизится к ней…

Нет. Застать его врасплох не удастся. Девушка чувствовала, что за расслабленными манерами Флэндри скрыта предельная собранность. Он был высок ростом и хорошо сложен. Двигался словно вилия на охоте.

«Красив, — подумала Козара, но туг же с усмешкой добавила: — Легко быть красивым, если можешь позволить себе биоскульптуру». Свободная кружевная блуза и мягкие подвернутые над сандалиями брюки Флэндри были сшиты из очень дорогих тканей. Впрочем, короткое платье, которое Козара выбрала из платяного шкафа в своей каюте, не уступало им в роскоши.

— Добрый день, донна Вимезал, — произнес хозяин и поклонился.

Что делать? Она сдержанно кивнула.

— Позвольте представиться, — продолжал Флэндри. — Вам, вероятно, уже известно, что меня зовут сэр Доминик Флэндри. Я капитан разведки Космофлота его величества. — Он указал на скамью, огибавшую две стороны квадратного столика: — Давайте присядем.

Козара не двигалась.

Флэндри улыбнулся и, сильно растягивая слова, произнес:

— Послушайте, донна. Я не собираюсь вас принуждать. Ни в какой форме. Конечно, вы очень привлекательны, и я бы не прочь вам понравиться. Это легко сделать с помощью наркотиков, понимаете? Но тщеславие не позволяет. Раньше мне не приходилось применять силу или химические препараты. Даже в тех немногих случаях, когда я покупал молодых леди вроде вас. Вы заметили, что дверь вашей каюты запирается изнутри?

Силы оставили девушку. Она пошатнулась, рухнула на скамью и закрыла лицо руками. Голова кружилась. Глаза застлало темной пеленой.

Чуть позднее она обнаружила, что Флэндри стоит над ней и массирует шею и плечи. Она взглянула вверх — хозяин погладил ее по волосам. Девушка тихонько вскрикнула и отодвинулась.

Флэндри отступил назад.

— Бояться нечего, донна. — И твердо добавил: — Слушайте. Нам нужно о многом поговорить. Беседа будет не из приятных. Хотите таблетку стимулятора или еще что-нибудь? Вам необходимо взбодриться.

Она замотала головой и с трудом произнесла:

— Нет, ничего не нужно. Мне уже лучше.

— Может быть, выпьем? Мой бар неплохо укомплектован. Я предпочитаю скотч.

— Нет, спасибо, — тихо прошептала девушка. Слова словами, но кто знает, что он может подмешать в стакан?

Флэндри, казалось, прочел ее мысли, потому что сказал:

— Рано или поздно вам придется воспользоваться корабельными припасами. Впереди еще очень долгий путь.

— Что?.. Немного вина, пожалуйста.

Пока Доминик занимался выпивкой, она пыталась расслабить нервы и мускулы. Когда хозяин вернулся, Козара уже могла выдерживать его взгляд. От сигареты она отказалась, но кларет оказался превосходным.

Некоторое время Флэндри молча пускал дым из ноздрей, а затем, тщательно подбирая слова, произнес:

— Хочу вам напомнить, куда вы могли бы попасть, не окажись я проворней своих конкурентов. — Лицо девушки вспыхнуло. — Мне пришлось выложить кругленькую сумму, хоть я отнюдь не филантроп. Можете хранить свое драгоценное целомудрие ровно столько, сколько пожелаете, но мне необходимо ваше сотрудничество в других, более важных вопросах. Ясно?

— Я рада… помочь вам, сэр, — выдавила она.

— В обмен на вольную и билет на Денницу? Что ж, не исключено. Конечно, совершенное вами преступление не позволяет мне отпустить вас на свободу. Для этого нужно получить специальное разрешение. Но я бы мог просто послать вас на родину, приказав жить там себе, как знаете. — Ее взгляд упал на браслет. — Да, теперь мы достаточно далеко от Терры. Если б у меня был ключ, я бы снял ваш браслет. К сожалению, его нельзя сломать: пришлось бы иметь массу неприятностей с чиновниками на Терре. Ничего страшного. Вне поля досягаемости компьютерной сети он не действует. — Флэндри ухмыльнулся. — Если б я и вправду был похотливым самцом, вы бы уже давно лежали в моей постели. По счастью, я всего лишь жизнерадостный и трудолюбивый жеребец. Любовное свидание под бдительным оком оператора совсем меня не прельщает. Пусть они придумают себе другой способ развлечения.

Козару начало мутить.

— Типично терранский подход к жизни.

— У вас, кажется, не слишком высокое мнение об Империи, — насмешливо спросил Доминик.

— Я ее ненавижу. Ненавижу настолько, что готова умереть, терпеть пытки, отправиться в бордель, наконец, лишь бы этой мерзости не было во Вселенной. — Козара залпом выпила вино.

Флэндри снова наполнил стакан.

— Не стоит быть слишком откровенной, — посоветовал он. — Мне-то все равно, но вот некоторые мои друзья-имперцы могут рассердиться.

Она вздрогнула. Только теперь ей открылся весь ужас ее положения.

— Куда мы летим?

— Первым делом на Диомеду. — Флэндри кивнул. — Да, меня интересует, что происходило тогда, что происходит сейчас, в чем заключается угроза Империи и как эту угрозу предотвратить.

Козара усмехнулась:

— У вас же есть записи моего… ареста и допроса. Все, что знала, я рассказала тогда. К тому же гипнозонд стер мои последние воспоминания, в том числе и о Деннице. Остались смутные, спутанные обрывки, вроде тех, что остаются после тяжелого сна. Допустим, я соглашусь сотрудничать. Чем же я могу вам помочь?

— Меня интересует прошлое, — равнодушным тоном объяснил Доминик. — Расскажите о своей жизни, объясните, почему ваш народ не любит Империи. Я послушаю. Кто знает, может быть, вам удастся перетянуть меня на свою сторону. Торопить я вас не буду. Мне еще нужно изучить чертову уйму информации, которая собрана здесь, на борту. До прибытия остается семнадцать дней. Успеем поговорить.

— Всего семнадцать? — Козара не смогла сдержать удивления.

— Да, эта посудина не так маневренна, как ваши военные корабли, но скоростью им не уступит. Не волнуйтесь, донна. Ваша культура имеет милитаристскую направленность, так ведь? Вот и смотрите на меня как на своего достойного противника. Считайте, что мы ведем переговоры.

Козара говорила мало. Флэндри болтал за двоих. Зная о ее увлечении ксенологией, он рассказал множество историй о своих встречах с инопланетными существами. Девушка поневоле заслушалась и несколько раз не смогла удержаться от смеха.

На корабле были собраны тысячи книг, фильмов и музыкальных программ. Хочешь — смотри, хочешь — слушай. И все же Козаре не сиделось на месте. Флэндри с головой ушел в чтение документов. Он появился единственный раз, во время их первого завтрака (накануне ночью девушка на удивление хорошо выспалась), после чего убрался к себе. Смотровые экраны радовали глаз восхитительной картиной межзвездного пространства, но, хотя «Хулиган» гнал во всю мочь, это зрелище менялось удручающе медленно. Козара позанималась гимнастикой, побродила по кораблю, перепробовала несколько игр и наконец отыскала Чайвза. Тот находился на камбузе и готовил ленч.

— Давай помогу, — предложила она.

— Боюсь, это невозможно, донна, — ответил шалмуанин. — Я отнюдь не желаю усомниться в ваших кулинарных способностях, но сэр Доминик нс доверяет приготовления пищи даже этой замечательной машине. Что же говорить о хоть и не совсем чужих, но все же посторонних людях.

Козара с удивлением наблюдала, как под его пальцами быстро возникают причудливые бутерброды. Покрытые свежим майонезом анчоусы и пименто лежали на ломтиках крутых яиц. Икра и лимон служили превосходным дополнением к паштету из гусиной печенки. Огурец и стручки люцерны возвращали молодость выдержанному чеддеру.

— Да, у меня так не получится, — согласилась она. — Ты, должно быть, гений.

— Благодарю вас, донна. Я стараюсь соответствовать запросам хозяина. Хотя, если говорить честно, именно сэр Доминик оплатил мое первоначальное обучение и дал импульс дальнейшему совершенствованию.

Козара затаила дыхание.

Хороший шанс узнать что-нибудь о нем.

— Ты говорил, что был его рабом. Как это случилось?

Чайвз говорил ровным голосом, ни на секунду не прерывая работы:

— Моя родная планета не имеет высокоразвитой технологии, донна. Его величество покойный император Джосип назначил в наш сектор губернатора, который организовал торговлю рабами. В основном он продавал нас варварам. Обвинения, которые выдвигались против этих несчастных, были, что называется, спорными, но никто не смел возражать. В конце концов тот губернатор впал в немилость. Его преемник попытался было восстановить законность, но потерпел неудачу. Ему даже не удалось отыскать тех рабов, что находились в пределах Империи. Сэр Доминик встретил меня случайно на провинциальном рынке.

Вид у меня тогда был ужасный, донна. Мой владелец стал бояться, как бы я не сдох в его ртутной шахте, и потому решил меня продать. Сэр Доминик ничего не покупал. Он лишь затеял игру в покер и через несколько дней стал новым владельцем и шахты, и рабочих.

Чайвз прищелкнул языком:

— Мой прежний хозяин стал утверждать, что его обманули. Крайне бестактное поведение, особенно на фоне учтивости сэра Доминика, который вежливо попросил наглеца выйти и поговорить. Шахтеры устроили тому пышные похороны. Сэр Доминик позаботился о том, чтобы все рабы были отправлены по домам, но мне пришлось остаться, во-первых, потому, что Шалму находилась слишком далеко, а во-вторых, я нуждался в длительном курсе лечения хелатами, чтобы очистить организм. Сэр Доминик тем временем взял меня к себе слугой. Вскоре я решил, что ни за что не вернусь в общество… туземцев… и постарался сделаться полезным для хозяина.

Склонив голову набок, взявшись за подбородок, Чайвз бросил последний критический взгляд на сотворенное им великолепие.

— Да, думаю, этого будет достаточно. Остается только добавить аквавит и пиво. Если вам нечем заняться, донна, вы можете помочь мне накрыть на стол.

Последние слова она пропустила мимо ушей.

— Може, если он приличный человек, как ему не противно служить Империи, которая допускает, чтобы происходили случаи вроде твоего?

— Мне часто доводилось слышать не слишком лестные отзывы о сэре Доминике. К примеру, один чрезвычайно рассерженный джентльмен назвал его вороватым котом, у которого весь ум ушел в яйца — я прошу у донны прощения за столь резкое выражение. Должен признать, что он и вправду смошенничал в той игре. Что же касается Империи, я, как тот столетний старик, у которого спросили, почему он до сих пор остается в живых, рекомендую вам подумать об альтернативе. Столовые приборы вы найдете вон в том шкафу.

Козара закусила губу и повиновалась.

— Насколько мне известно, — продолжил Чайвз после того, как серебро, фарфор и хрусталь (не витрил!) засверкали на белоснежной скатерти, — ваш народ немало выиграл от покровительства Империи. Впрочем, я могу ошибаться. Мои знания в этой области слишком ограничены. Может быть, пока разогреваются фрикадельки со специями, вы расскажете мне вкратце историю вашей планеты?

Его миниатюрное изумрудное тело ловко пристроилось на полу. Козара присела на скамью, устремила взгляд на свои лежавшие на коленях руки и тихо произнесла:

— Не думаю, чтобы детали шестисотлетнего пребывания людей на Деннице могли кого-то заинтересовать. Именно столько времени прошло с тех пор, как Йован Матавули привел первопроходцев на эту планету. Они мало отличались от других эмигрантских групп того времени. Так же надеялись не только найти новую родину и добиться там успеха, но и спасти предания, обычаи, язык, национальное самосознание, свои души, наконец, — все то, что грозила поглотить терранская цивилизация. Их было немного. Им не хватало денег на покупку оборудования. А Денница… Конечно, при заселении новых планет всегда возникают трудности: иная среда обитания, иной биохимический состав почвы и атмосферы, бесчисленное множество смертельных опасностей и сюрпризов. Но Денница выделялась даже из этого ряда: стоял ледниковый период, жизненное пространство было крайне ограничено. Вдобавок в те дни она находилась вдали от торговых путей и ничем не могла привлечь торговцев Лиги.

При мыслях о предках она оживилась. Ее голос стал звучать громче.

— Нет, они не скатились к варварству. Этого не случилось. Но в течение многих поколений они должны были обходиться без сложных машин: не хватало средств. Развилась клановая система, появилась, к нашему стыду, родовая вражда, стремление к локальной независимости. Бароны заботились только о себе. Когда началась индустриализация, прежняя социальная структура не исчезла и сильно повлияла на развитие планеты. — И быстро добавила: — Только не нужно считать нас грубыми мужланами. Наша Школа — университет и исследовательский центр — возникла сразу же после заселения Денницы. Любой неотесанный охотник уважает книжную науку не меньше, чем меткую стрельбу или воинскую доблесть.

— Есть ли среди вас мерсейцы? — спросил Чайвз.

— Да, вернее, потомки мерсейцев, которые прибыли четыреста лет назад. Ты, возможно, знаешь, что в то время Мерсейя начала модернизацию промышленности и освоение космоса. Им приходилось торопиться из-за опасности взрыва соседней сверхновой и из-за постоянной борьбы за власть между вахами, Гетфенну и отдельными нациями. Молодая денницианская промышленность нуждалась в рабочей силе. Мы были рады появлению сильных, работящих и дисциплинированных пришельцев.

— Можно ли сказать, что они составляют значительную часть вашего населения, донна?

— Их десять процентов от тридцати миллионов. Вдвое больше людей-деннициан проживает за пределами планеты. Поскольку наша промышленность и торговля переживают сейчас период подъема, мы сильно распространились в своей части Вселенной. Поэтому все разговоры о том, что Денница страдает от засилья мерсейцев, — чистейшая ерунда.

«Хотя в Ройдхунате нам бы жилось лучше», — добавила она про себя.

— Мне приходилось слышать о господаре, — перебил ее Чайвз. — Не соблаговолит ли моя госпожа определить его функции. Чем он отличается от короля?

— Хм-м. А что ты подразумеваешь под словом «король»? Господаря выбирают из рода Миятовичей на собрании племичей — баронов и вождей кланов. Он наделяется высшей исполнительной властью или до конца своей жизни, или на определенный срок и подчиняется Верховному Суду, который следит за конституционностью его постановлений. Вердикт Суда может быть опротестован Скупщиной — парламентом, по-вашему, хотя у нас он имеет три палаты: палату племичей, палату общин и палату иханов… змаев… наших негуманоидов. Местное управление осуществляется в окружах — районах? префектурах? — которые сильно разнятся один от другого. Глава окружа может получить должность по наследству, может быть избран местными кланами или назначен господарем. Это зависит от издревле сложившейся традиции. Он — начальник, я имею в виду, — обычно позволяет, чтобы городские и сельские округа возглавлялись местными выборными советниками.

— Ваши… э… иханы, я полагаю, имеют иную организацию?

Козара с уважением взглянула на Чайвза:

— Да. Они объединены в кланы, вернее сказать — вахи, и подчиняются только общепланетным законам, кроме тех случаев, когда заключаются специальные феодальные соглашения. Иханов можно встретить по всей Деннице, но больше всего их на восточном побережье Родны, главного континента в северном полушарии. В отличие от людей, они прекрасно переносят холод и поэтому занимаются рыбной ловлей и другими морскими промыслами.

— Тем не менее, по всей видимости, существует значительное смешение двух культур?

— Конечно.

Внезапно нахлынули воспоминания. Ей привиделся Тродвир, погибший на Диомеде. Отец, скачущий на коне в сторону осеннего леса. Охотничий рог, из которого он извлекал звуки старинной мерсейской боевой песни. Мать, которая качала ее кроватку и напевала мерсейскую колыбельную: «Двинафор, двинафор, одхал тив», потом смеялась и говорила:

— Но у тебя, моя сонная головушка, нет хвоста, правда ведь?

Она вспомнила их с Михаилом на борту лодки ихана посреди Черного океана. Снегопад. Льдины. Крик морского животного, подстреленного с правого борта. Ночной полет над залитыми лунным светом лесами. Теплый летний воздух в лицо. Огонек костра. Посадка возле огромных зеленых охотников. Их грубоватые приветствия…

— Я не голодна, — сказала Козара и поспешила прочь из салона, чтобы Чайвз или тем более Флэндри не заметил ее слез.

Глава 5

Рабочий кабинет Флэндри, если так можно было назвать эту каюту, поразил Козару простотой обстановки. После роскоши салона она ожидала увидеть нечто другое. Интересно, как выглядит его собственная каюта? Не вздумай спрашивать. Он может принять это за приглашение. Она села с противоположной стороны стола и бесстрашно встретилась взглядом со своим владельцем.

— Я понимаю, что наши беседы причиняют вам боль, — сказал Флэндри. — Но все же у вас было несколько дней отдыха. Теперь мы должны поговорить. Дело в том, что та команда, которая подвергла вас гипнозондированию, умудрилась сделать все мыслимые ошибки и даже часть немыслимых. — Козара не смогла сдержать испуга, поэтому Доминик спросил: — Вы знаете, как работает гипнозонд?

— Понятия не имею, — язвительно ответила она. — На Деннице нет этой мерзости.

— Мне она тоже не нравится. Но иногда иного выхода нет.

Флэндри откинулся на спинку стула, зажег сигарету и внимательно посмотрел на свою собеседницу. Его серые глаза приобрели стальной оттенок, но голос по-прежнему оставался мягким.

— Попробую объяснить вам самые основы. Дознание — неизбежная часть работы полиции и военных. Можно допрашивать на нескольких уровнях интенсивности. Во-первых, элементарный допрос. Затем, если возможно, допрос различных обвиняемых и сравнение их показаний. Следом идет разного рода запугивание. Потом — пытки, которые могут состоять в причинении сильной боли или в других средствах, вроде длительного лишения сна. К сожалению, все эти методы не слишком надежны. Объект может выстоять. Он может солгать. При соответствующей психосоматической тренировке он может обмануть детектор лжи. Или рассказать только часть правды, которая исказит общую картину. Правда, для этого нужно обладать сильным интеллектом. Как бы там ни было, а процедура дознания сильно затягивается, особенно если приходится сверять полученные сведения с информацией из других источников.

Следующий шаг — наркотики, которые подавляют волю к сопротивлению. Однако и здесь возникает несколько проблем. Во-первых, очень часто приходится иметь дело с идиосинкразическими реакциями. Биохимия разных организмов сильно различается, тем более в наше время, когда многие люди веками живут на далеких от Терры планетах. А нетерранские расы — это уж и вовсе особый случай. Во-вторых, объект может иметь иммунитет против всех имеющихся в вашей аптечке препаратов. А при некоторой специальной подготовке он сумеет устоять против любого наркотика.

У Козары заныла спина от напряжения.

— А как насчет телепатии? — резко спросила она.

— Часто полезна, но всегда ограничена. Нервное излучение имеет низкую степень информационной проводимости. Кроме того, тот, кто принимает, должен знать шифр передающего объекта. Допустим, я телепат, а вы стали думать по-сербски. Сербского я не знаю, а без этого мне едва ли удастся понять больше, чем в том случае, когда слова произносятся вслух. А возможно, что и меньше, поскольку структуры мысли сильно разнятся, особенно у таких особей, как мы с вами, которые обычно не пользуются телепатией. Со временем, хоть и медленно и неумело, но все же я смогу научиться читать ваши мысли. Однако при столкновении с другим лицом снова зайду в тупик. А телепатия между представителями различных рас — еще более сложная задача. Существуют также способы защиты мыслей. Например, можно носить экран на голове. Он случайным образом исказит излучение и сделает дешифровку невозможной. Того же результата можно добиться и с помощью тренировки или глубокого кодирования.

Флэндри замолчал. На его подвижном лице отразилась усталость.

— Во всем бывают исключения, — пробормотал он. — Даже в том, о чем я только что рассказал. Вам о чем-нибудь говорит имя Айхарайх?

— Нет, — искренне ответила она. — Почему вы спрашиваете?

— Неважно. Может быть, позже объясню.

— Я ведь действительно ксенолог, — напомнила Козара. — Ничего нового я от вас не услышала.

— Правда? Простите. Никогда нельзя угадать, что ваш собеседник знает, а чего не знает об элементарных вещах: Вселенная, словно большой муравейник, кишит фактами. Подумайте только, я успел прожить тридцать лет, прежде чем узнал, на что имела обыкновение жаловаться императрица Теодора.

Девушка пропустила шутку мимо ушей.

— Вы собирались объяснить принцип действия гипнозонда.

Доминик посерьезнел:

— Да. Последняя мера. Прямая электронная атака на мозг. Атака на молекулярном уровне, в обход лекарств, кодирования и всего остального. Существует только одно средство защиты: объект может иметь установку на немедленную смерть в случае, если это начнется. Шоковая реакция. Если производящая дознание команда готова к такому обороту дела, она успеет подключить своего подопечного к медаппаратуре, и та будет поддерживать жизнедеятельность организма. Тогда им, возможно, удастся что-нибудь из него выжать. Хотя разрушенный мозг уже никогда не восстановится.

Флэндри смял окурок сигареты о край пепельницы.

— Ясно, что вы не находились в таком состоянии. — Его голос стал жестче. — По правде сказать, у вас нет и иммунитета к наркотикам. Зачем же вас подвергали гипнозондированию? Проще вколоть какой-нибудь препарат. Может быть, так и случилось?

— Не знаю… Откуда вы узнали? Про меня и наркотики? Сама я ничего не помню.

— Каталог торговца рабами. Его медик сделал полный цитологический анализ. Я запустил результаты в компьютер и выяснил, что вы подвергались разносторонней обработке на случай экзотических болезней. Однако никаких следов психоиммунной подготовки обнаружено не было.

Флэндри задумчиво покачал головой:

— Слишком рьяные следователи иногда суют человека под гипнозонд без предварительных допросов. Но зачем было стирать все побочные воспоминания? Конечно, такие вещи временами случаются. Например, объект может иметь низкий порог сопротивляемости. Тогда нормальный уровень мощности станет разрушать молекулы РНК по мере того, как они будут попадать в рабочее поле. Впрочем, длительные психологические эффекты, кроме тех, что оставляют последствия тяжелых переживаний, чрезвычайно редки. Компетентная команда первым делом произвела бы тестирование и определила все основные параметры.

Он вздохнул:

— Конечно, гражданская война и последующие чистки уничтожили хороших специалистов. В том числе и в разведке. На освободившиеся места пролезли медные лбы, которым раньше доверяли только безопасную рутинную работу. Возможно, вам просто не повезло и вы встретились с компанией непрофессионалов.

— Теперь я их забыла и очень рада, что забыла, — пробормотала она.

Доминик провел рукой по усам.

— А… Вы считаете, что в остальном вам не причинили никакого вреда?

— Думаю, нет. Я по-прежнему способна мыслить. Детально помню свою жизнь вплоть до начала истории с Диомедой и могу воспроизвести все, что случилось после того, как меня посадили на терранский корабль.

— Хорошо. — Радость Флэндри казалась неподдельной. — Красивых молодых женщин нужно беречь. В мире и без того хватает бессмысленных смертей.

«Он вытащил меня из выгребной ямы. Он добр ко мне. Он галантен, — думала Козара. — Но кто знает, что будет дальше? Он сам признал: его цель — сохранить Империю».

— Постарайтесь что-нибудь вспомнить, Козара. — Впервые он назвал ее по имени.

Она с силой сцепила пальцы рук. Сердце билось, словно пойманная птица.

Нет, не позволяй им возвращаться. Страх, ярость, смерть возлюбленного.

— Понимаете, — продолжал Флэндри, — для меня по-прежнему остается загадкой, зачем Деннице воевать против нас. Ваш господарь поддержал Ханса и в награду был назначен губернатором всего сектора. Конечно, если он совестливый человек, эта должность накладывает на него тяжелейшую ответственность. Но, с другой стороны, она дает ему, а заодно и его народу, право решающего голоса при определении будущего их региона. Спор об устройстве сил обороны вашей системы и ближайших к ней соседей… ну, это всего лишь спор, не правда ли? И господарь имеет некоторые шансы настоять на своем. Существуют ли более веские причины для того, чтобы поднимать восстание? Может быть, возможен компромисс?

— Только не с Империей, — яростно вскинулась Козара.

— По крайней мере мы с вами могли бы договориться? На интеллектуальном уровне? Расскажите, чем вас не устраивает Империя?

Козара смутилась:

— Я… лично мне война стоила гибели человека, за которого я собиралась замуж. Какой прок в Империи, если она не в состоянии сохранить мира?

— Простите, мне очень жаль. Но разве в истории найдется хоть одно государство, которое работало бы идеально? Ханс пытается навести порядок. Кроме того, подумайте. Зачем господарю — если он и вправду планировал восстание — зачем ему посылать вас, девушку, свою племянницу, на Диомеду?

Она собрала остатки силы и воли, закрыла глаза и погрузилась в прошлое.

{Бодин Миятович был крупным мужчиной средних лет, стройным и элегантным. У него было широкое симпатичное добродушное лицо, потемневшее и огрубевшее от времени и непогод, нос картошкой, каштановые волосы и коротко стриженная борода. В тот день на нем был красный плащ поверх коричневого кителя и брюк, башмаки из кожи громатца, на расшитом серебром ремне висел традиционный нож и пистолет в кобуре.

Походкой диаво Бодин шагал по террасе Замка. Серые, оживляемые только цветущими вьюнами стены этой старинной крепости, ее ворота, башни с истрепанными флагами мрачно возвышались над крутыми черепичными крышами оштукатуренных в мягкие пастельные тона наполовину деревянных домов Старого Города. Ниже по склону начинался Зоркаград. Узкие кривые улочки вливались в широкие бульвары. Машины сновали вокруг стройных, возведенных позднейшими поколениями зданий из современных материалов. Грузовые суда теснились в доках залива. На западе вплоть до горизонта тянулось озеро Стоян. Сиявшее в безоблачном небе солнце покрыло темную синь его вод тонкой сверкающей пылью. С высоты Замка Козара видела, как за пределами маленького городка вдоль всего побережья тянутся сельскохозяйственные угодья: зеленая трава, живые изгороди, деревья, золотистые колосья терранской пшеницы; голубые и лиловые цвета местных лесов и пастбищ; хлева, амбары, сараи и солнечные силовые установки. С севера бежала река Любиша, словно торопилась принести привет из отчего дома. Чуть ближе Елена катила свои воды на восток, к океану. По ее фарватеру двигались неповоротливые баржи и юркие лодки. Отсюда, из центра Казана, Козара не могла разглядеть стен кратера, сквозь которые пробивали себе путь оба потока, но присутствие этого оплота против опустошительных ледников, этой колыбели тепла и плодородия чувствовалось повсеместно.

Девушку обдувал мягкий ветерок, напоенный запахом цветов и сладкими песнями гусляров. Эти красноватые птички в великом множестве сновали возле своих гнезд в виноградниках. Она сидела в кресле и думала, сама стыдясь подобных мыслей, о том, как жалко тратить такой день на разговоры о политике.

Башмаки дяди Бодина грохотали по доскам пола.

— Молитор почему-то считает, что у нас никогда не будет нового Олафа или Джосипа на троне, — ворчал господарь. — Клоун или мерзавец… Легко может случиться, что политическое ведомство, военное министерство и гражданские службы в который раз окажутся не у дел, подвергнутся насилию или будут коррумпированы. Если Имперский Флот останется нашей единственной защитой, чем нам защищаться от будущей глупости или тирании? Как только глупость выйдет из-под контроля, мы окажемся безоружны.

— По-моему, его цель — предотвратить гражданские войны, — осмелилась вставить слово Козара.

Бодин фыркнул:

— На межзвездном уровне полная централизация практически невозможна. Любой флотский адмирал является потенциальным узурпатором. Мы имеем право учитывать такую возможность. — Он остановился и стукнул кулаком по парапету. — Молитор никому не доверяет — вот подоплека всего, что происходит. Почему же мы должны ему доверять?

Господарь повернулся, взглянул на племянницу и несколько успокоился.

— Кроме того, — сказал он низким грудным басом, — когда-нибудь наступит время… возможно, оно уже не за горами… когда нам понадобится еще одна гражданская война.}

— Нет, — прошептала она. — Я не помню ничего, кроме… почти всеобщего недовольства. Народна Войска — это… основа нашего общества. Так повелось со времен Смуты. Ротная и полковая честь, привилегии, торжественные церемонии и молебны… На заходе солнца нас строили на плацу: рев горнов, залпы орудий, барабанная дробь. Спускали флаг, и в это время звучала литания по тем погибшим товарищам, кого мы поминали в тот день. Часто из моих глаз текли слезы. Даже зимой. Тогда они замерзали на щеках.

Флэндри улыбнулся краешком губ.

— И я когда-то был кадетом. — Он посерьезнел. — Ну хорошо. Нет никакого сомнения, что ваше ополчение выполняет многие гражданские функции и в социальной области, и в экономике. Например, оно наверняка осуществляет полицейский надзор во многих сферах жизни, ответственно за различные общественные работы и так далее. Роспуск ополчения приведет к крушению многих жизней как на практическом, так и на эмоциональном уровне. Его величество, по всей видимости, плохо осведомлен об этом. На Германии живут иначе, и, хотя Хансу доводилось видеть много других обществ, его всегда подводил недостаток воображения.

Тем не менее повторюсь: путь переговоров пока не закрыт. Чем бы они ни закончились, думаю, вы не станете отрицать, что императором движут благие намерения. На это вам хватит воображения. Откуда же тогда взялась ненависть? Сколько деннициан ненавидят Империю?

— Не знаю, — ответила Козара. — Я говорю только за себя. После того, что ваши люди сделали с теми, кого я люблю, и лично со мной…

— Попробуйте все же описать ваши воспоминания, — перебил ее Флэндри. Она ответила негодующим взглядом. — Понимаете, даже если я не узнаю ничего нового, мне, может быть, удастся выяснить и доказать начальству, что те ослы, что вас допрашивали, заслужили наказания за вопиющую глупость.

Он взял со стола стопку бумаг и помахал ею в воздухе.

«Этот рапорт, должно быть, содержит такие подробности, о которых я и сама не знаю, — внезапно осознала она. — Ну ладно, попытаюсь рассказать то немногое, что смогу вспомнить».

{Пещера в горах недалеко от Салменброка. Здесь хранилось то немногое снаряжение, благодаря которому она и ее товарищи оставались в живых. Все они стояли над обрывом перед входом в пещеру, но ни один не имел теперь, в ее воспоминаниях, ни лица, ни имени. Только облик Тродвира сохранился более-менее ясно. Вокруг нависали мрачные скалы. В пурпурном небе сияло красноватое солнце. Его лучи окрашивали в розовый цвет то шишковатую ветку, то ком снега. Дул постоянный, сильный, ледяной ветер. У него был не только запах, но и вкус металла. Чуть в стороне, на расстоянии полукилометра, громко ревел бело-зеленый водопад. Закутанная в парку, Козара чувствовала, что Диомеда придавливает ее к земле гораздо сильней, чем Денница. Новая планета добавляла к каждому центнеру почти двадцать килограммов.

В ее памяти довольно отчетливо возник образ Эонана из Ланнаха. С желтыми горящими глазами, с расправленными перед взлетом крыльями, он своим резким голосом произнес на ломаном англике:

— Понимаешь теперь, что эти вещи грозят жизни моего народа. Они разрушают весь наш мир. Мы думали, что войны между Флотом и Стаей давно ушли в прошлое. Но сейчас все начинается сначала…}

{Взошли две почти полные луны. Обе медного цвета, размером с два Месяца (так на Деннице называют луну). Одна еле двигалась, другая быстро пересекала небо, на котором горело всего несколько звезд, да и те из разных созвездий. Холодало. Трещал и рассыпал искры костер. Его свет выхватывал из темноты фигуру Тродвира. Тот сидел у входа в пещеру и жарил мясо — скудный дневной рацион. Дым разносил острый запах. Тродвир сказал Козаре и ее друзьям-людям:

— Не дело старого змая давать советы. Ваши умные головы сами знают, как управиться с кучкой ксеносов. Я всего лишь слуга и телохранитель своей госпожи. Но если вы хотите сохранить мир среди туземцев, почему бы не привести к ним несколько ифриан? Пусть они объяснят, что Ифри не желает поддерживать мятежные группировки.

Стив Джонсон — нет! Стефан Иванович. — Проклятье, почему она подумала о нем как о Стиве Джонсоне? — лицо которого она никак не могла вспомнить, сказал:

— Такой шаг должен быть утвержден на официальном уровне. Резидент не может взять ответственность на себя. Он обязан связаться с губернатором сектора. А я не уверен, что губернатор позволит, чтобы на Ифри или Терре узнали, как плохи дела на Диомеде.

— Кроме того, — добавил другой человек-тень, — невозможно предсказать последствия. А они будут очень серьезными. Мы имеем дело с полномасштабным культурным кризисом. К тому же среди негуманоидов.

— Тем не менее, — сказал еще один мужчина (или женщина? Действительно ли у него/нее был приплюснутый нос, раскосые глаза и смуглая кожа?), — вне зависимости от того, какие они имеют обычаи и инстинкты, мы не вправе считать их — многих из них — лишенными здравого смысла. Однако нам крайне необходимо найти хотя бы частичное решение проблем Стаи. Иначе внезапное исчезновение надежды на ифриан помощь толкнет их к… самым непредсказуемым поступкам. (Если те черты не являются обманом раздробленной памяти, они могут принадлежать неденницианину, которого нанял дядя Бодин или кто-то из его агентов.)

— Да, — заговорила Козара, — фокус состоит в том, чтобы постоянно держаться на гребне событий.

Кажется, этот разговор происходил в ту ночь, когда на них обрушился имперский десант.}

{Или то была другая ночь? Тродвир закричал:

— Прочь от моей госпожи!

Во мраке блеснул его нож. Разряд электродубинки — и, зашатавшись на краю пропасти, мерсеец рухнул на землю. Через минуту лейтенант морской пехоты аккуратно выпустил ему в живот слабый заряд бластера.

Козара не помнила, как убивали ее товарищей. Она смотрела только на Тродвира, который снова пришел в себя и зашевелился.

Из-под ребер торчали запекшиеся внутренности. Она вырвалась из лап преследователей, упала на колени возле дорогого тела и почувствовала омерзительный запах.

— Тродвир, драган!

Он закашлялся и не ответил. Видимо, ослепленный болью, он уже не узнавал ее. Она прижала к себе его голову. Острые зубцы гребня впивались ей в грудь.

— Двинафор, двинафор, одхал тив, — словно безумная хрипела она.

Десантник потащил ее прочь:

— Поднимайся.

Девушка повернулась, шипя от ненависти, и напрягла пальцы для приема каратэ. Второй солдат набросился сзади. Первый несколько раз ударил пленницу по лицу, пока у той все не поплыло перед глазами.

— Столько шума из-за жалкого ксеноса, — пожаловался он и пнул Тродвира ногой. Вряд ли ихан почувствовал удар. Его тело дернулось, словно безжизненный манекен.}

{Маленький, тесный кабинет. Спертый воздух. Офицер разведки орет:

— Никто не будет с тобой церемониться, Вимезал! Измена — слишком тяжелое преступление. Предателям не делают поблажек.

— Я не…

— Это мы скоро узнаем. Заберите ее, О’Брайен, и подготовьте к гипнозондированию.}

{Падение в водовороте криков, грохота, вспышек боли и еще раз боли. Вниз, к пустоте… но нет… ей никогда не удастся достичь блаженного прохладного небытия. Она в плену у вечности.

Золотое лицо, глаза цвета киновари, синие перья над ними. Мягкий голос:

— Усни, Козара. Спи. Забудь.

Больше ничего.}

{Когда военно-полевой трибунал приговаривал ее к пожизненному рабству, она по-прежнему оставалась в забытьи.}

Флэндри просматривал бумаги на столе. Несколько сухих слов девушки, по всей видимости, не вызвали в нем сочувствия. Ровным, бесцветным тоном он произнес:

— Благодарю. Не много же вам удалось вспомнить. У нас по-прежнему нет объяснения вашей ненависти к Империи.

— Как нет объяснения? — взорвалась она. — После всего, что я рассказала?

— Пожалуйста, успокойтесь. Вы умная, образованная, достаточно беспристрастная женщина. Рассудите сами. Допустим, ваши воспоминания — отражение реально происходивших событий, а не плод болезненного бреда. В таком случае нельзя исключать возможности, что вы и ваши товарищи имели несчастье столкнуться с группой бессердечных тупиц, которые встречаются теперь повсюду. Почему бы не прибегнуть к законным мерам и попытаться опознать этих мерзавцев, найти их и подвергнуть наказанию? Вы же, напротив, считаете этот эпизод вполне типичным. По вашему мнению, он является лишним подтверждением того, что вам и раньше было известно.

Он взглянул на нее поверх стола.

— Вам рассказывали о том, что написано в отчете? Я имею в виду отчет разведки.

— Нет.

— Я так и думал. Он засекречен. Давайте-ка я вкратце перескажу его содержание.

Флэндри бегло просматривал листы, откладывал их в сторону и говорил:

— Официально вы и ваш помощник Тродвир прибыли на планету для проведения ксенологических исследований среди диомедиан в районе озера Ахан. Заказчиком исследований являлась ваша… хм, Школа. О цели экспедиции было сказано, что в недавнем прошлом деннициане наладили торговые отношения с аналогичной расой в своем секторе и хотели бы знать, как влияет на туземцев длительное общение с высокоразвитой технологией. Вполне резонное объяснение. Резидент Империи оказал вам обычное в таких случаях содействие. И он, и его слуги в один голос утверждают, что вы показали себя обворожительными гостями. Никто не заподозрил дурных намерений. Однако вскоре вы отправились к месту назначения. Больше они вас не видели.

Тем временем военная разведка внимательно следила за той частью Вселенной. У них имелись все основания полагать, что в секторе существуют враждебные силы, которые стремятся воспользоваться оставленной последней войной разрухой. Диомеда являлась одной из самых тревожных точек. В главном сообществе этой планеты наблюдался постоянный рост сепаратизма. Революционеры, по всей видимости, надеялись на поддержку ифриан.

Но другие, более достоверные, источники указывали, что Ифри не имеет претензий к Терре. В таком случае откуда появились те люди, которые, согласно показаниям лояльных туземцев, проявляют активность на Диомеде? Если это не авалонцы, которые работают на свою родную Сферу Ифри, тогда кто?

С помощью осведомителей агенты разведки выследили группу диверсантов и отыскали их тайное убежище в горах. Одного из них они приняли за мерсейца, из чего сделали преждевременные заключения… которые, впрочем, оказались не так уж далеки от истины. Банда оказала сопротивление при аресте. Все ее члены, за исключением вас, погибли в перестрелке. Сами понимаете, что могут сделать бластеры в замкнутом пространстве пещеры. Десантники имели при себе оружие, ваши товарищи — нет. Тот факт, что они вообще приняли бой в столь неравных условиях, доказывает их фанатизм. Психограф утверждает, что и вы не лучше.

Во время гипнозондирования вы показали, что были направлены на Диомеду вашим дядей, господарем, с целью контроля за ходом событий. Господарь намеревался инициировать восстание на Диомеде, маскируя своих агентов под авалонцев. Беспорядки привлекут к себе внимание Центра. Вероятность того, что за спиной заговорщиков стоит Ифри, свяжет значительную часть вооруженных сил Империи. Затем, в нужный момент… Вы утверждали, будто ваш дядя хотел воспользоваться Диомедой как рычагом для достижения уступок. Но в то же время вы признались — и вам необходимо об этом знать, — что, если обстановка сложится благоприятно, он не упустит шанса и поднимет восстание. В зависимости от обстоятельств Бодин попытается или захватить престол, или исполнить план покойного герцога Альфреда: оторвать от Империи значительный кусок и передать его под протекторат Мерсейи. В результате подобной операции, — Флэндри вновь поднял взгляд от бумаг, — Ройдхунат получает великолепный плацдарм на этом отрезке границы. Вы по-прежнему считаете, что с вами обошлись излишне жестоко?

Козара вскочила со стула.

— Вы что, считаете нас сумасшедшими? — завопила она.

— Как раз это мы и собираемся выяснить на Диомеде.

— Почему бы не отправиться сразу на Денницу? Так было бы честнее.

— Другие агенты уже там. Расследование, которое касается целой нации или, по крайней мере, ее лидеров, требует много людей и терпения. Одиночкам вроде меня лучше заниматься маленькими преступлениями, каковым и является, как я полагаю, заговор на Диомеде.

Флэндри сузил глаза.

— Если вы хотите получить свободу, дорогая, вместо того чтобы быть проданной за ненадобностью в бордель, вам следует проявить волю к сотрудничеству. Помните: вы не предаете свой народ. Вы спасаете его от крайне безответственных авантюристов. На борту имеется целая библиотека сведений о Диомеде. Почитайте. Подумайте. Нс исключено, что это поможет вашей памяти.

Многое из того, что вы забыли, может еще вернуться. В крайнем случае постарайтесь применить логику. Вы же умная девушка. Нас интересует информация о вероятных местах свиданий, где бы мы схватили новых агентов. Или еще лучше: диомедиане, которые были втянуты в заговор и остались на свободе, — они могли бы узнать вас, если вы заявите о себе нужным образом. С вами наладят контакт и тогда… Понимаете?

— Понимаю! — заорала Козара. — Ничего у вас не выйдет.

Она выбежала вон.

Доминик помолчал, а затем, обращаясь к пустому стулу, произнес:

— Что ж, хорошо. Если желаете, Чайвз принесет вам обед в каюту.

Глава 6

Флэндри вел «Хулиган» вручную. Диомеда стремительно вырастала на экранах. Из-за сплошной облачности материки и океаны потеряли свои четкие очертания. В лучах тусклого солнца дневная сторона планеты горела янтарно-оранжевым светом. Кое-где виднелись розовые и фиолетовые пятна. Льды и снега ночной стороны возвращали двум лунам и звездам их бледное, белесоватое сияние. Когда Козара в последний раз была на Диомеде, стояли дни осеннего равноденствия. Теперь на половине планеты царила глухая зима.

Флэндри полностью сконцентрировался на пилотировании. Обычно он оставлял управление на долю автоматики или, если на планете отсутствовали наземные системы контроля, поручал Чайвзу. Но на этот раз Доминик должен был пустить в ход весь свой опыт и добытые еще на Терре секретные данные: требовалось ускользнуть от терранских патрулей.

Во-первых, околопланетное пространство кишело маленькими спутниками-детекторами. Такие штуки в великом множестве летали вокруг каждого мира Империи. Они следили за движением, предупреждали о появлении врагов, контрабандистов и бродяг и, кроме того, могли помочь в случае поломки. Флэндри без труда избегал встречи с ними: их орбиты были заранее известны. Однако последние беспорядки на Диомеде и угроза внешнего вторжения заставили местные власти усилить охрану. Просочиться сквозь сеть патрульных кораблей — работа для виртуоза. Доминик получал от нее удовольствие.

Одновременно на заднем плане сознания память повторяла все, что ему удалось узнать о цели своего путешествия. Перед глазами мелькали картинки и отрывки текста:

— Среди всех небесных тел, которым люди дали название Диомеды, среди всех известных нам миров, эта планета во многих отношениях является уникальной.

Несмотря на свой сравнительно небольшой возраст, система бедна металлами. Для объяснения этого факта Монтойя выдвинул гипотезу о химической ректификации первоначального облака пыли и газа под электромагнитным влиянием соседней нейтронной звезды… Как следствие, хотя Диомеда имеет массу, в 4,75 раза превышающую массу Терры, ее сила тяжести, из-за низкой плотности вещества, составляет всего 1,1 g. Однако такое огромное тело не могло не собрать вокруг себя мощной атмосферы. Суммарное действие гравитации, низкой температуры и относительно слабого излучения солнца класса G8 задержали значительное количество газа. С появлением жизни положение изменилось. На сегодняшний день среднее атмосферное давление на уровне моря составляет 6,2 бар. Парциальное давление кислорода, азота и углерода почти не отличается от терранского. Остальная часть воздуха состоит из неона…

В результате давней космической катастрофы ось вращения Диомеды, подобно оси Урана в Солнечной системе, стала лежать в орбитальной плоскости. Арктический и антарктический климатические пояса планеты, таким образом, почти совпали с экватором. В течение года, который длится здесь на 11 процентов дольше, чем на Терре, практически вся поверхность обоих полушарий на период от нескольких недель до нескольких месяцев попадает в зону полярной ночи. Летом здесь холодно, зимой и море, и суша покрываются толстой коркой льда и снега. В таких условиях смогли выжить только высокоспециализированные формы жизни, которые научились или постоянно мигрировать, или впадать в спячку…

Передовые автохтонные культуры довели единственно возможную на планете технологию каменного века до удивительного совершенства. После знакомства с людьми у них появилось желание торговать. Сначала они интересовались только металлами, затем захотели создать собственную промышленность. Диомеда может предложить много полезных органических веществ, которые выгоднее покупать у туземцев, чем синтезировать.

Биохимический состав органики следует отнести к терранскому типу. Он включает водные растворы протеинов, углеводы, липиды и т. п. Однако лишь немногие вещества пригодны в пищу человеку, большинство из них ядовиты. Без полной иммунизации терранин может умереть от единственного глотка воды или воздуха. (Кроме того, необходима адаптация к неону, который в большой концентрации также обладает вредоносным эффектом.) Те, кто приезжает на планету на короткое время, предпочитают пользоваться антиаллергенами, защитными костюмами, шлемами и собственной пищей.

Диомедиане, в свою очередь, вынуждены с большой осторожностью обращаться с чужеродными материалами. В частности, они сильно страдают от многих металлов. Медь и железо для них так же опасны, как бериллий или плутоний для терран. Тем не менее туземцы научились безопасному использованию этих металлов, что делает честь их интеллектуальным способностям. Однако вынужденные меры предосторожности приводят к изменению древних обычаев. Некоторым культурам удалось довольно безболезненно приспособиться к новым условиям, другие продолжают испытывать сильные пертурбации. Неравенство и отчуждение влекут за собой вражду и насилие…

«И все же, — думал Флэндри, — если мы, имперцы, сложим вещички и уберемся восвояси, дела здесь пойдут еще хуже. Произошло слишком много необратимых изменений.

В этой вселенной волну поднимает даже неподвижно сидящий».

Летом солнце здесь не заходит. За те двенадцать с половиной часов, что Диомеда оборачивается вокруг своей оси, оно совершает полный круг в небе. В это время года из той точки, где сел «Хулиган», солнечный диск нельзя было увидеть: его закрывали громоздящиеся на юге горы.

В салоне было тепло и уютно. Тем не менее, увидев на экране пейзаж за бортом, Флэндри невольно поежился:

— Бр-р! Такой климат должен развивать спартанские добродетели. Здешние жители, вероятно, постоянно тренируются, чтобы в будущем эмигрировать и захватить первую приглянувшуюся им планету.

— Вам, наверное, покажется странным, что здесь живут ланнахи, которые желают только одного: сохранить свой мир в неприкосновенности.

Она что, не поняла шутки? Похоже, что нет. После их последнего разговора она держалась отчужденно. Читала то, что было ей сказано, но о выводах не произнесла ни слова.

«Какая жалость, — вздыхал Флэндри. — У нас бы могло получиться великолепное путешествие».

Он окинул девушку долгим взглядом. Комбинезон не мог скрыть налитой зрелости ее высокого и гибкого тела. Глаза цвета морской волны, каштановые, с рыжинкой, волосы, скульптурное лицо — эти черты стали довольно часто посещать его мечты, а в последнее время и сны. Кажется, она говорила тем же хрипловатым контральто, что и Кэтрин Мак-Кормак…

Козара почувствовала взгляд, вспыхнула и кинулась в атаку:

— Мы же и вправду в Ланнахе, так ведь? По-моему, некоторые из этих пиков мне знакомы.

Флэндри кивнул и вновь посмотрел на экран:

— Да. К югу от залива Сагна.

Он рассчитывал вызвать ее восхищение той легкостью, с какой ему удалось провести корабль сквозь грозовую атмосферу, отыскать посреди огромного острова посадочную площадку и удачно приземлиться, воспользовавшись только картами и навигационными приборами. Но ярость вытеснила все остальные чувства девушки.

Что ж, сам виноват: столько времени разжигал ее гнев.

Корабль стоял на склоне горы, на полпути к вершине. Сверху нависал скальный выступ. Внизу тянулись многие километры сильно пересеченной местности, которые оканчивались светлой полоской озера. В аметистовом небе застыли облитые бледно-розовым светом громады облаков. В темно-синих просветах между туч то и дело вспыхивали молнии. Сыпучие склоны были покрыты валунами и обломками скал; над ними гремели небольшие водопады. Повсюду виднелась напоминающая траву тщедушная поросль, серый колючий кустарник и низенькие скрюченные деревья. По мере снижения к туманным долинам растительность становилась гуще, пока наконец не превращалась в лес. Высоко в небе парили крылатые создания: то ли наделенные разумом существа, то ли обыкновенные хищные птицы. Сквозь обшивку корабля глухо стонал ветер.

— Ну хорошо, — мрачно произнесла Козара. — Давайте я задам вопрос, который вы желаете услышать. Почему мы здесь? Разве вам не следовало приземлиться на Четверговой Площадке?

— Я воспользовался своим исключительным правом. Здешний резидент пока не знает о нашем прибытии. По правде сказать, об этом никто не знает, если только моя правая рука не потеряла былой сноровки.

По крайней мере я добился от нее человеческих эмоций. Флэндри любовался, как меняется выражение ее лица. Словно ветреный весенний день, оно становилось то сумрачным, то светлым.

— Понимаете, — сказал Доминик, — если заговорщики по-прежнему продолжают свою деятельность, за имперскими поселениями обязательно установлена слежка. Известие о вашем возвращении, да еще в сопровождении офицера флота, невозможно будет скрыть. Интересующие нас лица насторожатся.

Напротив, неожиданно появившись в центре мятежа, вы застигнете их врасплох. У них не будет времени заподозрить недоброе, и они встретят вас с распростертыми объятиями…

— Почему? — перебила Козара. — Они заинтересуются, как мне удалось вернуться.

— Исключено. Никто не знает, что вы покидали планету.

Она застыла в недоумении. Флэндри пояснил:

— Все ваши товарищи погибли. Что могли узнать повстанцы? Только то, что вы остались в живых. Конечно, мои коллеги действовали по отношению к вам как идиоты, но правил они не нарушали и утечки информации нс допустили. Вы попросту исчезли — вот и все. Вас же везли на корабль в запломбированной машине, так ведь?.. Да, я знал об этом… Разведке ни к чему было объявлять о том, что вас осудили и депортировали. Следовательно, никакого сообщения и не появлялось.

— Поэтому остатки банды — люди, если они еще на Диомеде, и, что гораздо вернее, непокорные туземцы — имеют все основания полагать, что вас заперли в одиночке. В самом деле, разве не логичней держать вас в тюрьме, чем везти на Терру, чтобы продать там первому встречному сплетнику?

Девушка нахмурилась, не столько от неприятных воспоминаний, сколько от того, что ей никак не удавалось справиться с интеллектуальной проблемой, которая содержалась в этом плане преднамеренного обмана.

— Но ведь меня поймала и… и обработала специальная команда. Что, если теперь их уже нет на планете?

— В таком случае скажите, что вас передали в распоряжение тех агентов, которые находятся здесь постоянно. Лучше держаться именно такой версии. Она и убедительна, и безопасна. Нам следует разработать для вас детальную легенду. Черновой набросок у меня уже имеется. Давайте обсудим его вместе. Было бы неплохо, если б вы согласились стать воображаемой любовницей некоего одинокого капитана. Как-то раз вам удалось улучить момент и угнать аэромобиль. Эту часть истории я беру на себя. У нас в ангаре стоит пара аппаратов, один из них — стандартная гражданская машина, которую легко приспособить к местным условиям. В вашей памяти сохранилась информация, что в этих местах проще всего найти следы подпольной организации.

Козара вновь заподозрила недоброе и настороженно спросила:

— А вы в это время что будете делать?

Флэндри пожал плечами:

— Я не проходил иммунной обработки, а потому ограничен в передвижениях. Давайте подумаем. Во-первых, я бы мог появиться под прикрытием, которое мне уже приходилось использовать: безобидного сумасшедшего коммивояжера, сумевшего добраться до еще одной далекой планеты. Но, возможно, гораздо полезней остаться на корабле и следить за вашими действиями до тех пор, пока обстоятельства не потребуют моего вмешательства.

Ее подозрительность увеличилась.

— Как вы будете за мной следить?

Флэндри достал из кармана кольцо. В золотой оправе поблескивало то, что поначалу казалось сапфиром.

— Наденьте-ка. Если спросят, скажите: подарок любовника. В действительности же это портативный передатчик вроде вашего браслета, только на собственном источнике энергии.

— Такая маленькая штучка? — недоверчиво спросила Козара. — Она что, работает на больших расстояниях без всякой электронной сети? И незаметна для тех, за кем я собираюсь шпионить?

Флэндри кивнул:

— Да, она обладает всеми этими удивительными свойствами.

— Никогда не поверю.

— У меня нет права разглашать принцип ее действия. Кроме того, он мне неизвестен. На досуге я было попытался продраться сквозь дебри теории модулированного нейтринного излучения, но зашел куда-то не туда. С уверенностью могу сказать только одно: эта штуковина работает. — Он замялся. — Козара, мне очень жаль, но как бы ни сложились обстоятельства… прежде чем я смогу вас отпустить на свободу, даже прежде чем я доставлю вас на одну из больших планет вроде Терры, мне придется уничтожить из вашей памяти тот факт, что подобные устройства существуют в природе. Операция совсем не сложная и совершенно безболезненная.

Он протянул кольцо. Она потянулась к нему, затем отдернула руку, отвела взгляд, снова посмотрела Доминику в глаза и мягко спросила:

— Почему вы уверены, что я соглашусь сотрудничать?

— Вам нужна свобода, — последовал ответ. Каждая фраза причиняла ему боль. — Одна-единственная ошибка — и вас объявят вне закона. Вы потеряете последний шанс добраться до дома. Орбитальные и наземные патрули будут удвоены. Даже если вас не найдут, вы умрете от голода, когда кончится запас пригодной для вас пищи.

Кроме того, вспомните о Деннице. Вспомните родных, друзей, миллионы маленьких детей, прошлое, настоящее и будущее вашего мира. Нельзя позволить, чтобы все это было поставлено на карту в век вооружения, которое способно уничтожать целые планеты. В таких обстоятельствах теряют смысл любые политические цели и уж тем более тщеславные амбиции нескольких аристократов. Подумайте хорошенько, Козара.

Она долго стояла в задумчивости, затем взяла кольцо и надела на безымянный палец.

— Наличие плотной атмосферы, — бубнил текст, — способствовало эволюции крупных летающих организмов. По крайней мере одна разновидность этих животных стала обладать полноценным интеллектом.

Как и все высшие животные на Диомеде, разумные существа постоянно мигрировали. Будучи теплокровными, двуполыми и живородящими, они с незапамятных времен следовали тому же репродуктивному циклу, что и их менее развитые сородичи. Большинство культур размножаются так и поныне. Осенью стая перемещается в тропики, где проводит зиму. Тяготы столь длительного перелета приводят к гормональным изменениям, которые стимулируют половые железы. Поэтому по прибытии на место начинается брачная оргия. Весной стая возвращается домой. Самки рожают детенышей незадолго до начала следующей миграции. Новорожденные малыши совершают перелет на спинах родителей. Матери, подобно терранским млекопитающим, кормят детенышей молоком. Пока длится кормление, новое зачатие невозможно. На второй год жизни птенцы начинают летать самостоятельно, их отнимают от груди, и самки снова готовы рожать.

Этот цикл формирует базис цивилизации, которая обитает на островах Аханского моря. Туземцы построили города, которые они покидают каждую осень и вновь заселяют каждую весну. Городские жители занимаются оседлыми видами деятельности: каменным строительством, гончарным промыслом, столярными и плотницкими работами, изредка — сельским хозяйством. Но реальной основой их экономики является скотоводство и охота. Если не считать некоторых из ряда вон выходящих всплесков активности, туземцы ведут довольно беззаботный образ жизни. Они ленивы, артистичны, любят церемонии, следят за своим родством по материнской линии (об отцовстве никогда нельзя сказать ничего определенного) и вместе составляют не слишком формализованное сообщество, которое называется Великой Стаей Ланнаха.

Однако в других местах встречается иная практика. Флот Драк’хо поселился в океане на огромных плотах. Он занялся рыбной ловлей и сбором морских растений и, как следствие, перестал мигрировать. Работа с веслами, парусами, сетями, лебедками и строительными конструкциями поддерживает хорошую физическую форму. Брачная жизнь и рождаемость продолжаются круглый год. Все это не могло не иметь своих последствий. Возникла патриархальная моногамия. Ежегодно дракхонам приходилось преодолевать не такие большие расстояния, как Стае, их дома постоянно находились поблизости. Каждый получил возможность обзавестись личным хозяйством, сделать запасы, приобрести машины и книги. По мере роста и усложнения цивилизации патриархальная демократия уступила место авторитарной аристократии.

На остальной части планеты история развивалась примерно такими же путями. Но Ланнах и Драк’хо остались наиболее развитыми, многочисленными и материально процветающими представителями двух резко противоположных форм устройства жизни. Впервые столкнувшись друг с другом, оба сообщества испытали настоящий ужас. Со временем в их отношениях возникла некоторая доля терпимости и взаимопонимания. Главная заслуга в этом принадлежит инопланетным торговцам, которые, естественно, предпочитали иметь дело с мирным населением. Однако соперничество между Флотом и Стаей никогда не прекращалось и периодически выливалось в войны. В последнее время трения достигли особенно крупных размеров.

В центре конфликта лежит следующая проблема: Ланнах не в состоянии ассимилировать высокую технологию без того, чтобы не погибнуть как культура.

Народ Драк’хо также имеет свои трудности, но перед ним не стоит неразрешимых дилемм. Немногие живут теперь в океане, но неподвижные жилища на суше мало чем отличаются от домов на блуждающих островах. Труд всегда был в почете среди дракхонов, регулярная работа — их давняя традиция. Каждый новый член общества с молоком матери впитывает стремление к техническому усовершенствованию жизни. Хотя автоматизация избавила большинство дракхонов от тяжелой работы, благодаря которой у них появилось почти человеческое либидо, они поддерживают форму с помощью физических упражнений (или химических препаратов — число таких случаев постоянно растет). Поэтому традиционная семья по-прежнему является основой их цивилизации.

Дракхоны нашли себя в роли заводчиков, торговцев, инженеров, иной раз даже космопилотов и вполне довольны жизнью.

Напротив, вселенная Ланнаха осыпается со всех концов. Существуют только две возможности: либо Великая Стая будет оставаться примитивной, бедной, малосильной и станет добычей голода, непогод, пиратов и болезней, либо примет модернизацию вместе со всем, что отсюда вытекает, включая необходимость зарабатывать деньги на приобретение совершенных машин.

Разве способен народ, который половину жизни проводит в перелетах и любовных играх, который привык существовать за счет благ обильного местного лета, справиться с подобной задачей? Не только общественное устройство покоится на этом бесконечном цикле. На нем держится религия, мораль, традиции, самосознание нации, наконец. Представьте себе группу людей, долгое время обитавших в неразвитой части Терры, истинных ревнителей благочестия, для которых ценой прогресса станет то, что им придется разрушить весь уклад былой жизни, превратиться в атеистов, стать гомосексуалистами и размножаться искусственным оплодотворением. Для подавляющего большинства ланнахов ситуация складывается не менее остро.

По всей планете в бесконечном множестве вариантов разыгрывается одна и та же драма. Но именно потому, что среди племен этого типа Великая Стая претерпела наибольшие изменения, она сильнее других страдает от внутренних раздоров и крайне озлоблена против остального мира.

Не удивительно, что в такой обстановке возникают попытки революционного разрешения проблемы. Экономический, социальный, духовный сепаратизм, возвращение к традициям предков, протест против «дискриминации», требование «справедливости», помощи, субсидий, всякого рода специальных подходов, политический сепаратизм, отмена налогов в пользу планетарных властей или Империи, захват власти на Диомеде, создание независимой автаркии — вот наименее сумасшедшие из всех витающих в воздухе планеты идей.

Кроме того, на не слишком большом, по меркам современных межзвездных перелетов, расстоянии от Диомеды живут ифриане, которые тоже имеют крылья. Никто не сомневается, что они способны понять чувства своих крылатых собратьев, как ни один двуногий. У них есть собственное государство, не зависимое ни от Империи, ни от Ройдхуната и равно чуждое и той и другому. Разве святой долг Ифри не состоит в том, чтобы принять Диомеду под свое покровительство?

Тот факт, что большинство ифрианских лидеров никогда не слышали о Диомеде и не желают распространять свое влияние в космосе, в расчет не принимается. Вера редко считается с реальной действительностью. Именно поэтому она легко становится инструментом в чужих руках…

Солнце дважды вышло из-за гор и вернулось обратно.

— Ну, прощайте, — сказала Козара.

Флэндри не нашел ничего лучшего, как ответить:

— Прощайте. Удачи вам. — Слова хрипло вылетали из сдавленного горла.

Они стояли у шлюза. Девушка с минуту смотрела на Флэндри и наконец прошептала:

— Я вам верю.

Неожиданно она поцеловала своего спутника: легкое прикосновение губ, которое отозвалось взрывом в его сердце. Она отпрянула раньше, чем Доминик успел ответить. На ее лице застыло изумление собственным поступком.

Козара повернулась и взялась за ручку внутренней двери шлюзовой камеры. Флэндри двинулся следом.

— Нет, — сказала она. — Вам здесь не выжить.

Ее тело было подготовлено еще до отправки с Денницы. Козара закрыла дверь. Доминик остался внутри. Застучали насосы. Датчики показали, что шлюз теперь полон воздуха Диомеды.

Внешний люк открылся. Флэндри наклонился над смотровым экраном. Крохотная фигурка девушки ступила на склон. Снаружи ждал аэромобиль. Она запрыгнула в кабину и захлопнула дверь. Через минуту аппарат поднялся в воздух.

Флэндри отправился к пульту управления, где находился терминал наиболее мощных и чувствительных датчиков. Аэромобиль исчез за облаками.

— Пора, Чайвз, — спокойно произнес Доминик. Створки люка раскрылись. Из ангара выплыл летательный аппарат номер два. Его внешний вид несколько отличался от первого. Двигатель, оружие и специальное оборудование были скрыты за обтекаемым фюзеляжем. Эта машина удалялась более медленно, поскольку пилот-шалмуанин хотел оставаться незамеченным для преследуемой им женщины. Но наконец Флэндри остался один.

Обещала, что поможет. Да, врать она совсем не умеет.

Он нисколько не удивился, когда через несколько минут голос Чайвза сообщил:

— Сэр! Она снижается… Она села в лесу возле реки. Я наблюдаю сквозь дымку с помощью инфраскопа. Хотите посмотреть?

— Только не через инфраскоп, — ответил Флэндри. Слишком далеко и неопределенно. — Дай изображение с ее браслета.

На экране показались ветви деревьев и быстрый коричневый поток. Появилась правая рука девушки. С левой, которую Флэндри не мог видеть, она сняла кольцо. Маленький золотой предмет блеснул в воздухе и пропал на дне реки.

— Она хочет укрыться под деревьями, сэр, — доложил Чайвз.

«Не мудрено, — равнодушно откликнулась пустота внутри разведчика. — Ей кажется, что через кольцо я наблюдаю за всеми ее действиями и вижу, как она сейчас нарушает все свои обещания. Теперь она захочет скрыться в лесу, чтобы, никого не предав, пешком найти заговорщиков или, в случае неудачи, умереть от голода.

В действительности же кольцо — не более чем золотой ободок на ее безымянном пальце. Он был предназначен только для того, чтобы усыпить ее подозрения и заставить думать, что ей удалось ускользнуть от слежки. У Чайвза имеется радиорезонатор для активации браслета — того самого браслета, о котором я сказал, что он слеп и глух за пределами Терры».

— Думаю, мне не следует оставаться в воздухе, сэр, — сказал Чайвз. — Если позволите, сэр, то, как только девушка отойдет на безопасное расстояние, я также спущусь на землю и последую за ней пешком. На месте посадки я оставлю слабый маяк. Впоследствии вы сможете прибыть сюда на гравилете и отбуксировать аэромобили на корабль. Позвольте напомнить, сэр, что вам необходимо надеть защитный костюм против неблагоприятного воздействия окружающей среды.

— Сам не забудь одеться, старина. — Голос Флэндри стал сух и сдержан: — Повторяю приказание: следи за ней и при каждом удобном случае передавай информацию на корабль. Я оставлю здесь записывающее устройство. Помни: главное — осторожность. Если ей будет угрожать опасность, ты должен либо вызвать меня, либо действовать самостоятельно. Спасти девушку — твоя первоочередная задача. Ясно?

— Так точно, сэр. — Неужели в этом высоком, с нечеловеческим акцентом голосе прозвучала нотка сострадания? — Несмотря на досадную тактическую необходимость, донна Вимезал никак не может рассматриваться как живая приманка.

Миллионы планет и безымянных существ с одной стороны, и мы с тобой с другой. Так ведь, Чайвз?

— Когда вы собираетесь перелететь на Четверговую Площадку, сэр?

— Скоро, — ответил Флэндри. — Как только соберусь.

Глава 7

Четверговая Площадка была расположена там, где экватор пересекает восточное побережье континента, которому люди дали название Централия. Эта плодородная, по меркам Диомеды, страна имела тем не менее совсем немного постоянных поселений. Лишь во время миграций она наполнялась кочевниками, которые держали путь на север или, наоборот, на юг, к своим исконным пастбищам. Поначалу, утолив первый сексуальный голод, туземцы с радостью отправлялись в глухие места за добычей, которая могла бы заинтересовать пришельцев. Взамен они получали небольшие полезные инструменты. Позднее товарообмен приобрел более регулярные и разносторонние формы, особенно с прибытием в эти края значительного контингента дракхонов. Опускаясь, Флэндри. увидел изрядных размеров город.

В основном здания представляли собой блочные железобетонные конструкции, возведенные для того, чтобы предохранить людей от местных проливных дождей и неторопливых, но мощных ветров. Флэндри заметил парк под витриловым колпаком: ярко-зеленая растительность была подсвечена лампами, которые имитировали свет Сола. Чуть дальше, редко разбросанные среди ухоженных полей, стояли дома туземцев. Высокие, узкие, с множеством балконов строения, изящные по форме и приятной окраски, казалось, предназначались не для того, чтобы противостоять погоде, но чтобы впускать ее в себя. К тому же они были способны амортизировать удары, чтобы не быть сметенными бурями. Гавань была заполнена множеством судов, от обыкновенных лодок до целых плавучих деревень. Небо пестрело от сонмов крылатых существ.

Тем не менее Флэндри чувствовал себя неуютно, словно холод за бортом грозил пробраться в кабину. На одной половине планеты Доминик видел смутные в темно-пурпурных сумерках очертания полей, лугов, холмов; другую половину занимал океан, мерцавший кровавым светом, ибо солнце стояло на севере, над самым горизонтом, среди зеленовато-желтых облаков. В эту пору года здесь не было ни настоящего дня, ни полноценной ночи.

«Похоже, к старости ты начинаешь становиться террацентричным, — усмехнулся Флэндри. — А ведь это — прекрасное место для тех, кто здесь родился».

Однако уныние не исчезло.

Тем не менее этот мир кажется каким-то нереальным, словно дурной сон. Само мое задание — дурной сон. Все в нем туманно, запутано, неустойчиво. Ничего, что казалось бы настоящим… Никого, кто не прятал бы за одним секретом другой…

Включая меня. Он выпрямился в кресле пилота. Да, за все приходится расплачиваться. Думаю, моя хандра проистекает из чувства вины перед Козарой, из страха за ее судьбу. О Боже, Который тоже нереален, маска на лице пустоты, будь к ней милостив. Ей и без того приходилось много страдать.

Раздались позывные службы наземного контроля. Явно нечеловеческий голос обратился к Флэндри на англике. Тот ответил и посадил «Хулиган» на отведенную ему площадку. Мысль о предстоящей работе подбодрила его. Раз уж на Всемогущего нельзя положиться, придется самому приниматься за дело.

Из Ланнаха Флэндри снова выбрался в космос и вернулся на планету в открытую. Диомеда охранялась с тщательностью, редкой для окраинного мира пятой степени важности. Вначале «Хулиган» засекли патрульные роботы, затем офицер военного корабля запросил его данные и только после этого разрешил продолжить путь. Вне всякого сомнения, тревога по поводу возможного восстания и просачивания враждебных элементов заставила власти усилить охрану. Без специальной орбитальной информации ни один корабль, даже такой оснащенный, как «Хулиган», не смог бы приблизиться к Диомеде незаметно.

На экране появилась фигура начальника космопорта.

— Добро пожаловать, сэр. Вы, если не ошибаюсь, летите один? Имперский резидент получил извещение о вашем прибытии и приглашает вас остановиться в его доме. Если вы соблаговолите сказать, где расположен ваш люк, — дело в том, что раньше мне не приходилось видеть подобных кораблей, — машина будет стоять возле него через несколько минут.

Начальник порта, дракхон, был необычайно красив. Ростом с невысокого мужчину, он стоял на длинных когтистых лапах, которые сгибались назад. Изящное, покрытое коричневой шерстью тело плавно переходило в широкий хвост с мясистым рулевым отростком на конце. Верхние конечности находились посередине туловища и удивительно напоминали человеческие руки. Массивная грудь, длинная шея, круглая голова: высокий выпуклый лоб, золотистые глаза с мигательными перепонками, черная тупая мордочка с усами и клыками, напоминающая кошачью. Уши отсутствовали, зато на макушке торчал мускулистый гребень. Из плеч росли гладкие кожистые крылья около шести метров в размахе. В данный момент они были сложены. Начальник порта носил пояс с сумкой, нарукавную повязку — знак власти, и… да, нательный крестик.

Пора начинать входить в свою роль.

— Спасибо, дружище, — как можно более развязно ответил Флэндри. — Слушай, ты бы не мог сказать шоферу, чтоб он зашел на корабль и забрал мой багаж? С этими дальними перелетами приходится таскать с собой чертову уйму барахла. — Гребень на голове начальника встал дыбом, по шерсти пошла рябь: он явно был оскорблен такой грубостью: Флэндри даже не спросил, как его зовут.

Тем не менее водитель исполнил приказание. Это был крепкий парень в штатском. Увидев роскошный военный мундир Флэндри, он поклонился:

— Капитан Ахаб Вейлинг[134]?

— Точно. — Флэндри любил копаться в старинных книгах. На борту «Хулигана» имелись биографии нескольких вымышленных лиц. Зачем привлекать к себе внимание? Чем меньше людей будут принимать его всерьез, тем лучше. Доминику хотелось прощупать этого малого, поэтому он спросил:

— А ты кто такой?

— Диего Ростовский, сэр, помощник Почетного Гражданина Лагарда. Вы говорили о багаже? Мать честная, так много!.. Да, придется им в Резиденции потесниться.

— Там еще кто-нибудь есть?

— Нет, сейчас никого. С месяц назад было много народу. Да вы сами, наверно, знаете — раз служите в разведке.

Косой взгляд Ростовского говорил о том, что вышитый на мундире глаз — эмблему разведки — он воспринимал отнюдь не метафорически.

Однако любопытство пересиливало осторожность. Когда шлюзовой люк открылся и автомобиль (а не аэромобиль) покатился по дороге в город, Ростовский объяснил:

— Мы стараемся не летать без большой необходимости. Здешняя атмосфера иногда откалывает странные штуки… Да, в Резиденции вам будут рады. Те офицеры, что уехали месяц назад, они были очень заняты и мало с кем общались, за исключением… — Он оборвал себя на полуслове. — Хм. Да. С тех пор как они уехали, тревога и одиночество… Хозяину и его сотрудникам скучать некогда, а вот донна Лагард, ей приходится все время видеть одних и тех же людей, слуг, охранников, коммерческий персонал с их семьями… А ведь она воспитывалась на Терре. Она будет рада послушать новости и сплетни.

«А ты считаешь меня источником того и другого, — понял Флэндри. — Великолепно. — Он взглянул сквозь занавеску на унылые поля и мрачные небеса. — Так кто же был тем исключением? Похоже, тебе не велено о нем говорить».

— Да, ситуация складывается тревожная, — сказал он. — Хотя лично вам бояться нечего, так ведь? Если некоторые племена и впрямь восстанут, — ужасная неприятность, особенно для торговли, — так вот, если они и впрямь восстанут, то Четверговая Площадка сумеет отбиться от дикарей.

— Не уверен, — последовал ответ. — Туземцы имеют неплохую промышленность и, кроме того, самостоятельно ведут дела с еще более развитыми обществами. Есть все основания полагать, что на планете позапрятано много оружия, в том числе и ядерного. Конечно, мы можем отбить атаку и выдержать осаду. Но вся торговля разлетится в пух и прах. Небольшой отряд повстанцев способен полностью блокировать перевозки. В этом случае пострадает экономика далеко не одной Диомеды. А если те чужаки и вправду были… э…

— Agents provocateurs, — подсказал Флэндри. — Или, проще говоря, подстрекатели. Назови как хочешь. Мне все равно.

Ростовский нахмурился:

— Так-то так, да только что начнут делать их боссы?

Мартин Лагард был маленьким чопорным человечком, из тех, что сидят в огромных чопорных офисах. В его англике оставило след детство, проведенное на Афине. Когда он говорил, козлиная бородка и кончик его носа мелко подрагивали. Он носил мундир хоть и из дорогой ткани, но старомодного покроя и, кажется, не желал ничего предпринимать по поводу своей довольно обширной лысины.

Поглядывая через стол на Флэндри, который удобно расположился напротив с сигаретой в зубах, имперский резидент произнес своим скрипучим голосом:

— Я рад познакомиться с вами, капитан Вейлинг, однако природа вашего задания по-прежнему остается для меня загадкой. Никто не удосужился поставить меня в известность о вашем прибытии. — Кажется, он был обижен.

Надо к нему подольститься. Флэндри часто приходилось встречать такого рода администраторов, честных, но педантичных, озабоченных карьерой и самовозвеличиванием. Новаторы или философы, вроде Чандербана Десаи, не уживались на этих должностях. Испытывая ревность коллег, они либо поднимались выше, либо терпели сокрушительное поражение. Лагард избрал путь беспроигрышного и методичного приближения к пенсии.

Он был суховат, но не глуп, этот одушевленный винтик Империи. Разве может целая планета, населенная непохожими друг на друга варварами, полностью управляться с Терры? Да и нужно ли это кому-нибудь? Лагард сидел здесь для того, чтобы помогать имперским коммерсантам в их делах и проблемах; просматривать непрерывный поток информации о планете, придавать ей приемлемый вид и закладывать в ненасытную базу данных Империи; собирать с туземцев скромную дань и делать положенные взносы в совет Согласия; давать советы местным вождям и посылать пехотинцев для проверки их исполнения только в самых крайних случаях; разговаривать от имени местных жителей со всеми представителями Короны, делать свой маленький бизнес.

Он неплохо со всем этим справлялся. И не его вина в том, что он никак не мог изгнать демонов, которые грозили захватить планету.

— Да, сэр, они не любят сообщать заранее. Ужасные манеры, но ведь это политика, так ведь? — Флэндри кивнул в сторону своих верительных грамот, лежавших на столе. — Боюсь, я также не смогу быть до конца откровенным. Скажем так: специальная поездка с целью инспекции.

Лагард пристально посмотрел на гостя. Флэндри знал, что думает резидент: «Неужели этот нахал и в самом деле кадровый офицер разведки? Нет, должно быть, какой-нибудь пижон со связями, которому дают формальные задания, чтобы побыстрей сделать адмиралом».

— Постараюсь помочь по мере возможности, капитан.

— Отлично. Я так и думал. Ничего, если я отниму у вас еще пару минут? Хочу изложить, как мне видится ситуация в целом.

Если ошибусь — поправьте. Можете добавить что-нибудь от себя. Сами понимаете: ясное понимание проблемы — это не так-то просто. А тут еще такие расстояния. Пока долетишь, все уже сто раз изменится, n’est-ce pas[135]?

— Прошу вас, — покорно ответил Лагард.

Флэндри сунул сигарету в пепельницу, перекинул ногу за ногу и сцепил пальцы. Сила тяжести Диомеды ничем не компенсировалась. Он расслабленно осел в кресле, словно уже устал от перегрузки. (В действительности Доминик делал ежедневную гимнастику при двух g. Таким образом он сокращал нудное время, отведенное для физических упражнений.)

— Заговорщики не спят, — сказал он. — Враги только и ждут, как бы воспользоваться беспорядком, оставленным недавними пертурбациями. Врагов много: мерсейцы, ифриане, варвары, внутренние противники, которые хотят свергнуть его величество. Так? Вы получили сведения, что некоторые смутьяны работают здесь. Раздувают пламя недовольства и всякое такое. Как им удалось проскочить через вашу службу безопасности?

— Не мою службу безопасности, капитан, — поправил Лагард. — Я ведь на этом посту меньше пяти лет. Когда я начинал, система слежения находилась в плачевном состоянии. Вся Империя тогда была в плачевном состоянии. Пришлось срочно заделывать дыры. Кроме того, наша гражданская война сильно увеличивала недовольство, особенно среди Великой Стаи Ланнаха. Война мешала межпланетной торговле. Дело в том, что мигрирующие сообщества попали в большую зависимость от привозных товаров, чем оседлые племена, такие, например, как Драк’хо, которое имеет собственную промышленность и может производить ряд предметов самостоятельно. Но вы должны понимать, что новому человеку нужно время, чтобы освоиться на незнакомой планете и выработать программу действий.

— О, конечно, — кивнул Флэндри. — Поначалу вы не поняли необходимости прощупывать прибывающих на планету. Вы скорее были рады всякому гостю. Пришельцы могли помочь наладить торговлю. Вполне естественно. Здесь нет ошибки. Наконец стала появляться тревожная информация. Оказалось, что далеко не всякий приезжий отправляется в глушь с благими намерениями. Правильно?

Вы попросили разведку провести расследование. На это нужно время. Мы тоже не можем, впервые появившись на планете, немедленно выдать результат. Судя по моим записям, вы обращались в управление сектора. Терра получала только регулярные отчеты.

— Конечно, — ответил Лагард. — На то, чтобы связаться с Террой, ушло бы еще несколько месяцев.

— Правильно, правильно, — успокоил его Флэндри. — Никто не критикует ваши действия, сэр. Просто мы, в Центре, любим держать все под контролем. Вот почему я здесь: выяснить детали, не вошедшие в официальный отчет (который, кстати, был более чем краток). Иными словами, начальству не терпится узнать, как протекает операция.

Лагард лишь пожал плечами.

— Ладно, — продолжил Флэндри. — В рапорте сказано, что на планету прибыла группа наших специалистов под командованием Бруно Маспеса. Они открыли свою лавочку в Четверговой Площадке, допрашивали свидетелей, собирали информацию, засылали агентов к туземцам — рутинная работа разведки. Как долго они здесь жили?

— Около шести месяцев.

— Вы часто с ними встречались?

— Нет. Они постоянно были заняты. Часто покидали город, а иногда — и нашу систему. Их сотрудники то появлялись, то исчезали. Даже те, кто были моими гостями… — Лагард остановился. — Простите, капитан, но я дал подписку о неразглашении секретной информации. Все мои домашние дали подписку. Нам запрещено касаться в разговорах некоторых тем. Ваши полномочия не дают вам право на эти сведения.

Ага. Флэндри насторожился, но его мускулы по-прежнему оставались расслаблены.

— Да-да, понимаю. Вам тут приказали не распространяться о некоторых подробностях… Ну, скажем, высматривать какого-нибудь инопланетянина со странными способностями, — вы только посмотрите на его лицо; опять попал, — и не болтать об этом. Не бойтесь. Я не стану выпытывать. По существу, они обнаружили, что подстрекали к восстанию и обеспечивали техническую сторону дела отнюдь не союзники ифриан. Это были люди с Денницы.

— Я тоже об этом слышал, — ответил Лагард.

— А… в то время вам не приходилось принимать у себя денницианского ученого?

— Приходилось. Но очень скоро и она, и ее сотрудники уехали к Аханскому морю, несмотря на мои предупреждения. Позднее выяснилось, что они были подрывными элементами. — Лагард вздохнул: — Жаль. Она была замечательной, яркой личностью.

— Что с ней стало?

— Поймали. Наверно, ее до сих пор держат в заключении.

— Здесь?

— Вряд ли. Маспес и его люди уехали несколько недель назад. Зачем им ее оставлять?

«Что бы я стал делать, если б они все еще были здесь? — мельком подумал Флэндри. — Впрочем, я сумел бы разыграть и такую партию».

— Они могли решить, что выгоднее держать это дело пока в секрете, — предположил он.

— Из сотрудников разведки на Диомеде остались только те, кто живет с нами уже многие годы. Я бы почувствовал, если б они что-то скрывали от меня. Вы вправе поговорить с ними, капитан, только не рассчитывайте на многое.

— Хм. — Флэндри пригладил усы. — Так, значит, Маспес решил, что выловил всех предателей?

— Он сказал, что у него появилось другое, более важное задание. Вне всякого сомнения, большинство агентов сумело ускользнуть из его рук, а сочувствующие им туземцы вполне могут прокормить у себя людей. Но Маспес заявил, что если мы будем контролировать межпланетное сообщение, то сможем справиться с любыми беспорядками. Надеюсь, он прав.

— Локальные конфликты, выходит, пресекаете?

— А что нам еще делать? — раздраженно ответил Лагард. — И я, и мои сотрудники, в контакте с лояльными диомедианами, работаем не покладая рук. Добрые отношения с мигрантами — не такая уж несбыточная мечта, если эти проклятые экстремисты оставят нас в покое. Боюсь, я не слишком гостеприимный хозяин, капитан. Через день — терранский день, я имею в виду, — мне придется уехать в Ланнах для переговоров с Вождем Великой Стаи и его советниками. Они считают, что видеоэкран не заменяет личного общения.

Флэндри улыбнулся:

— Не стоит извиняться, сэр. Я найду чем заняться. Думаю, я и сам пробуду здесь всего несколько дней, а там — на другую планету. Кажется, вы с Маспесом совершенно неожиданно сумели отлично все уладить.

Резидент расцвел. В мечтах он уже предвкушал премии и повышение в чине.

— Благодарю, капитан. Завтра я введу вас в курс дела. Вы сможете переговорить с персоналом и просмотреть документы. Естественно, в пределах, дозволенных правилами секретности. Но первым делом вам нужно отдохнуть. Слуга покажет вашу комнату. Через полчаса жду вас к аперитиву. Моей жене не терпится познакомиться с вами.

Глава 8

За обедом Флэндри, как и рассчитывал, очаровал хозяев своей изысканностью и остроумием. Когда подали ликеры, миссис Сюзетт Калехуа Лагард вздохнула:

— Ах, капитан Вейлинг, какое счастье, что судьба занесла вас в наши края. Здесь уже сто лет не было такого очаровательного человека. Все, кто к нам приезжает, — и из провинции, и из столицы — почему-то ужасно серьезны и необщительны. Единственный приятный собеседник — и тот был нечеловеком… Ох! — Мистер Лагард нахмурился и толкнул супругу локтем. — Боже, как глупо. Прошу вас, забудьте то, что я сейчас сказала.

Флэндри поклонился:

— Бесполезно. Как я могу забыть хоть одно произнесенное вами слово! Но я обещаю не обращать внимания на слова и наслаждаться воспоминаниями о музыке. — Он был словно наэлектризован. Эта теплая, хорошо обставленная, мягко освещенная комната, где тихонько звучала скрипка и откуда дворецкий только что унес тарелки с остатками восхитительного фруктового суфле, напоминала мыльный пузырь, каждую минуту готовый лопнуть. Доминик сделал глоток Кюрасао и потянулся за сигаретой.

У Сюзетт задрожали ресницы.

— Вы чудо. — Она уже успела как следует выпить. — Правда, он милый, Мартин? Неужели вы не останетесь даже на неделю?

Флэндри пожал плечами:

— Увы, но, кажется, Почетный Гражданин Лагард не оставил мне повода для задержки.

— Может быть, удастся что-нибудь найти? Вы ведь имеете право самостоятельно принимать решения? Они же не станут посылать такого человека, как вы, чтобы держать его на коротком поводке?

— Увидим, донна. — Он послал ей взгляд, содержавший вполне определенный намек. Она ответила тем же. Вино не мешало ей контролировать свои действия в этом направлении.

Возбуждение, охватившее Флэндри, не мешало ему относиться к предстоящему с известной насмешкой и интересом, хоть и не таким уж горячим. Сюзетт была привлекательной полногрудой женщиной. Блестящее платье с глубоким вырезом подчеркивало эту особенность ее фигуры с откровенностью, которая вызвала бы недоумение у нынешних императорских придворных. Но миссис Лагард никогда не видела этого двора. В ее черных высоко зачесанных волосах, обрамлявших круглое смуглое лицо, блестели драгоценности. Во время обеда она становилась все более и более оживленной, так что ее слова стали казаться не такими банальными, какими были на самом деле.

Флэндри приходилось видеть тысячи подобных семей: государственный чиновник со своей половиной на отдаленной планете, населенной негуманоидами. Иногда случалось, что такая чета начинала работать тандемом. Но чаще всего оставшаяся не у дел супруга (или, наоборот, супруг) была вынуждена утешать себя сомнительными удовольствиями внутри маленького кружка имперских служащих. Год за годом она (или он) имела дело с одними и теми же домами, телами, словами, играми, мелкими интрижками и доморощенными распрями. Иной раз у него (или у нее) просыпался интерес к туземцам, он (она) отправлялся путешествовать, и случалось, одаривал мир новым ксенологическим исследованием или литературным переводом. Леди Сюзетт не обладала талантами для такого рода деятельности. Детей у нее не было. Она не успела ими обзавестись до прибытия на Диомеду, и теперь приходилось ждать, пока закончится десятилетний срок пребывания Лагарда на планете. Дело в том, что иммунизация, которая позволяла человеку спокойно существовать в чуждой ему среде, затрагивала какие-то глубины женского организма, и он отказывался вынашивать эмбрион, а провести обратные процедуры было бы слишком опасно. Что оставалось делать Сюзетт Калехуа Лагард, дочери видного и процветающего терранина, в ожидании отъезда?

Она бы могла развестись. Но муж, который сумел дослужиться до должности резидента, был неплохим уловом. Впоследствии его ожидало назначение на пост торгового уполномоченного в одной из колоний первого ранга, вроде Гермеса, где жизнь полна роскоши и удовольствий. А со временем он мог стать мелким функционером на Терре и даже получить дворянский титул. Миссис Лагард рассчитывала, что будет щедро вознаграждена за свое терпение. Ее глаза сказали Флэндри, что у нее есть хобби.

— Что ж, если времени осталось мало, не будем его терять, — сказала она. — Вы позволите называть вас Ахаб? А вы называйте нас Сюзетт и Мартин.

— Почту за честь. — Флэндри поднял свой бокал в знак приветствия. — В последние годы народ на Терре стал чересчур церемонным. Взять хотя бы его величество и его ближайшее окружение.

— Серьезно? — спросил Лагард. — Мелкие подробности до нас не доходят. Я всегда считал, — нисколько не умаляя достоинств его величества, — что наш нынешний император держит себя вполне непринужденно.

— Только не на людях, — ответил Флэндри. — А что вы хотите от старого служаки с задворков Германии? Можете мне поверить: мы катимся к эпохе пуританизма. — Которая, если Десаи не ошибается, является не окончанием, а следующей стадией декаданса. — К счастью, у нас еще осталось достаточно укромных уголков, где можно отлично повеселиться. В сущности, неодобрение делает удовольствие только более пряным, так ведь? Помню, несколько лет назад…

Рассказанная им история приключилась с совсем другим человеком. От себя Флэндри добавил несколько ярких деталей. Подобные мелкие отступления от истины только помогали ему развлекать своих собеседников. Слушая Доминика, Лагард кисло улыбался, зато Сюзетт хохотала до слез и покраснела до самого декольте.

Флэндри разговаривал с чиновниками, ассистентами, клерками, инженерами, матросами и пехотинцами. Все они были раздражены, но с готовностью отвечали на вопросы до известного предела, за которым всегда следовала фраза:

— Извините, сэр. Я не вправе касаться этой темы. Обратитесь к властям сектора. Они обязательно предоставят вам необходимую информацию.

Как же. Они пришлют мне ту же сводку, что отправили на Терру. Вылези я из кожи вон, мне и тогда не получить из секретных архивов нужные сведения. Не исключено, что их вообще там нет. Можно бы выяснить местонахождение Маспеса и компании, совершить длительное путешествие и отыскать их, или, вернее, его одного, потому что команда давно распущена… А что, если… да, более чем вероятно, отданные им приказы аналогичны тем, что значатся в бумагах капитана Вейлинга. В таком случае ищи ветра в поле… Может быть, со временем они где-нибудь и всплывут, а может быть, и нет. Это зависит от обстоятельств.

Новые иллюзии, новые фантомы.

Флэндри отправился в деловую часть города и вскоре был в самых дружеских отношениях с местными коммерсантами и чиновниками. Большинство любило свою работу, любило диомедиан, но всем им не хватало человеческого общения. Они знали, что на планете работала специальная команда разведки, которая искала корни беспорядков, грозивших разрушить здешний бизнес. Они полностью одобряли ее деятельность и не обижались на то, что для беседы их вызывали только по одному разу. Никто не видел команды в полном составе: в городе разведчики держались обособленно, офицеры в Резиденции, рядовой состав в отдельном бараке. Да, поговаривали, что среди них имеется парочка инопланетян. И что с того?

В остальном колония знала лишь то, что содержалось в коротком заявлении Лагарда, которое он сделал после того, как группа уехала. «…Мне позволено сказать только то, что предатели, которые оказались людьми, подстрекали к мятежу народ Ланнаха. По счастью, подавляющее большинство Великой Стаи не потеряло здравого смысла и осталось лояльным к Империи. На данный момент ключевые фигуры заговора схвачены или убиты. Однако часть заговорщиков могла остаться на свободе. Любая информация касательно их местонахождения должна быть немедленно передана властям. Думаю, в дальнейшем им едва ли удастся причинить нам большой ущерб, поэтому я намереваюсь приступить, с вашим участием, к работе по устранению поводов к недовольству».

На следующий диомедианский день Флэндри напялил комбинезон с подогревом, сферический шлем с очистителем воздуха, прошел через шлюз и оказался в туземной части города. Большинство автохтонов знали англик и охотно соглашались поговорить, но никто не смог сказать ничего нового. Доминик не был удивлен.

Он набрел на телефонную будку и решил позвонить Чайвзу. Благо поблизости не наблюдалось никого из тех, кто мог бы заинтересоваться, что понадобилось в таком месте одинокому офицеру разведки. Он воспользовался стандартным каналом, но говорил на языке, которого в этом мире наверняка никто не знал. Ближайший спутник связи передал его послание через океан в Ланнах, где, как только Доминик заплатил за услугу, они были переданы по радио в открытом эфире. Оставленный под скалой ретранслятор связался с переносной радиостанцией шалмуанина.

— Так точно, сэр. В настоящее время молодая леди питается тем, что захватила с собой из аэромобиля. Она успеет добраться до озера раньше, чем кончится продовольствие, поскольку донна движется очень бодрым шагом, несмотря на густую растительность и сильно пересеченную местность. Должен признаться, что мне доставляет немало труда поспевать за ней, поскольку я посчитал опасным воспользоваться своим гравилетом. Я испытываю некоторое беспокойство относительно ее безопасности. Внезапный обвал или гроза могут иметь крайне неблагоприятные последствия, однако донна слишком спешит, чтобы позаботиться о мерах предосторожности.

— Думаю, она справится, — сказал Флэндри. — В крайнем случае, придешь ей на помощь. Куда больше меня беспокоит то, что может с ней случиться, когда она прибудет к месту своего назначения. Сколько, ты говоришь, ей осталось идти? Двадцать четыре часа? В таком случае мне необходимо действовать как можно быстрее.

Сюзетт также не желала терять времени.

Флэндри потягивал холодное пиво, а его взгляд тем временем скользил по окружающей обстановке. Резидентша имела собственные отдельные апартаменты, где резидент, по ее словам, был не слишком частым гостем. Ворсистые ковры, драпировки и мебель этой комнаты были выдержаны в бело-розовых тонах. Дым от палочки благовоний смешивался с ароматом ее тела. Туалетный столик был завален духами и косметикой. Ее платье поблескивало на стуле поверх брошенной в спешке одежды Флэндри. Среди всей этой роскоши сувениры из Дома: картины, антикварные безделушки, плюшевая кукла из тех, что бывают у каждого ребенка, — производили удивительно трогательное впечатление, особенно на фоне мрачного вида за окном. Ливень хлестал в витрил с силой, не виданной на Терре. Черно-синий мрак наполненной громовыми разрядами бури иной раз высвечивался красноватым лучом солнца, которому удавалось пробиться сквозь брешь в тучах. Из-за толстых стен, несмотря на звукоизоляцию, доносился слабый вой ветра.

Козара… Да, Чайвз не даром беспокоился о том, как она сумеет пробраться сквозь лесную чащу.

Сюзетт погладила его по щеке:

— Почему ты стал грустным?

— Что? — Он вздрогнул. — Глупости. Не грустным, а задумчивым. Так… Подумал, что мы скоро расстанемся и я тебя больше никогда не увижу.

Она кивнула:

— Мне тоже жаль. Но ты уверен, что никогда? Это точно?

Совершенно точно, по крайней мере до тех пор, пока я в состоянии контролировать обстоятельства. Не стану отрицать, что ты мне нравишься, но, если честно, на людях ты зануда. И что, если Козара узнает?

А почему это тебя волнует?

Положим, она бы могла снисходительно отнестись к обыкновенной интрижке. У меня создалось впечатление, что в ее обществе тоже живут по двойному стандарту. Но наставить рога человеку, который принял тебя в собственном доме, — этого она никогда не простит. Довод о том, что я не один здесь такой шустрый, ни к чему не приведет. Довод о военной необходимости даст тот же результат. Она сразу увидит (о, эти голубые глаза!), что я выполнял задание с большим удовольствием и наслаждался каждой миллисекундой.

Хм. Вопрос не в том, чтобы спрятать свой грешок под пристойной вуалью лицемерия. Вопрос в том, как быть с тем фактом, что меня и вправду волнует, как ко мне относится Козара Вимезал.

— Это точно? — допытывалась Сюзетт. — Империя велика, но люди не сидят на месте.

Флэндри решил заняться своей близлежащей задачей. Он обнял женщину, улыбкой ответил на ее встревоженный взгляд и сказал:

— Твой вопрос чрезвычайно мне льстит. Я думал, что был мимолетным увлечением.

Она вспыхнула:

— Я тоже так думала. Но… понимаешь… — С вызовом: — Да, у меня много любовников. Думаю, у меня их всегда будет много, пока не постарею. Мартин, должно быть, догадывается, но не слишком переживает. Он по-своему добр ко мне, но у него очень много работы, он не молод и… в общем, сам понимаешь. Диего, Диего Ростовский: он лучше всех. Но, к сожалению, я знаю его как облупленного, если там есть что знать. А ты ворвался как свежий ветер, прямо из Дома. У тебя хорошо подвешен язык, с тобой мне легко и весело, и вдобавок… — Она грузно навалилась на него. Ее свободная рука загуляла по его телу. — Я никогда не думала… Ты сразу понял, что я люблю больше всего. Ты что, телепат?

Нет, всего лишь опытный мужчина с хорошим воображением. Вот Айхарайх — телепат.

— Спасибо за комплимент, — сказал Флэндри и чокнулся с ней бутылками с пивом.

— Тогда, может быть, ты задержишься, Ахаб, или вернешься чуть позже?

— Я должен подчиняться требованиям войны и политики, аморита, а эти требования иногда бывают чертовски неопределенными. — Флэндри приложил к губам бутылку и долго пил пиво, чтобы успеть подготовить свои следующие слова. — К примеру, небезызвестный тебе Маспес устроил так, что я вынужден отправляться в столицу сектора, хотя и знал, что мой диагноз будет обнадеживающим: на Диомеде, кажется, все в порядке. Снова последствия плохой связи: Маспес заткнул вам рты, потому что не знал, что я появлюсь в этих краях, а я не получил необходимых полномочий, потому что в Центре не подумали, что он окажется таким перестраховщиком.

Полномочия-то у меня есть, но не хочется себя раскрывать.

Рука Сюзетт остановилась на груди Флэндри.

— Ого, твое сердце стучит как молот.

— Вот что ты способна сделать с парнем, — ответил он, отставил бутылку и притянул женщину к себе для нежного поцелуя.

— Ты хочешь сказать, что, будь у тебя необходимая информация, тебе не пришлось бы спешить? — задыхаясь, спросила она. — Ты бы смог остаться подольше?

— Наверняка смог бы, — произнес Флэндри и провел рукой по ее волосам. — Но что с того? — усмехнулся он. — Не бери в голову. В твоем присутствии я не расположен говорить о делах.

— Нет, погоди. — Она отстранила его движением, больше похожим на ласку, чем на толчок. — Что тебе нужно знать, Ахаб?

— Ну… — помедлил он, изображая колебания. — Кое-что из того, о чем тебе запрещено говорить.

— Но ты все равно об этом узнаешь в управлении.

— Конечно. Дело упирается в формальности.

— Хорошо, — решилась Сюзетт. — Спрашивай.

— Ты… — Флэндри изобразил энтузиазм. — Милая! Клянусь, у тебя не будет никаких неприятностей. Ты только ускоришь дело государственной важности.

Она покачала головой и хихикнула:

— Угу. Помни, что ты мне должен то время, которое я тебе сэкономлю. Обещаешь?

— Даю слово, — двойного агента.

Сюзетт снова откинулась назад, поставила бутылку и положила руки на затылок в знак полной покорности.

— Спрашивай, что хочешь. — Ей нравилась эта игра.

Флэндри обнял руками свои колени и произнес:

— Кто был с Маспесом? В первую очередь, из негуманоидов. Я бы не хотел объяснять причин своего интереса, однако подумай: ни один разум не в состоянии охватить, а тем более запомнить всех планет и рас, открытых нами в этом маленьком уголке Галактики, которую мы едва начали исследовать. Диверсии, шпионаж — такие вещи случались и раньше.

— Разве нельзя проверить в базе данных?

Базы данных иногда врут. Ведь раньше мы имели насквозь коррумпированное правительство, позднее наступила неразбериха борьбы за престол, гражданской войны и массовых чисток. Фальшивые данные могут очень долго ждать своего часа, пока кто-нибудь не решит ими воспользоваться. А пока в них нет необходимости, о их ненадежности и не подозревают.

— Скажем так: не бывает совершенных систем, за исключением одной: твоей системы любовных утех. Даже Терра не имеет полной, до конца проверенной базы данных. Местные системы и вовсе ненадежны. А проверка данных через Центр слишком часто не оправдывает затраченного времени и сил.

— Ничего себе. — Миссис Лагард была скорее заинтригована, чем испугана. — Ты думаешь, что у нас жил настоящий шпион?

— Именно это я и собираюсь выяснить, дорогуша.

— Во всей команде был только один ксенос. — Она вздохнула. — Мне бы не хотелось верить, что такая замечательная личность могла быть врагом. Ты знаешь, я даже начала мечтать о том, чтобы лечь с ним в постель, хотя невозможно представить, как это осуществить практически. Впрочем, он был очень похож на человека.

— Кто он такой? Откуда прибыл?

— Ух… Его звали Ай… Айхарайх. — С дифтонгами она справилась лучше, чем с согласными. — Откуда прибыл?.. Он говорил, что его планета называется Херейон. Где-то в районе Бетельгейзе.

«Гораздо дальше, — подумал Флэндри сквозь шум в голове. — На этот раз он даже не потрудился скрыть свое имя или происхождение. А зачем? Никто бы не стал проверять по всем правилам аккредитованного члена имперской разведывательной группы. Да и архивы Четверговой Площадки вряд ли смогли бы здесь помочь. Я уж не говорю о том, что он сразу прочел в их мыслях, что ни один из местных людей никогда не слышал о таинственном мире, лежащем в пределах Ройдхуната. А подписка о неразглашении должна была скрывать его след ровно столько времени, сколько ему нужно, чтобы подстроить нам пакость и улизнуть.

И только потом правда, может быть, и выплывет на свет. Наши люди, те, кто кое-что слышал о Херейоне, сразу поймут, откуда прибыло существо, обладающее такой внешностью. Поэтому совсем не важно, говорил он о своем истинном происхождении или нет. Ему, должно быть, доставляло удовольствие называть свое настоящее имя.

Впрочем, его почерк в этом деле был заметен и раньше: сны, тени, ускользающие призраки…»

— Ростом он с тебя, — продолжала болтать Сюзетт, — костлявый, или, вернее, худой и тонкокостный. Но плечи у него широкие и грудь неплохо развита. На руках шесть пальцев с тремя суставами и красноватыми ногтями, а ноги напоминают птичьи лапы с четырьмя когтями и шпорами. Он говорил, что его раса произошла от… как это… ну, в общем, от аналога нелетающих птиц. О теле мне сказать нечего: он всегда носил длинный балахон, хотя ничего не надевал на ноги. Лицо… с объективной точки зрения он был урод: выпуклый лоб, большой крючковатый нос, тонкие губы, заостренные уши. Все формы, углы, пропорции совершенно не похожи на человеческие. Но в действительности он был прекрасен. Я бы могла целыми днями смотреть в эти огромные красновато-карие глаза без белков, если б, конечно, он мне позволил. Кожа имела теплый золотистый оттенок. Волос я нигде не видела, зато на голове торчал темно-синий хохолок из перьев, напоминающий акулий плавник. На месте бровей тоже росли маленькие перья. Голос звучал низко и… это была чистая музыка.

— Угу, — кивнул Флэндри. — Он все время оставался в вашем доме?

— Да. И нам, и слугам было строжайше запрещено упоминать о нем за стенами Резиденции. Когда ему приходилось посещать здание, которое занимала его группа, или просто выходить в город, он надевал ботинки, капюшон, человеческую маску и становился похожим на человека, прибывшего из таких мест, где существует обычай полностью скрывать свое тело на людях.

— Как по-твоему, чем он занимался?

— Не знаю. Его называли… консультантом. — Сюзетт села прямо. — Он что, действительно был шпион?

— Я знаю, о ком идет речь, — ответил Флэндри, — и могу ответить вполне определенно: нет, не шпион.

Зачем ему шпионить за своими собственными подчиненными? И прибыли они сюда не для сбора информации, хотя параллельно могли заняться и этим. Я совершенно уверен, что Айхарайх собирается разжечь войну.

— Я рада! — воскликнула Сюзетт. — Он был таким милым гостем. Хотя мне довольно часто не удавалось уследить за ходом его мысли. Мартин понимал гораздо больше, но и он терялся, когда Айхарайх начинал говорить об искусстве и истории… Терры! Он заставлял меня краснеть за то, что я так мало знаю о своей собственной планете. Нет, не краснеть: мне становилось интересно. Хотелось сейчас же узнать о ней еще больше. Только я не понимала, как это сделать. А потом он опускался до моего уровня. Например, учил меня видеть мелочи, которые я раньше не замечала и не ценила. Наш тусклый мир наполнялся тогда чудесами и…

Она остановилась на полуслове.

— Я достаточно наговорила?

— Возможно, позднее у меня появится еще несколько вопросов, — ответил Флэндри, — но на данный момент я закончил.

— Ну нет, дружище. Я тебя знаю. Ты только начал. Иди сюда.

Флэндри так и сделал. Но, обнимая Сюзетт, он мысленно был в прошлом, в тех местах, где в последний раз встретил Айхарайха.

Глава 9

{Это было четыре года назад. На всем Талвине, планете, которая двигалась по удивительно вытянутой орбите, стояла зима. Капитан Доминик Флэндри и кванриф Тахвир Темный одновременно сошли со своих военных кораблей. Двое уполномоченных, которые руководили совместной террано-мерсейской научной базой на Талвине и представляли каждую из сотрудничающих рас, встретили офицеров с безупречной корректностью. После надлежащей такому случаю церемонии капитан и кванриф выразили желание отобедать наедине, дабы в приватной обстановке спокойно и откровенно обсудить некоторые интересующие их вопросы.

Обед происходил в маленькой, скромно обставленной комнатке: планета была бедна. Орбита Талвина пролегала в малоисследованных пространствах буферной зоны между Империей и Ройдхунатом. Торговцы неохотно посещали эти места, научная база имела более чем скудный бюджет. Стол, несколько кресел и стульев, бар и телефон — вот и все, что находилось в комнате, если не считать стойки с пультом управления и выдвижными захватами для бутылок ради посетителей, которые хотели бы избежать присутствия живого официанта.

Флэндри вошел легкой от гравитации в 0,88 g походкой. Мерсеец уже ждал. На фоне прозрачной стены, за которой виднелись снежные равнины, замерзшая река и тусклое солнце в кристально чистом небе, его внушительная фигура напоминала динозавра. От этого впечатления не спасал черный, расшитый золотом мундир, который как влитой сидел на Тахвире.

— Здорово, старый негодяй. Что поделываешь? — Человек протянул руку по терранскому обычаю. Мерсеец сжал ее своими теплыми, сухими пальцами и кожистой ладонью. Это был единственный доступный им приветственный жест, поскольку Флэндри не имел хвоста.

— Да вот, собираюсь выпить, — пророкотал Тахвир. В баре обнаружился неплохой выбор спиртного. Тахвир потянулся за виски, Флэндри — за теллохом. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись: громовой гул мерсейца и стаккато терранина. — Давно не виделись, а, аррах?

Флэндри понял намек: в последние годы работа Тахвира была мало связана или вовсе не связана с терранами. Ничего удивительного. Упрямое желание Империи ограничить расширение Ройдхуната никак не являлось единственной проблемой последнего. Тем не менее Тахвир был и продолжал оставаться экспертом по Homo sapiens. Если нашлось более срочное задание, которое оторвало его от основного занятия… Почти наверняка, мерсеец намеренно произнес последнюю фразу, чтобы направить мысли своего собеседника в этом направлении.

— Надеюсь, твои жены и дети пользуются благосклонностью судьбы? — вежливо спросил Флэндри на эрио.

— Да, хвала Господу. — Теперь, когда формальности были выполнены, Тахвир мог продолжить: — Кидван женился, Гелх ушел в армию. А ты, как я понимаю, по-прежнему холостяк? — Он был вынужден задать этот вопрос на англике. На эрио подобная фраза звучала бы как оскорбление. Его глаза испытующе посмотрели на Доминика. — Ты, кажется, по-пижонски одет. Что это за стиль?

Терранин развел руки в стороны, чтобы продемонстрировать цвета и вышивку своего штатского платья. Качнулись перья, торчавшие из изумрудной броши, которая скрепляла его тюрбан.

— Последний крик моды в Дехивале. Это такой город на Рамануджане. Я был там совсем недавно. На Терре теперь одеваются отвратительно. — Он поднял стакан и произнес: — Тор ихвел.

— Твое здоровье, — ответил мерсеец на англике. Друзья выпили. Густой теллох обжигал внутренности.

Флэндри взглянул на вид за прозрачной стеной.

— Бр-р, — сказал он. — Как хорошо, что на этот раз мне не придется шагать по здешним местам.

— Крайх? А я-то надеялся, что мы сходим на охоту.

— Отправляйся без меня. К тому же мое время крайне ограничено. Нужно возвращаться. Если б не твое специальное приглашение, я бы и вовсе не приехал.

Тахвир пристально взглянул на Флэндри:

— Я догадывался, что в последнее время у тебя дел невпроворот.

— Да, ношусь по Галактике, как функция распределения при сильном ветре.

— Кажется, ты не очень огорчен этим фактом.

— Н-нет. — Флэндри глотнул теллоха, внезапно отвел взгляд и произнес: — Смута подходит к концу. У оппозиции не осталось реальных шансов на успех.

— Теперь Ханс Молитор станет полноправным императором. — Благодушие Тахвира мигом испарилось. Флэндри знал мерсейца еще с тех времен, когда оба они, зелеными юнцами, только начинали работать. Они были наполовину противниками, наполовину друзьями. Поэтому Доминик ожидал подобной реакции. Мощная чешуйчатая рука сдавила стакан с виски. — Вот почему мне понадобилось тебя увидеть.

— Тебе понадобилось? — Флэндри удивленно поднял брови, не считаясь с тем фактом, что мерсейцу такое выражение лица кажется особенно гротескным.

— Да. Я убедил начальство послать вашему правительству — правительству Молитора — предложение и поручить мне ведение переговоров. Но если б ты не приехал лично, боюсь, мой датолк оказался бы прав. А он, когда я впервые подбросил ему эту идею, заявил, что все наши разговоры закончатся впустую.

«Не могу не посочувствовать доброму датолку, — думал Флэндри. — Со стороны это и вправду выглядит комичным: два офицера разведки, которые имеют звания ниже адмирала и фодайха и потому не вправе принимать серьезные решения, обсуждают вопрос о том, как «избежать взаимных трений» и дать Империи понять, что Ройдхунат отнюдь не стремится вмешиваться в ее внутренние дела. И подобные разговоры ведутся в то время, когда мерсейские агенты бодро шныряют по лагерям наших враждующих армий и с дьявольским упорством делают все возможное, чтобы наша родовая вражда никогда не прекращалась.

Конечно, люди Молитора не отказались бы от встречи. Подобное приглашение — явный знак того, что Мерсейя готова признать Ханса как единоличного правителя Империи и позднее будет вести дела с его агентами по более важным, чем этот фарс, вопросам.

Желание мерсейцев никак не назовешь странным: ведь Молитор выигрывает. Но почему они сделали свой первый шаг в такой странной форме? И что это за непонятная записка Тахвира? Обычно мерсейцы так не поступают.

Вот почему я должен был приехать».

— Попробую догадаться, — сказал Флэндри. — Вы знали, что я близок к его величеству и выполняю для него некоторые щекотливые поручения. Ты и твоя команда рассчитываете получить через меня кое-какую информацию о нем.

Тахвир кивнул:

— Если он станет вашим новым лидером, более сильным, чем несколько его предшественников, мы должны знать, чего от него можно ожидать.

— Да вы наверняка собрали о нем больше фактов, чем звезд в Галактике. А ведь он не слишком сложный человек. Кроме того, отдельный индивидуум способен добавить лишь один-два небольших вектора к миллионам различных сил, которые тащат эту неуклюжую громадину под названием Империя к предуготовленному ей концу.

— Он может инициировать действия с далеко идущими последствиями. От него зависит, будут ли наши народы воевать или жить в мире.

— Да брось ты, приятель! Ваша раса полностью лишена таланта к благочестивой болтовне. Морализирующий мерсеец выглядит глупо. Говоря строго между нами, дипломатия есть не что иное, как продолжение войны иными средствами. — Флэндри осушил свой стакан и снова его наполнил.

— Многие терране не согласятся с тобой, — медленно возразил Тахвир.

— Да, мои сородичи очень хорошо умеют выдавать желаемое за действительное, — признал Флэндри. Он махнул рукой в сторону заснеженного пейзажа за стеной: — Взять хотя бы эту базу. Уже два десятилетия ее называют маяком нашего сотрудничества, который горит вопреки всем разногласиям и кризисам. Точно? — Он ухмыльнулся: — Тебе лучше знать. Конечно, большинство ученых прибыло сюда с совершенно искренним желанием посвятить себя изучению необычного ксенологического феномена. Без сомнения, они хорошо ладят друг с другом. Но база получает субсидии и продолжает оставаться тихим уютным местечком только потому, что обе стороны сочли целесообразным использовать это место для секретных рандеву. Нейтральные территории, вроде Бетельгейзе, слишком многолюдны, а их владельцы вечно норовят сунуть нос не в свое дело.

Доминик похлопал мерсейца по спине:

— Давай-ка лучше закусим, а потом хорошенько выпьем, как и подобает старым закадычным врагам. По ходу дела я тебе расскажу несколько анекдотов для твоего отчета. Иногда я даже буду говорить правду.

Зеленое лицо Тахвира пожелтело от гнева.

— Ты хочешь сказать, что наши попытки — пусть не к окончательному урегулированию, согласен, но к некоторым практическим шагам в сторону взаимовыгодного сотрудничества — ты хочешь сказать, что все они глупы или, чего доброго, фальшивы?

Флэндри вздохнул:

— Ты меня разочаровываешь, Тахвир. Возраст сделал тебя обидчивым. Вместо того чтобы загадывать мне загадки, ты бы лучше позвонил своему херейониту и пригласил его присоединиться к нам. Бьюсь об заклад, мы с ним тоже знакомы.}

{Солнце опустилось за горизонт, и на небо высыпали мириады звезд, которые заставили зимний Талвин засиять так, словно бы он имел луну.

— Вы позволите выключить свет? — спросил Айхарайх. — Не хочется портить столь величественное зрелище.

Флэндри согласился. Орлиный профиль на противоположном конце стола потерял четкие очертания. Только огромные глаза светились во мраке, отражая свет звезд. Мелодичный голос снова запел на своем мурлыкающем англике, мягком, как коньяк, который они пили. Акцент херейонита казался скорее архаичным, чем инопланетным.

— Как бы мне хотелось, мой друг, чтобы ваш тюрбан не скрывал в себе защитного экрана и генератора. Кроме того, что силовое поле вносит дискомфорт в мою душу, умиротворенную этим застывшим миром, оно мешает нам вступить в истинное общение, которого я страстно желаю. — Айхарайх грустно усмехнулся. — Впрочем, вряд ли это возможно до тех пор, пока вы не перешли на мою сторону.

— Или вы на мою, — ответил Флэндри.

— И все ваши люди защищены экранами. А ведь они могут знать столько интересного. Как вы спите с такими приборами на головах? В любом случае постарайтесь не носить эти штуки слишком долго. Длительная изоляция мозга от тех энергий, которые одухотворяют Вселенную, вредна даже для такой расы, как люди. Тем более что экраны выпускают на свободу силы, возмущающие ваши сны.

— Кажется, нам незачем задерживаться.

Айхарайх вдохнул аромат коньяка. Он пока не притрагивался к своему напитку.

— Я был бы счастлив побыть еще немного, но понимаю: сознание того, что через несколько десятилетий смерть лишит вас ярко раскрашенной шахматной доски, по которой вы скачете в поисках добычи, заставляет вас торопиться.

Он откинулся на спинку кресла, перевел взгляд на покрытое инеем дерево, сверкавшее, словно драгоценная безделушка, и замолчал. Флэндри потянулся было за сигаретой, но вспомнил, что херейонит не выносит табачного дыма, и утешил себя глотком коньяка.

— Возможно, здесь и скрыт корень величия вашей расы, — задумчиво произнес Айхарайх. — Разве вечно живущий Бах сумел бы создать «Страсти по Матфею?» Если б Рембрандт не знал скорбей и не имел нужды с мужеством переносить лишения, разве бы он смог рождать жизнь с помощью нескольких мазков кисти? А Ду Фу, не познавший горечь утраты? Стал бы он певцом облетевших листьев на белом снегу, покидающих гнезда журавлей или старого облезлого попугая в клетке? Что за глубины открывает в вашей любви мысль о смерти?

Он снова повернулся к человеку и более веселым тоном произнес:

— Ну хорошо. Теперь, когда наш бедный обиженный Тахвир ушел — а с каким злорадством он предвкушал ваше поражение, — мы можем поговорить спокойно. Как вы открыли истину?

— По большей части интуитивно, — признался Флэндри. — Чем больше я думал о приглашении, тем ясней в нем угадывался ваш стиль. А логика все расставила по местам. Легко видеть, что у мерсейцев имелся некоторый скрытый мотив для участия в подобных переговорах, которые сами по себе совершенно бесполезны. Переговоры можно рассматривать как сигнал и попытку прощупать перспективы режима Молитора. Но с этой точки зрения наша с Тахвиром встреча выглядела странно и нелепо. И к чему такая суматоха вокруг моей скромной персоны?

Идем дальше. Меня нельзя назвать человеком, причастным к высшим стратегическим секретам, но я достаточно близок к избранному кругу и владею достаточным количеством критической информации — информации того рода, что теряет свое значение на больших промежутках времени, но при немедленном использовании может помочь мерсейцам подбросить дровишек в наш костер. Кроме того, из всех обладающих такими сведениями людей я имею наибольшую свободу передвижения. Если б я решил приехать, ничто не помешало бы мне это сделать. И последний штрих — приглашение от Тахвира: оно явно было рассчитано на то, чтобы вызвать у меня по крайней мере любопытство.

Это была ваша затея, так ведь?

— Да, — кивнул Айхарайх. Гребень на его голове ятаганом рассек Млечный Путь. — Поскольку дела привели меня в эти края — negotium perambulantem in tenebris[136], если хотите, — я подумал, что ничего не теряю, если попытаюсь вызвать вас сюда. По крайней мере я получил возможность провести с вами несколько приятных часов.

— Спасибо. Хотя… — Флэндри с трудом подыскивал слова. — Понимаете, я всегда ставил скромность в один ряд с целомудрием: прекрасные сами по себе качества, но от них следует отказаться, как только наступит период зрелости. Однако… почему я, Айхарайх? Неужели вы находите удовольствие в мысли, что при первом же удобном случае я твердой рукой, хоть и не без сожаления, убью вас? В таком случае на моем месте могли оказаться сотни других. Конечно, пару раз мне удавалось подобраться к вам совсем близко. Кроме того, я способен более изящно трепать языком, чем подавляющее большинство флотских офицеров. Но я не ученый, не эстет — всего лишь дилетант. Вы бы могли найти собеседника получше.

— Скажем так: мне нравится склад вашего характера. — Своей улыбкой Айхарайх напоминал древних каменных богов Греции. — Я восхищен вашими подвигами. А поскольку дела сталкивают нас снова и снова, между нами образовалась некая связь. Не отрицайте, что чувствуете ее.

— Чувствую. Вы единственный херейонит, которого мне приходилось встречать… — Флэндри запнулся.

Секунду спустя он продолжил:

— Скажите, вы единственный херейонит, которого когда-либо встречал представитель другой расы?

— Мерсейцы иногда посещают нашу планету, — напомнил Айхарайх, — и даже остаются там на время для обучения.

Да. Доминик вспомнил одного из таких учеников, который чуть не угробил его здесь, на Талвине. Как давно это было, а кажется, что только сейчас! Понятно, почему координаты вашего мира — один из самых страшных секретов в Ройдхунате. Сомневаюсь, наберется ли тысяча разумных существ, которым они известны. И в большинстве случаев заветные цифры спрятаны глубоко в подсознании существа, дожидаясь момента, когда их вызовет на поверхность сигнал, который также является секретом.

Секреты, секреты… Есть ли в наших знаниях о тебе хоть что-то определенное?

Перед глазами Флэндри побежали известные ему сведения.

Солнце на Херейоне было тусклым. Доминик открыл этот факт, когда заметил, что Айхарайх подслеповат в ультрафиолетовой части спектра и видит дальше человека в инфракрасной. Планета была маленькой, холодной и сухой, что следовало из строения тела херейонита, его походки, физических данных и пристрастий. Возможно, она чем-то напоминала заселенный людьми Эней, где Айхарайх мог спокойно перемещаться и девятнадцать лет назад едва не развязал священную войну, которая грозила расколоть Империю надвое.

В те дни он утверждал, что таинственные руины, встречающиеся на подобных Энею планетах, есть не что иное, как останки цивилизации его собственного народа, который в незапамятные времена селился и правил по всей Вселенной. Он утверждал…

Он такой же большой лжец, как и я, когда нам это нужно. Если они действительно когда-то там жили, а затем убрались в другое место, то почему? Куда они отправились? Где они сейчас?

Загадки в сторону. Имперская разведка на собственной шкуре испытала, что Айхарайх был телепатом экстраординарной силы. В радиусе х метров он читал мысли любого существа, независимо от его биологического вида, места жительства и языка. Теоретически это было невозможно. Поэтому теорию пришлось в корне изменить (умирающие цивилизации всегда страдали от недостатка творческой силы) и ввести допущение о существовании мозга, который со скоростью хорошего компьютера анализирует импульсы, получаемые в стандартных единицах (бинарных?), сравнивает образец с тем, что предоставляют разум и чувства, а затем в считанные секунды, с помощью какого-то немыслимого процесса проб и ошибок, синтезирует код, который очень близко имитирует оригинал.

По теории выходило, что он в состоянии читать только лежащие на поверхности мысли. Выводы теории ничего не стоили. Айхарайх мог спокойно ждать, мог активно влиять на сознание, мог вызывать необходимые ему воспоминания. Неудивительно, что высшее мерсейское командование уделяло ему особое внимание. Империи никогда не приходилось иметь дело с более опасным врагом-одиночкой.

Одиночкой…

Флэндри заметил горящий взгляд своего собеседника.

— Простите, — сказал он. — Задумался. Дурная привычка.

— Догадываюсь, что вас тревожит, — продолжал улыбаться Айхарайх. — Вы размышляли о том, единственный ли я ваш коллега-херейонит.

— Да, и не в первый раз. — Доминик снова выпил. — И как, единственный? Те немногие фотографии и свидетельства очевидцев, которые нам удалось получить, утверждают, что херейониты всегда появляются в одиночку. Может быть, все они имеют в виду вас?

— Вы же не думаете, что я отвечу на этот вопрос. Могу только подтвердить общеизвестный факт: немногие представители моей расы интересуются мелкими эфемерными делами вроде тех, которыми занимаюсь я. Они оставили эти игрушки задолго до того, как ваши предки стали отличаться от обезьян.

— Почему же вы не поступили так же?

— Я вижу в действии искусство. А всякое искусство — философский инструмент, с помощью которого мы можем еще на один микроскопический шаг проникнуть в глубины тайны.

Флэндри молча взглянул на Айхарайха, а затем прошептал:

— В моей памяти застряло стихотворение, вернее, перевод с написанного более тысячи лет назад оригинала, которое рассказывает о том, как Пан — вы же знаете наши классические мифы — сидит на берегу реки, болтает ногами и своими козлиными копытами мнет и ломает лилии. Затем он срывает стебель тростника и делает из него дудку, нимало не заботясь о страдании растения. Зато потом звуки музыки очаровывают весь лес. Может быть, вы именно так и представляете свою деятельность?

— Ах да, — ответил Айхарайх. — Вы, наверное, имеете в виду последнюю строфу. — И он прочел низким голосом:

Наполовину зверь великий Пан,

Смеется он у берега реки,

Из человека делая поэта:

И боги плачут о цене блаженства.

Ведь флейте не вернуться в тростники

И смерть — цена такого совершенства.

«Проклятье, — подумал Флэндри. — Нельзя ему позволять себя пугать».

— Друг мой, — продолжал херейонит. — Вы тоже играете дьявольскую роль. Сколько жизней вы сломали и искалечили? Сколько сломаете в будущем? Разве можно винить меня только за то, что каприз истории поместил мою планету в пределах Ройдхуната, а не Империи. Что бы произошло, родись вы среди тех людей, что служат Мерсейе? Поверьте, в этом случае вы бы жили гораздо более цельной жизнью.

Вспышка гнева.

— Знаю, — отрезал Флэндри. — Сто раз слышал: Терра стара, истощена, испорчена; Мерсейя молода, чиста и полна свежих сил. Благодарю покорно, даже если это и правда, я предпочитаю проводить дни в распущенности, цинизме и экзистенциальном отчаянии, чем маршировать в ногу и в искреннем восторге кричать ура, когда Славный Лидер проезжает мимо. Кроме того… любой завоеватель, да, любой бескорыстный освободитель обязан поместить на своем щите герб, на котором нарисованы маленькая девочка и котенок.

Он залпом выпил свой коньяк и снова налил. Гнев постепенно утих.

— Подозреваю, — закончил он, — что в глубине души вы думаете то же самое.

— Только не в тех же выражениях, — ответил Айхарайх. — Мы оба больны сентиментальностью. Или состраданием. Простите, не слишком ли много вы пьете?

— Возможно.

— Поскольку вы все равно не допьетесь до того состояния, когда я смогу беспрепятственно снять с вас защитный экран, мне бы хотелось, чтобы ваша голова оставалась ясной. Мне уже долгое время не приходилось наслаждаться беседой о славных делах прошлого Терры или хотя бы об удовольствиях ее настоящего. Давайте поговорим, пока еще светят звезды.}

Наутро Флэндри сказал Сюзетт, что должен несколько дней помотаться вокруг шарика с разведкой, используя кое-какие сверхчувствительные инструменты, но потом вернется.

В чем он сильно сомневался.

Глава 10

Продравшись сквозь лес, Козара вышла к холмистой, покрытой рыжевато-коричневой растительностью долине. Внезапно девушку накрыла тень. Раздалось громкое хлопанье крыльев. Она подняла взгляд и увидела, как на фоне лилового неба к ней спускается диомедианин. Козара остановилась. От усталости у нее дрожали ноги. Лицо обдувало ветром. Пахло влажной землей и, как это ни странно, камнем.

Конец поисков. Сердце Козары гулко бухало в груди. Но что же я нашла? Друзей и кров или возвращение к прежним ужасам?

Туземец достиг земли и оказался мужчиной в портупее, с ружьем и ножом. Он, должно быть, охотился, но поразительное зрелище одинокой, затерянной в глуши человеческой фигуры, заляпанной грязью, со сбитыми ногами, без карты и компаса, заставило его прервать это занятие. Раздались гортанные звуки местного языка.

— Нет, не понимаю, — сказала Козара. В последний раз она встречала воду задолго до того, как выбралась из леса. В горле першило от жажды. — Ты знаешь англик?

— Немного, — ответил туземец. — Как ты? Помочь?

— Да… Но…

Нельзя принимать помощь от первого встречного. Он может навести обо мне справки в Четверговой Площадке. Во время пути она снова и снова пыталась собрать воедино обрывки воспоминаний. Сложилось нечеловеческое лицо и имя — Эонан.

— Приведи Эонана. — Она несколько раз повторила это имя с разным произношением, надеясь, что в конце концов слово будет узнано.

— Гайрат мохра. Эонан? К-какой Эонан? Много Эонанов.

Конечно, много. С тем же успехом на Деннице можно разыскивать какого-нибудь Андрея. Но Козара и не рассчитывала на немедленный успех.

— Эонан, который знает Козару Вимезал. Найди и передай ему это. — Девушка нацарапала записку и протянула ее туземцу. — Деньги. — Из туго набитого кошелька, который Флэндри положил вместе с другим снаряжением, она достала банкноту в десять кредитов. — Приведи Эонана — получишь еще денег.

После нескольких неудачных попыток ей наконец удалось добиться, чтобы туземец понял, что от него требуется, и более или менее правильно произнес ее имя. Охотник взял курс на север. Если будет на то Божья воля, он обшарит прибрежные городки и отыщет нужного диомедианина. Если будет на то Божья воля, местные жители хоть и удивятся странному происшествию, но решат, что незачем сообщать в имперское поселение. Если будет на то Божья воля. Она слишком устала, чтобы встать на колени и помолиться. Мария на пути в Египет смогла бы ее понять. Козара уселась на то, что отдаленно напоминало поблекшую траву, но на деле таковой не являлось, съежилась от холодного ветра и погрузилась в созерцание безлесной равнины под тусклым солнцем.

Неужели я и вправду дошла?

Если Эонан жив и остается на свободе, он, возможно, остыл к революции. Да и неизвестно, был ли он когда-нибудь революционером: она могла опираться только на смутное воспоминание о разговоре возле пещеры. Если же он по-прежнему стремится к освобождению своего народа из-под ига Империи, не исключено, что кроме него никого не осталось в живых. А если партизанские отряды все же существуют, Эонан может не знать, где они скрываются. Но даже если она и доберется до них, что тогда? На что ей надеяться?

Козара помотала головой.

Шанс продолжить борьбу. А в конце или возвращение домой, или, что более вероятно, смерть — достойная смерть: с оружием в руках и на свободе.

Усталость давала о себе знать. Козара легла на землю и свернулась клубком. Теплая одежда смягчала неровности почвы, но издавала отвратительный запах. Вот бы вымыться… Флэндри спас ее от такой грязи, которую никогда нельзя было бы смыть. В нем столько благородства и… да, у него золотое сердце. Если б она выполнила обещание, привела бы его к своим товарищам, он бы обязательно освободил ее от рабства. Доминик — достаточно влиятельная фигура, чтобы получить такое разрешение. Она бы поехала домой, в целости и сохранности… Нет! Чести она бы не уберегла! Это была бы злая шутка: оказаться свободной на Деннице, которая стонет под властью Империи.

Отдыхай, пока есть время, Козара. Сон не принесет тьмы, нет, он будет голубым, как летнее небо над Казаном, как плащ Марии… Помолись за нас, Мария, и теперь, и в час нашей смерти.

Ее растолкала маленькая мозолистая рука. Голод лучше всяких часов известил о том, как долго она проспала, пока солнце без отдыха бродило по летнему небу. Девушка взглянула в желтые глаза на тупой мордочке с дрожащими усами. Наполовину раскрытые кожистые крылья грозовой тучей нависали за спиной. Туземец имел при себе бластер.

Его лицо… Козара села и сразу почувствовала боль и ломоту во всем теле.

— Эонан?

— Торка отыскал меня. — За исключением резкого акцента, возникавшего по большей части из-за особенностей строения его речевого аппарата, англик туземца звучал безупречно. — Но ты не знаешь его, так ведь?

Она с трудом поднялась на ноги и еле выдавила:

— Я и тебя не знаю. Совершенно. Они лишили меня памяти.

— Унгн-н-н. — Он коснулся ручки бластера. Хохолок на голове встал дыбом. В остальном туземец стоял совершенно неподвижно. Козара заметила, что он прибыл на грависанях: видимо, собирался забрать ее с собой.

Наконец он принял решение и заговорил:

— Меня зовут Эонан Гунтрассон из клана Вендру Великой Стаи Ланнаха. А ты Козара Вимезал с далекой планеты Денница.

Волна радости накрыла ее с головой. Все следы усталости мгновенно исчезли.

— Я знаю об этом, барем! И ты осмелился встретиться со мной? Значит, мы еще повоюем!

Перепонки прикрыли глаза Эонана.

— Мы?

— Революция. Твой народ вместе с моим. — Она наклонилась и положила руки ему на плечи. Под теплой шерстью обнаружились стальные бугры мускулов.

— Я должен быть осторожен, — произнес туземец не менее твердым голосом. — Торка сказал, что ты обещала ему вознаграждение. Я заплатил сам, чтобы не тащить его с собой. Нам нужно найти укромное место и… поговорить. Но сначала, в знак твоей доброй воли, позволь мне тебя обыскать.

Выбранное им место находилось далеко в горах. Они летели вдоль глубокого ущелья. Журчала река. Туман большими каплями оседал на одежде. Очень быстро девушка вымокла и замерзла. В моменты, когда серая пелена расступалась, Козаре удавалось заметить черный пик горы Оброх.

По дороге Эонан отыскал тайный склад с терранской пищей, накормил попутчицу и объяснил, что работает торговым агентом фирмы «Накамура и Малайзия». Эта должность позволяет ему заводить широкие связи, беспрепятственно встречаться с информаторами и в любой момент исчезать в горах или перелетать через озеро. В Четверговой Площадке даже не подозревают о его подрывной деятельности. Но о своих революционных делах он отказывался говорить до тех пор, пока полностью не услышал ее историю.

Затем он вздохнул, глубоко задумался и наконец резко произнес:

— Да, похоже, твой терранин решил, что ты удрала к небесным странникам… к подпольщикам. Не так давно поблизости видели улетающий корабль. Я тогда еще удивился, что бы это могло значить.

— Он, по-видимому, отправился предупредить резидента и организовать поиски, — сказала Козара. — Он угрожал, что так и поступит в случае, если я убегу. — Ее охватило волнение. — И еще обещал усилить космическое наблюдение. Я, наверно, сильно навредила нашему делу?

— Посмотрим. Уже то неплохо, что мы узнали об этом предательском замысле. Нам понадобится описание места, где ты выбросила кольцо. Быть может, удастся его отыскать и посмотреть, как оно устроено.

— Он скорее всего сам его забрал. Но Эонан! — Козара повернулась к своему провожатому. — Как вы здесь живете? Сколько осталось в живых? Какие у вас силы, какие планы? Могу я чем-нибудь помочь?

Глаза туземца вновь спрятались за мигательными перепонками.

— Не будем торопиться. Я ведь только связной. В том гнезде, куда я тебя отведу, ты получишь ответы на все вопросы.

Оказалось, что тайное убежище спрятано высоко в склоне горы. Они приближались к месту назначения. От перепада давления у Козары начали болеть уши. Сильно похолодало. Внизу плотный облачный покров скрыл под собой основание гор. В ясном небе, чью пустоту только усугубляло тусклое солнце, застыло жуткое нагромождение снежных пиков, ледников, скал и высокогорных перевалов. Здесь царствовала тишина. Только шум ветра да бормотание туземного языка, когда Эонан переговаривался по радио, нарушали всеобщее безмолвие.

«Почему мне не весело? — спрашивала себя Козара. — Скоро я вновь присоединюсь к своим товарищам, снова обрету прошлое. Я ведь только этого и хотела. Отчего же мне страшно?»

Эонан выключил рацию.

— Все готово, — сказал он. Он и вправду напряжен, или ей только так кажется? Она ведь достаточно долго прожила рядом с диомедианами, чтобы уметь отвечать на подобные вопросы. Но у нее украли накопленный опыт. Чего же боится он?

— По всей видимости, — осмелилась она заговорить, — здесь находится база всей миссии. В этих местах ее никто не найдет.

— Да, они расширили пещеру.

Козара вспомнила другую пещеру, ту, где они прятались вместе с Тродвиром.

— Как ты думаешь, может быть, мы — те, кто погиб, когда меня схватили, — осуществляли связь с теми бойцами, что селились ниже по склону, в лесах? Не исключено, что нас предал один из них, — она поморщилась. — Его, наверно, схватили за саботаж или еще что-нибудь в этом роде и допросили.

— Звучит логично.

— Но в таком случае никто кроме нас не пострадал! Правда ведь? Освободительное движение по-прежнему обладает силой?

— Да.

Удивление:

— Почему же я не сказала о нашей главной базе, когда меня подвергли гипнозондированию?

— Не знаю, — раздраженно ответил Эонан. — Пожалуйста, помолчи. Я должен провести корабль по точному курсу, иначе они будут стрелять.

Когда грависани подлетели поближе, Козара заметила энергетическую пушку. Грозное оружие было тщательно замаскировано, но военная подготовка научила девушку подмечать такие вещи. В отвесную скалу была вделана огромная стальная дверь. Если б кто-то и решил полетать над этими пустынными местами, он бы не смог заметить входа в пещеру. Точные приборы: инфракрасные датчики, нейтринные детекторы, магнитометры, гравитометры, атмосферные резонаторы и еще сотни других видов электронных ищеек — мгновенно обнаружили бы тайник. Но кому придет в голову искать в такой глуши?

Дверь отъехала в сторону. Сани влетели в открытый проем и сели в гараже возле нескольких аэромобилей. Здесь было тепло, раздавалось гулкое эхо, неожиданно яркий свет больше подходил для глаз человека или мерсейца, чем диомедианина. Прежде чем выйти наружу, Козара сняла свою парку. Ее сердце бешено билось.

Их ждали четверо. Трое из них были людьми. Четвертый являл собою огромную зеленую фигуру с тяжелым хвостом. «О, Тродвир», — скорбно прозвучало в сердце. Глаза на короткое мгновение застлало слезами.

Она овладела собой и зашагала вперед. Ее башмаки грохотали по полу, когти Эонана звенели. Ожидавшие были одеты просто: рубахи, брюки и ботинки на людях, балахон на змае. Она не сомневалась, что они имели при себе оружие. Так и случилось.

Мелькнула мысль: «Почему я думаю о нем как о змае, а не о ихане? — И еще одна: — Это не деннициане!»

Она четко, по-военному остановилась. Люди сильно разнились друг от друга. Гены разных человеческих наций случайным образом смешались в каждом из них. Следовательно, они могли прибыть с Терры, или из внутренней колонии Империи, или…

Эонан отскочил в сторону. Мерсеец навел на нее пистолет.

— Не двигаться, — приказал он. — Вы арестованы.

Он назвался Глидом из ваха Руэт по прозвищу Бродяга. У него было звание афала военной разведки. Старший помощник мерсейца, высокий худой мужчина с бледным лицом и длинным носом, представился как Мухаммад Снелл, но начальник именовал его не иначе как Клувих. Несмотря на полученный шок, Козара успела подумать, что мерсейское имя он, по всей видимости, получил от своих родителей при рождении где-нибудь в Ройдхунате.

Ее отвели в офис. Идти пришлось долго. По дороге Козара насчитала около двадцати сотрудников. Двое или трое из них были мерсейцами, остальные — люди. Возможно, этим количеством мерсейское присутствие на Диомеде и ограничивалось. Несколько десятков простаков, вроде Эонана, проходили здесь обработку, а затем вели за собой тысячи одураченных диомедиан.

«Почему одураченных? Не исключено, — подумала она, — что Мерсейя сможет освободить их от Империи.

Нет. Это неправда. Мерсейе на них наплевать. Они лишь жалкие марионетки в ее игре».

Они вошли в тесный, скудно обставленный кабинет.

— Садись, — приказал Глид, указывая на стул. Сам он сел за стол. Снелл устроился с левой стороны. Его глаза пожирали каждый сантиметр тела девушки.

— Храйх, — Глид положил руку на край стола — широкую, мощную руку профессионального душителя. — Невероятный поворот событий. Что нам теперь с тобой делать?

Его англик был безупречен.

— Может быть, нам следует заняться этим… как его?., капитаном Флэндри, сэр? — спросил помощник.

— Не думаю, — ответил мерсеец. — Конечно, судя по тому что Вимезал рассказала Эонану, этот парень неплохо соображает. Но что он может узнать? Что она сбежала, присоединилась к остаткам подпольной организации или погибла в дороге. — Глид помолчал и добавил: — Впрочем, не так уж он и умен, раз позволил ей уйти, понадеявшись на простой словесный договор.

Ого! Чайвз говорил, что Флэндри знаменит… Нет. Слава способна покрывать огромные расстояния, покорять миллионы умов, но и она в конце концов иссякает.

— Мы, естественно, поручим нашим агентам в Четверговой Площадке держать его под наблюдением, а затем оповестим о нем и глобальную сеть, — продолжал Глид. — Но вряд ли он больше чем простое орудие в руках кого-то из оппозиции, кто действует вслепую. Не думаю, что нам стоит идти на риск и убирать его.

— Не исключено, что, после того как мы допросим Вимезал, откроются новые факты.

— Возможно. Займись этим. Подбери себе помощников и действуй.

— Хм… Как прикажете с ней обращаться?

— Нет! — услышала Козара собственный крик. Ее словно пружиной подбросило со стула. Это все сон. Такого не может быть. Господь не допустит, чтобы с ней так поступали. — Я не терранский агент! Я пришла сюда… По крайней мере, считайте меня военнопленной!

— Сидеть! — Крик мерсейца и громоподобный удар ладони по столу усадили девушку на место не хуже удара в солнечное сплетение. Сквозь шум в голове она услышала низкий рокот: — Кончай болтать о международных конвенциях. Ты рабыня, наша законно приобретенная собственность. Если будешь послушной, обойдемся без боли. Если заартачишься, будем пытать, пока не сломаем. Понятно?

Снелл потирал руки и тяжело дышал.

— Сэр, — сказал он, — пройдет много времени, прежде чем нам удастся послать донесение о поимке Вимезал и потребовать на этот счет инструкций. Поэтому мы имеем право действовать по своему усмотрению. Я прав?

— Да, — ответил Глид.

— Принимая во внимание наш первоначальный замысел относительно ее участи и тот факт, что… Сэр, во всем здешнем регионе нет ни одной женщины…

Глид пожал плечами. В его голосе послышалось легкое презрение.

— Допроси ее под наркотиками, а там делай, что хочешь. Только без телесных повреждений. Помни, она может нам еще понадобиться, а ближайшая косметическая лаборатория находится за несколько парсеков отсюда.

Нужно их заставить убить меня! Можно броситься на Снелла и попытаться выдавить ему глаза. Но Глид успеет меня перехватить и не даст мне умереть.

Взрыв отбросил девушку к стене. В голове загудело. Пол покрылся буграми и треснул. Снелл рухнул навзничь. Глид размахивал руками, чтобы удержать равновесие.

На короткое время она оглохла. Затем стала различать отдаленные крики, топот бегущих ног, взрывы и выстрелы. Ноздрей коснулся едкий запах озона, дыма и горелого мяса.

Козара выбежала из офиса и очутилась в центральном холле. Сквозь коридор, который соединял холл с гаражом, она увидела раскаленные обломки стальной двери. Снаружи торчал искореженный скелет пушки. Вокруг бегали люди, часть из них неподвижно лежала на полу.

Появилась огромная фигура в боевых доспехах. Пули, ударяясь о мощную броню, со звоном отскакивали, а разряды бластера рассыпали фонтаны искр. Владелец доспехов застыл на месте и достал бластер.

Она бросилась навстречу… «Козара!» Усиленный через громкоговоритель голос прогремел словно глас Божий. Незнакомец сунул свободную руку под пластину, которая защищала пульт гравилета, поднялся в воздух и медленно поплыл в сторону девушки. Противник бросился врассыпную.

Кто-то схватил ее за руку. Она обернулась и увидела Глида. Тот прикрыл себя телом девушки.

— Как некрасиво, — проревел незнакомец. Он поставил минимальный диаметр луча, прицелился и выстрелил.

Череп Глида раскололся. Козару обдало паром. Полетели осколки кости и брызги крови и мозга. Она знала этот восторг охотника, чья судьба зависит от единственного точного выстрела. Тяжелое тело потащило ее вниз. Она ударилась головой о пол. Из глаз посыпались искры.

Фигура в доспехах подплыла к девушке, накрыла и защитила ее.

В дверном проеме показался нос космического корабля. Корабельное орудие обстреляло каждый закоулок, где только мог таиться враг. Козара потеряла сознание.

Глава 11

Прохладный воздух пахнул хвоей. Шум больше не резал слуха. Ощущалось присутствие слабого энергетического поля. Тело потеряло часть своего веса. Козара открыла глаза. Она лежала в постели, в собственной каюте на борту «Хулигана». Рядом сидел Флэндри. В простом комбинезоне, с изможденным лицом и встревоженным взглядом, он казался измученным. Тем не менее ему удалось улыбнуться и пробормотать:

— Привет. Как ты себя чувствуешь?

Она спросила сонным и совершенно безмятежным голосом:

— Мы улетели с Диомеды?

— Да. Направляемся к Деннице. — Он сжал ее руку между своих ладоней. — Теперь послушай. С тобой все в порядке. Ты не получила серьезных повреждений, но после осмотра мы решили, что будет полезно погрузить тебя в глубокий сон. Питание и лекарства ты получала внутривенно. Взгляни на левое запястье. — Она взглянула. На нем ничего не было. — Да, браслета больше нет. Можешь считать себя свободной. Формальности я улажу при первом же удобном случае. Ты отправляешься домой, Козара!

После осмотра. Она посмотрела вниз. На ней была надета полупрозрачная ночная рубашка.

— Извини, — сказал Флэндри. — Мне не удалось найти ничего более пристойного. — Он, кажется, чувствовал себя смущенным. — Тобой занимался Чайвз. Он проводил осмотр, лечил, купал и т. д. Он один. — Его губы скривились. — Ты, конечно, можешь мне не верить, но это правда. Хотя в последнее время я чертовски много тебе лгал.

«Так же, как и я тебе, — подумала она.

Флэндри сел прямо и отпустил ее руку.

— Как насчет того, чтобы выпить чашку чая и закусить? — спросил он. — Тебе следует оставаться в постели как минимум пару дней. Ты еще очень слаба.

— Что случилось с… нами?

— Оставим эту историю до другого случая. Первым делом ты должна отдохнуть. — Флэндри поднялся и почти робко погладил девушку по голове. — Я ухожу. Чайвз принесет чай.

Козара снова почувствовала себя бодрой. Когда шалмуанин вернулся за подносом, она сидела, опершись на подушки, перед пустой чашкой.

— Надеюсь, вы нашли завтрак удовлетворительным, донна? — спросил Чайвз. — Желаете что-нибудь еще?

— Да, — последовал ответ, — информацию.

Худощавый малый замялся в нерешительности:

— Сэр Доминик…

— Я не сэр Доминик. — Она протянула к нему руки: — Как я могу чувствовать себя спокойно посреди этой головоломки? Расскажи мне или попроси его рассказать, что происходило в той пещере? Как вы нашли меня? Что случилось после того, как я потеряла сознание?

Наконец Чайвз решился:

— Хорошо, донна. Мы надеемся, что в свете достигнутых результатов вы сможете простить некоторые прежние отклонения от истины, которые сэр Доминик считал существенными. То кольцо, что он вам дал, было обыкновенным кольцом. Таких устройств, как он описывал, не существует, — по крайней мере в пределах технической цивилизации. — Она окаменела. Он продолжил: — Сэр Доминик известен своей любовью к тому, что он сам называет смутными фантазиями на темы, касающиеся его занятий. В то же время браслет, который вы носили, был задействован с помощью внешнего ведущего луча.

— Был задействован. Очень точно сказано. — Однако Козара не чувствовала гнева. Она сердилась словно по обязанности. Возможно, они дали ей транквилизатор, действие которого еще не кончилось?

— Ваше возмущение вполне оправдано, донна. — Хвост Чайвза обвился вокруг его щиколоток. — Однако позвольте мне настаивать на том, чтобы ситуация была рассмотрена в целом, включая тот факт, что встреченные вами заговорщики являлись не благородными освободителями, а агентами Мерсейи. Сэр Доминик считал, что, если вы вновь появитесь на планете, они обязательно вступят с вами в контакт, хотя бы из желания выяснить, что произошло. Ему не удалось найти способ, как, не прибегая к обману, привлечь вас на свою сторону. Более того, восхищаясь вашей честностью, он сомневался, что вы способны сознательно играть двойную роль. Поэтому я следовал за вами, держась на безопасном расстоянии, а сэр Доминик отправился на Четверговую Площадку, чтобы исследовать другие аспекты дела. Хотя мое задание не было лишено некоторых трудностей, я засек то место, куда вас отвели, и сообщил хозяину, который к тому времени вернулся в Ланнах. Под землей, в окружении металлических предметов ваш браслет перестал передавать нам сведения. Мы решили, что наиболее разумно будет провести немедленную атаку, — особенно принимая во внимание грозящую вам опасность, донна. Пока сэр Доминик в боевых доспехах спускался вниз, я выстрелом бластера уничтожил пушку и разрушил дверь. Чуть позднее я ввел корабль в пещеру и, прошу прощения за нескромность, захватил единственного нашего пленника. Остальные или были убиты, или настолько хорошо попрятались, что мы решили ограничиться запуском ядерной ракеты через дверной проем. Последовавший вслед за этим обвал стоило бы увидеть. Возможно, позднее вы захотите посмотреть снятый мной видеофильм. Э… проанализировав полученную информацию, сэр Доминик пришел к выводу, что мы должны немедленно отправиться на Денницу. Тем не менее я могу вас уверить, что он в любом случае позаботился бы о вашей репатриации в самые кратчайшие сроки.

Чайвз поднял поднос.

— Вот, пожалуй, все, что я могу рассказать вам на данной стадии, донна. Думаю, что на экране вы можете получить любой интересующий вас ролик из области литературы, театра или музыки. Если вам что-нибудь понадобится, сообщите по внутренней связи. Я вернусь через два часа с тарелкой куриного бульона. Вы удовлетворены?

Звезды заполнили экран на стене салона за головой Флэндри. Корабль летел бесшумно, совершая путешествие, которое даже при псевдоскорости займет не менее терранского месяца. Виски, которое Доминик налил для них обоих, обжигало язык и нёбо.

— Это грязная история, — предупредил он.

— Разве зло исчезнет, если мы будем о нем молчать? — спросила Козара и подумала: «Сколько в тебе зла, рука Империи?» Но подумала без прежнего жара, по необходимости.

В конце концов, его худое лицо на противоположной стороне стола выглядело таким мрачным и несчастным. Напрасно он так много курит. Существуют, конечно, антираковые инъекции, обработка сердечно-сосудистой системы, прочистка легких, но отвратительная привычка-то остается. Чтобы служить злым целям, человеку совсем не обязательно быть злым. Так ведь?

Флэндри вздохнул и выпил.

— Ну хорошо. Изложу в общих чертах. После допроса под наркозом я получил от нашего пленника много подробностей, но это именно подробности, необходимые для поиска оставшихся на Диомеде мерсейцев в случае, если появится такая необходимость. Однако он подтвердил и уточнил кое-что гораздо более серьезное.

Воспоминания коснулись ее своими холодными пальцами.

— Где он?

— Я сделал ему укол и вытолкнул через люк. — Флэндри заметил испуг девушки. Из беззаботного его тон сменился на извиняющийся. — Мы были уже в космосе, а это дело не терпит отлагательства. Что же касается того, чтобы по прибытии передать его властям, то может оказаться, что никаких властей уже не существует или они перекинулись на сторону мерсейцев. В любом случае тот факт, что мы захватили живого пленника, может просочиться к вражеской разведке и даст ей ценную информацию о том, что нам известно. В эти игры играют только так, Козара. — Он выпустил струю дыма и добавил: — Кстати, его звали Мухаммад Снелл.

Кровь бросилась ей в лицо.

— У него не было шанса… И за меня не нужно мстить.

— Может быть, мстители понадобятся твоему народу, — тихо проговорил Флэндри.

Секунду спустя он наклонился вперед, встретился с ней глазами и продолжил:

— Давай-ка я объясню происшедшее со своей точки зрения. Я бы хотел, чтобы ты проследила за моими посылками и рассуждениями. Я надеюсь, что в конце концов тебе придется согласиться с моими выводами. По многим причинам, некоторые из которых тебе самой не известны, ты озлобленная женщина. Но все же ты достаточно умна, справедлива и беспристрастна, чтобы распознать истину, в какие бы одежды она ни рядилась.

Козара сказала себе, что ей необходимо быть спокойной и бдительной как кошка — как Белоножка в далеком детстве… Она выпила.

— Продолжай.

Флэндри затянулся.

— Господарь и все деннициане в целом возмущены намерением Ханса распустить милицию и поставить их в полную зависимость от Космофлота, — сказал он. — Задумать такое, после того как они поддержали его в гражданской войне! Есть у нас и другие трения — это неизбежно. Мысли об отделении или о насильственном свержении правящего императора больше не кажутся невозможными. Денница имеет свою собственную культуру, мужественную, с глубокими корнями, чуждую Терре и даже с долей презрения к ней — культуру, находящуюся под влиянием Мерсейи, как напрямую, так и через… э… змаев. Да, конечно, долгое время вы являлись форпостом в борьбе с Ройдхунатом. Однако такие вещи могут меняться почти мгновенно. История изобилует подобными случаями. Взять, к примеру, мятежные североамериканские колонии Англии, обратившиеся за помощью к Франции, с которой они воевали всего за два десятилетия до того. Или Америку два века спустя, которая сначала воевала с Германией в союзе с Россией, а затем развернулась ровно на сто восемьдесят градусов и… — Он запнулся. — Ты ничего в этом не понимаешь, так ведь? Ничего. Можно проследить ту же самую механику на современном материале. Я уверен, что только Деннице принадлежит твоя преданность. Что делать, кого поддерживать, зависит от того, что, по твоему мнению, будет лучше для Денницы. Правильно? Да, совершенно правильно и здраво. Но приводит к дурацким результатам.

— А ты, значит, предан Терре?

— Цивилизации. Хотя это чертовски туманный и абстрактный термин. Я не перестаю задавать себе вопрос, сможем ли мы сохранить цивилизацию и нужно ли нам это делать. Дальше. Столкновение интересов — нормальная вещь. Так же как и компромисс, особенно с таким существенным источником дохода, как Денница, — при условии, что она останется источником дохода. И вдруг мы получаем достоверные сведения, что деннициане затевают мятеж на Диомеде с целью подготовки чего-то подобного у себя дома. Имперское правительство не спешит принимать решительные меры. Это обязательно вызвало бы волнения, а это риск, на который мы можем пойти только в крайнем случае. Но проблему необходимо исследовать. И вот я. Я узнаю, что денницианская девушка, дочь высокопоставленных родителей, схвачена на Диомеде за подрывную деятельность. Обрывки ее воспоминаний, нескрываемая ненависть к Империи, кажется, подтверждают обвинение. Получив задание разобраться с этими вопросами, что я мог еще сделать? Только привезти тебя на Диомеду. Ужасная ошибка. Нам следовало сразу же лететь на Денницу. Конечно, задним умом всякий крепок, а когда человек смотрит вперед, у него тут же появляется близорукость, астигматизм и косоглазие. Но у меня нет даже этого извинения. Я с самого начала догадывался об истине. Вместо того чтобы лететь проверять свои подозрения, я… — Он ударил кулаком по столу. — Я ни в коем случае не должен был так рисковать тобой, Козара!

Пораженная, она подумала: «Он расстроен. Он и вправду расстроен».

— А-а-а, — продолжал Флэндри. — Я жестокий ублюдок. Лучше быть охотником, чем добычей, и разве в наше время существует что-нибудь третье? Так, или примерно так, я тогда думал. Ты… ты была лишь еще одной жизнью.

Доминик отбросил сигарету, вскочил с дивана и принялся ходить вдоль салона. Иной раз он сцеплял руки за спиной, иной раз совал их в карманы. Его голос стал быстрым и невыразительным.

— Ты, однако, не казалась мелкой фигурой. Зачем на тебя взвалили такую запутанную работу? Зачем отправили в рабство на Терру? Рано или поздно я бы все равно о тебе услышал. Но то, что я успел тебя перехватить до того, как ты попала в публичный дом, — чистейшей воды совпадение. И как бы отреагировал твой дядя, господарь, если б услышал эту новость?

— Может быть, кто-то хотел, чтобы он об этом услышал?

— Наши противники не могли в точности предсказать последствия, но ты склонила чашу весов в их пользу. Они, должно быть, потратили уйму времени и усилий, прежде чем сумели тебя обнаружить. Существует закон Флэндри: «При достаточно большом количестве населения найдется хотя бы один индивид, который будет отвечать заранее заданному набору характеристик». Фокус состоит в том, чтобы найти этого индивида.

— Что? — воскликнула Козара. — Ты считаешь, что, поскольку я есть то, что я есть, и занимаю то положение, которое занимаю, Денница… — Дальше она не могла говорить.

— Скажем так: ты была существенным фактором, — ответил Доминик. — Я не в состоянии точно определить твоей роли, но могу догадываться. На основании своих смутных предположений я сделал из тебя приманку. Каким образом — ты уже слышала. Для этой цели требовалось, во-первых, разжечь в тебе антагонизм во время полета, а во-вторых, хладнокровно поставить на карту твою жизнь, здоровье и здравый рассудок…

Он резко остановился, ссутулился и произнес так тихо, что она едва могла слышать, хотя его взгляд по-прежнему оставался тверд:

— С каждой минутой я все больше страдаю от того, что сделал.

Она хотела сказать, что он прощен, — да, подойти, взять его за руки и сказать. Но нет, слишком уж часто он лгал. Превозмогая себя, она произнесла:

— Я удивлена.

Доминик криво усмехнулся:

— Я удивлен не меньше.

Он вернулся к столу, сел на диван, скрестил ноги, сделал большой глоток из стакана, взял пачку сигарет и, когда в воздухе завис сигаретный дым, продолжил:

— Теперь посмотрим на ситуацию с точки зрения противника. Они — или по крайней мере тот, кто занимает ключевую позицию, — он понимает, что Терранская Империя переживает эру, когда периоды гражданской войны так же вероятны, как приступы бреда у больных лихорадкой. Сам я лишь недавно ясно осознал этот факт. Одна беседа заставила меня задуматься и начать исследования. Но он, мой оппонент, знал об этом всегда. В конце концов я догадался, на чем он базирует свою стратегию на протяжении последних двух десятилетий. Зная его, зная его веру в теории, я, кажется, понял. В наши дни, Козара, мы легко идем на братоубийство. А что может быть лучше для Мерсейи — тем более если конфликт разжечь в нужном месте и в нужное время. Среди нас полно шпионов. Мерсейя имеет агентов, законсервированных в течение всей их жизни, — особенно в моей области, где они могут прикрывать друг друга… и особенно в последнее время, когда хаос сначала режима Джосипа, а затем борьбы за престол значительно облегчил проникновение вражеских элементов под видом добровольцев из колоний.

Те люди, что затевали революцию на Диомеде с помощью умно сработанной сказочки о родстве с ифрианами и пытались перевести наше внимание в сторону Ифри, — они не были денницианами. Это были агенты Ройдхуната, которые играли роль деннициан. О, отнюдь не вульгарно: это означало бы поражение. Они совершенно искренне желали начать мятеж, поскольку любое наше затруднение идет им на пользу. Но главная задача заключалась в том, чтобы вбить еще один клин между твоим и моим народами, Козара.

У девушки мороз побежал по коже. Она пристально посмотрела на Доминика и прошептала:

— Те, кто поймал меня, кто убил Тродвира, кто пытал меня и приговорил к рабству, они тоже были мерсейцами?

— Они были людьми, — прямо ответил Флэндри и принял более нормальное положение. — Они были сотрудниками терранской имперской военной разведки и приносили присягу, но служили Мерсейе. Они прибыли, чтобы «провести расследование» и таким образом добавить достоверности слухам о Деннице, которые их сообщники уже разносили по всей Вселенной. Им нужно, чтобы Империя почувствовала сильное недоверие к господарю, понимаешь? Тогда она будет вынуждена действовать. Ей нельзя ждать слишком долго. Но эти действия вызовут ответную реакцию господаря. Тем более что он уже имеет основания сомневаться в доброй воле Терры.

Флэндри затушил сигарету, выпил, положил локти на стол и, приблизив свое лицо к лицу девушки, тихо добавил:

— Господарь услышит о слухах и пошлет свое доверенное лицо, чтобы их проверить. Айхарайх — позже я расскажу о нем — Айхарайх из Ройдхуната знал, что этим лицом будешь ты. Он хорошо подготовился. Твое вымышленное преступление возмутит Терру, вынесенный тебе приговор — Денницу. Этого недостаточно, чтобы начать войну, но напомни мне когда-нибудь, чтобы я рассказал тебе об Ухе Дженкинса. Когда нации стоят на краю обрыва, достаточно небольшого толчка, чтобы они покатились вниз. Некоторые факты о том, как тебя заманили в ловушку на Диомеде, мне известны. Остальное ты можешь рассказать сама, если захочешь. Потому что Айхарайх если и не создает миражей, то воздействует на мозг. Он стер твои воспоминания, а вместо них насадил смутные фальшивые образы и ту ненависть к Империи, которую ты не пыталась скрывать. С его сверхъестественными телепатическими способностями, которые позволяют ему воздействовать на мозг так же, как наркотики, электроника и гипноз, он способен сделать то, что не под силу никому другому. Но я не думаю, что он полностью уничтожил реальные воспоминания. В этом случае подделка стала бы слишком очевидной. Скорее всего большая часть истины осталась в твоей памяти, замаскированная или погребенная под спудом.

Воздух с шумом проходил сквозь ее сжатые зубы. Лежавшие на столе руки сжались в кулаки. Флэндри накрыл их своей большой и ласковой рукой.

— Надеюсь, мне удастся вернуть то, что ты потеряла, Козара, — казалось, что ему трудно говорить, — и… и освободить тебя от тех эмоций, что связаны с условными рефлексами. Это легко сделать с помощью психотерапии. Я не настаиваю. Спроси себя: можешь ли ты настолько мне доверять?

Глава 12

Корабельный лазарет состоял из единственного помещения, однако на удивление хорошо оборудованного. Козара вошла в него с комом в горле и сухостью на языке. Флэндри и Чайвз стояли позади хирургического стола. Закрепленный над подушкой электронный шлем напоминал отвратительную паутину. Слабый гул двигателя, вентиляции, вспомогательных устройств и систем жизнеобеспечения, казалось, стал звучать гораздо резче.

На сей раз Флэндри обошелся без витиеватых фраз. Одетый в простой зеленый комбинезон, который делал его выше, Доминик произнес:

— Ты еще можешь изменить свое решение. Прежде чем мы приступим к работе, позволь мне объяснить следующее: Чайвз и я проводили подобные операции и раньше, но, хотя из нас и получилась неплохая команда, мы не профессионалы.

Подобные операции… Совсем недавно на этом матрасе лежал Мухаммад Снелл, беспомощный, погруженный в наркотический бред, а вон тот человек выкачал из него информацию и вколол быстродействующий яд.

Разве я не должна бояться имперцев? Не слишком ли я рискую, становясь союзником человека, который обращается с разумным существом как с бессмысленной скотиной?

Мне следует возмущаться, но я не чувствую гнева. И я не чувствую себя из-за этого виноватой.

Нет во мне и желания мстить. По крайней мере, большого желания. Я помню, как погиб Тродвир из-за того, что стал кому-то помехой. Я помню, как погиб Михаил Светич, в войне, которую, как говорит Флэндри, наши враги снова пытаются развязать.

Как говорит Флэндри… До нее донесся его быстрый и педантичный голос. Он что, выучил свою речь наизусть?

— Конечно, это не гипнозонд. Наш аппарат погружает человека сразу в квазисон и, после того как наркотик подавит эмоции и механизмы торможения, стимулирует деятельность памяти. В результате все, что записывает человеческий организм, становится доступным тому, кто задает вопросы — при условии, что опрашиваемый не защищен глубоким кодированием. Этот процесс требует большего времени и умения, чем обыкновенный допрос, где требуется получить информацию, которую объект знает, но отказывается сообщить. Психиатры используют данную процедуру для извлечения подавленных воспоминаний из сознания серьезно больных пациентов. Я применял ее главным образом для того, чтобы получить полный отчет от готовых к сотрудничеству свидетелей и выяснить некоторые существенные детали, которые они заметили, но забыли. В твоем случае лучше провести несколько коротких сеансов, отделенных друг от друга промежутками в три-четыре дня. Таким образом ты сможешь усвоить полученные знания и избежать кризиса. Сеансы не причинят тебе никакой боли и сами по себе не оставят никаких воспоминаний.

Козара сконцентрировала внимание на словах Флэндри.

— Ты дашь мне прослушать записи, после того как я проснусь?

— Если захочешь, — ответил он. — Но, может быть, ты предпочтешь, чтобы я их стер? Видишь ли, когда наши вопросы выявят связный каркас того, что было забыто, одна простая команда закрепит его в твоей нормальной памяти. Все остальное восстановится по ассоциации. В итоге ты получишь полное знание того эпизода, на котором мы сконцентрировались.

Доминик серьезно посмотрел на девушку:

— Ты должна понимать, что нам будет открыта вся твоя жизнь. Мы очень постараемся направлять вопросы таким образом, чтобы не лезть куда не следует, но полностью избежать этого не удастся. Ты выболтаешь много лишнего. Кроме того, нам придется двигаться на ощупь. Как понять, принадлежит ли данный обрывок информации недавнему дурному прошлому или он более ранний и к делу не относится? Иной раз нам придется продолжить выбранную линию исследований достаточно долго, прежде чем мы сможем получить твердый ответ.

Поневоле откроются вещи, которые ты бы хотела скрыть. Тебе останется только положиться на наше слово, что в будущем мы будем хранить молчание… и, конечно, мы не посмеем тебя осуждать: не суди, да не судим будешь.

Ты действительно этого хочешь, Козара?

Она решительно кивнула:

— Мне нужна правда.

— Вне всякого сомнения, ты сможешь узнать много полезного из разговоров с господарем, если только он будет жив и на свободе, к тому времени когда мы прилетим на Денницу. Не стану лукавить: я думаю также и о благе Империи. У меня есть надежда проникнуть в стиль работы мерсейской разведки и получить несколько точных портретов их агентов среди нас.

Я не настаиваю, — закончил Флэндри. — Подумай еще раз, прежде чем дашь ответ.

Девушка расправила плечи:

— Я уже подумала. — И, протянув руку, добавила: — Делай укол.

В первый вечер ноги принесли ее в салон. На фоне звездного неба Флэндри увидел растрепанную, неряшливо одетую фигуру со следами слез на щеках. Весь день Козара просидела в своей каюте, запершись на ключ.

— Тебе не обязательно есть здесь, ты же знаешь, — сказал он как можно мягче.

— Спасибо, но я останусь, — ответила она.

— Мне не хватает слов, чтобы выразить, как я восхищен твоим мужеством, дорогая. Иди присядь и выпей стаканчик перед ужином. — Испугавшись, как бы она не отказалась из страха, что это может выглядеть как побег от собственных переживаний, Флэндри добавил: — Тродвир с радостью поднял бы тост за своих товарищей, правда ведь?

Девушка молча повиновалась.

— Что, дальше будет так же плохо? — спросила она.

— Нет. — Доминик решил присоединиться к спутнице и разлил по стаканам мерсейский теллох, хотя в действительности ему хотелось выпить сухого мартини.

— Я подозревал, что дело обернется таким образом, но не видел способа, как этого избежать. Ты и вправду присутствовала при убийстве Тродвира, видела его жуткие мучения. А ведь он был твоим любимым учителем с самого раннего детства. Боль не могла исчезнуть только потому, что кто-то подверг анестезии твой зрительный бугор. Поскольку гибель Тродвира была самым сильным из потерянных воспоминаний и наполовину уже содержалась в сознании, она выплыла на поверхность раньше всего остального. К тому же она настолько изолирована, что воспринимается так, как будто все случилось вчера.

Козара устало откинулась на спинку дивана:

— Да, раньше все было как в тумане, даже Тродвир. Теперь… лица, предательство…

{Никто не погиб в пещере, за исключением Тродвира. Остальные стояли в стороне, когда всего-навсего два десантника пришли, чтобы арестовать ее.

— Это ты предал нас! — крикнула она тому, кто носил имя Стив Джонсон, наверняка не свое собственное. Тот ухмыльнулся. Тродвир ринулся вперед, пытаясь вырвать хозяйку из рук солдат и дать ей шанс скатиться по склону и исчезнуть. Лейтенант выстрелил в него из бластера. Жизнь в его старом жилистом теле еще не угасла, а Козару уже оттаскивали от ихана.

Чуть позже она услышала голос Джонсона:

— Зачем ты убил слугу? Надо было взять его с собой.

А голос лейтенанта отвечал:

— Он бы только мешал. А так, когда диомедиане найдут тело, у них не будет подозрений насчет вашего исчезновения. Они решат, что вас схватили терране, и от этого станут еще более податливым материалом. Например, если мы захотим, чтобы кто-нибудь из встречавшихся с тобой туземцев ушел в партизаны, наш связной может предупредить его, что о нем стало известно по тем данным, которые терране выкачали из своих пленных.

— Хм. А что станет с нашей четверкой?

— Решим на базе. Думаю, вас отправят в другой регион. А теперь давай-ка перетащим тушу. — Башмак лейтенанта ткнул Козару, которая лежала со связанными руками возле холодной стены пещеры. — Поднимайся, сука!}

— Он погиб много недель назад, — сказал Флэндри. — Как только к тебе вернутся воспоминания, ты увидишь и почувствуешь происшедшее в перспективе — в том числе и во временной перспективе. Ты оплачешь потерю… которую уже пережила там, в подсознании, а затем… Ты слишком здорова, чтобы горевать вечно.

— Мне всегда будет его не хватать, — прошептала Козара.

Флэндри вспомнил о своих собственных призраках:

— Да, я знаю.

Девушка выпрямилась. Черты ее лица отвердели, словно кости отдали свою силу плоти. Сине-зеленые глаза стали ледяными.

— Сэр Доминик, вы были правы в том, что сделали со Снеллом. Никто из этой банды не был… не был достоин жизни.

— Да, мы ведем войну, Империя и Ройдхунат, и эта война тем более отвратительна, что официально не объявлена, — медленно сказал он. — Единственное, что ты и я по мере наших сил должны делать, — это ограждать твою планету от страшной болезни. А если, продолжая метафору, заражение уже произошло, нам следует найти антибиотик раньше, чем поднимется высокая температура и начнется бред.

Его грубая практичность сработала так, как он и ожидал, — отвлекла девушку и от печали, и от ярости.

— Что ты задумал? — Вопрос содержал в себе привычную для Козары резкость.

— Прежде чем отбыть с Диомеды, я наведался в местный офис резидента в Ланнахе, связался с Лагардом, предъявил ему свои полномочия и приказал немедленно отправить курьера с шифрованным посланием. Послание предназначено непосредственно императору. Шифр обеспечит беспрепятственное прохождение через инстанции. В самых общих чертах в нем говорится следующее: «Что бы вы ни услышали, не трогайте Денницу. Дождитесь, пока я не соберу полную информацию». Далее следует отчет обо всем, что мне удалось на тот момент узнать.

Несмотря на крайнее истощение, в девушке вспыхнула слабая радость:

— Как здорово.

— Хм. Боюсь, что не совсем. — Флэндри глотнул обжигающего теллоха. — Не забывай, что его величество сейчас усмиряет варваров на границе сектора Спика. Он много перемещается в пространстве. Курьеру далеко не сразу удастся его отыскать. А тем временем Адмиралтейство на Терре может получить сообщение, которое вынудит его к экстренным действиям без консультаций с императором и Политическим ведомством. Адмиралтейство имеет такое право, хотя впоследствии будет обязано ответить на вопросы суда. У меня нет туда прямого хода. Впрочем, если б и был, это не повлияло бы на дело. Возможно, что и мой совет Хансу также ни к чему не приведет. Я всего лишь агент-одиночка. Они запросто могут решить, что я ошибаюсь.

Он хладнокровно взглянул ей в глаза.

— Не исключено также, что взорвется Денница, не оставив Адмиралтейству и императору никакого выбора. Мерсейцы, без сомнения, работают на обеих сторонах улицы.

— Ты надеешься, что мне… что нам удастся убедить дядю и Скупщину сохранять спокойствие? — спросила Козара.

— Да, — ответил Флэндри. — У нас быстрый корабль. Однако… дорога займет не меньше месяца, а Айхарайх и компания имеют громадную фору.

{Резидент с женой были рады Козаре. Они отговаривали ее от исследований в районе Аханского моря. В тех местах было особенно беспокойно.

— Поверьте, — говорили они, — вам и вашему мерсейцу — простите, вашему негуманоидному сотруднику — лучше вовсе не встречаться с мигрирующими сообществами. Разве нельзя собрать необходимых данных среди оседлых диомедиан? Они лучше знакомы с современной цивилизацией, более привычны к общению с представителями других планет и поэтому гораздо лучше отвечают той цели, ради которой вас прислало денницианское правительство.

Стараясь скрыть нервозность, она встретилась с Маспесом и несколькими младшими офицерами имперской разведывательной группы, которая расследовала причины беспорядков. Маспес был вежлив, но немногословен. Поведение начальника несомненно повлияло и на подчиненных, которые должны были отделываться скупыми фразами и уклончивыми взглядами. Да, — говорил Маспес, — общеизвестно, что часть ответственности за революционную деятельность и агитацию на планете лежит на людях. Большинство диомедиан считают, что люди эти прибыли с Авалона и работают на Ифри. Несколько схваченных повстанцев на допросе показали, что слышали об этом от самих агентов. И в самом деле мистическая вера в родство с крылатыми ифрианами — мощный вербовщик… Но разве способны наивные туземцы отличить одну человеческую нацию от другой? Не исключено, что кто-то пытается скомпрометировать Ифри… Вот и все, что он может сказать на данной стадии. Благополучно ли донна Вимезал добралась до Диомеды? Что нового на Деннице?

Лагард извинился, что вынужден лишить ее крова под крышей Резиденции.

— Тут есть один сотрудник… его работа строго секретна… да, а вы, гражданское лицо, собираетесь ехать в глухие районы, а тот сотрудник, он инопланетянин, у него запоминающаяся внешность…

— Мне бы очень хотелось выведать, что это за сотрудник, — улыбнувшись, сказала Козара, — но раз вы настаиваете, я сдержу свое любопытство.

Среди общей суматохи она мало задумывалась о происшедшем.}

Флэндри поздоровался с ней за завтраком:

— Добар утро, дама.

Удивившись, она спросила:

— Ты учишь сербский?

— Настолько быстро, насколько операционному кодированию, электронике и фармакопее удается впихнуть его в меня.

Они сели за стол. В бокалах желтел апельсиновый сок. В воздухе витал запах кофе. Доминик быстро все выпил. Козара заметила, что он устал.

— Почему ты так редко появляешься здесь в свободное от дежурств время? — спросила она.

— Учу сербский.

Он устремил взор на звезды. Девушка пристально смотрела на него. Некоторое время спустя, в течение которого ее пульс бился все чаще и чаще, она проговорила:

— Нет. То есть я хочу сказать, что в твоих занятиях нет никакой необходимости. Ты же знаешь, что большинство из нас говорит на англике. Просто тебе нужен предлог, чтобы не встречаться со мной.

Настала очередь удивляться Доминику:

— Как? Зачем мне это нужно?

Она задержала дыхание, ощущая, как краснеют щеки, шея и грудь.

— Ты думаешь, что я смущена тем, что ты обо мне узнал.

— Нет… — Он перевел взгляд на Козару. — Да. Не то чтобы я… Ну, я пытаюсь не лезть куда не следует, но случайно всплывающие факты показывают, что ты чиста как… лезвие ножа. И тем не менее ты полна жизни, была влюблена и… — Внезапно Флэндри откинул голову назад и рассмеялся. — Проклятье! Так и знал, что ты заставишь меня смущаться, словно школьника.

— Я не сержусь. Ведь ты же спас меня. Вылечил. — Она собралась с духом и сказала: — Я должна была серьезно подумать, прежде чем поняла, как мало из того, что ты узнал, может тебя удивить.

— Ошибаешься. Многое может. — Их глаза встретились.

— Почему бы тебе не уравнять нас, — произнесла Козара сквозь шум в голове. — Расскажи мне о своем прошлом. Что в действительности скрыто под этой эластичной оболочкой, которую ты всегда носишь? — Улыбнувшись, она добавила: — А взамен я помогу тебе учить сербский и расскажу несколько историй о Деннице, которых ты нигде больше не найдешь. В последнее время мне было так одиноко, Доминик.

— Нам было одиноко, — поправил ее ошеломленный Флэндри.

Чайвз внес омлет и поджаренные хлебцы.

{У торговца на Четверговой Площадке Козара наняла летательный аппарат и походное снаряжение, закупила провизии и путеводителей и попросила совета. Ей требовалась информация как для собственных нужд, так и в целях прикрытия. Во время своего долгого путешествия — на грузовых судах с тремя пересадками — она тщательно изучила весь материал, какой только могла предоставить Школа в Зоркаграде. Сведений было немного. Они бы и вовсе отсутствовали, если б планета не была достаточно необычной, чтобы представлять собой любопытный экземпляр для изучения в некоторых классах. Девушка нашла несколько фактов из области астрономии, физики, химии, топологии, метеорологии, биологии, этнографии, истории, экономики и политологии и заучила набор стандартных фраз на различных языках, не получив никакого понятия об их грамматике и семантике. Эти знания служили веткой, за которую она цеплялась, повиснув над пропастью своего невежества в отношении новой планеты.

После нескольких дней адаптации к новым условиям они с Тродвиром вылетели в Ланнах. Резидент не чинил серьезных препятствий. Они ходили среди высоких мрачных строений городков на побережье Сагна Бэй и искали тех, кто понимал англик и мог решиться им хоть что-нибудь рассказать.

— Мы прилетели с планеты Денница. Мы желаем узнать, как познакомиться и стать друзьями с крылатым народом, похожим на вас.

Эонан, торговый агент, оказался небесполезным. Козара настойчиво пыталась прощупать туземца и чувствовала, что тот делает то же самое. Даже и не имея никакого отношения к подрывной деятельности, он мог испытывать вполне естественный страх, что девушку прислала имперская разведка с целью заманить в ловушку его товарищей. Тем не менее слово «Денница» недвусмысленно волновало многих местных индивидуумов, хотя диомедиане и старались побыстрее скрыть свою реакцию.

Как же далеко оставалась Денница, спрятанная за незнакомыми созвездиями! По ночам в лагере они с Тродвиром долго-долго разговаривали о старых временах и о новых временах, ихан пел свои грубоватые песни, а она читала стихи Симича, которые старик очень любил. Так продолжалось до тех пор, пока на них не сходил мир, который приносил с собой сон.}

Флэндри всегда специально одевался к ужину. Он любил хорошо выглядеть. Это помогало создать атмосферу, которая улучшала восприятие еды и вина. К тому же Чайвз устроил бы тихий вежливый скандал, забудь хозяин переодеться. Козара уплетала кушанья шалмуанина в той одежде, которую она надевала на себя, встав с постели. На сей раз, чтобы не оскорбить траура девушки, Доминик ограничился синим кителем с красным поясом, белыми брюками и мягкими полуботинками — обычной парадной формой терранского офицера.

Когда она вошла в салон, одетая в вечернее платье, Доминик чуть не уронил графин с коктейлем. Стоя посреди неяркой роскоши салона, девушка затмила своей красотой огромную голубую звезду и ажурную туманность на экране. Темно-красный велвил облегал каждый изгиб высокого тела денницианки от груди до серебристых туфелек. На матовой коже сверкало ожерелье из бирюзы и гагата и золотой браслет. Рыжеватые волосы украшала усыпанная алмазами тиара и хрустальные серьги. Но несколько веснушек на вздернутом носике Козары спасали это скуластое лицо с полными губами и огромными глазами от царственного выражения.

Nom de Dieu[137]! — задохнулся Флэндри, а внутри запело: «Да, благодарю тебя, Господи, Который, по словам верующих, сотворил всю эту победоносную красоту. Она обрушилась и захватила меня словно волна залитого солнечным светом прибоя».

— Женщина, это нечестно! Ты должна была послать вперед герольда, чтобы он возвестил о тебе.

Она хихикнула:

— Я решила, что давно пора воздать почести Чайвзу за его кулинарные чудеса. Он согласился со мной и пообещал, что сегодня превзойдет самого себя.

Флэндри покачал головой и прищелкнул языком:

— Жаль, что я не смогу уделить большого внимания его блюдам. — У него екнуло сердце от радости.

— Сможешь. Я тебя знаю, Доминик. Я тоже смогу. — Она сделала пируэт. — Миленькое платье, правда? Снова став женщиной… — В воздухе, наполненном звуками скрипок, распространился слабый запах ее духов.

— Значит, ты поправилась?

— Да. — Она успокоилась. — Я чувствую, как ко мне возвращаются силы. Я снова могу радоваться жизни — с каждым днем все больше и больше.

Козара подошла к Флэндри. Тот поставил графин. Девушка взяла обе руки Доминика — прикосновение прошло сквозь него словно электрический разряд — и серьезно произнесла:

— Нет, я не забыла того, что случилось и в скором времени еще может случиться. Но жизнь великолепна. Я хочу отпраздновать ее великолепие… с тем, кто вернул мне эту радость. Я никогда не смогу достойно тебя отблагодарить, Доминик.

И я никогда не смогу отблагодарить тебя, Козара, за то, что ты существуешь. Несмотря на то что девушка согласилась пройти курс лечения, она по-прежнему оставалась слишком загадочной, чтобы Флэндри осмелился ее поцеловать. Он пошел на хитрость:

— Есть один способ. Ты можешь отбросить свое провинциальное упрямство, предусмотрительность, здравый смысл, приверженность принципам и тому подобную чепуху и стать легкомысленной. Если не знаешь, как это сделать, учись у меня. Позже презирай меня до глубины души, но сегодня вечером давай выбросим на ветер все предосторожности, прокричим «ура» три целых четырнадцать сотых раза и будем неуважительно говорить о Малом Магеллановом Облаке.

Рассмеявшись, она отпустила его руки:

— Ты и вправду думаешь, что деннициане такие сухари? На самом деле мы довольно веселые люди. Погоди, вот попадешь на фестиваль и я покажу тебе, как танцуют люку.

— Покажи сейчас. Это полезно для аппетита.

Она покачала головой. Сверкнула тиара, но из-за яркого сияния глаз девушки Доминик едва заметил этот блеск.

— Нет, я разорву платье или выскочу из него как пробка из бутылки. Наши танцы очень энергичны. Некоторые говорят, что так и должно быть.

— Перспектива увидеть тебя в роли демонстратора заставляет признать, что существует множество доводов в пользу ледникового периода.

В действительности там, где жила Козара, летом было тепло. Дальше к югу, в пустыне, часто бывало жарко. Денница слишком огромна, слишком многогранна, чтобы подпадать под какое-либо одно понятие вроде «ледникового периода».

В голове Флэндри стали возникать факты, о которых ему доводилось читать, — сухое приложение к стоявшему перед ним живому чуду. Он не мог по-настоящему узнать девушку, пока не познакомится с землей, морем и небом, которые породили ее. Но факты служили началом.

Зоря была солнцем типа F8 и светила в 1,3 раза ярче, чем Сол. Деннице, которая чуть уступала Терре в размерах, а двигалась примерно на одинаковом с ней расстоянии от своего светила, следовало быть чуть теплее. Так оно и было почти на всем протяжении ее существования. Потеря воды вследствие ультрафиолетового расщепления привела к тому, что только половина планеты оказалась покрытой океаном. Этот факт вкупе с осевым наклоном в 31,5 градуса и периодом обращения 18,8 часа послужил причиной крайностей погоды и климата. Живые организмы, которые в своей основе принадлежат к терранскому типу, в процессе развития приспособились к разнообразию условий существования.

Это сослужило им хорошую службу, когда разразилась катастрофа. Менее миллиона лет назад то ли метеоритный ливень обрушился на Денницу, то ли астероид разорвался в ее атмосфере. Гигантские силы раскручивали камни вокруг планеты, и те врезались в землю, которая опустошалась следовавшими за столкновением сотрясением, пожаром и радиацией. Поднимавшаяся в воздух пыль на долгие годы затмила солнце. Еще хуже обстояло дело со взрывами в океане. Вызванные ими цунами разрушили все побережья планеты. Жизнь вскоре вернулась, но тысячи кубических километров испарившейся воды образовали облако, которое не рассеивалось в течение десятков веков. Энергетическое равновесие было нарушено. Образовавшиеся на полюсах снежные шапки стали расти и породили ледники, которые покрыли собой половину каждого полушария. Исчезли многие типы, классы и семейства животных. Окаменевшие останки показывают, что среди них существовал вид, который уже начал делать орудия труда. Возникли новые формы, морозоустойчивые в умеренных зонах и теплолюбивые в тропиках.

Затем понемногу небо стало проясняться, снова засияло солнце, растаяли ледники. Остатки льда, которые люди обнаружили по прибытии на Денницу, за шесть веков превратились в ничто. Великая Весна принесла новые беды: шторма, наводнения, массовые вымирания и миграции нарушили экологию. За свою недолгую жизнь Козара много раз видела, как прибрежные города пустеют перед надвигающимся океаном.

Ее родная страна лежала недалеко от побережья, но была защищена и от северных ветров, и от восточных потоков: Казан, огромная астроблема внутри континента Родна, наполненная лесами, полями и реками чаша, в центре которой находилось озеро Стоян и столица Зоркаград. Отец Козары занимал пост воеводы провинции Дубина Долина, получившей свое название из-за ущелья, которое река Любиша пробивала сквозь горную цепь на пути к югу. Дочь владетеля, близкого к своему народу, она росла как дитя диких земель, хотя и часто бывала в городе, и знала о звездах только то, что они и другие светила — друзья-эльфы, показывающие дорогу домой после наступления темноты…

Флэндри взял ее за руку:

— Прошу вас, леди. Садитесь. Сегодня мы не едим — мы ужинаем.

{В конце концов Эонан рассказал Козаре об одном человеке в горном сообществе Салменброк, который мог сообщить ей некоторую полезную информацию. Если она не против, он отвезет ее и Тродвира на своем гравилете — диомедианин не доверял летательным аппаратам — и представит их друг другу. Больше он ничего не стал говорить. Деннициане с радостью согласились.

На полпути туземец изменил курс.

— Я говорил о Салменброке, потому что боялся шпионов, — объяснил он. — В действительности мы направляемся к пещере, где находятся четверо людей. Я спрашивал их, и они согласились принять вас в качестве гостей, пока не поймут ваших намерений.

Козара с беспокойством подумала, что, когда диомедианин вернется домой, они с Тродвиром останутся без средств к передвижению, поскольку у них не было гравипоясов. Ихан понял то же самое и стал ворчать. Девушка подавила нервозность, чтобы успокоить старика и произнести:

— Прекрасно.

Двое мужчин и две женщины не принадлежали к ее нации. Расовые признаки, акцент, манеры и даже походка выдавали подделку. Эонан говорил с ними страстно, словно они и впрямь были денницианами, которые прибыли на планету, чтобы подготовить освобождение его народа. Козара держалась холодно и отчужденно, говорила мало и ничему не противоречила, ожидая, пока не улетит туземец. Затем она повернулась к людям и закричала:

— Что это значит?

Ее рука легла на кобуру. Громоздкая фигура Тродвира стояла рядом; старый охотник готов был кинуться в атаку с ножом и пистолетом, орудовать хвостом и когтями на ногах, как только хозяйке будет угрожать опасность.

Стив Джонсон улыбнулся, показал пустые ладони и ответил:

— Вы, конечно, озадачены. Пожалуйста, пройдите в пещеру, там теплее. Мы сейчас все расскажем. — Остальные вели себя столь же дружелюбно.

В общих чертах их история звучала просто. Они тоже были подданными Империи, с Эсперансы. Эта планета находилась сравнительно недалеко отсюда. Верная своим пацифистским традициям, она оставалась нейтральной во время борьбы за престол, заявляя, что принесет присягу на верность любому, кто вернет Империи мир и законность (Козара кивнула: она слышала об Эсперансе). Но подобная политика требует немалой военной мощи и значительного количества политических интриг, направленных на то, чтобы предотвратить насильственную вербовку со стороны того или иного претендента. В результате эсперансиане приобрели привычку брать на себя более активную роль, чем прежде. Поскольку после воцарения Ханса обстановка продолжала быть неспокойной, эта привычка оставалась в силе.

Как только до их разведки дошли слухи, что ифриане пытаются разжечь революцию на Диомеде, эсперансианское правительство немедленно почувствовало беспокойство. Эсперанса находилась вблизи границы между Империей и Ифри. На Диомеду были тайно посланы агенты с заданием выяснить истину — выяснить аккуратно, ибо только Бог мог предсказать последствия преждевременного разоблачения. Команда Джонса являлась одной из таких групп.

— Наши предшественники получили сведения, что ответственность лежит на денницианах, — сказал он. — Здесь замешаны не люди с Авалона, которые служат Ифри, а люди с Денницы, которые служат своему воинственному царьку!

— Нет! — в ужасе прервала его Козара. — Это неправда. И наш правитель не воинственный царек.

— Но именно это утверждают туземцы, мадемуазель Вимезал, — мягко произнесла азиатского вида женщина. — Мы решили попытаться выдать себя за деннициан. Наша организация достаточно узнала о подполье — например, нам известны имена некоторых его членов, — чтобы этот план стал осуществимым, тем более что автохтоны не в состоянии заметить различий. Их реакция на нас и вправду показывает, что они… ну, скажем, они имеют основания верить в поддержку Денницы. Мы руководим ими, собираем информацию, но вместе с тем не помогаем увеличивать их военные возможности. Когда Эонан рассказал о прибытии важной денницианки, которая не скрывалась, но намекала, что она, возможно, нечто большее, чем просто ученый, мы, естественно, заинтересовались.

— Вас надули, — взорвалась Козара. — Я здесь для того, чтобы опровергнуть именно эти обвинения. Господарь, глава нашего государства, — мой дядя, он послал меня в качестве своего личного агента. Уж мне-то должно быть известно, что происходит на самом деле, так ведь? И я утверждаю, что он лоялен. Мы лояльны!

— Почему же он не заявит об этом открыто? — спросил Джонсон.

— О, он посылает официальные протесты. Но чего они стоят? На расстоянии четырех сотен световых лет… Нам нужны доказательства. Нам нужно узнать, кто нас чернит и с какой целью. — Козара сделала паузу, чтобы грустно улыбнуться. — Я не рассчитываю узнать слишком много. Я здесь как… как гонец, разведчик. Может быть, та разведывательная группа, что работает на Четверговой Площадке — вы слышали о ней? — может быть, она оправдает нас без нашего вмешательства. Не исключено, что она уже это сделала. Ее начальник относился ко мне без всякого подозрения.

Джонсон потрепал девушку по руке.

— Я верю в вашу честность, мадемуазель, — сказал он, — Возможно, вы правы. Давайте обменяемся сведениями, которые нам удалось получить. А между делом постарайтесь побольше гулять. Вы выглядите страшно уставшей.

Следующие три сумеречных весенних дня прошли как нельзя лучше. Козара и Тродвир перестали держать оружие наготове в пещере.}

Флэндри вздохнул:

— Айхарайх. — Он рассказывал ей кое-что о своем старом противнике. — Кто же еще? Маски поверх масок, тени, отбрасывающие тени… Мерсейские агенты, которые изображают эсперансиан, которые изображают деннициан, чьи товарищи чуть раньше изображали авалонцев, а в это время другие мерсейцы заявляют, что они терранские сотрудники, и в самом деле ими являются… Да, пусть я не умру мирно в своей постели, если не Айхарайх затеял эту дьявольскую игру.

Доминик затянулся сигаретой, покатал едкий дым по языку и выпустил его через ноздри, словно надеясь, это острое ощущение не позволит ускользнуть реальности. Он и она сидели бок о бок на диване. Перед ними находился стол, на котором стояли бокалы и бутылка демерарского рома. Чуть дальше располагался экран, заполненный звездами и тьмой. Светящаяся туманность осталась позади; тусклая масса космической пыли заслонила собой Млечный Путь. Корабельные часы показывали, что час уже поздний. О том же напоминала тишина, поглотившая все звуки, кроме гула машин, который давно впитался в кровь, так что его никто не замечал.

На Козаре было надето домашнее платье, настолько короткое, что Флэндри с трудом отводил взгляд от ее длинных ног, высокой груди и синеватой жилки во впадине у основания шеи. Девушка едва заметно вздрогнула и легонько прислонилась к своему спутнику. Тот не почувствовал никакого запаха, кроме солнечного аромата женщины.

— Отвратительно, — пробормотала она.

— Н-нет… я бы не сказал.

«Почему я его защищаю? — спросил себя Флэндри и дал ответ: — Я вижу в моем зеркале его призрак. Впрочем, кто из нас плоть, а кто мираж?»

— Я признаю, что не в состоянии ненавидеть его, даже за то, что он сделал с тобой и еще сделает с твоим народом, а если сможет, то и с моим. Я убью его при первой возможности, но… Хм, думаю, ты никогда не слышала о коралловой змейке. Она ядовита, но очень красива и убивает без всякой злобы… Конечно, мне неизвестно, что движет Айхарайхом. Возможно, он художник, непризнанный гений. От этого он не перестает быть монстром, так ведь?

Козара потянулась за бокалом, отдернула руку — она легко пьянела — и вместо этого сжала край стола с такой силой, что ее ногти побелели.

— Разве возможно, чтобы такая запутанная схема сработала? Всегда остается много шансов на то, что что-нибудь пойдет не так.

Флэндри с облегчением вернулся к практическим вопросам, вне зависимости от того, сколько горечи лежало за ними.

— Если дело провалится, Мерсейя почти ничего не теряет. Ни Ханс, ни любой другой император не сможет заставить терранских аристократов отказаться от роскоши — а в первую очередь от веры в то, что всегда можно найти временный компромисс, — и попытаться устранить корень угрозы. Самое большее, ему удастся заявить ноту протеста или прервать несколько переговоров по поводу торговли и тому подобных вещей. Имперские бюрократы скорей сместят своего императора, чем согласятся начать серьезный разговор о том, чтобы подпалить ройдхуну бороду, которой тот не имеет.

Сигаретный окурок обжег Флэндри пальцы. Он выбросил его прочь и глотнул из стакана. Едкость пиратского напитка настолько взбодрила его, что он смог говорить с бесстрастием, почти легкомысленно:

— Каждый изобретатель должен делать допущение, что его машина время от времени будет терять болты и детали. Ты как раз такой пример. Предуготованное тебе рабство было рассчитано на то, чтобы вызвать ярость у всех мужчин на Деннице, когда новость об этом достигнет их слуха. Совершенно случайно я услышал о тебе в тот самый хорошо всем известный и заслуженно популярный критический момент. Я, а не кто-нибудь менее осторожный…

— Менее благородный, — поправила она и погладила его по руке. Внутри у него все вспыхнуло.

Тем не менее он усмехнулся и сказал:

— Да, возможно, мне недостает щепетильности, но не горячей крови. Я неисправимый романтик. Тайна, красивая девушка, экзотическая планета… Разве мог я устоять против того, чтобы не броситься…

Неожиданно возникла мысль:

…броситься в ловушку, расставленную кем-то, кто хорошо меня знает.

Но язык летел вперед:

— Однако благоразумие, а не добродетель заставило меня быть осторожным и не совершать непоправимых поступков…

…по отношению к тебе, дорогая. Я благодарен Пустоте за то, что с тобой не случилось ничего непоправимого.

— И нам действительно повезло: мы уничтожили главную мерсейскую бородавку на теле Диомеды.

Была ли удачей встреча с бедной глупенькой Сюзетт и весьма уместное отсутствие ее мужа? Иначе мне бы пришлось еще долго оставаться на Четверговой Площадке, разыгрывая из себя ищейку… достаточно долго, чтобы дать удобный шанс убийце, который ждал именно меня…

Нет! Слишком фантастично. Забудь об этом.

— Станет ли то, что случилось, катастрофой для врага? — спросила Козара.

— Боюсь, что нет. Вряд ли им теперь удастся поднять мятеж на Диомеде. Но это не слишком большая потеря. Уверен, что вся операция была задумана для того, чтобы подтолкнуть Терру к действиям, которые заставят взбунтоваться Денницу. Ложная информация давно посылалась в Центр и дала свои плоды. Там получили фальшивый рапорт. Короче говоря, были сделаны все мыслимые шаги, чтобы причинить твоей планете вред.

Козара прошептала с тоской:

— Ты думаешь… начнется гражданская война?

Флэндри обнял девушку за плечи. Она прижалась к нему.

— Империя редко торопится с решением, — успокоил он Козару. — Не забывай, сам Ханс не хотел начинать действовать без дополнительной информации. У него не было оснований не доверять отчету Маспеса о том, что на планете орудуют деннициане, но он понимал, что эти деннициане не обязательно посланы господарем. Именно поэтому я и был вызван — проверить полученную информацию. Да, если дело идет только о проблемах, созданных на Диомеде, я уверен, что мы успеем прибыть на твою планету вовремя.

— Благодаря тебе, Доминик, — прозвучал ее шепот. — Только тебе и никому другому.

Он не стал напоминать ей, что Диомеда не являлась и не могла являться единственной планетой, на которой работал враг, и что ход событий на Деннице нельзя просто остановить. Разве уместны напоминания в тот момент, когда тебя целует прекрасная девушка?

Чувствуя ее смущение, он побоялся двигаться дальше. Но они посидели немного вместе, молчаливо взирая на звезды, пока Козара не пожелала ему доброй ночи.

{Далеко к северу от Казана, в тундре, Бодин Миятович держал охотничий домик. Он выезжал туда на лошади, в сопровождении лающих борзых, чтобы охотиться на громатцев, егупок или ледяных троллей. В остальное время он и его гости плавали по бурным рекам, катались на лыжах по ледяным склонам или сидели в доме возле гигантского камина и разговаривали, пили, играли в шахматы, устраивали концерты и слушали, как воет вьюга за дверью. С тех пор как отец впервые перенес ее колыбель от аэромобиля к двери домика, Козара полюбила бывать здесь.

Хотя этот визит был исключительно деловым, она получала удовольствие от того, что ее окружало. Они с дядей стояли на черно-синей каменной террасе, которая выступала из гранитной стены дома. В безоблачном небе плыла ослепительная Зоря в окружении ложных солнц. Вправо, влево и назад простирались бесконечные равнины: пурпурный покров моховины, обширные заросли тростника, то там то здесь поблескивало озерцо. Впереди растительность терялась под нагромождением огромных камней, между которых бежала вода. В этих краях каменная пустошь занимала лишь узкую полоску. За ней Козара видела ледник. Его двухкилометровый пик, возвышавшийся на горизонте, на таком расстоянии казался не матово-белым, а блестящим, с голубыми полосами расселин. Река, которая питалась водами тающего льда, пробегая мимо домика, оставалась быстрой: глубокое журчанье на фоне монотонного воя ветра и отдаленных криков птичьей стаи. Воздух был холодным, сухим и совершенно чистым. Меховая подкладка капюшона ее парки была мягкой и щекотала щеки.

Огромный мужчина рядом с ней рокотал:

— Да, слишком много лет в Зоркаграде. Проклятье! Я думал, что, когда мы посадим Молитора на трон, снова будет понятно, кто друг, а кто враг. Но дела только все больше запутываются. Сколько осталось из тех, кому можно доверять? Трудно сказать. И это еще отвратительней, чем когда люди становятся явными перебежчиками.

— Но мне-то ты доверяешь? — гордо спросила Козара.

— Да, — ответил Миятович. — Я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было. Ты сильна и сообразительна. А твое ксенологическое образование… поможет тебе и даст хорошее прикрытие… для миссии, которую, я надеюсь, ты согласишься выполнить.

— На Диомеде? Мой отец говорил мне о слухах.

— Хуже. Обвинения. Пока не для общественности. Я только что проделал чертовски трудную работу, выясняя, почему агенты имперской разведки шныряют здесь в таком количестве. Я послал людей, чтобы они поспрашивали в других местах… Вот что они выяснили: в Центре узнали, что на Диомеде замешивают заговор, и решили, что для закваски там деннициане. Из этого они сделали естественное заключение, что я и мое окружение послали туда своих агентов, чтобы развлечь Империю, пока мы готовим собственное восстание.

— Ты, конечно, опроверг это.

— В некотором смысле. Никто не обвинял меня открыто. Я послал императору меморандум, в котором выразил сожаление по поводу происходящего и предложил помощь в проведении полномасштабного расследования. Но, вне зависимости от моей вины, я бы все равно это сделал. Как доказать свою невиновность? Поскольку у разведки не хватает людей, чтобы покрыть все пространство Империи, мы можем собирать свои силы на пустынных планетах, и никто об этом не будет знать.

Господарь шумно вздохнул.

— Обстоятельства складываются не в нашу пользу. На Деннице и вправду много говорят о независимости, о превращении сектора в конфедерацию, свободную от Империи, поскольку та обманывает нас и пытается уничтожить силу, благодаря которой мы выжили. Те люди, они могут быть денницианами, работающими на фракцию, которая желает нас скомпрометировать… которая скинет меня, если понадобится…

— Я должна отправиться туда и, если смогу, выяснить истину, — догадалась Козара. — Это большая честь для меня, дядя. Но почему я одна? Посылать меня одну — все равно что черпать воду ситом.

— Не исключено. Но даже в самом худшем случае ты сможешь лучше, чем другие, передать… хм… ощущение того, что происходит. Вполне вероятно, тебе удастся сделать и что-то большее. Я наблюдал за тобой с детства. Ты более способная, чем думаешь, Козара.

Миятович взял ее за плечи. Когда он говорил, из его рта вырывался белый пар, оседавший инеем на бороде.

— У меня никогда не было более трудной задачи: просить тебя поставить на карту свою жизнь. Ты дорога мне как дочь. Когда погиб Михаил, я скорбел о нем почти так же, как ты. Но тогда я говорил себе, что ты найдешь другого достойного мужчину, который даст тебе здоровых детей. Теперь я могу сказать только одно: отправляйся во имя Михаила, чтобы твой следующий мужчина не погиб в новой войне.

— Значит, ты считаешь, нам следует оставаться в Империи?

— Да. Я произносил фразы, которые говорят об обратном. Но ты же знаешь меня: я могу вспылить на словах, но действовать стараюсь спокойно. Прежде чем я выйду из Империи, она должна стать настолько плохой, что хаос покажется лучше. Терра, Смута или тирания Мерсейи — а те расисты не будут нас покорять, они нас приручат — четвертого варианта у нас, кажется, нет. И я выбираю Терру.

Она чувствовала, что дядя прав.}

Часть трюма «Хулигана» была переоборудована в гимнастический зал. Во время полета с Терры на Диомеду и в начале пути с Диомеды Флэндри и Козара использовали его в разные часы. Но вскоре после начала сеансов терапии девушка предложила, чтобы они занимались вместе.

— Несомненно! — возопил Доминик. — Это сделает гимнастические упражнения развлечением, независимо от того, нарушается второй закон термодинамики или не нарушается.

По правде сказать, это не было развлечением. Когда она была в зале, в шортах и короткой маечке, потная, смеющаяся, — это было чудом.

На полпути к Деннице Доминик сказал:

— Пора прекратить наши психосеансы. Ты вспомнила все, что необходимо. Остались незначительные детали, которые не стоят того, чтобы вторгаться в твою личную жизнь.

— Нет никакого вторжения, — тихо сказала она. Девушка опустила глаза, на щеках выступила краска. — Добро пожаловать.

— Чайвз! — взревел Флэндри. — Займись делом! Сегодня вечером мы не ужинаем — мы пируем.

— Слушаюсь, сэр, — ответил шалмуанин, появляясь в салоне, словно джинн из волшебной лампы. — Осмелюсь предложить, чтобы завтрак состоял из небольшого салата и чая.

— Действуй, — сказал Флэндри. — Что до меня, я не могу усидеть на месте. Не сыграть ли нам партию в теннис, Козара? А после нашего кроличьего завтрака мы можем соснуть, чтобы затем просидеть целую ночь за бутылкой шампанского.

Девушка с радостью согласилась. Они переоделись в спортивные костюмы и встретились внизу. Помещение было покрыто эластичными матами, освещено флюоресцентными лампами, металлические стены были окрашены в серый цвет. В этой пустой комнате Козара казалась вспышкой пламени.

Мяч летал с одного конца корта на другой, гудел, подпрыгивал, не позволяя игрокам стоять на месте. Так продолжалось с полчаса. Наконец, задыхаясь, они объявили тайм-аут и отправились к крану с водой.

— Ты в порядке? — Козара, казалось, была обеспокоена. — Ты проиграл ужасно много подач. — И он, и она играли примерно одинаково: ее молодость уравновешивала силу его мускулов.

— Если б я чувствовал себя чуть лучше, ты бы могла выключить корабельную энергостанцию, а вместо нее засунуть меня, — ответил он.

— Тогда почему…

— Я был рассеян. — Флэндри провел тыльной стороной ладони по влажным соленым усам, взъерошил пальцами волосы и вспомнил, что начинает седеть. Пришло решение. Он заставил себя принять легкий тон и произнес: — Козара, ты прекрасная женщина, и не только потому, что ты единственная женщина в радиусе нескольких световых лет. Не бойся, я не забуду о хороших манерах. Но надеюсь, ты не слишком рассердишься, если я позволю себе немножко за тобой приударить?

Некоторое время она стояла без движения. Только грудь поднималась и опускалась. Ее кожа блестела. К правой щеке прилип рыжий локон. Берилловые глаза смотрели за спину Доминика. Внезапно ее взгляд вернулся и сфокусировался на Флэндри. Их глаза встретились, как встречаются сабли в фехтовальном матче между друзьями. Хрипловатый голос девушки стал сиплым. Сама того не замечая, она пробормотала на сербском:

— Ты хочешь сказать… Доминик, ты хочешь сказать, что не узнал во время наших сеансов, что… я тебя люблю?

Словно сраженный ударом метеорита, он услышал свой сдавленный хрип:

— Нет. Я и вправду пытался избегать… насколько было возможно, я оставлял Чайвза опрашивать тебя, а сам уходил.

— Я молчала, — с удивлением произнесла она, — потому что знала, что ты будешь добр ко мне. Но я не осмеливалась предположить, что ты будешь настолько добр.

— Я уже потерял надежду встретить кого-то, кто бы хотел, чтобы я был добрым.

Козара подошла к нему.

Чуть позднее:

— Доминик, милый, пожалуйста, нет. Подожди.

— Ты хочешь, чтобы мы сначала поженились?

— Да, если ты не против. Я понимаю, что тебе все равно, но я… ты знаешь, я ведь до сих пор читаю молитвы на ночь. Ты, наверно, будешь смеяться.

— Никогда. Договорились, мы поженимся и устроим пышную свадьбу.

— Неужели это возможно? В соборе святого Клемента? А венчать нас будет отец Смед, который меня крестил?..

— Если ты хочешь, то я — за. Ждать будет нелегко, но разве я могу не исполнить твоего желания? Прости эти руки. Они не привыкли держать священные предметы.

— Доминик, звездный глупец, брось трепаться. Ты думаешь, мне будет легко ждать?

Глава 13

Первые признаки того, что не все ладно, они заметили издалека. В пятидесяти астрономических единицах от Зори и вне плоскости эклиптики «Хулиган» вышел из гиперпространства в обычный космос. С выключенными двигателями корабль дрейфовал с небольшой скоростью; цель их путешествия отсюда представлялась всего лишь самой яркой из звезд. Приборы обнаружения были включены.

Флэндри снял показания датчиков и произвел вычисления. Губы его сжались.

— Там немалый космический флот, включающий что-то, сильно похожее на дредноут класса «Нова», — сказал он Козаре и Чайвзу. — Часть кораблей на орбитах, часть движется с ускорением — в соответствии с боевым распорядком.

Девушка сжала кулаки:

— Что могло случиться?

— Мы незаметно подкрадемся и подслушаем.

Псевдоскорость могла скрыть их от детекторов (их шредингеров след должны были уже обнаружить, но ни один командир не станет отдавать приказа о перехвате какого-то маленького кораблика, который и так рано или поздно не минует проверки сторожевыми кораблями). К тому же в этих отдаленных областях они могли развивать какую угодно скорость в обычном пространстве и никто бы не обратил на это внимания. Вокруг же системы, где было множество кораблей и детекторов, Флэндри предпочел лететь на порядочном расстоянии. Следуя этому курсу, они оказались за юпитероподобной планетой Сварог, гравитационные, магнитные и радиационные поля которой экранировали излучения «Хулигана». Несмотря на все свои страхи за дом и родню, Козара восхитилась величественным видом планеты с расстояния в три миллиона километров — янтарно светящегося диска в сопровождении свиты лун. Планета аккуратно развернула корабль — все еще с выключенными двигателями, — направив между собой и Перуном к солнцу, на орбиту, на которую и хотел выйти Флэндри.

— Когда у нас мощность всех систем на нуле или сведена до минимума, мы можем сойти за скалу, если нас засечет радар или еще что, — объяснил Флэндри. — И здесь мы можем перехватывать передачи с Денницы — может быть, да и радиообмен между кораблями, хотя, полагаю, это будет весьма скучно.

— Как я надеюсь на то, что ты прав, — сказала Козара с унылым смешком.

Он взглянул на сидящую рядом с ним в рубке девушку. Внутреннее освещение было притушено, как и обогрев и генератор гравитации — все системы, которые могли бы выдать их присутствие. Они свободно парили над своими креслами, лишь слегка ограниченные в движениях ремнями безопасности, наслаждаясь — если не мысленно, то телесно — ощущением свободного полета. Тем не менее было не особенно холодно — Чайвз поддерживал циркуляцию воздуха при помощи скрипучего ручного вентилятора. Голову Козары на фоне прозрачного купола венчала корона из звезд. С другой стороны между простертыми крыльями зодиакального свечения сверкала Зоря — все еще маленькая на таком расстоянии.

— Это определенно военные суда Торгово-технической Лиги, — сказал Флэндри, хотя ему гораздо больше хотелось бы сейчас говорить комплименты девушке. — Достаточно взглянуть на нейтринные паттерны. Судя по тому, что нам сейчас известно об их числе и типах судов, они подходят под твое описание денницианского флота, хотя некоторые корабли, я думаю, должны принадлежать Империи. Я полагаю, что господарь собрал весь флот Денницы плюс те корабли регулярного Космофлота, на которые, по его мнению, можно положиться. Короче говоря, он подошел к опасному рубежу, хотя мне не верится, что уже произошло нечто катастрофическое.

— Выходит, мы успели вовремя? — радостно спросила Козара.

Он не удержался и поцеловал ее.

— Счастливое выполнение желаний. Но нам нужно запастись терпением, пока мы не будем в этом уверены.

Удача им сопутствовала. В течение часа они получили основную информацию. Передающие станции Денницы вели передачу в широком спектре, используя дешевую энергию, вместо того чтобы посылать точно нацеленный луч от ретранслятора к ретранслятору и тратиться на сооружение и эксплуатацию более совершенной системы. К тому времени как импульсы доходили до «Хулигана», их дисперсия была такой, что его приборы легко ловили сигналы, не настолько еще ослабленные расстоянием, чтобы хороший приемник с усилителем и анализатором не мог принять передачу. Программа, на которую настроился Флэндри, оказалась сжатым обзором причин нынешнего кризиса.

Все началось две недели назад. («Может быть, именно тогда, когда мы с Козарой обрели друг друга? — размышлял Флэндри. — Нет, это бессмыслица, для межзвездных расстояний не существует одновременности».) Перед бурлящим парламентом Бодин Миятович объявил о всеобщей мобилизации Народного Войска и об отзыве частей из-за пределов системы, переводе командования Имперским Космофлотом в сектор Тельца для поддержания мира в этом регионе, приказ специальным кораблям и флотилиям, принадлежащим Флоту, выполнять задания Денницы; это означало, что все население Денницы переводится на военное положение.

Последовала запись этого выступления: Бодина Миятовича показали на деревянной трибуне, украшенной резьбой — ветви и листья под расставленными в стороны рогами еленя, с которой господарь обращался к Скупщине со времен основателей. В серой гимнастерке и алом плаще офицера милиции, с кинжалом и пистолетом за поясом, он казался еще крупнее, чем был на самом деле. Его слова грохотали над переполненными рядами под серыми каменными сводами, и казалось, что дрожат цветные стекла в оконных переплетах.

— …Последние несколько месяцев донесения разведки становятся все тревожнее и тревожнее. Я немногое могу сообщить вам помимо этого — вы поймете, что не стоит раскрывать источники информации, — но наш генеральный штаб так же пессимистично смотрит на ситуацию, как и я. Разведчики, отправленные в Ройдхунат, вернулись с данными о передвижениях мерсейского военного флота, которые показывают, что он приведен в боевую готовность. В ответ на дипломатические запросы, как официальные, так и неофициальные, получены только уверения в поддержке, ничем не подтвержденные и туманно сформулированные. За многие столетия мы убедились, чего стоят уверения Мерсейи…

До сих пор я не получил ответа на свое последнее послание императору и даже не могу сказать, догнал ли мой курьер его на границах сектора Спики… Высокопоставленные чиновники на Терре, с которыми я смог связаться, утверждают, что в настоящее время нет никакой опасности со стороны Мерсейи. Они усомнились в достоверности информации, которую я получил, и настаивают на том, что у них совершенно другие данные и верны именно они…

Они сомневаются в наших мотивах. Адмирал Флота Сандберг сказал мне в лицо, когда я посетил его, что уверен в использовании нами внешней угрозы просто как предлога для мобилизации войск, которые мы собираемся направить не против врагов, а против Империи. Он сослался на обвинения против деннициан в изменнических действиях в другом конце Империи. Он запретил мне действовать. Когда я напомнил ему, что я губернатор сектора, он объявил, что предпримет шаги для моего смещения. Я думаю, он арестовал бы меня там же на месте… — слабая полуулыбка мелькнула на лице Миятовича, — если бы я в качестве предосторожности не захватил с собой эскорт более мощный, чем то, чем он располагал.

Он сообщил, что моя племянница, Козара Вимезал, которую я послал на Денницу выявить истоки этих ложных сведений, была схвачена при попытке свержения власти, призналась во всем на этом их проклятом допросе, выжимающем мозги. Я спросил, почему мне не сообщили об этом сразу же, я потребовал, чтобы ее доставили домой, и узнал… — Он ударил кулаком по трибуне. Слезы брызнули у него из глаз. — …Что ее продали в рабство на Терре.

Собрание взревело.

— Дядя Бодин, дядя Бодин. — Козара и сама заплакала. Она протянула руки к экрану, словно пытаясь дотянуться до него.

— Ш-ш-ш, — сказал Флэндри. — Помни — это прошлое. Нам нужно выяснить, что происходит сегодня и чем оно вызвано.

Она сдержалась, подавив рыдания, и стала спокойно ему помогать. Флэндри вполне уже овладел сербским, а комментатор, излагавший новости, был компетентен, но, как всегда, о многом, как обо всем известном, он не говорил, и Флэндри, чужак, ничего бы не понял без помощи Козары.

По всей видимости, сложности с Мерсейей проистекали из инцидентов, постоянно случавшихся в Пограничье. Споры между торговцами, старателями и переселенцами двух государств постоянно приводили к вооруженным стычкам. Деннициане реагировали на насилие не так кротко; как повели бы себя граждане внутренних областей Империи. Они отвечали ударом на удар либо с самого начала перехватывали инициативу. Некоторые инциденты были, несомненно, легальным пиратством как с одной стороны, так и с другой. Отношения обострились в период гражданской войны, когда над людьми не было эффективного контроля со стороны Империи.

Флэндри знал об этом и знал также, что Ройдхунат предложил переговоры, направленные на разрешение этой проблемы, а император Ханс согласился на них, исходя из того принципа, что ради установления законности и порядка стоит пойти на сотрудничество даже с врагом. Делегаты спорили многие месяцы.

В последние недели Мерсейя круто изменила курс и выставила совершенно неприемлемые требования — например, чтобы гражданские суда досматривались их инспекторами, прежде чем двинуться в Пограничье.

— Они прекрасно знают, что это просто смешно, — заметил Флэндри. — Не боясь ошибиться, скажу, что такие требования имеют скрытую цель. Это может быть и такая мелочь, как пропагандистская уловка для домашнего потребления, и искра, которая взорвет бомбу.

— Повод для демонстрации силы, пока большая часть имперских сил стянута к Спике, — и, возможно, денонсации Альфзарского договора, а также оккупации ключевой системы в Пограничье? — предположила Козара.

— Может быть… если Мерсейя посылает военные корабли в этом направлении, — сказал Флэндри. — В Империи думают, что нет — что Денница все это состряпала, чтобы оправдать мобилизацию. Мерсейцы были бы счастливы принять участие в подобном заговоре, заключить закулисное соглашение с твоим дядей, пока они играют в непреклонность на конференции. Любой раскол среди нас — для них чистый выигрыш. С имперской точки зрения, Денница делает это или для того, чтобы оказать давление на Империю — чтобы аннулировать распоряжение о роспуске военных формирований и получить другие привилегии — или чтобы начать всеобщее восстание.

Он раскурил сигарету от предыдущей.

— С точки зрения твоего дяди — я допускаю, что он был честен с тобой относительно своих взглядов и желаний, — раз Мерсейя может начать боевые действия, рискованно никак не реагировать. Терра может думать об урегулировании пограничных споров путем переговоров даже после нескольких сражений. Денница, однако, подвергнется нападению. Суровые, гордые люди не будут сидеть смирно, пока ими играют как пешками. А все эти обвинения в их адрес, ужасные новости о тебе — какими же оскорбленными они себя почувствуют!

Комментатор сказал:

— Возможен ли сговор между императором и ройдхуном? Может ли быть частью секретной сделки то, что Мерсейя освободит Империю от беспокойных и независимых подданных? Империя хотела бы с нами разделаться. Для Империи мы хуже, чем помеха, мы — потенциальные поджигатели, носители новой идеи, к которым может перейти в будущем лидерство в Империи. Подобный шок может заставить терран объединиться вокруг нынешнего правителя ради сохранения короны для него и его потомства…

Флэндри сказал:

— Я совершенно уверен, что сейчас по всей сфере влияния Денницы большинство расположено к революции. Господарь медлил, тянул время, выжидая в надежде, что кризис угаснет прежде, чем начнется война. Тебе так не кажется, любимая? Тем не менее мне кажется, что, если ему не придется сопротивляться Мерсейе, он использует собранную силу для попытки выжать из Терры уступки. Его граждане не позволят ему иного — и я не сомневаюсь, что он сам захочет этого. И… любой неверный шаг со стороны Империи или Космофлота, как и бездействие, вызовет восстание.

— Мы отправимся прямо к нему… — начала Козара.

Флэндри покачал головой:

— Э нет. Это был бы самый безрассудный шаг с нашей стороны. Кто снабдил их теми разведданными, которые испугали Миятовича и его команду, — данными, противоречащими обнаруженному моей службой в разных местах? Если мерсейский флот производит зловещие перемещения, не есть ли это всего лишь спектакль для денницианских разведчиков, которые, как мерсейцам известно, проникают в их пространство? Как известия о тебе дошли сюда так быстро, если продажа одной незаметной рабыни ни единым словом не упоминалась в терранских передачах новостей? Может ли деятельность варваров в секторе Спики быть подогрета снаружи, чтобы отвлечь туда императора и заставить его офицеров на этой границе реагировать так неуклюже, как они это делают?

Он вздохнул:

— Опять маски и миражи, Козара. Программа, которую мы слушали, показала нам ситуацию очень поверхностно. Мы не можем сказать, что скрывается в глубине, кроме того, что все это явно взрывоопасно и ядовито. Зоркаград, должно быть, кишит тайными агентами Мерсейи. Я буду удивлен, если некоторые из них, находясь на высоких постах и облеченные доверием господаря, не отсеивают ту информацию, которую они предпочитают от него скрыть. Айхарайх уже давно не бездельничает.

— Что нам делать? — спросила она ровным голосом.

Флэндри поискал взглядом Денницу. Она должна была быть видна отсюда, голубая на черном фоне. Но слишком много было ярких светящихся точек.

— Полагаю, мы с тобой нанесем тайный визит твоим родителям, — сказал он. — Оттуда мы можем послать слугу с обыкновенным с виду поручением, чтобы тот передал словечко твоему дяде. Тем временем Чайвз садится в зоркаградском порту, чтобы обеспечить нам связи в городе. Космонавты-шалмуане — редкость, но они есть, да и вряд ли средний местный житель слыхал о Шалму, так что я заполню для него комплект поддельных документов, который удостоверит, что он вполне невинный предприниматель, возвращающийся из дальней разведки, откуда-то из Пограничья.

— Это кажется ужасно окольным путем, — сказала Козара.

— Как и все в этой миссии.

Она улыбнулась:

— Ну что ж, Доминик, опыт у тебя есть. И это даст нам немного времени, чтобы побыть вдвоем.

Сначала планета нависала над ними своей громадой, ее облака и ледовые шапки сверкали ярче, чем на Терре, и по контрасту с этой белизной лазурь океанов казалась удивительно яркой. Потом планета перестала быть вверху, она стала землей и морем далеко внизу. Когда Флэндри и Козара покинули корабль, вокруг ревел ночной ветер.

На своих гравипоясах они понеслись вниз настолько быстро, насколько осмелились, а «Хулиган» исчез в южном направлении. Вероятность их обнаружения была, может, и очень маленькой, но все же была. Им не нужно было бояться, что по ним станут стрелять — все поголовно имеющие оружие, деннициане не были слишком скоры на стрельбу. Тем не менее два человека, прибывшие подобным образом, да еще во время критической ситуации, могли быть арестованы, и об этом доложили бы по военным каналам. А потому Козара предложила спуститься в безлюдной тайге к северу от Казана. Воевода Дубиной Долины наверняка разослал повсюду патрули.

Даже на таком расстоянии Козара и Флэндри не могли бы скрытно покинуть корабль на аэрокаре. Капитан дозорного корабля, который связался с Чайвзом, удовлетворился проверкой его бумаг по телекому, не поднимаясь на борт, и разрешил ему двигаться по траектории, соответствующей направлению движения корабля. Однако орбитальная оптика и электроника должны были пристально следить за ним, пока его не перехватят наземные станции слежения.

Седые в лунном свете, навстречу рванулись вершины деревьев. Лес, однако, был не очень густым, и они скоро ощутили толчок от приземления. Флэндри и Козара сразу же освободились от своих космических костюмов, задержавшись лишь для того, чтобы поцеловаться, едва сняв шлемы. Флэндри воспользовался лопаткой, чтобы закопать снаряжение, пока Козара распаковывала вещи. В теплых комбинезонах и походных ботинках они походили на парочку, которая проводит отпуск в пешем путешествии. Прежде чем разбить лагерь, где они собирались провести остаток ночи, им предстояло пройти несколько километров, чтобы не вызвать никаких подозрений.

Флэндри поклонился.

— Теперь, когда мы спустились, я в твоих руках, — сказал он. — Я не могу представить себе места приятнее.

Козара огляделась вокруг, набрала полную грудь свежего сладкого воздуха и выдохнула:

— Домовина, — дом.

И зашагала.

Земля была мягкой и пружинила под ногами. Гравитация здесь была на семь процентов меньше, чем на Терре, и это облегчало тяжесть их рюкзаков. Деревья росли в трех-четырех метрах друг от друга, низкие, изогнутые, с иссиня-черной листвой — местный эквивалент вечнозеленых растений. Между ними попадались кусты, но настоящего подлеска не было. Лунный свет и тени пятнами ложились на голую землю. Полный Месяц окружало огромное гало, делавшее небо почти фиолетовым, сквозь сияние которого пробивались только несколько звезд. Месяц был меньше, чем земная Луна, но располагался ближе к планете и выглядел почти таким же ярким и большим. Невзирая на бессчетные отличия, весь ландшафт был проникнут чем-то знакомым и печальным, словно призраки охотников на мамонтов вспоминали здесь о той эпохе, когда Терра была столь же чиста и невинна.

— Суровая, но прекрасная планета, — нарушил молчание Флэндри. Его дыхание вырывалось в виде облачка пара, хотя стояло позднее лето и не было особенно холодно. — Похожая на тебя. Скажи, что деннициане видят на луне? Терране обычно ищут на своей лицо.

— Ну… люди говорят, что пятна похожи на орлика. Это крылатый ящер, ведь на планете нет птиц, — печальная улыбка скользнула по губам Козары. — Но я чаще видела в нем Ри. Это герой множества странных сказок иханов, который поселился на Месяце. Когда я была ребенком, я всегда просила Тродвира рассказать сказку о Ри. А почему ты спрашиваешь?

— Надеюсь узнать больше о тебе и твоем народе. Мы много говорили в полете, но нам нужно рассказать друг другу все о себе и о предшествующих шестистах годах, если удастся.

— Ну, для этого у нас еще вся жизнь. — Козара перекрестилась. — Бог даст.

Больше они почти не разговаривали, пока не нашли места для ночлега и не распаковали спальные мешки. К этому времени стена кратера на юге стала бледно-голубой, а короткая ночь планеты подошла к концу. Засверкал иней. Флэндри отошел переодеться за дерево. Когда он вернулся, Козара еще переодевалась.

— Извини, — сказал он, отворачиваясь. — Я забыл, что ты будешь молиться.

Последовало молчание, потом она засмеялась, неуверенно, но честно.

— Я тоже забыла. Ну, дорогой, смотри, если хочешь. Что в этом такого? Ты ведь должен был видеть голограммы… — Она подняла руки и медленно повернулась перед ним. — Тебе нравится то, что ты получил?

— Солнце и звезды…

Она остановилась, разглядывая его, словно холод ей был нипочем. Он едва расслышал ее слова:

— Что в этом плохого? Здесь, в этом чистом месте, под небесами?

Он сделал шаг к ней, остановился и с сожалением усмехнулся:

— Боюсь, это будет не очень-то удобно. Ты заслуживаешь лучшего.

Она вздохнула.

— Ты так заботлив со мной, Доминик. — Она натянула пижаму.

Они поцеловались куда сдержанней, чем это вошло у них в привычку в последнее время, и забрались в спальные мешки, лежавшие бок о бок в тени фурбаркового дерева.

— Не спится, — сказала Козара спустя несколько минут.

— А уж мне и подавно! — отозвался Флэндри.

— Я распутница? Или нечестна? Это было бы куда хуже.

— На этот раз я был ханжой, а не ты.

— Кем?.. Не имеет значения. — Она лежала, глядя на меркнущие звезды и первые серебристые проблески зари. Ее голос дрожал. — Ладно, я должна объяснить. Ты мог взять меня, если бы прикоснулся ко мне пальцем. Ты можешь это сделать, как только захочешь, любимый. Целомудрие куда тяжелее, чем я думала.

— Но это ведь много для тебя значит, правда? Ты молода и нетерпелива. Я могу еще немного подождать.

— Да… Мне кажется, что это лишь часть того, что я чувствую — желание узнать… узнать тебя. У тебя было много женщин, ведь так? Я боюсь, что на мою долю не осталось никакой тайны, которую я могла бы предложить тебе.

— Напротив, — сказал он. — Ты владеешь величайшей из тайн. Что это такое — на самом деле быть мужем и женой? Я думаю, что в этом ты научишь меня куда большему, чем я могу научить тебя в чем бы то ни было.

Она помолчала и наконец нерешительно спросила:

— Доминик, почему ты никогда не женился?

— Никого не попалось, без кого я не был бы счастлив — если понимать под этим то, что считается счастьем в Терранской Империи.

— Никого? Ты никого не выбрал среди сотен женщин?

— Ты преувеличиваешь… Разве что однажды, много лет назад. Но она принадлежала другому и осталась с ним, когда он бежал из Империи. Я могу только надеяться, что они нашли себе дом у какой-нибудь звезды, слишком далекой, чтобы мы могли ее увидеть.

— И ты тоскуешь по ней с тех пор?

— Нет, не могу сказать, что тоскую в каком-то романтическом смысле, хотя ты во многом похожа на нее. — Флэндри запнулся. — Еще раньше я навлек на себя гнев другой женщины. Она обладала странным психическим могуществом — не телепатией, но… обычно живые существа делали то, что она хотела. Она пожелала, чтобы я никогда не нашел ту, к которой стремлюсь всем сердцем. Я не суеверен и обращаю на проклятия или привидения не больше внимания, чем на правительственные благословения. И все же бессознательный запрет — и раз! Если такие вещи и существуют, чего я на самом деле не думаю, то ты сняла его с меня, Козара, и я отказываюсь обсуждать эту нездоровую тему, когда можно поговорить о твоей красоте.

В ледовый период язык льда проломил дыру в стене Казана. Потом порожденная тающими снегами река Любиша расширила ее, превратив в каньон. Из-за выветривания мягких пород кратера горы стали ниже и более мягких очертаний, но Флэндри нашел место их третьей стоянки очаровательным.

Он разбил лагерь на узком пляже. Перед ним струился широкий коричневый поток, довольно спокойный, кроме тех мест, где он пенился вокруг валунов или песчаных намывов вблизи берега. Позади, за его спиной, поднимался крутой склон с обрывами и расселинами, в которых журчали ручьи. По склонам росли деревья с сине-зеленой и сливового цвета листвой, более высокие, чем в тайге. Там и сям они обступали скалы и заросшие полевыми цветами поляны. Мягкий ветерок, напоенный запахами трав и земли, веял в лесу среди танцующих пятен света и тени. Здешнее солнце давало всего треть того света, что лил Сол на Терру, его лучи были скорее горячими, чем обжигающими, и играли бесчисленными оттенками.

Гусляры на ветках выводили свои трели, кругом порхали сотни других крылатых созданий, стадо еленей под предводительством самца с удивительно ветвистыми рогами бродило по противоположному берегу, выловленная в реке «риба» скворчала на сковородке, а кучка облачных яблок была приготовлена на десерт — никакого сравнения с уныло однообразным походным рационом.

— Как хороша планета, предоставленная самой себе, — сказал Флэндри.

— У природы в распоряжении несколько миллионов лет для научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, — заметила Козара. — Это мы, смертные, всегда торопимся.

Он покосился на нее.

— Что-то не так? — спросила она.

— Н-нет. Просто это перекликается с одной идеей, с которой я уже встречался — совпадение, конечно же. — Он расслабился, подбросил в костер пару веток и перевернул куски на сковородке. — Я удивляюсь, что вы не вытоптали намертво эти места. Такая сдержанность кажется не вполне человеческой.

— Ну, с давних времен Долина принадлежит Вимезалам, а мы никогда не потворствовали незваным посетителям. Ты ведь заметил, что здесь не самые благоприятные условия, а передвигаться на машинах мы запрещаем. Кроме того, сюда труднее добраться, чем до других необитаемых мест — хотя большинство из них контролируются куда лучше.

Козара обхватила руками колени. Она говорила медленно и задумчиво.

— Мы, деннициане, традиционно консервативны. Наши предки на протяжении многих поколений после основания проявляли большую осторожность в отношении природы. Они не могли жить за счет только имевшихся форм, но то, что они принесли сюда, могло слишком легко разрушить всю малопонятную экологию. Землерадник… землевладелец научился чтить свою землю, иначе он не мог выжить. Теперь мы можем больше себе позволить, как в тех местах, где сосредоточена современная промышленность. Но даже там закон и общественное мнение принуждают к осторожности — да, даже те деннициане, которые живут в соседних системах и которых теперь большинство, даже они неодобрительно смотрят на нарушения экологии. А что до Казана, колыбели здешнего человечества, — то разве редки в истории случаи, когда в центре сохранялись старые обычаи, забытые во внешних владениях?

Флэндри кивнул:

— Думаю, этому способствует приток богатств извне, что помогает вашим баронам и йоменам следовать обычаям, к которым они привыкли. — Он похлопал ее по руке. — Не обижайся, милая. Они столь же прогрессивны, сколь и консервативны, и куда менее склонны к беспорядку, чем большинство людей. Я не верю в аркадские утопии — только потому, что стоит таковой появиться, как ее очень скоро кто-то проглатывает. Но я думаю, что вы сохранили равновесие, своего рода внутреннюю чистоту — или нашли ее снова — много времени спустя после того, как Терра ее потеряла.

Козара улыбнулась:

— Я ожидала, что ты будешь предубежден.

— Разумеется. Здравый смысл подсказывает, что надо быть сильно предубежденным в пользу того народа, среди которого собираешься жить.

Ее глаза широко раскрылись. Она привстала, опершись на руки, подалась к нему и воскликнула:

— То есть ты здесь останешься?

— Разве тебе это не нравится?

— Да, конечно. Но я считала, что само собой разумеется — ты же терранин, и куда ты пойдешь, туда и я.

Флэндри посмотрел в ее вспыхнувшее от волнения лицо:

— В самом крайнем случае я рассчитывал, что мы будем проводить на Деннице довольно много времени. Так почему бы не все или хотя бы не большую его часть? Я могу получить постоянную должность, если дела пойдут хорошо. А если нет, то я могу подать в отставку.

— Но может ли на самом деле буревестник вроде тебя осесть и привыкнуть к жизни обычного помещика?

Он рассмеялся и потрепал ее по подбородку:

— Не бойся. Я не представляю себе, что ты стремишься вставать каждое утро на рассвете, месить грязь и с волнением обсуждать с соседями скандальное поведение дяди Вани, когда он шатается по деревне, выпив лишку. Нет, мы создадим хорошую ксенологическую команду и будем работать на разведку, если понадобится. А ведь понадобится, — отрезвляюще добавил он.

Козаре тоже передалась эта мрачность:

— Представь самое худшее, Доминик. Опять гражданская война и Денница против Терры.

— Я думаю, что в таком случае мы двое окажемся лучшими посредниками между императором и господарем. И если Денница разорвет отношения… она все равно не станет врагом. Она по-прежнему будет стоить всего того, что мы можем сделать, чтобы помочь ей спастись. Я не возлагаю на Терру слишком больших надежд. Здесь надежды больше. Ну довольно, — прервал он себя. — Мы уже получили свой ежедневный минимум видений апокалипсиса, а обед-то ждет.

Поместье Вимезалов находилось достаточно близко от края кратера, чтобы кольцевая стена заслоняла кусочек неба, — но в то же время достаточно высоко, чтобы отсюда открывался вид на реку и широкие просторы леса. Приближаясь от внешних ворот по изогнутой дороге, которая шла через сады и парки, Флэндри увидел сначала крытую черепицей крышу дома, выглядывающую из-за деревьев, затем показались бревенчатые стены, и наконец стало видно все строение целиком. Это было целое поселение — дома слуг, гаражи, сараи, стойла, собачьи конуры, мастерские, пекарня, пивоварня, оружейная, школа, церковь. Здесь столетиями кипела жизнь.

Сегодня поместье казалось тише и безлюдней, чем было на самом деле. Хотя молодежь была призвана в свои милицейские части, оставались и другие обитатели. Большинство из них, однако, занималось своими делами молча: болтовня, шутки, смех, пение и свист были так редки, что звучали странно в этих стенах — вся энергия была обращена внутрь и превратилась в напряжение. Псы нюхали воздух и готовы были зарычать.

У крыльца привратник, сопровождавший Флэндри, сказал часовому:

— Мы встретили этого человека на дороге у реки. С нами он говорить не захотел и настаивал, что должен поговорить с воеводой наедине. Откуда он здесь взялся незваный, ума не приложу. И уверяет, что он друг.

Солдат включил интерком. Флэндри предложил всем по сигарете. Оба — солдат и привратник — побороли искушение и отказались.

— Но почему? — спросил Флэндри. — Это не наркотик. Ведь не произошло же ничего страшного после мобилизации?

Новости, которые он слышал по своему миникому, за семь дней путешествия устарели — в окрестностях населенных мест они с Козарой избегали местных жителей.

— Нам ничего не говорили, — сказал рейнджер. — Никто нам ничего не сказал. Они, должно быть, ждут, но чего?

— Я недавно вернулся из города, — добавил часовой, — и я слышал там много раз… Ну, можем ли мы доверять этим имперцам, которых призвал господарь вместе с нашими кораблями? А почему он доверяет? Если мы собрались воевать с Террой, что помешает им обратиться против нас прямо здесь, в системе Зори? Они уже и теперь обладают влиянием в городе. А ты здесь зачем, а, имперец?

Голос из динамика прервал разговор. Данило Вимезал примет пришельца, как тот и просил. Пусть его приведут с вооруженной охраной в Серую Комнату.

Выдержанная в темных тонах, с тяжелой мебелью, эта комната была, вероятно, названа так за цвет занавесей. Через открытое окно вливался холодный воздух, и золотой отблеск играл на крыльях парящего хироптера. Отец Козары стоял у окна, сложив руки на груди, — рослый человек в вышитой рубашке с высоким воротом и широких штанах, обычной здесь одежде. Козара была больше похожа на своего дядю, унаследовав его черты от матери, но и в этом резком, потемневшем от загара лице Флэндри видел сходство с ней. У нее бывал такой же суровый взгляд.

— Здраво, странак, — вежливо произнес формальное приветствие Вимезал. — Я — тот, кого ты хотел видеть, воевода и начальник.

Местный аристократ по рождению, губернатор провинции по выбору господаря и народного собрания.

— Кто ты и что у тебя за дело?

— Сэр, мы можем не опасаться подслушивания? — отозвался Флэндри.

— Здесь нет предателей, — ответил Вимезал и добавил с издевкой: — Здесь не Зоркаград, а всего лишь Аркополис.

— Тем не менее вы же не захотите, чтобы кое-кто с самыми лучшими намерениями раззвонил то, что я скажу? Поверьте, это не в ваших интересах.

Несколько секунд Вимезал изучающе рассматривал Флэндри. Настороженность немного уступила место любопытству.

— Да, мы в безопасности. Третий этаж, двойные двери — все для полной конфиденциальности. — Он усмехнулся. — Кухарка, которая хочет, чтобы я заставил отца ее ребенка жениться на ней, имеет такое же право на тайну, как адмирал, обсуждающий планы обороны. Говорите.

Терранин назвал свое имя и звание.

— Первая новость: ваша дочь Козара невредима. Я привез ее обратно.

Вимезал пробормотал что-то, что могло быть и ругательством, и молитвой, и оперся о стол.

Он быстро овладел собой. Следующие полчаса они говорили, не присев ни на минуту.

Сообщение о намерениях Флэндри было простым. Им с Козарой нужно точно знать положение дел, знать, что может случиться, если о ее возвращении будет объявлено. Она ждет в лесу, чтобы он пришел за ней или привел к ней Вимезала — в зависимости от того, что они решат. Флэндри склонялся к последнему — один воевода пойдет с ним, а потом отправит тайное сообщение для господаря.

Ему пришлось долго объяснять причины своего решения. Наконец денницианин кивнул.

— Ладно, — проворчал он. — Я не хочу скрывать новость от ее матери… да и ото всех, кто ее любит… но если она и в самом деле свидетель интриги галактического масштаба, задевающей нас, — нам нужно быть осторожными, очень осторожными, пока мы не будем готовы истребить этих паразитов.

— Так вы согласны с тем, что Зоркаград, планетарное правительство и армия наводнены ими?

— Да. — Вимезал закусил ус. — Если все так, как вы говорите — вы же понимаете, что я сначала повидаюсь с Козарой и поговорю с ней наедине, капитан, — но я почти не сомневаюсь в вашей честности. Это слишком запутанная история и затрагивает слишком многое. Почему наш кризис раздувают? Почему… ладно, довольно болтать. Завтра утром я пошлю… да, его, Милоша Тезара, он человек верный, сообразительный и не болтливый… так я пошлю его «по семейным делам», как вы и предложили. Посмотрим… в приданое моей жены входит собственность, в которой ее брат тоже заинтересован — что-нибудь в этом роде.

— Козара должна спрятаться, — напомнил Флэндри. — Я тоже. Вы можете представить меня имперским офицером, который доставил вам незначительное послание. Никто ничего не заподозрит и не станет много говорить об этом. Но лучше бы вам перебросить меня отсюда.

— Перебросить? — не понял Вимезал. — А, понимаю. У меня есть хижина на севере, оснащенная всем необходимым на тот случай, когда я хочу побыть в покое. Там и машина есть. Я отвезу вас туда и скажу своим людям, что предоставил ее вам. Никто нас не увидит, когда мы отправимся к укрытию Козары, верно?

— Да. Мы предвидели… — Флэндри остановился, осознав, как пристально его разглядывают. — Сэр, я говорил вам, что мы с Козарой собираемся пожениться.

— Но еще не сделали этого — и никто не хочет подпольной свадьбы, а я сам ведь не знаю вас. — Воевода усмехнулся. — Спасибо, капитан. Но если вы сказали мне правду, ей куда больше нужен меткий стрелок-охранник, чем компаньонка. Ну, что бы там между вами было или не было, дело ваше. Идем.

Глава 15

Времена года на Деннице сменялись быстро. Наутро после того, как Данило Вимезал пожал руку Флэндри, поцеловал Козару в лоб и оставил их, они увидели по пробуждении ледяные узоры на окнах и морозную ясность за окном. Большую часть дня они провели, карабкаясь по лесистым склонам, которые напоминали о древней Колыбели Человечества. В небе гомонили стаи улетающих на юг егупок. Однажды они услышали крик вильи — несмотря на всю ее свирепость, голос ее звучал удивительно приятно. Огнецвет, внезапно взрывающийся, чтобы разбросать семена, распространял вокруг острый запах. У водопада, брызги которого холодили кожу, они собирали дикие орехи. Забыв обо всем, что нависает над миром, они часто смеялись как дети.

В сумерках они вернулись в домик, вместе приготовили обед, утолили изрядный голод и пили кофе перед очагом, усевшись на мохнатом ковре. Языки пламени потрескивали, распространяя волны тепла, отгоняя тени. Люди смотрели друг на друга, в огонь и опять друг на друга и говорили о том, что ждет их завтра.

— …Нам будет лучше остаться здесь, — сказал Флэндри. — Посыльный твоего отца вряд ли сегодня получит аудиенцию, но это случится скоро. Не могут же все помощники твоего дяди быть предателями, даже если признать, что относительно некоторых я прав. Самое большее, как мне кажется, — двое или трое, на ключевых постах. У них не будет причины встревать в личные дела его зятя. В самом деле — это выглядело бы слишком странно. Полагаю, что мы вскоре получим ответ, а Миятович может пожелать, чтобы мы действовали быстро.

Отблески огня заиграли на лице Козары, отразились в ее глазах.

— Доминик, как ты думаешь — что он сделает?

— Ну, он упрям, хитер и опытен, у него могут найтись идеи получше, чем у меня. Но на его месте я нашел бы оправдание для того, чтобы отправиться в какое-нибудь более или менее неприступное место. Скажем, на корабль класса «Нова» — он самый большой из здешних имперских и денницианских, и потом, гордость вашего флота имеет скорее всего весьма лояльную команду. Я прихватил бы с собой большинство значительных персон, включая нас с тобой. И, конечно же, копии микрофайлов на всех, кто может быть причастен к заговору, имперских офицеров и местных, которые работали рука об руку с господарем последние несколько лет. Сметливый опытный капитан из флотской разведки вроде — хм! — мог бы помочь мне понять, кого подозревать. Я приказал бы флоту соответствующим образом изменить диспозицию, опять же под безобидным предлогом. После этого я арестовал бы вышеназванных лиц, потом призвал бы народ «соблюдать спокойствие», а потом стал ждать, что же раскопают следователи.

Козара содрогнулась от воспоминаний. Флэндри обнял ее за плечи.

— Нам предстоит еще долгий путь, — сказал он. — Но ко времени цветения мы будем дома и в безопасности.

В его объятиях она оттаяла и прошептала:

— Благодаря тебе.

— Нет, тебе. Если бы тебе не хватило духу посетить Диомеду, не хватило силы, чтобы остаться в здравом уме и сражаться… К чему тут увертки? Мы оба хороши. Расе нужны наши хромосомы.

— Куча упитанных детишек, — согласилась она. — Но ты хотел отложить до весны… а мы сможем ждать так долго?

— Надеюсь, что нет. Скрип, который ты слышишь, издает моя благовоспитанность. Я сижу на ее предохранительном клапане, который порядком перегрелся.

Он слегка улыбнулся. Она же выглядела совершенно серьезной.

— Ты всегда прикрываешься шутками? — Голос ее дрожал. — Доминик, мы можем не дожить до весны.

— Мы не упустим шанса, сердце мое. Ни одного. В мои планы входит шокировать наших респектабельных внуков.

— Нам придется рискнуть, — выдохнула она. — Я не могу забеременеть, пока моя иммунная система не будет возвращена к норме. Сегодня… мы не обманем отца с матерью. Первый же священник, которого мы встретим, может обвенчать нас.

— Но как же твое венчание в соборе…

— Я поняла, как мало это значит, как мало значит вся Вселенная по сравнению с тем, чтобы быть с тобой, пока это возможно. Сегодня, Доминик. Сейчас.

Он привлек ее к себе.

За окном сверкнула бело-голубая вспышка.

Они вскочили. Сияние не было ослепительным, но этот цвет им был знаком.

Флэндри широко распахнул дверь и выскочил на крыльцо. На холоде его дыхание заклубилось паром. В небе сияли бесчисленные звезды. Между темными громадами деревьев он различил уступы стены кратера, спускающиеся вниз, в темноту, скрывающую впадину. Огненный шар взмыл вдалеке и угас. В том месте поднялся облачный столб, заслонивший узор созвездий, и в голове гулко отдался гром.

— Там ведь дом, — вышла из оцепенения Козара.

— Тактическая ядерная ракета выпущена, несомненно, с летательного аппарата, — определила машина, включившаяся где-то в мозгу Флэндри.

Опасность, угрожавшая Козаре, подхлестнула его. Он схватил ее за руку.

— Внутрь! — Она повиновалась. Он захлопнул дверь и прижал Козару к груди. Ее начало трясти.

— Любимая моя, дорогая, нам нужно уходить отсюда, — нараспев заговорил он. — Они, должно быть, охотятся за нами.

— За тобой… — Она напряглась, высвободилась из его объятий. Глаза ее блеснули сталью. — Да. Но нам нужно несколько минут, чтобы собраться. Еда, одежда, оружие.

Флэндри попытался связаться с поместьем. В трубке гудела пустота. Они направились к гаражу, в котором стояла машина, загрузили в нее снаряжение, вернулись в дом и принесли еще.

Домик растворился в темноте. Флэндри обшарил радаром окружающую тьму. Ничего. Устройство, установленное для обеспечения безопасного движения по дороге, мало чем могло быть здесь полезно, но по крайней мере их машина могла уползти в безопасное место прежде, чем военное судно, совершившее нападение, найдет их.

Если только…

— Погоди-ка, — сказал Флэндри.

— Что такое? — спросила Козара.

Он взглянул на ее лицо, едва различимое в слабых отсветах контрольной панели. Она сидела, ссутулясь в своей парке, глядя вперед. Нагреватель еще не прогрел кабину, и в ней было хоть не так холодно, как снаружи, но зато сыро. Снаружи гудел ветер.

Флэндри снизился до верхушек деревьев и включил оптический усилитель. На его экране окружающий лес выглядел серой путаницей теней, над которой зигзагами летела машина в поисках безопасного укрытия. Хотя вполне возможно, что оно им не требовалось так уж неотложно…

— Я буду исходить из того, что главная цель — это мы, — ровным голосом сказал Флэндри. — Похитить нас из поместья было бы слишком опрометчиво. Но если убийцы знали, где мы находимся, то почему они не явились прямиком к нашему укрытию? Если они хотя бы подозревали, что мы можем быть здесь, так почему бы не начать с этого домика? Я полагаю, что они не знают о его существовании. Тем не менее нам безопаснее всего находиться в движении.

Козара до крови прокусила палец, прежде чем смогла выговорить:

— И все умерли из-за нас?

— Нет, не думаю. От твоего отца, конечно, им нужно было избавиться, поскольку он знал правду. И нет никакой уверенности в том, что он не сказал кому-то еще. Я надеюсь, что враг думает, будто мы погибли вместе с твоим отцом.

— Но как они узнали, Доминик? — Сквозь суровость в ее голосе он почувствовал страх. — Неужели Айхарайх в Зоркаграде?

— Возможно, — слова падали одно за другим. — Но маловероятно. Помнишь, мы говорили о вероятностях? Мы высадились в тайге, но Чайвз должен был сесть в космопорте, просто чтобы поддержать нашу легенду. Со своим мысленным экраном он должен был быть весьма заметным. Так или иначе Айхарайх не может не проверять всех новоприбывших и он видел и Чайвза, и «Хулиган». Я рассчитывал на то, что он может с Диомеды отправиться на Денницу, но, уверившись, что несчастья, которые он породил, развиваются так, как он и хотел, задерживаться не станет. Он не трус, но знает, что слишком ценен, чтобы рисковать собой в незначительных стычках — к которым непременно приведут его затеи, — и тем самым свести к нулю результат своих усилий. Я так полагаю, что он болтается поблизости от Зори на отдаленной орбите, известной весьма немногим особо доверенным пешкам.

— Да, теперь я вспомнила. Продолжай. Пожалуйста, Доминик. Я должна сейчас занимать мысли практическими вопросами, иначе я развалюсь на части.

— Я тоже. Ну что ж, я все-таки думаю, что мой расчет оказался подтвержден тем, как легко нам удалось связаться с твоим отцом. Чайвз находился в Зоркаграде уже несколько дней. Айхарайх должен был обнаружить его, прочесть его мысли и приготовить ловушку, чтобы изловить нас, как только мы появимся. Все остальное — ненужные спекуляции. — Тон его сделался мягче. — Знаешь, я прошел в ваше поместье, используя все известные мне психотрюки, чтобы скрыть свое знание о том, где ты находишься, убрать его из сознания, и был готов проглотить яд при первом подозрении.

— Что? — Она повернулась к нему: — Зачем… зачем… ты же сказал мне, чтобы я ушла с назначенного места, если ты не появишься до заката, но… Боже, Доминик, не может быть!

И она заплакала. Он утешал ее, как мог. Тем временем он нашел место для стоянки — рощу на краю обрыва, под скальный козырек которого он мог загнать машину, чтобы скрыться от наблюдения сверху.

Козара взяла себя в руки и велела ему сообщить все остальные его предположения.

— Я уверен, что причиной для нападения была поимка курьера твоего отца, — сказал он. — Его должны были допрашивать в спешке. Айхарайх узнал бы насчет нашего домика, независимо от того, сказал твой отец об этом своему посланцу или нет. Но быстрый допрос под наркотиками, проведенный нетелепатами… — Он нахмурился. — Проблема в том, что же вызвало у врага подозрения на его счет? Письменного послания у него не было, а прикрытие было очень правдоподобным. Разве что…

Он наклонился вперед и щелкнул переключателем:

— Попробуем послушать новости.

— Следующий выпуск через полчаса, — сказала Козара очень тихо. — Если в этом ничего не изменилось.

Флэндри настроился на станцию, которую она назвала. Передавали балет — безжалостно радостную музыку. Флэндри обнял Козару.

Программу прервало появление женщины с искаженным от страха лицом.

— Внимание! — хрипло проговорила она. — Срочно! Чрезвычайное сообщение! Мы только что получили сообщение от спикера Замка — офицеры Имперского Космофлота арестовали господаря Миятовича по обвинению в государственной измене. От граждан требуются спокойствие и порядок. Те, кто не подчинится, будут расстреляны. И… и метеоспутники передают о ядерном взрыве в районе Дубиной Долины — по соседству с резиденцией воеводы, — попытки связаться с ней по телефону безуспешны. Воевода был… он зять господаря… Никаких сообщений о том, готовил ли он мятеж… Спокойно! Не предпринимайте ничего, пока мы не узнаем больше! Кроме… кроме… Сообщение городского управления полиции… Бомбоубежища будут открыты для всех, кто пожелает укрыться. Я повторяю, бомбоубежища будут открыты…

Повтор шел несколько минут. Флэндри прорычал:

— Если у них есть надежда спровоцировать войну, они сочли, что это их последний и наилучший шанс.

Студия новостей исчезла.

— Важное записанное сообщение, — объявил офицер в денницианской форме. — Опасный агент Мерсейи действует в Зоркаграде или его окрестностях.

На экране возникло изображение, взятое, видимо, из какого-нибудь ксенологического архива, потому что это не был портрет Чайвза.

— Он приземлился восемь дней назад, представившись мирным путешественником. Четыре дня тому назад он был опознан, но избежал ареста и скрылся. Преступник принадлежит к расе, известной под именем шалмуан. Когда его видели в последний раз, он был одет в белый килт и имел при себе бластер, который забрал у патрульного, после того как перебил целый взвод. Повторяю, ваше правительство опознало в нем мерсейского секретного агента, крайне опасного как из-за его задания, так и его личных качеств. Если вы увидите его, не подвергайте себя риску. Более того, даже не пытайтесь говорить с ним. Если его нельзя убить без потерь, сообщите о его появлении ближайшему военному посту. За информацию, которая поможет его уничтожению или поимке, предлагается награда в 10 000 золотых динаров. За живого или мертвого — 50 000…

Козара втянула воздух сквозь сжатые зубы. Флэндри замер неподвижно, потом мрачно сказал:

— Вот как. Кто-то каким-то образом опознал Чайвза. Это значило, что я поблизости и, возможно, ты тоже. Это значило… любой контакт между твоей семьей и господарем… да.

Козара опять заплакала от горя и гнева.

Но потом она подняла голову и сказала — хрипло, но ровно:

— Я придумала, куда мы можем направиться, Доминик, и что мы можем попытаться сделать.

Глава 16

Сильный промозглый ветер гнал тучи над океаном. Утро в окрестностях Обалы, на восточном побережье Родны, было почти зимним: небо свинцового цвета, море — стального. Но ни небо, ни море не были спокойны. Над морем кипела облачная битва, прибой грохотал канонадой, обрушиваясь на скалы и песок.

Все лодки Нантейвона были у берега, стояли за молом или были пришвартованы к причалу. В дюнах затаилась рыбачья деревенька. Дома в ней были длинными и широкими, как раз впору для иханской семьи, бревенчатые стены выкрашены в черный, колонны, поддерживающие галерею, украшены резьбой и ярко расписаны древними символами, дерновые крыши укреплены растяжками на случай урагана, и выглядело все это крепким и просторным. Но домов было немного. За ними простирались возделываемые здешними обитателями земли, убранные поля, облетевшие деревья вдоль дороги, а на горизонте вырисовывалась стена Казана. В воздухе пахло солью и холодом.

В доме Ивода было тепло, его освещало флюоресцентное подобие солнца, витал запах мускуса от тел, ветер завывал за окнами. Почти сорок мужчин собрались в украшенной фресками общей комнате, остальные бродили по дому тут и там. Все они были одеты в обычную свою одежду — яркие туники, свободно окутывающие мускулистые зеленые тела. На поясах висели ножи с рукоятью-кастетом. Но обстановка была необычной. Они сидели, опираясь на хвосты, и неотрывно смотрели на троих на почетном возвышении.

Двое из этих трех были людьми. Одну они знали хорошо — это была Козара Вимезал. Она часто приходила сюда вместе с Тродвиром, братом Квента, Иффала и утонувшего Квитви… Она выглядела очень усталой. Другой был высоким человеком с усами, тронутыми сединой каштановыми волосами и глазами цвета неба, каким оно было сегодня.

Ивод, Рука ваха Анохрин, местоблюститель Нантейвона, воздел руки.

— Тишина! — воззвал он. — Слушайте.

Достигнув желаемого эффекта, он наклонил вперед свою сухую, покрытую шрамами голову и сказал собравшимся:

— Ныне вы услышали о надругательстве и лжи. Между рассветом, когда я просил вас остаться сегодня на берегу, и этой нашей встречей я переговорил по телефону со всей Обалой. Все вожди иханов клянутся поддержать нас. Мы знаем, что несет с собой правление Мерсейи.

И пусть мы знаем, как безнадежен мятеж против мятежа, у нас есть лодки, гражданские аэрокары, спортивные ружья. У революционного правительства будут военные флайеры и бронированные машины, космические корабли, ракеты, энергетическое оружие, газы, боевые щиты. Заговорщики игнорируют нас, поскольку они считают само собой разумеющимся, что нас мало заботит смена людских правителей и что мы с радостью примем мерсейцев — а это не так, — но главным образом потому, что они считают, что мы почти бессильны противостоять им — и это правда.

Можем ли мы сделать что-нибудь? Эти двое заставили меня поверить, что можем. Мятеж можно опередить. Однако мы поймали в сети рыбу-молот. Осторожность нужна нам не менее, чем отвага.

Для большинства из вас то, что произошло в Зоркаграде и в космосе, было странно, тревожно и непонятно, как дурной сон. И потому мы занимались своими делами, доверив господарю Миятовичу и его советникам делать то, что они считают нужным для Денницы. Вчера ночью весть о его аресте по обвинению в предательстве ошеломила нас. Мы метались, сбитые с толку, пока не стало поздно что-либо делать — как и было задумано, — пока Козара Вимезал и Доминик Флэндри не пришли к нам в нашей темноте.

Должно быть, вся планета пребывает в таком же ошеломлении и ее боевые силы — тоже. Что делать? Где правда? Кто друг, а кто враг? Все будут думать, что лучше подождать несколько дней, чтобы узнать больше.

И за этот короткий срок кучка высокопоставленных злоумышленников, которые точно знают, что им делать, могут направить нас на такой путь, на какой хотят, с которого будет потом слишком трудно свернуть. И тем не менее за тот же самый срок мы поднимемся против них, зная, что нам делать.

Сегодня вожди соберутся в Новом Аферохе и определят наш путь. Этим утром по всей Обале все сходки слышат то, что я говорю вам: крепко держите оружие, не говорите с чужаками, будьте готовы выступить.

Отец. Мать. Иван. Георгий. Малышка Натали.

Михаил. Тродвир. И все души умерших из нашего дома, и всякая живая тварь.

Да примет их Творец. Да простит их Иисус. Да утешит их Дева Мария. Да воссияет над ними Дух Святой во веки веков.

О большем же не дерзаю просить. Аминь.

Козара перекрестилась и встала. Валун, за которым она преклоняла колени, больше не закрывал от нее Нантейвон. Поселок казался крохотным, съежившимся на берегу между серым морем и серым небом. Кукла Лютка и кошка Белоножка могли бы укрыться в этих домах от ветра, который был слишком холодным. Очень холодным.

Странно, что она могла думать о них, хотя эти утраты принадлежали ее детству, а большинство ее мертвых — дням недавним. Она отвернулась от поселка и пошла по берегу. Песок скрипел под ее ногами. Под ногами хрустели ракушки, попадались высохшие ленты водорослей. По правую сторону заросли камыша заслоняли осенние поля, шумели и шуршали. Волны грохотали, обрушивались на берег и снова бессильно откатывались назад. Пронзительный ветер холодил лицо и горчил на губах.

Понимаю ли я, куда они ушли?

Только бы все началось. Впереди еще несколько часов ожидания и безопасности, прежде чем вожди иханов смогут собраться. Флэндри предложил ей принять снотворное из аптечки, чтобы уснуть, успокоиться и забыть о боли, но когда она отказалась, сказал:

— Я знал, что ты откажешься. Ты всегда делаешь по-своему.

А когда она сказала ему, что хочет побродить вокруг, он понял, что ей нужно побыть одной. Он смотрел куда глубже, чем большинство людей, ее Доминик, и скрывал боль от этого за шуткой. Если бы он только научился видеть Бога.

Когда-нибудь? Я никогда не буду проповедовать ему и не признаюсь прямо, что молюсь за него. Но если у нас будет время…

Их планам не было конца. Дом в Дубиной Долине, квартира в Зоркаграде — они могут позволить себе и то и другое, и детям их хватит места — и для тела, и для духа. Странствия среди звезд, красота дикой природы, возвышающий сердце миг открытия новой истины — а потом возвращение к дорогим и любимым. Служба — о, больше ничего слишком опасного, скорее работа в штабе разведки, а не оперативные задания. Сражение умов за радость познания — вот их будущее. Не бедная потрепанная Империя, а мир, в который он тоже может поверить, их собственный мир. Идеи, инвестиции, предприятия, которые стоит начать, которыми они смогут заниматься — все это вспыхивало перед ними фейерверком…

Все это было смутным, туманным, не совсем реальным. Что она еще могла удержать целиком в нынешнем своем состоянии — так это надежды на мелкие радости. Она показывает ему вид, открывающийся с вершины Высочины. Она вслух читает ему стихи Симича, а он ей — из «Гэндзи». Они посещают оперу в Зоркаграде. Они танцуют на празднике. Плывут на лодке по озеру Стоян к кафе под цветущими виенцевыми деревьями на острове Плетущих Венки. Водят детей по зоопарку и катают на каруселях.

Если мы победим.

Она остановилась. Все ее тело болело, но она выпрямилась навстречу ветру и сказала:

— Мы победим. Мы победим. Я могу позаимствовать силы и ясность мысли у него. И расплата будет всего лишь долгим сном, успокоением.

Она развернулась на каблуках и пошла обратно. И шагалось ей все легче.

Новый Аферох поднимался от доков в устье реки Елены, карабкался на холм, с вершины которого можно было высмотреть руины Старого Афероха, когда они выступали из-под воды в отлив. Здесь находился Зал Совета, крытый шифером, из массивных бревен, с колоннами, на которых были вырезаны подводные чудища. В главной комнате стоял стол, сделанный три сотни лет назад из досок корабля Гвита. Вокруг него расположились местоблюстители Обалы. Во главе стола стоял глава сходки Кирведин, Рука ваха Маннох, а рядом с ним — два человека.

Шторм ревел и лупил по окнам потоками дождя. Здесь, внутри, воздух был синим и едким от дыма из трубок, которые курили многие из собравшихся. В обсидиановых глазах разгорался гнев, но жесткие лица были неподвижны и кончики хвостов не подергивались. Эти мужчины выслушали то, что сказала им дочь воеводы, и прорычали свои проклятия. Пришло время решать.

Кирведин обратился к ним с короткой и четкой речью. Для ихана он был невысок, хотя, когда он был моложе, было очень неосмотрительно ввязываться с ним в бой. Он был богатым владельцем рыболовного и торгового флота. И… он имел ученую степень Школы, место в Скупщине и был участником великих предприятий.

— От себя я скажу только вот что, — заявил он на эрио. (Прилетев из Зоркаграда после получения спешного иносказательного вызова Ивода, он был рад узнать, что Флэндри бегло говорит на этом языке, по крайней мере на его современной мерсейской версии. Его собственный сербский был превосходен, англик — весьма неплох, но обо всех остальных этого нельзя было сказать.) — Идеи нашего терранского гостя кажутся верными. Мы в Палате Змаев, вне всякого сомнения, слишком местнически подходим к проблемам Империи, слишком узко сосредоточены на денницианских делах — как и Народная Палата. Тем не менее мы всегда питали особый интерес к нашей родной планете, многие из нас посещали ее, некоторые учились там, — она населена существами нашей расы. Так что мы можем понять, что Ройдхунат может делать, а что — нет. И хотя я никогда не сомневался в том, что его вожди желают нам вреда, те вести и намеки, которые доходили до меня, не вызывали подозрений в том, что идет подготовка к открытой войне. Например, я многие годы состою в переписке с Корвахом, который недавно стал там Рукой ваха Руэт. Если бы готовилось скорое нападение на нас, он бы знал, и он должен был бы быть куда более хитер, чем он есть, чтобы тон его писем остался неизменным.

Никаких доказательств — с этим я согласен. Что скажешь по единственному обломку, выловленному в водовороте? Я предоставлю вам еще один из множества, данный мне Лазарем Ристиком, воеводой Ком Кучки. Как большинство членов Палаты Лордов, он имеет свои интересы в имперском бизнесе и знаком со многими во внутренних частях Империи. У него есть друзья на самой Терре, где он проводит довольно много времени. Он сказал мне, что история, которую мы услышали о Козаре Вимезал, не может быть правдой. Было ли обвинение истинно, потому что она принадлежала к кучке радикалов, было ли оно ложно — вызвано какими-то извилистыми политическими причинами — персону ее ранга нельзя предать позору, как обычного преступника. Такое могло случиться только из-за вопиющей некомпетентности — на что, по его мнению, не похоже, — или это обдуманная провокация — а такого, он уверен, сама нынешняя Империя не допустит, а вот группа заговорщиков — может. Он хотел обсудить это все с дядей Козары. Его не пустили в Замок, заявив, что господарь слишком занят делами, связанными с кризисом.

Итак, и Ристик, и я знаем Бодина Миятовича с давних времен. Он так бы не поступил. Должно быть, это дело рук его приближенных. Ожидая, что мы все равно с ним скоро увидимся — он никогда не был затворником, — мы не стали проявлять настойчивости. А должны были. Потому что теперь он пленник.

Кирведин сделал паузу. Слышался посвист ветра. Потом Козара очень неуверенно сказала:

— Я не могу выяснить, что же случилось с ним на самом деле. Вы знаете?

— Никто не знает, кроме тех, кто это сделал, — ответил Кирведин. — Там были кругом имперские офицеры связи и их люди. Бодин публично объяснил, почему он, как губернатор сектора, посетил этот корабль, который подчиняется непосредственно императору, как и корабли Войска. Помимо желания использовать мощь их орудий в случае нападения Мерсейи, он хотел продемонстрировать наше нежелание отделяться от Терры. Спикер Замка, — он пояснил значение этого слова для Флэндри, — глава исполнительной власти — и его сотрудники… так вот, представители Замка сказали, что они ни в чем не уверены. По-видимому, группа имперцев застала Бодина одного, захватила его в плен и доставила на свой корабль. Который именно — неизвестно. На запросы никто не отвечает.

— Они и не станут, — заметил Флэндри.

Кирведин кивнул своей гребенчатой головой:

— И в самом деле не станут. Имперский персонал, находящийся на планете, все отрицает. Таким образом, мы ничем не располагаем, кроме заявления, что высокопоставленный терранский офицер связался с Милютином Протичем и информировал его, что Бодин Миятович арестован по обвинению в измене, и потребовал, чтобы Денница и ее вооруженные силы подчинились непосредственно адмиралу да Коста. Сейчас он самый высокопоставленный имперец в системе Зори и потому может считаться представителем императора.

— А кто такой… э-э… Милютин Протич?

— Специальный помощник господаря. Согласно тому же сообщению, он был первым высокопоставленным лицом в Замке, с которым терране вступили в контакт. — Кирведин задумался. — Да-а-а. Он родился не на Деннице — он из ближней системы, в которой поселились многие семьи отсюда. Несколько лет назад он вернулся, поступил на административную службу, блестяще зарекомендовал себя и быстро продвинулся. Бодин очень доверял ему.

Флэндри полез за сигаретой:

— Как я понимаю, сегодня весь день все были словно парализованы.

— Именно. Мы должны решить, что делать. И у нас чертовски мало информации, причем одна ее половина противоречит другой. Правы ли имперцы в том, что арестовали господаря? Или это их следующий шаг на пути нашего порабощения? Или даже уничтожения? Должны ли мы провозгласить независимость, когда на заднем плане рыщет Мерсейя? Имперцы не могут предотвратить этого — у нас здесь гораздо больше кораблей, чем у них. Но если начнется сражение, они заставят нас дорого заплатить за это.

— Вы, деннициане, люди и змаи — иханы — не произвели на меня впечатление нерешительного народа, — заметил Флэндри. — Как мы говорим, «кто колеблется, того и надувают». Программы новостей во вполне простительном смятении. Но, как мне кажется, завтра собирается ваш парламент — Скупщина?

— Да. В отсутствие господаря председательствовать будет Верховный Судья.

— Как вы думаете, они проголосуют за отделение?

— Я в этом не сомневался… пока не выслушал даму Вимезал и вас.

Местоблюстители сжали в руках свои трубки, рукояти ножей, доски столов. У них будет что сказать потом, но то, что они услышали за последние несколько минут, станет решающим.

— Если вы встанете и скажете им… — начал Флэндри.

Козара прервала его:

— Нет, дорогой. Это невозможно.

— Что? — Он уставился на нее.

Она говорила осторожно и четко. Ее глаза блестели, лицо было бледным от стимулятора, который она приняла для храбрости.

— Скупщина — это не ручной конгресс внутренних частей Империи. Это около пяти сотен разных гордых индивидуальностей, говорящих от имени такого же количества не менее гордых земель или профессий. Оно часто бывает буйным — случались драки, да и несколько убийств, а завтра там будет просто буря. Ты думаешь, наш враг не приготовился к этому ответственному моменту? Я знаю Верховного Судью — это честный человек, но он стар. Его можно поколебать в его лояльности. И если кто-нибудь выйдет на трибуну и начнет говорить всю правду — ты что же, воображаешь, что он доживет до конца своей речи?

— Она права, — сказал Кирведин.

Флэндри затянулся сигаретой и ответил:

— Да, я думаю, что нечто подобное и должно случиться. Убивать легко. Несколько спрятанных иглометов, стрелки — и на заднем плане, возможно, несколько тяжеловооруженных здоровенных парней, спрятавшихся в здании возле Капитолия. Если необходимо, они захватят Скупщину, объявят себя революционным комитетом… и, учитывая, какую подготовительную работу они уже проделали, они могут получить достаточную поддержку народа, чтобы заставить депутатов принять такое решение, после которого уже ничего нельзя будет исправить.

— Если ты обдумал это и не отчаялся, — сказал Кирведин, — то у тебя должен быть план.

Флэндри нахмурился:

— Сначала я выслушал бы вас. Вы знаете свое правительство.

— Я знаю, — послышался голос Козары. — Если мы с тобой, Доминик, — особенно я — если мы предстанем перед ними, внезапно, лично, — тогда убивать нас будет более чем бесполезно.

Хвост Кирведина стукнул по полу.

— Да! — воскликнул он. — Мои мысли двигались в том же направлении. Хотя ты не сможешь просто войти с площади Конституции. Ты не сможешь пройти через Железные Врата и остаться в живых. Что нам нужно — так это эскорт, тела, которые и защитят, и скроют тебя по дороге до Зала Союза.

— Как? — спросил кто-то из деревенских вождей.

Козара знала ответ:

— Иханы всегда были Странным Народом Денницы. Палата Змаев никогда не говорила от имени их всех — это людское изобретение. Если в час отчаяния несколько сотен рыбаков из Обалы придут в Зоркаград, пройдут по площади и войдут через ворота в Зал Союза, требуя, чтобы выслушали их лидеров, — это будет не первый такой случай в истории. Враги не найдут никаких политических способов остановить демонстрацию такого рода. Они могут предположить, что это будет им даже выгодно — чужаки должны подумать, будто деннициане мерсейского происхождения настроены против Терры, верно? А потом будет слишком поздно… — она воздела руки и возвысила голос: — Слишком поздно они увидят, кто пришел!

Под одобрительный гомон Флэндри шепнул ей:

— У меня та же идея. Я надеялся, что кто-нибудь придумает лучше.

Глава 17

Уже перед посадкой аэрокара Флэндри запротестовал:

— Черт все побери, зачем вашим парламентариям собираться лично? У вас же есть система голографической связи. Ваши политики могут посылать и принимать изображения… а мы могли бы воспользоваться неотслеживаемыми способами, чтобы обратиться к ним и пересказать все, что случилось прошлой ночью.

— Тише, дорогой, — она накрыла его руку своей. — Ты знаешь зачем. Электроника годится только для политической показухи. Скупщина — живая, она обсуждает и решает реальные дела, ее членам нужны близость, тонкости, неожиданности.

— Но ведь тебе придется пройти через строй убийц, чтобы добраться до них.

— Я тоже боюсь за тебя, — тихо сказала она. — Давай прекратим это.

Он посмотрел на нее, а она — на него. Изумрудные глаза, высокий лоб, бронзовые волосы, резкие чистые черты — хотя улыбающиеся губы дрожат. Тепло ее пожатия и летний аромат. Была ли она когда-нибудь прекрасней, чем сейчас? Энергия, которая переполняла ее, и скрытая за ней безмятежность не были результатом действия лекарств. Просто лекарства помогли ей оправиться от потрясения, усталости и горя и стать снова прежней Козарой.

— Если сегодня мне и угрожает опасность, — сказала она, — я благодарю Бога за то, что Он позволил мне пережить ее рядом с тобой.

Он удержался и не сказал ей, что не чувствует никакой благодарности. Они поцеловались, очень коротко и легко, потому что машина была набита иханами.

Иханы высадились на окраине Зоркаграда — ни на одной стоянке ближе к центру не хватило бы места для скопища прибывающих машин. Кроме того, внезапное их появление в деловой части города могло вызвать тревогу и ответную реакцию врага. Шествие должно было оказать успокаивающее воздействие. Флэндри и Козара надели плащи с гребнями и хвостами, которые должны были замаскировать их среди мерсейцев-полуантропоидов, и вышли наружу.

Дул западный ветер. В небе сияло солнце, которое казалось бледным на бледном небе. Облака были ярче. Они летели клочьями, ослепительно белые, и их зыбкие тени скользили по земле. Слышались крики крылатых животных. Деревья вокруг площадки и вдоль улицы, которая начиналась от нее — большей частью терранские: дуб, вяз, бук, клен, — раскачивали ветвями, шумели, шелестели дельфийскими предсказаниями, и листья огненными языками падали и вылизывали мостовую. Временами налетал дождь. Вся природа говорила: «Прощай!»

Иханы сомкнулись вокруг людей. Их набралось добрых четыре сотни, — выбранные местоблюстителями отважные, хладнокровные, умело обращающиеся с ножом, трезубцем, гарпуном и огнестрельным оружием, которое они несли с собой. Ивод из Нантейвона, назначенный вождем до возвращения парламентариев, выстроил их в боевые порядки. Они говорили мало и почти не проявляли волнения — по крайней мере оно было незаметно для людского зрения и обоняния. Таков был обычай Обалы. Они не знали пружин и причин происходящего, и это их не особенно заботило. Было довольно того, что их господарь был предан врагами их предков, что его племянница вернулась домой, чтобы рассказать правду и что они были ее солдатами. Впереди ветер трепал два штандарта: белая звезда на синем фоне — Йована Матавули, красный топор на золотом фоне — Гвита.

— Все готово, — доложил Ивод. — Вперед!

Он пошел впереди. Флэндри и Козара охотно взялись на ходу за руки, но даже в таком окружении им приходилось придерживать плащи от этого предательского ветра. Стук их башмаков терялся среди звука слаженных шагов и команд. Сначала, как и предполагалось, они никого не встретили. Это был новый район частных домов и кондоминиумов, расположенных за пределами генераторов защитного поля, которые обеспечивали некоторую защиту центральным районам города. Жители устремились в более безопасные кварталы. Случайный милицейский взвод, патрулирующий округу ради предотвращения грабежей, наблюдал за процессией издалека, но не вмешивался.

Дальше здания становились старее, выше, стояли теснее, улицы сужались и карабкались вверх, красные черепичные крыши, оштукатуренные стены, знаки и эмблемы над входными дверями, многоквартирные дома, офисы, заводики, увенчанная куполом приходская церковь, несколько больших и маленьких магазинов — в таком месте должно быть оживленное движение, толпы народу, оживленная торговля… Несколько прохожих отошли в сторону, несколько человек виднелось в окнах и дверных проемах — они настороженно смотрели на шествие. Поодаль остановилась машина. Полицейский в коричневой форме и высокой шляпе подошел к Иводу, они переговорили. Полицейский связался с начальством по миникому и оставался на месте, пока над ними не пролетел дозорный аэрокар, затем уехал.

— От этого прямо в дрожь бросает, — шепнул Флэндри Козаре. — Здесь что, всех эвакуировали?

Она переадресовала вопрос. Неподготовленные люди не могут получать точную информацию таким способом, но вскоре она рассказала Флэндри со слов Ивода:

— Сегодня рано утром — организаторы должны были работать всю ночь напролет — началась исправка против имперского персонала. Это когда обычные граждане предпринимают прямые действия. Не бунт или самосуд. Народ действует сплоченно, дисциплинированно, часто собравшись по своим армейским подразделениям… понимаешь, ведь все здоровые взрослые — это резервисты. Такие действия редко выходят из-под контроля, и насилия может вообще не случиться. Преступников могут просто изгнать или арестовать, а представители народа потребуют от властей покарать их. Некоторые исправки свергали правительство. В нашем случае произошло вот что: терране и прочие имперские служащие были интернированы в некоторых зданиях как заложники освобождения господаря и лояльного поведения кораблей Космофлота. Замок осудил акцию как незаконную и связанную с повышением напряжения, потребовал, чтобы толпа разошлась, и выслал полицию. Люди заняли позиции вокруг тех зданий, где содержатся арестованные. Полиция не атаковала их, пока не раздалось ни единого выстрела ни с той, ни с другой стороны.

— Я слыхал и о худших обычаях, — сказал Флэндри.

Козара озадаченно спросила:

— Интересно, заговорщики довольны этим?

Флэндри пожал плечами:

— Рискну предположить, что да. Однако не забывай, что большинство ваших должностных лиц — патриоты, и независимо от того, стоят они за независимость или нет, считают, что гражданская война — последнее средство. — Он нахмурился. — Но, знаешь ли, это даст нам множество помощников — как простых граждан, так и полицейских. Враг не ожидает нас. Тем не менее, если слишком многие из членов парламента откажутся ступить на путь раскола, у него будет возможность для нанесения последнего удара. Возможно, что искрой, из которой вспыхнула эта… э-э… исправка, была сама Мерсейя в людском обличье.

В переулках завывал ветер.

Где-то на краю шествия произошло движение, стали передаваться команды.

— Чайвз! — выдохнула Козара.

Иханы пропустили его. Он тоже был закутан в плащ, который скрывал его расовые отличия от случайного взгляда. Изумрудное лицо было уже не просто усталым, а истощенным, глаза из янтарных стали бледными, но, когда Флэндри радостно вскрикнул и обнял его за плечи, Чайвз бодро сказал:

— Благодарю вас, сэр. Донна Вимезал, вы позволите мне выразить свои соболезнования?

— Ах ты несносный клоун! — Она крепко обняла его. Ее ресницы намокли. Чайвз смутился. Флэндри чувствовал, что Чайвз чем-то сильно расстроен.

Они продолжили свой путь по пустынным улицам. Едва не задевая трубы, над ними пронеслась боевая машина.

— Что ты делал? — спросил Флэндри Чайвза. — Как ты нашел нас?

— Если у вас нет никаких срочных поручений для меня, сэр, — ответил ясный голос, — я доложу все по порядку. Согласно инструкции, я сел в космопорту и прошел проверку. Моя легенда себя оправдала, и я получил лицензию, зарегистрированную в полиции, которая позволяла мне остаться здесь на определенный период для устройства своих дел. Привлеченные экзотикой, многие горожане на протяжении нескольких последующих дней общались со мной, когда я расхаживал среди них. Притворившись, что я куда менее знаком с Homo sapiens, чем на самом деле, я собирал сведения об их личных чувствах в отношении происходящей путаницы. При более подходящих обстоятельствах, сэр, я представлю вам краткий обзор, если захотите. Должен признаться, я был совершенно изумлен, когда флотский патруль явился в мои апартаменты и объявил о намерении задержать меня. В сложившихся обстоятельствах, сэр, я почувствовал, что подчиниться будет весьма неблагоразумно. Я приложил все усилия, чтобы не причинить вреда людям в форме его величества, и в свое время верну позаимствованный у них бластер, который вы видите. Затем я укрылся у джентльмена, которого я подозревал в антитерранских настроениях. Могу ли я почтительно просить, чтобы его имя и имена его товарищей были исключены из вашего официального расследования? Помимо их гостеприимства и помощи мне, они выказали не более чем неверно направленное рвение на благо их планеты, и то, что они помогли мне, было на самом деле их первым незаконным действием. Они приютили меня только после того, как я убедил их в том, что являюсь революционером в своем собственном сообществе и то, что меня объявили мерсейским агентом, — сущая клевета, которую имперцы собираются использовать и против них самих. Они легко мне поверили. Я не рекомендовал бы их для службы в разведке. Я получил от них одежду, принадлежности для маскировки, приспособления, пригодные для того, чтобы вести наблюдения, и отправился собирать нужные данные. У них существует зачаточная организация. Благодаря ей посредством телефонного звонка мой квартирохозяин узнал, что к Капитолию движется большая делегация змаев. Вспомнив рассказы донны Вимезал о ее прошлом и надеясь, что вы с ней не сгинули совсем, я подумал, что вы можете быть здесь. Обнаружить подтверждение этого вывода было… большим удовольствием, сэр.

Флэндри пожевал губу.

— Кто были те имперцы, которые приходили арестовать тебя? Не деннициане?

— Нет, сэр, не деннициане. Здесь сомнений быть не может. — Чайвз говорил приглушенным голосом. Его тонкие зеленые пальцы стянули капюшон вокруг лица.

— Ты ходил невозбранно несколько дней, а потом в один миг… — Флэндри резко оборвал фразу. Они были у цели.

Войдя в Старый Город, процессия прошла между двумя зданиями со множеством балконов и вышла на вершину Королевского Холма. Впереди открылась площадь Конституции, широкая, мощенная плитами, украшенная скамейками, клумбами и деревьями — и пустая, пустая. Посреди площади бил большой фонтан, облицованный гранитом, с застывшей в бронзе схваткой Томана Обилича и Владимира. Шума воды не было слышно из-за ветра. С западного края дома стояли довольно редко, открывая вид поверх крыш на озеро Стоян, сверкающее металлическим блеском у горизонта. Прямо напротив был Капитолий — с многоколонным портиком и золоченым куполом, на вершине которого сияла серебряная звезда. Двумя километрами дальше почти отвесно вздымалась скала, увенчанная зубчатыми стенами и стягами Замка.

Флэндри моргнул. Он выделил среди зданий большой отель, офисы, кафе, фешенебельные магазины — старые, но величественные, из потемневшего от непогоды камня. Сколько же таких площадей Конституции он повидал? Но эта была пуста, над ней свистел холодный ветер. Шесть полицейских стояли на лестнице Капитолия, еще шесть стояли по сторонам. Их накидки хлопали на ветру, оружие блестело, когда на него падал солнечный луч, и снова становилось тусклым. В небе кружил аэрокар. Больше никого видно не было. Однако наверняка на них смотрели исподтишка — домовладельцы, смотрители, может, и полицейские, — которых было немного, потому что всюду в городе было неспокойно, а здесь ничего особенного не ожидалось. А кто еще? Флэндри словно бы шел сквозь лабиринт миражей. Не было ничего реального и надежного, кроме рукояти бластера под рукой и непокорного медного локона Козары.

Козара ничего подобного не ощущала. Когда они ступили на площадь, Флэндри услышал ее шепот: «Сюда мы идем, о мой отважный возлюбленный. О нас будут петь тысячелетие спустя».

Он выбросил все сомнения из головы и приготовился к бою.

Но столкновения не произошло. Несмотря на то что ему говорили во время подготовки этого шествия, он так или иначе ждал чего-то такого же, как бывает при вторжении толпы на заседание парламента известных ему человеческих планет — запреты, сопротивление, затем беспорядки или уступка одной из сторон. Если официальные инстанции давали разрешение на шествие, чтобы предотвратить беспорядки, то это делалось довольно неохотно, после долгой торговли, и куда бы ни были допущены демонстранты, там была охрана, державшая их под неусыпным наблюдением.

Однако на Деннице существовала почти легальная и узаконенная исправка. Через встреченного ими по пути офицера Ивод объяснил намерения своего отряда. Эта новость быстро дошла до Верховного Судьи. Четыре сотни змаев не явились бы в Зоркаград от имени всей Обалы просто так, по незначительному поводу. По требованию Кирведина большинство членов третьей палаты Скупщины поддержало их требования. Так что их встретили без оружия, если не считать того, которое было у охранников на входе, и змаи прошли в здание, не разоружаясь.

Вверх по лестницам — мимо бронированных дверей — через гулкий вестибюль — в центральный зал, где собирались сессии парламента — Флэндри огляделся по сторонам, ища угрожавшие его женщине опасности и укрытие для нее.

Зал был овальной формы. В дальнем конце на возвышении стояли трибуна господаря, длинный стол и несколько кресел, которые были заняты. Справа и слева тянулись ряды кресел парламентариев. Дневной свет блестел на мраморном полу. На золоченых стенных панелях были изображены святые и герои Денницы. Законодатели сидели каждый в своей группе: лорды — в разноцветных одеяниях, представители палаты общин — в туниках и брюках или мантиях, змаи — в одежде из кожи с металлическими украшениями. Войдя, Флэндри ощутил витавший в зале запах страха и ярости.

Знамена отсалютовали старику в черном, который сидел позади трибуны. Рыбаки медленно продвигались вперед под немигающим взором невидимых телесканеров. Посреди зала иханы остановились. Сердце Флэндри замерло.

— Здраво, — приветствовал их Верховный Судья и вежливо повторил на эрио: — Хидреф.

Его рука погладила белую бороду.

— Мы… разрешили вам прийти… ради сохранения единства. Насколько я понимаю, ваша делегация желает сказать нечто относительно нынешнего кризиса — что иначе могло бы остаться неуслышанным. В свою очередь вы поймете, почему мы должны ограничить ваше время пятнадцатью минутами.

Ивод поклонился, раскрыв ладони и изогнув хвост. Выпрямившись, он заговорил раскатистым басом:

— Мы благодарим собрание. Мне понадобится куда меньше времени, но я полагаю, что после этого вы захотите узнать больше.

Взгляд Флэндри не отрывался от Кирведина. Как ни странно, но единственный денницианин здесь, которому он может доверять, по происхождению мерсеец.

— Достойные господа и весь мир! — говорил Ивод. — В последнее время вы услышали множество новостей: что император хочет сокрушить нас, что из-за его безумия или ради плана выбросить нас вон нам угрожает новая война, что его агенты правдами и неправдами обвинили племянницу господаря Козару Вимезал в измене и — абсолютно несправедливо — продали ее в рабство, что они арестовали господаря по тому же обвинению, что им пришлось уничтожить все поместье его зятя, воеводы Дубиной Долины, чтобы затоптать малейшую искру духа свободы, что единственный выбор, который стоит перед нами, — уничтожение или революция. Это вы все слышали. А я говорю, что все это до последнего слова ложь!

Он подал сигнал. С четкостью, которой люди добиваются долгими тренировками, змаи разомкнули ряды.

— И вот, чтобы разоблачить ложь, перед вами Козара Вимезал, дочь сестры Бодина Миятовича, нашего господаря!

Она взбежала на возвышение и заняла место на трибуне. С людских скамей донесся слитный стон, как будто в зал ворвался ветер. Со стороны змаев раздался гул, подобный гулу прибоя.

— Что, что такое? — Голос Верховного Судьи дрожал. Никто его не услышал.

Козара вскинула голову, и ее голос отразился от свода:

— Слушай меня, народ! Я не восстала из мертвых, но вернулась из ада и свидетельствую. И дьяволы — не терране, а мерсейцы и их агенты. Мой спаситель не денницианин, а терранин. Те, кто кричит: «Независимость!», и есть предатели, но не Империи, а Денницы. Их единственное желание — чтобы люди перегрызли друг другу глотки, а потом пришел ройдхун и закопал наши косточки. Выслушайте мой рассказ и судите сами.

Флэндри направился к ней, следом двинулся Чайвз. Даже Ника Самофракийская не являла собой гордости более высокой и более беззащитной, чем Козара. Они заняли позицию за ее спиной, обратившись к внешней двери. Ее голос победно звенел:

— …Я избежала позора, предуготованного мне, благодаря милости Господней и порядочности человека, которого вы видите перед собой — Доминика Флэндри, капитана на службе его величества. Позвольте мне рассказать все с самого начала. Дозволяете ли вы мне это, достойные?

— Да!

В ответ загремели выстрелы. Раздались крики. Засверкали молнии бластеров.

Флэндри схватился за оружие. Скупщина превратилась в вопящую свалку. В дверь ворвалось примерно полсотни человек. Одетые по-деннициански, они все выглядели совершенными чужаками. Все были вооружены.

— Козара, ложись! — крикнул Флэндри. В голове билась мысль: Да, у врага был отряд быстрого реагирования, спрятанный в здании возле площади, и кто-то в этом зале воспользовался миникомом, чтобы вызвать его. Революционный Комитет — они схватят ее и объявят самозванкой…

Они с Чайвзом были на возвышении. Козара не упала на пол, под прикрытие трибуны. Она опустилась за ней на одно колено, с оружием в руках, готовая стрелять. Нападающие рассыпались по залу. Двое бросились в обход растерявшихся, сбившихся в кучу рыбаков.

Их бластеры выстрелили по возвышению. Деревянная трибуна вспыхнула, охваченная пламенем. Козара выронила пистолет и упала.

Чайвз метнулся зигзагом. Молния чиркнула в каком-то сантиметре от него. Он не обратил на это внимания — он выбирал цель. Голова одного из убийц взорвалась огненным шаром. Второй рухнул, хватаясь за обрубок ноги. Чайвз был уже рядом со следующим — его он зацепил хвостом за шею и дернул, ухватив за локти, и, используя его в качестве щита, открыл огонь.

— Послушайте! — крикнул он сквозь шум Иводу. — Вы, ребята, тоже могли бы поучаствовать, знаете ли.

Местоблюститель взревел. Его праща зажужжала. Ихан рядом с ним метнул гарпун в живот врага. И, не обращая внимания на стрельбу, четыре сотни моряков ринулись в бой.

Флэндри опустился на одно колено рядом с Козарой. От груди до талии протянулась кровавая рана. Он приподнял девушку. Она искала его руками и взглядом.

— Доминик, любимый… — едва различимо прошептала она. — Я хочу…

И умолкла.

Он подумал о реанимации, поддерживающем жизнь оборудовании, клонировании… Нет. Нет, он не сумеет доставить ее в госпиталь прежде, чем изменения в мозгу станут необратимыми. Никак не сможет.

Он опустил ее.

Я не хочу пока думать об этом. Нет времени. Лучше я приму участие в бою. Иханы не понимают, что нам нужны пленные.

Стемнело рано. Над озером гасли последние отблески заката. Темно-синий сумрак укрывал землю. Над головой мерцали звезды, и, глядя через окно своего кабинета на Замок, Флэндри видел городские огни, слившиеся в паутину вдоль улиц, и отдельные светящиеся окна домов. В стены бился ветер.

Наконец получив возможность отдохнуть, он оторвался от клавиатуры и экрана, чувствуя, как его кресло подстраивается под контуры его тела. Несмотря на лекарства, которые заглушали горе, стимулировали обмен веществ и удерживали в работоспособном состоянии, усталость навалилась тяжким грузом. Он приглушил флюоролампы. На кончике сигареты тлел огонек. Он не чувствовал вкуса дыма — может быть, из-за темноты, а может — потому, что язык и нёбо были обожжены.

«Ну что ж, — механически отметил он, — главное сделано». Он только что говорил напрямую с адмиралом да Костой. Терранский командир, кажется, был вполне убежден в лояльности правительства провинции, главой которого практически во всем всю вторую половину дня был Флэндри. Завтра они обсудят освобождение господаря. И, насколько он мог оценить, народ Денницы осознал, что его предали. Они, разумеется, хотели получить полный отчет, подтвержденный свидетелями. Они не то чтобы стали энтузистами-имперцами, но опасность революции и последующей гражданской войны, кажется, миновала.

Так, может, завтра я смогу отказаться от лекарств, смогу осознать потерю и горевать о ней. Нынче вечером знание о том, что Козары больше нет, доходило до него лишь как ветер, как несмолкающее завывание за окном. Она избавилась от страха и горечи прошлого, ее защитила поспешность, необходимость действовать, юность и надежда, его присутствие рядом с ней. А я… что ж, я переживу. Она хотела бы этого.

Скрипнула дверь. Что за черт? Его одиночество среди электронных привидений охраняли часовые. Кто бы ни прошел через них, это должен быть кто-то властный и настойчивый. Флэндри включил освещение и зажмурил глаза от яркого света.

Некто стройный, зеленокожий, в белом килте вошел, неся поднос с чайником, чашкой и полной тарелкой.

— Ваш обед, сэр, — объявил Чайвз.

— Я не голоден, — ответил за него кто-то механический. — Я не просил…

— Нет, сэр. Я взял на себя такую смелость. — Чайвз поставил поднос на стол. — Позвольте напомнить вам, что вы должны быть в форме.

Ради ее планеты.

— Очень хорошо, Чайвз. — Флэндри взялся за суп и черный хлеб. Шалмуанин невозмутимо ждал.

— Это в самом деле помогло, — согласился Флэндри. — Знаешь, дай-ка мне снотворное.

— Вы… не может быть, чтобы вы захотели этого из-за пустяков, сэр.

— Что? — Флэндри уставился на него. Чайвз потерял самообладание. Он опустил голову, уронил хвост и сжимал и разжимал кулаки.

— Давай, — сказал Флэндри. — Что ты со мной нянчишься? Говори.

— Относительно тех служащих, которых вы велели задержать горожанам…

— Да. Я приказал их задержать, хорошо с ними обращаться, установить личности. Что там с ними?

— Я обнаружил, что среди них есть человек, которого я узнал, скрываясь в Зоркаграде после побега несколько дней назад. Говоря откровенно, сэр, это лишь подтвердило мои подозрения. Обвинение в мой адрес должно было исходить от кого-то, кто опознал ваш корабль в порту и имел доступ к данным обо мне. Это должно было навести его на размышления и заставить рекомендовать акцию в отношении воеводы Вимезала.

— Ну?

— Сэр, нет необходимости говорить о том, что я никого не обвиняю. Вина может лежать и на ком-то другом.

Несмотря на вызванную лекарствами бесчувственность, Флэндри замер.

— Кто?

Он редко видел лицо Чайвза столь искаженным.

— Лейтенант-коммандер Доминик Хэзелтайн, сэр. Ваш сын.

Глава 18

Двое милиционеров доставили пленника в офис.

— Можете идти, — сказал им Флэндри.

Они замерли в неуверенности, переводя глаза с Флэндри, тяжело привалившегося к раме окна, за которым была ночь, на сильного молодого человека, которого они привели.

— Идите, — повторил Флэндри. — Подождите снаружи вместе с моим слугой. Когда вы понадобитесь, я вызову вас по интеркому.

Они отдали честь и повиновались. Флэндри и Хэзелтайн рассматривали друг друга, пока не захлопнулась дверь за милиционерами. Старший видел повседневную имперскую униформу, прекрасно сидящую на стройном теле, и лицо, в котором половина черт была от Перси и на котором гордость боролась со страхом. Младший видел измученного человека в заляпанном комбинезоне.

— Ну что ж, — нарушил молчание Флэндри. Хэзелтайн протянул ему руку. Флэндри ее не заметил. — Садись. Хочешь выпить? — Он указал на стол, где стояли бутылка и стаканы. — Помнится, ты любишь скотч.

— Спасибо, отец, — тихо сказал Хэзелтайн, хотя, в отличие от собеседника, не имел нужды проглатывать застрявший в горле комок. Он улыбнулся и еще раз улыбнулся после того, как они оба сели со стаканами в руках. Подняв свой, он предложил тост: — За нас. Таких, как мы, чертовски мало, и все они мертвы.

Раньше они часто пили за это. На этот раз Флэндри не принял тоста. Хэзелтайн мгновение смотрел на него, сделал гримасу и отхлебнул глоток. Флэндри тоже выпил.

Хэзелтайн подался вперед. То, что он сказал, ошеломляло:

— Отец, ты же не веришь в эти выдумки насчет меня? Правда?

Флэндри достал свой портсигар.

— Я не знаю, чему еще верить. — Он открыл крышку. — Кто-то, кто знал Чайвза и «Хулиган», выдал его. Совпадает со временем твоего появления. — Он выбрал сигарету. — И, возвращаясь мысленно назад, я нахожу странным то совпадение, что ты привлек мое внимание к Козаре Вимезал именно тогда, когда она оказалась на Терре. Можно было биться об заклад, что я заберу ее на Диомеду, где с ней, как с нежелательным свидетелем, и со мной, как с нежелательным следователем, можно разделаться таким образом, который усилит кризис.

Флэндри поднес к сигарете зажигалку, закурил, пуская дым, потом вздохнул:

— Ты был слишком уж ретив. Ты должен был подождать несколько дней, чтобы она побыла в пользовании какое-то время и чтобы некоторые уважаемые деннициане узнали об этом.

— Я не… Нет, что ты такое говоришь? — вскричал Хэзелтайн.

Флэндри играл портсигаром.

— Таким образом, — продолжал он ровным голосом, — единственной весточкой, которую можно было послать, поскольку господарь не дурак и потребовал бы подтверждений… единственным известием было всего лишь то, что ее продали в рабство. Ладно, для провокации этого достаточно. Где ты был между отлетом с Терры и прибытием сюда? Может, ты докладывал лично Айхарайху?

Хэзелтайн со стуком опустил свой бокал на подлокотник кресла.

— Вранье! — закричал он. На лице у него проступили красные пятна. — Послушай, я же твой сын. Клянусь тебе…

— Не имеет значения. И не переводи добрую выпивку. Если бы я высадился на Деннице так, как собирался, цена этому скотчу была бы… Как они тебя завербовали? Я имею в виду — мерсейцы. Промывания мозгов быть не может. Я слишком хорошо знаю симптомы. Шантаж? Неправдоподобно. Ты умный парень и не позволил бы им подтолкнуть себя к совершению той первой ошибки — ты храбрый парень, смеющийся над угрозами. Но однажды, когда ты по обязанности вошел с ними в контакт…

Хэзелтайн прервал его:

— Я этого не делал! Как мне доказать, что я не делал этого, отец?

— Просто, — ответил Флэндри. — Ты, конечно, получил обычную иммунизацию от наркотиков. Но мы можем подвергнуть тебя гипнозондированию.

Хэзелтайн отпрянул назад. Его стакан покатился по полу.

— У имперского подразделения имеются аппаратура и специалисты, как тебе известно, — продолжал Флэндри. — Я обратился к ним, так что они могут заняться тобой завтра с утра. Все, что касается личных дел, останется в тайне.

Хэзелтайн поднял дрожащую руку:

— Ты не знаешь… я… мне сделали глубокое кодирование…

— Терране?

— Да, конечно, конечно же. Мне нельзя… нельзя сделать гипнозондирование, не уничтожив… не уничтожив разум.

Флэндри снова вздохнул:

— Тогда пойдем дальше. Мы не делаем глубокого кодирования своим агентам, которое не позволяет им делиться информацией со своими же людьми, за исключением тех, кто имеет отношение к некоторым суперсекретам. Ведь зондирование может выявить полезную информацию, забытую на сознательном уровне. Если ты честен, сын, не бойся. Самое легкое исследование оправдает тебя, а дальше медики не пойдут.

— Но… но…

Внезапно Хэзелтайн упал перед Флэндри на колени. Слова полились из него потоком:

— Ну да, да, я работал на Мерсейю. Не потому, что меня купили, нет, ничего подобного, я думал, что будущее за ними, должно принадлежать им, а не этому ходячему трупу Империи… Ангелы милосердные, да разве ты не видишь, что их путь — это надежда и для человечества тоже?..

Флэндри выпустил клуб дыма, чтобы перебить запах страха.

— Я буду, буду сотрудничать. Я ведь не злодей, отец. Да, у меня были приказы насчет тебя, но я ненавидел то, что делал, а Айхарайх сомневался в том, что тебя на самом деле убьют, и я знал, что предполагалось — эту девушку купит кто-то другой, а потом я скажу тебе о ней, но, когда мы прибыли вовремя, я не мог заставить себя подождать… — Он обнял колени Флэндри. — Отец, ради моей матери, оставь мне разум!

Флэндри высвободился из его хватки, встал, отошел на пару метров и ответил:

— Прости. Я не могу доверять тому, что ты не скрываешь нечто, что может привести к убийству или обращению в рабство еще многих молоденьких девушек. — Несколько секунд он смотрел на скорчившуюся на полу фигуру. — Я принял стимулятор и сильное успокоительное. Сейчас я машина. Я понятия не имею, как это отзовется потом, — сейчас это для меня абстракция. Тем не менее… у тебя есть время до утра, сын. Чего бы тебе хотелось, пока ждешь? Я сделаю все возможное.

Хэзелтайн поднялся на ноги.

— Ты хладнокровный дьявол, но сначала я убью тебя! А потом и себя!

Он ударил. Ярость, удваивавшая его силы, не была безумием — это был удар мастера каратэ, способного проломить грудную клетку и вырвать сердце.

Флэндри увернулся и сделал ответный выпад. Острая как бритва кромка портсигара прочертила на правой щеке молодого человека красную полосу. Хэзелтайн пошел в новую атаку. Флэндри отступил. Хэзелтайн оттеснил его в угол. И тут подействовал наркотик на лезвии. Юноша пошатнулся, взмахнул руками и осел на пол.

Флэндри отыскал свой интерком.

— Заберите арестованного, — сказал он.

Начинался безветренный холодный день. Солнце вставало в радужном кольце и играло в ледяных нагромождениях по берегам озера Стоян. Зоркаград был тих, как будто вымер. Время от времени над ним проносился раскат грома — это садились и взлетали космические корабли. Они вспыхивали в небе, как метеоры. Иногда слышался свист аэромобилей, громыхали бронемашины, грохотали сапоги по мостовой. Ближе к полудню один такой корабль доставил на родную планету Бодина Миятовича.

Он предпочел бы вернуться без объявления. Слишком много работы ждало его, чтобы отвлекаться на церемонии, — его и Доминика Флэндри. Но радио и телевидение уже разнесли новости, а это было все равно что объявить о Празднике Солнцестояния. Народ высыпал из домов, заполнил улицы, люди палили в воздух, танцевали, плакали, пели, обнимались с незнакомцами, и во всех церквах звонили в колокола.

С балкона Замка были видны зажженные в городе огни, костры на площадях, доносился гул и шум. Дыхание клубилось паром и оседало инеем на бороду господаря.

— Это не может продолжаться, — пробормотал он и вернулся в свой кабинет.

Когда за ним закрылась балконная дверь, наступила тишина, нарушаемая только приглушенными теперь звуками колокольного звона. В комнате было холодно. Поникший в кресле Флэндри, казалось, не замечал этого.

Миятович внимательно посмотрел на терранина.

— И вы тоже не можете так продолжать, — сказал он. — Если вы не прекратите травить себя лекарствами и позволите вашим нервам и железам функционировать нормально, они заставят вас остановиться.

Флэндри кивнул:

— Скоро прекращу. — Его глубоко запавшие глаза смотрели на экран связи.

Рослый человек с седеющими светлыми волосами повесил свой плащ.

— Признаюсь, я не смог бы сделать то, что было сделано сегодня, и за неделю, а может, не управился бы никогда, если бы не вы, — сказал он. — Вы знаете верные слова и нужные каналы, у вас есть идеи. Но теперь мы в основном закончили. С остальным я могу управиться.

Он встал за спиной Флэндри и положил руки ему на плечи:

— Я сам предпочел бы спрятаться от факта ее смерти. Впрочем, мне легче. Я думал, что утратил ее в бесчестье и страхе, а узнал, что она ушла с честью. И если вы с ней… послушайте, Доминик. Я улучил минуту позвонить жене. Она сейчас в нашем доме, — не в городском, а в сельском, там тишина, леса и исцеление. Мы приглашаем вас туда. — Он помолчал. — Вы очень сдержанный человек, не так ли? Ну так никто не помешает там вашему горю.

— Я не прячусь, — ровно ответил Флэндри. — Я жду. В скором времени я должен получить послание. После этого я последую вашему совету.

— Какое послание?

— Результаты допроса одного агента Мер… Ройдхуната, которого мы взяли в плен. У меня есть причины полагать, что он владеет некоей очень важной информацией.

— Да? — Миятович оживился. Он опустился в кресло напротив Флэндри. Под его весом оно скрипнуло.

— Я смогу оценить ее лучше, чем кто-либо другой, — продолжал терранин. — Сколько еще да Коста намерен держать свой корабль здесь «на случай, если нам понадобится его помощь»?.. О, пять стандартных дней, я вспомнил. Отлично, столько мне и будет нужно оставаться в вашем доме. Сейчас я ничего не чувствую, а потом… Возьму с собой распечатку, чтобы заняться ею, когда смогу. Ваша работа, однако, должна заключаться в том, чтобы не дать спустить дело на тормозах. Да это, наверное, и невозможно. Кроме того, Империи нужна каждая кроха информации, которую мы можем добыть от вражеских агентов, которых захватили. С другой стороны, не давайте команде да Косты пронюхать об особом значении результатов именно этого зондирования.

Господарь полез за трубкой и кисетом.

— Почему?

— Я не могу сказать точно, что мы узнаем, но у меня есть логически обоснованные подозрения… Вы уверены, что сможете держать денницианский флот в бездействии еще пару недель?

— Да. — Миятович был терпелив. — Возможно, вы не вполне учитываете психологию, Доминик. Да Коста хочет удостовериться в том, что мы не восстанем. Тот факт, что мы не разошлись по домам немедленно, заставляет его коситься в нашу сторону. У него нет сил, чтобы помешать нам поступить так, как нам заблагорассудится. Но он думает, что его присутствие удержит нас от восстания. Ну да ладно, через пять терранских дней его разведслужба выяснит, что гоняется за призраком; тогда он примет мои объяснения насчет того, что флот находится в готовности на случай нападения Мерсейи. Он сочтет нас параноиками, но вернется на базу с чистой совестью.

— Своим людям вы должны привести те же резоны, не так ли?

— Верно. Они их поймут. На самом деле они воспротивились бы, если бы я не отдал такого приказа. Денница прожила на краю бездны слишком много столетий, и сейчас мы в нее чуть не свалились.

Миятович чересчур резко выколотил свою трубку.

— Я успел достаточно хорошо узнать вас, как мне кажется, за это короткое время, чтобы рассказать вам всю правду. Вы думали, что помогаете мне уладить все с Империей. Да, да, так и было. Но главная причина быстрого примирения… выдворить имперцев из системы Зори, пока все наши силы находятся в готовности.

— И вы нанесете ответный удар Мерсейе, — сказал Флэндри.

Господарь удивился:

— Как вы догадались?

— Я не догадывался. Я знал — от Козары. Она мне много рассказала.

Миятович собрался с духом.

— Только не думайте, что я сошел с ума, — предупредил он. — Скорее мне приходится вертеться, чтобы удержать народ и Скупщину от слишком громогласных призывов к действию до отлета терран. Но когда терране улетят… — Он прищурился. — Мы хотим не просто мести. На деле только немногие из нас, как я, испытали то, что в прежние времена послужило бы основанием для кровной мести. Но я говорил вам, что мы живем на краю пропасти. Мы должны показать недругам, что трогать нас небезопасно. Иначе что может последовать?

— Nemo те impune lacessit[138], — пробормотал Флэндри.

— М-м?

— Нет, ничего. Древнее высказывание. Слишком древнее — неужели ничего не меняется? — Флэндри покачал головой. Химические барьеры становились тоньше. — Итак, в отсутствие да Косты или другого имперского чиновника — который уверен, что такой атавизм, как ответ на агрессию, противоречит имперской политике и должен быть сначала представлен на рассмотрение властей, в письменном виде и в трех экземплярах, — в отсутствие такового вы, как губернатор сектора, прикажете флоту Денницы нанести ответный удар.

Миятович кивнул:

— Да.

— Вы обдумали последствия?

— У меня будет время обдумать их дополнительно, прежде чем мы начнем атаку. Но… если мы правильно выберем цель, я не думаю, что Мерсейя отважится на что-то большее, чем протест. Кажется, сейчас они не готовы к войне с Террой. Они рассчитывают на гражданскую войну внутри Империи. Если вместо этого они получат удар, потрясение должно сделать их более осторожными по отношению к Империи в целом.

— И какую цель вы имеете в виду?

Миятович нахмурился и стал раскуривать трубку. Наконец он сказал:

— Я еще не знаю. Наша цель — не вызвать войну, а наказать за то, что они чуть не спровоцировали ее. Ройдхунат не может оставить без последствий уничтожение густонаселенной планеты. Тем более я не желаю заниматься геноцидом. Но нечто ценное, может быть, промышленный центр на пустынном, богатом металлами шарике… Я прикажу Военной Коллегии подобрать подходящий объект.

— Если вы преуспеете, — предостерег Флэндри, — вам скажут, что вы превысили полномочия.

— Об этом еще можно поспорить. Эти полномочия не слишком хорошо определены, верно? Хотелось бы думать, что Ханс Молитор отнесется к ситуации с пониманием. А если нет, то мне безразлично, что будет со мной. Я ведь думаю о внуках и правнуках.

— Угу. Итак, вы подтверждаете, что… Подождите.

Зазвонил телефон. Флэндри потянулся к клавише приема. Ему пришлось дважды повторить попытку.

На экране появилось почти такое же застывшее лицо, как и его собственное.

— Докладывает лейтенант Митчелл, сэр. Гипнозондирование пленного Доминика Хэзелтайна закончено.

— Результаты?

— Как вы и предвидели, сэр. У него было глубокое кодирование. — Митчелл поморщился при неприятных воспоминаниях. — Я никогда не видел и не слышал о таком полном и жестоком блоке. Он почти сразу же впал в шоковое состояние. На последующих стадиях стимулирование неизбежно привело… ну, можно сказать, что от переднего мозга ничего не осталось.

— Я хочу получить полную запись, — сказал Флэндри. — Кроме того, запечатайте запись, поставьте гриф «совершенно секретно», и чтобы вся ваша команда молчала. Я дам вам соответствующий письменный приказ, подкрепленный подписью губернатора Миятовича.

— Есть, сэр. — Митчелл выглядел озадаченным. Он не мог понять, к чему все это. Разведка не имела обыкновения разбалтывать то, что узнала. Разве что… — Сэр, вы понимаете, что это все сырой материал? Более несвязный, чем обычно, из-за повреждений мозга. Мы отсортировали его основную биографию, подробности его наиболее значительных заданий и все такое. Остальное — это то, что показалось нам многообещающим. Но чтобы восстановить разорванные и перепутанные ассоциативные цепочки, истолковать символы и найти их значение…

— Об этом я позабочусь. Ваша роль выполнена.

— Да, сэр, — потупился Митчелл. — Я… прошу прощения… насчет личных отношений. Он на самом деле обожал вас. Что нам с ним теперь делать?

Флэндри молчал. Миятович испускал облака табачного дыма. Из-за стен доносился колокольный звон.

— Сэр?

— Позвольте мне увидеть его, — сказал Флэндри.

Экран моргнул. На экране возникло изображение молодого человека — раздетого, на койке, руки распростерты в стороны, к венам подсоединены какие-то трубки, грудь и живот вскрыты, чтобы можно было подключить приборы, поддерживающие жизнь. Его немигающий неподвижный взгляд был устремлен в потолок, изо рта текла струйка слюны. И что-то там тикало — клик-клак, клик-клак.

У Флэндри вырвался невнятный возглас. Миятович сжал его руку.

— Спасибо, — сказал Флэндри немного погодя. — Выключите это.

Тело Козары Вимезал лежало в холодильнике до отлета имперцев — по приказу господаря, и народ одобрял это, считая, что Козара принадлежит исключительно Деннице и никому больше. На ее похороны намеревались прийти все, кто только сможет.

Накануне ее перенесли в собор святого Клемента, хотя быть рядом с ней не позволили никому, кроме родственников. Когда в собор пришел Доминик Флэндри, там было только четыре человека — почетный караул.

Солдаты в форме Народного Войска, опустив головы, держа оружие прикладом вверх, стояли рядом с катафалком. Флэндри обращал на них внимания не больше, чем на горящие в высоких подсвечниках свечи, на лилии, розы и вьенцы, на их аромат или на приглушенное бормотание священника за иконостасом. Он шел к ней в одиночестве. Вечерний свет лился через окна, освещал купол, выхватывая из сумерек смутные золотые и синие тона изображений двенадцати апостолов и Господа нашего Иисуса Христа.

Сначала он боялся посмотреть, страшась увидеть не столько отвратительное зрелище, как в прошлый раз — естественное следствие насильственной смерти, — сколько раскрашенную куклу, во что было принято превращать тела умерших на Терре. Пересилив себя, он взглянул и обнаружил, что ее всего лишь обмыли, закрыли глаза, подвязали подбородок, обрядили и украсили венком. Двойная крышка гроба позволяла видеть тело до груди. Лицо, которое Флэндри видел, было ее лицом, ее собственным, хотя краски жизни сошли с него и оно сделалось нечеловечески умиротворенным.

«Это делает меня чуть-чуть счастливей, дорогая моя, — подумал он. — Мне не кажется, что тебе подобает насыпать курган на Холме Основателей, как они собираются. Я хотел бы, чтобы твой пепел развеяли над землей и морем, отдали солнцу и ветру. И тогда, если я вернусь еще сюда, я мог бы представлять себе, что любой проблеск света — это ты. Но они знают, что делают, они — твой народ. Это я — сентиментальный старый дурак. Если бы ты могла знать, ты бы посмеялась?»

Он подошел поближе.

Ты верила, что будешь знать, Козара. И если так, то разве не поможешь ты мне тоже поверить — поверить в то, что ты по-прежнему есть?

Единственным ответом ему был голос священника, произносивший древние слова. Флэндри кивнул. Большего он и не ожидал. Он не мог удержаться и не сказать ей: Прости меня, милая.

Я не могу целовать то, что осталось — я ведь целовал тебя. Он пытался отыскать самые лучшие слова для прощания на всех языках, которые знал. Сайонара. Потому что так и должно быть. Отступив на шаг, он трижды низко поклонился, повернулся и вышел.

Бодин Миятович с женой ждали его снаружи. Погода улучшилась, как будто в преддверии зимы их посетил призрак весны. Прохожие оглядывались на трех человек, стоявших на лестнице, говорили что-то спутникам, но не останавливались — на Деннице учили хорошим манерам.

Драга Миятович взяла Флэндри под руку.

— Что с вами, Доминик? — встревоженно спросила она. — Вы так побледнели.

— Нет, ничего. Я быстро поправляюсь — благодаря вашей доброте.

— Вам нужно отдохнуть. Я заметила, что вы час за часом проводите над тем отчетом… — Выражение его лица заставило ее умолкнуть.

Чуть погодя он вздохнул, разжал кулаки и заставил мысли о том, что предстоит сделать, вытеснить то, другое воспоминание.

— У меня не было выбора, — сказал он. И повернулся к ее мужу: — Бодин, я готов к работе. С вами. Видите ли, я нашел вам цель.

Господарь огляделся по сторонам.

— Что? Подождите с этим, — предостерег он.

— Верно, мы не можем обсуждать это прямо здесь, — согласился Флэндри. — Тем более на святой земле… хотя она и не возражала бы.

Она никогда не была злопамятна. Но она понимала, как это важно для ее мира, чтобы в бессвязном бормотании моего сына я нашел то, что, как я надеялся, можно было там найти — координаты Херейона, родной планеты Айхарайха.

Глава 19

Рейдеры деннициан встретили стражей красного солнца, и засверкали молнии.

В командной рубке «Ватре Звезды» Бодин Миятович не отрывался от дисплея. Цветные мотыльки вокруг звезды показывали, где находится каждый из кораблей его флота, и отображали всю информацию, которую могли добыть разведчики и приборы. Но их огненный танец, много говорящий взгляду профессионала, смущал непривычных к нему — это была всего лишь картинка, созданная компьютером. Миятович выругался и огляделся в поисках более вещественных данных.

Его окружал металл, приборы, сложные инструменты управления, вспышки сигнальных ламп, одетые в темную форму люди, исполнявшие свои обязанности. Внизу были двигатели, вентиляторы, тысячи систем корабля. Люди обменивались короткими репликами. Чтобы помочь им побороть усталость, температура воздуха, пахнущего озоном, поддерживалась невысокой.

Взгляд господаря скользнул дальше — по экранам, потолку, палубе — приборы всего лишь заменяли людям органы чувств, которыми, в отличие от корабля, они не обладали, — чтобы не дать им почувствовать себя в ловушке. Тьму наполняло сияние звездных скоплений и Млечного Пути, волшебное сверкание туманностей и нескольких ближних галактик. Здесь, у внешних границ системы, солнце, бывшее целью похода, светило не особенно ярко, уступая сиянию Воина. Иногда вспыхивали и гасли искры ядерных взрывов, достаточно близких, чтобы их можно было увидеть. Но большинство их происходило в отдалении, и ни разу не показался другой корабль, свой или вражеский. Таков был масштаб битвы.

И все же она была незначительной по космическим меркам. Выйдя из гиперпространства, денницианский флот — достаточно сильный, но все же не армия вторжения — повстречался с мерсейскими кораблями, которые преградили ему путь в глубь системы. Они попытались уравнять скорости и лечь на тот же курс, что и нападающие, и сражение растянулось на миллионы километров. Прошли часы, прежде чем два или три корабля сблизились настолько и так уменьшили скорости относительно друг друга, что могли надеяться поразить противника. И зачастую их встреча была очень краткой, а после нее опять тянулись часы маневров. Это давало время на ремонт, заботу о раненых, молитвы за погибших.

— Они основательно защищены, — прорычал Миятович. — Кто же ждал, что их будет так много?

Разведчики не сумели его предупредить. Успех атаки зависел исключительно от быстроты. Мерсейские наблюдатели по соседству с Зорей наверняка засекли отлет флота. Одни должны были доложить своим хозяевам, другие — пересчитать корабли и попытаться выяснить их цель. (Некоторые из них были изобличены и уничтожены, но не похоже, что все.) Как ни тщательно прокладывался курс, как ни пустынна была та часть космоса, куда направлялись корабли деннициан, за три недели полета след, оставленный их двигателями в гиперпространстве, был обнаружен кораблями, оказавшимися в пределах досягаемости. Такое количество чужих кораблей, прорывающихся через владения Мерсейи, не могло не вызвать появления флота.

Если Миятович хотел что-то сделать с Херейоном, он должен был добраться туда, завершить свою работу и удрать прежде, чем сможет прибыть подкрепление. Если бы его разведчики подобрались слишком близко к солнцу, местонахождение которого было, кажется, самым большим секретом Ройдхуната, они могли бы раскрыть его намерения. Он должен был попросту обрушиться во всеоружии и надеяться на лучшее.

— Мы можем их одолеть, не так ли? — спросил он.

— О да. Мы превосходим их численностью и огневой мощью. Удивительно, что они еще не отступают.

— Мерсейцы не трусы, — заметил капитан Йулинац, штурман дредноута. — Разве вы на их месте не выполнили бы приказ?

— Если бы полученные мной инструкции включали в себя разумную оговорку, что не следует сражаться в заведомо проигрышной ситуации, — да, не выполнил, — сказал Райх. — Мерсейцы ведь тоже не идиоты.

— Может, они ждут подкреплений? — предположил Миятович. Он покусывал ус и хмурился.

— Сомневаюсь, — ответил Райх. — Мы знаем, что никакие значительные силы не могут добраться до нас в ближайшее время. — Он разослал разведчиков достаточно далеко от этой звездной системы, а ведь их собственные силы уже прибыли на место. — У них должна быть та же самая информация, на основе которой они придут к такому же выводу.

Флэндри, стоявший рядом, выделяясь на их фоне своей терранской формой — бело-сине-красное рядом с индиго и серым, — откашлялся.

— Ну что же, — сказал он. — Ответ ясен. У них приказ стоять насмерть. Они ни при каких обстоятельствах не могут отступить от Херейона. В крайнем случае они должны попытаться свести к минимуму наши возможности нанести ущерб планете.

— Тупоголовая доктрина — проворчал Райх.

— Вовсе нет — если они охраняют нечто жизненно важное, — сказал Миятович. — Что бы это могло быть?

— Мы можем попытаться взять пленных, — предложил Йулинац. Это было сказано без энтузиазма, поскольку увеличивало степень риска для его людей.

Флэндри покачал головой:

— Бесполезно. Вы разве не слышали, что я сообщил вам по дороге сюда? Никто не садился на Херейоне, кроме как по специальному разрешению, которое чертовски тяжело получить — необходимо разрешение как регионального трибуна, так и властей планеты, и перемещения строго ограничены. Я не думаю, что хотя бы один из тех, с кем мы сейчас сражаемся, приближался к планете ближе чем на расстояние астрономической единицы.

— Да, да, я слышал об этом, — сказал Йулинац. — Какое же влияние должны иметь эти существа!

— Вот почему мы напали на них, — проворчал себе в бороду господарь.

Йулинац стал смотреть на обзорный экран. Зеленая точка мигнула — крейсер еле держался против трех вражеских кораблей. Желтая точка угасла, за ней — еще одна: два корвета потеряны.

— Стоит ли это все наших потерь? — резко спросил он.

— Пока мы не можем этого сказать. — Миятович пожал плечами. — Мы можем отступить и направиться домой, зная, что нанесли урон врагу. Но тогда мы никогда не узнаем, что за возможность у нас была и чего мы навеки лишились. Мы будем продолжать.

В конце концов, главная обязанность вождя — сказать: «Да падет это на мою голову».

— Джентльмены!

Все взгляды обратились к Флэндри.

— Я предвидел подобные затруднения. Что нам нужно, так это быстрая разведка, чтобы выяснить, что же такое там, на Херейоне, и доложить. Тогда мы сможем решать.

Райх фыркнул:

— Нам нужно еще право накладывать вето на законы статистики.

— Если охрана на таком расстоянии настолько плотна, — добавил Йулинац, — каковы шансы у лучшего скоростного корабля любого военного флота подобраться поближе?

Миятович понимающе вздохнул.

— У нас есть мой корабль, — сказал Флэндри. — Он был построен не для военного флота.

— Нет, Доминик, — возразил Миятович.

— Да, Бодин, — отозвался Флэндри.

«Ватре Звезда» произвела залп. Поблизости не было ни одного врага. Никто не мог сравниться с кораблем класса «нова». Он был огромен, нес тяжелое вооружение, его двигатели были невообразимо мощными, как и его защитные поля, — корабль был предназначен скорее не для того, чтобы сражаться, а чтобы обеспечить безопасность скрытого в сердцевине корабля командного пункта. При сложившихся обстоятельствах то, что корабль дал залп с расстояния более миллиона километров, было необъяснимо. У врагов было время проследить эти ракеты и уклониться или расстрелять их на подходе.

А объяснение было таково: залп прикрывал старт «Хулигана».

Кораблик выскользнул из дока, проскочил в открывшуюся на мгновение в защитных полях дыру, похожий на посторонний взгляд на большую торпеду. На его обзорных экранах промелькнул дредноут, огромная туша с орудиями, дюзами, прожекторами, сенсорами, генераторами, люками, смотровыми куполами на фоне звезд. Ускорение заставило дредноут так быстро уменьшиться в размерах, что Йован Вимезал задохнулся, словно в рубке не было постоянной денницианской гравитации и на него навалилась перегрузка.

Флэндри, сидевший в пилотском кресле, посмотрел на показания приборов, проделал какие-то вычисления, кивнул и откинулся назад.

— Мы не приблизимся к ней раньше, чем через три четверти часа, — сказал он. — А между нами и целью ничего нет. Отдыхай пока.

Вимезал — молодой кадровый военный, лейтенант морской пехоты, двоюродный брат Козары, невыносимо похожий на нее — отстегнул ремни безопасности. Он был приглашен в рубку из вежливости. Вообще-то сейчас, при прохождении рядом с тем вражеским кораблем, по которому был выпущен залп, он должен был быть внизу со своими людьми, ободряя их, насколько это возможно в ситуации полной беспомощности, а здесь в качестве второго пилота должен находиться Чайвз.

Он спросил без боязни, скорее смущенно:

— Сэр, вы в самом деле думаете, что мы сможем пройти мимо? Они очень скоро поймут, что это не торпеда, а управляемый корабль. Я не думаю, что они ограничатся предупреждением, они попытаются уничтожить нас.

— Ты вызвался добровольно, не так ли? После предупреждения о том, что это опасная миссия.

Вимезал вспыхнул:

— Да, сэр. Я не иду на попятный. Я просто удивляюсь. Вы ведь говорили, что наша затея не обязательно самоубийственна.

Шансы у нас есть, мой мальчик.

— Вы сказали, — лейтенант запнулся, — что ваши осцилляторы так хорошо настроены, что вы можете войти на гипердвигателе глубоко в гравитационное поле и подойти достаточно близко к солнцу. Вы так и планировали наш полет. Но почему не сразу? Зачем сначала идти прямиком на вражеские орудия? Я просто интересуюсь, сэр.

Флэндри улыбнулся:

— Я так и понял. Извини, если заставил тебя подумать, будто я предположил совсем другое. Причина проста. У нас сейчас большая кинетическая скорость относительно Херейона. Не нужно тратить энергию на релятивистское движение на околосветовых скоростях. Где-то впереди мы должны уравнять наш вектор движения с планетным. Это лучше сделать здесь, где у нас есть пространство для маневра, чем вблизи от планеты, где должно быть полно защитных приспособлений. Мы выигрываем время — чтобы в конце концов преподнести сюрприз, выпустив ракету, пока мы уравниваем скорости. Но ракета должна иметь цель. Этот корабль подходит как нельзя лучше.

Вимезал с облегчением вздохнул:

— Спасибо, сэр. Я играю в кости и знаю, когда нужно сдаться.

— Я предпочитаю покер. — Флэндри предложил ему сигарету, которую тот взял, и закурил сам. Это навело его на мысль о другом. Как странно, что он будет продолжать пользоваться портсигаром — вещью, которой он ударил собственного сына, — и не испытывать при этом никаких чувств.

А зачем выбрасывать вещь, которая мне снова понадобится? Я научился отказываться от романтических жестов, исключая случаи, когда они служат целям практической демагогии.

Вимезал смотрел вперед, на рубиновое солнце. Да, его профиль на фоне звездных облаков Стрельца так же напоминал Козару, как Доминик-младший — Перси.

Что я смогу написать Перси? Да и смогу ли?

Может быть, ответ в данном случае — носить этот портсигар в кармане всю оставшуюся жизнь.

— Какая информация у нас есть? — спросил лейтенант почти шепотом.

— Очень мало, и большую часть ее мы собрали по ходу дела, — ответил Флэндри. — Звезда — красный карлик, на миллиарды лет старше Сола или Зори, но переживет их. Планета бедна металлами, — как Диомеда, куда я затащил ее ради этой проклятой Империи, — Система вполне обычная для этого типа, что бы это ни означало; семь планет, Херейон предположительно единственная обитаемая. Больше мы ничего сказать не можем — жизнь никаким правилам не подчиняется. Я ожидаю, что Херейон окажется… э-э… интересным.

И не таким уж неподходящим местом для моих костей.

Флэндри вдыхал табачный дым и смотрел наружу. Он не искал смерти. За последние несколько недель его раны зарубцевались. Но шрамы — это не живая ткань. Мысль о смерти его больше не страшила.

Однако он хотел бы оставить в тылу Чайвза и кузена Козары.

Экран заслонил мерсейский корабль, похожий на наконечник копья среди звезд.

— Торпеда, сэр, — сказал Чайвз. — Расстрелять ее?

Его пальцы пробежались по пульту управления. Метнулся сноп огня. Компьютерная система обнаружения сообщила, что цель поражена. Ракета прекратила ускорение. Не то двигатель отказал, не то это был запланированный трюк. Во втором случае, если «Хулиган» продолжит движение по тому же вектору, они окажутся достаточно близко, чтобы излучение взорвавшейся боеголовки ослепило электронику, оставив кораблик беспомощным и убив его команду.

— Стреляй, пока мы не будем уверены, — приказал Флэндри.

Это требовало быстрого изменения курса. Двигатели взвыли, сталь содрогалась от напряжения, созвездия закрутились. Флэндри чувствовал, как закипает кровь, и знал, что он остается охотником.

Фонтан пламени. Удар сотряс корпус и все внутри. Палуба вздыбилась. Откуда-то сзади донеслись приглушенные крики.

Силовые поля стабилизировались.

— У ракеты явно был запасной детонатор, — сказал Чайвз. — Он сработал в безопасном отдалении от нас, и наши силовые экраны отразили случайные осколки. Эти крокохвосты зачастую неумелые механики, вы согласны, сэр?

Его собственный хвост изящно свернулся.

— Может быть. Но не стоит недооценивать херейонитов. — Флэндри изучал показания приборов.

Его пульс участился. Они приближались к цели. Несколько минут сверхсветовой скорости — и они будут там, и…

— Приготовиться, — скомандовал он.

Глава 20

Самое странное было то, что ничего не случилось. Планета одиноко вращалась вокруг своего тлеющего солнца. Атмосфера окружала ее тонким покрывалом, переливающимся от голубого до пурпурного в холодном космосе. Оттенки — ржавое железо и коричнево-желтый, покрытый сине-зелеными пятнами, яркие полярные шапки, яростный блеск немногих морей, которые еще оставались на планете. Рядом висела небольшая луна.

Это должен был быть тот мир, который искал Флэндри. Других возможностей не было. Но кто стоял здесь на страже? Война бушевала снаружи — а здесь его детекторы зарегистрировали лишь несколько автоматических станций на орбите, которые было легко миновать. Тишина заполнила корабль и пилотскую кабину.

Чайвз нарушил молчание:

— Анализ показывает, сэр, что условия жизни для нас там пограничные. Биотипы того сорта, который, кажется, там попадается — очень редко, — приспособились к условиям существования, но не могут происходить отсюда. Учитывая слабую освещенность, для таких огромных потерь атмосферы и гидросферы требуется невообразимо много времени. — Он сделал паузу. — Древность и безжизненность планеты просто подавляют, сэр.

Флэндри пробормотал, уткнувшись в окуляры сканнера:

— Там есть города. В хорошем состоянии, и термоядерные станции работают… хотя выдают слишком мало энергии для построек таких размеров… Пустыни безжизненны, а занятые растительностью районы не выглядят ухоженными — слишком засоленные, я полагаю. Может быть, жители употребляют синтетическую пищу. Но почему не видно никакого движения? Почему нет ни спутниковых, ни наземных оборонительных систем?

— Что касается последнего, сэр, — предположил Чайвз, — то обитатели могли целиком предпочесть созерцательное, аскетическое существование. Разве Айхарайх не намекал вам на это? А что до первого вопроса, то мерсейские корабли создали заслон, который не пропускает никого, кроме немногих имеющих на это разрешение.

— То есть, — оживился Флэндри, — если пришельцы вроде нас когда-нибудь подберутся так близко, это сразу станет очевидным?

— Я не предполагаю, что у них нет никаких хитростей в резерве, сэр.

— Да-а-а. Ройдхунат не стал бы приглядывать за простыми философами. — Решение пришло к Флэндри, как меч входит в ножны. — Мы не можем узнать больше, находясь здесь, и каждая секунда промедления дает им лишний шанс заметить нас и приготовить ловушку. Мы садимся!

Он дал на двигатели полную мощность.

Тем не менее приближался к планете он с осторожностью. Кроме всего прочего, нужно было уравнять давление воздуха. (Звуки стали тише, пульс ускорился, дыхательные мышцы заработали так, что скоро стали болеть. Флэндри быстро перестал замечать это, поскольку всегда заботился о том, чтобы его организм был приспособлен к разреженному воздуху. Но он был рад тому, что гравитация снаружи не превышала половины g.) Разворачиваясь над ночным полушарием, он рассмотрел сверкающие башни, разбросанные среди скал и песчаных пустошей, удивляясь тому, что видит, и придумывая план.

— Мы найдем освещенное солнцем местечко и сядем поблизости от башни, — объявил он по интеркому. — Если они не захотят говорить с нами, мы пойдем и поговорим с ними сами. — Пока что приемник не мог поймать ничего ни на каких волнах.

Нет! Экран вспыхнул. Он взглянул в лицо первого херейонита, которое, он уверен, не было лицом Айхарайха. Оно было столь же прекрасно, столь же спокойно, но так же отличалось от лица Айхарайха, как различаются лица двух разных людей. И с самого начала, еще прежде, чем тот заговорил, он ощутил… тяжесть — ни сардонического юмора, ни вспышек сожаления.

— Поговори с ним, Чайвз, — приказал он. Послышался свист, и пустыня уже не висела впереди, а переместилась вниз. «Хулиган» был сейчас куда более легкой целью, чем в космосе.

— У вас нет разрешения на посадку, — донеслось с экрана на эрио. Голос был мягким, но не певучим, как у Айхарайха. — Ваши действия запрещены под страхом наказания по личному приказу ройдхуна, возобновляемому при каждом новом царствовании. Можете ли вы предложить оправдание своим действиям?

«Ого! — пронеслось в голове Флэндри. — Неужели он принял нас за мерсейский корабль, а меня — за человека-мерсейца?»

— Чрезвычайные обстоятельства, — решил попытаться он, слишком удивившись, чтобы выдумать гладкую историю. Он ожидал, что ему придется представиться почти что тем, кем он был, и действовать с позиции силы, угрожая ближайшему городу своими пушками и ракетами. Удалась бы или нет такая попытка, Флэндри не имел ни малейшего представления. В лучшем случае, как он думал, он мог добыть намеки на то, что за существа обитают здесь.

— Ваш корабль не потерял управления? — спросил голос.

— Нет. Дайте мне поговорить с высокопоставленным офицером.

— Переместитесь примерно на пятьсот километров к северо-западу от нынешнего вашего положения. Приготовьтесь записать карту. — Изображение исчезло, и появилась карта с двумя треугольниками на ней. — Красная отметка показывает, где вы находитесь в данный момент, синяя — отведенную вам посадочную площадку. Вы останетесь на борту и будете ждать инструкций. Понятно?

— Мы попробуем. Мы… э-э… у нас слишком высокая скорость. Для корабля резкое торможение небезопасно. Вы можете дать нам примерно полчаса?

Айхарайху не понадобилось бы потратить несколько секунд на то, чтобы принять решение.

— Хорошо. Помните, в случае отклонения от курса вы можете подвергнуться обстрелу. Отправляйтесь.

И Айхарайх не прервал бы разговор, не задав больше ни одного вопроса.

Снаружи была уже не чернота, а пурпур. Корабль грохотал над пустыней.

— Что за черт, сэр! — вырвалось у Чайвза.

— Согласен, — отозвался Флэндри. Они оба перешли на малоизвестный язык, понятный обоим. — Говори на этом языке, пока этот канал связи включен.

— Что мы будем делать?

— Сначала посмотрим снимки того места, куда, как предполагается, мы должны направиться. — Пальцы Флэндри пробежались по консоли. На встроенном экране появилось изображение поверхности, — сильно увеличенный, сделанный из космоса снимок. Его натренированный взгляд сразу выделил существенные детали. — Космопорт, да, стандартное для мерсейцев расположение: терминал, подсобные строения. Скромных размеров, никаких кораблей на стоянке. И затерян в глуши. — Флэндри покрутил ус. — Держу пари, именно там и должны приземляться все вновь прибывшие. А потом их везут в закрытой машине в строго ограниченный район, который они только и видят.

— Мы подчинимся, сэр?

— М-м, было бы жалко миновать тот прекрасный город, который мы имели в виду. Кроме того, в космопорту у них тяжелое вооружение, это видно по нашим снимкам. Так что там мы будем в их власти. И в то же время, как я подозреваю, угроза подстрелить нас — блеф. Представь себе, что чужак ворвался в запретную зону на нормальной планете — когда вся Солнечная система подверглась вторжению! Почему нас по крайней мере немедленно не окружили военные суда?

— Очень хорошо, сэр. Мы сядем через пять минут. — Чайвз просительно посмотрел на своего хозяина. — Сэр, я и в самом деле должен остаться в тылу, когда вы высадитесь?

— Кто-то должен прикрывать нас, готовый ввязаться в драку, если понадобится. Мы — разведчики, а не герои. Если я вызову тебя и скажу: «Беги», Чайвз, ты дашь деру.

— Да, сэр, — выдавил из себя шалмуанин. — И все же, пожалуйста, позвольте мне опротестовать ваше решение не надевать брони, в отличие от ваших людей.

— Я хочу иметь возможность пользоваться всеми органами чувств. — Флэндри криво усмехнулся и потрепал его по теплому зеленому плечу, — Боюсь, я частенько злоупотреблял твоей преданностью, старина. Но до сих пор ты меня не подводил.

— Благодарю вас, сэр. — Чайвз смотрел на свои руки. — Я… постараюсь… соответствовать.

Время летело.

— Внимание! — раздалось с экрана. — Вы сошли с курса! Вы на совершенно запретной территории!

— Говори, говори, — усмехнулся Флэндри. Он наполовину надеялся спровоцировать реальный отпор. Голос только порицал.

Раздался глухой удар, корабль содрогнулся. Завывания ветра и двигателей стихли. Они сели.

Флэндри рывком поднялся из своего кресла, схватил боевой шлем и на бегу надел его. Под шлемом он уже носил экран от телепатического воздействия, как и все остальные на борту корабля. Кроме этого, на нем не было ничего, кроме серого комбинезона и прочных кожаных башмаков. На груди и спине висели силовые батареи и панель управления гравипояса. В поясных сумках были полевые рационы, аптечка, фляжка воды, боеприпасы, бластер, пистолет и мерсейский боевой нож.

Во главе дюжины денницианских морских пехотинцев Флэндри промчался по выдвинувшемуся из корабля пандусу и спрыгнул на поверхность Херейона. Под прикрытием корпуса «Хулигана» он огляделся по сторонам, держа оружие наготове.

Посвист ветра — режущего, холодного и сухого. Он нес железный привкус нескончаемых песчаных пространств. В фиолетовом безоблачном небе горело полуденное красное солнце: большего диаметра, чем видимый с Терры Сол, менее яркое, чем солнце Диомеды. Прищурясь, он мог смотреть на него несколько секунд, не боясь ослепнуть, а сквозь ресницы различал чудовищные темные пятна и полосы. Светило не зайдет еще много часов — древняя планета вращалась так устало…

Дюны цвета киновари и охры, простиравшиеся до горизонта, были перечеркнуты длинными лиловыми тенями. Тут и там возвышались изъеденные обломки скал, синевато-багровые от минеральных осадков, утесы, которые когда-то были горами. Вдалеке пустыня казалась совершенно мертвой. Вокруг города росли редкие кусты, листья которых радужно переливались, как кристаллы. Сам город стоял на основании, уходящем глубоко в землю; за истекшие века почва вокруг выветрилась, сделав необходимым регулярный ремонт.

Город не был огромным муравейником, как на Терре или Мерсейе, — на Херейоне вообще ничего такого не было. Это был овал примерно десяти километров шириной в самой широкой части, совершенство пропорций которого Флэндри распознал издалека, хотя и сам не знал, каким образом. Здания по периметру были одноэтажными, со стройными колоннами. За ними, поднимаясь все выше и выше, дома росли, пока не превращались в башни. Гармония цветов и оттенков нарушалась немногочисленными окнами, взаимодействие геометрических фигур вызывало иллюзию бесконечности. Дух возносился вслед за этими линиями и изгибами, внимая их беззвучной музыке.

И тишина… только слышалось бормотание ветра.

Прошло бесконечно долгое время.

— Боже милостивый, — вздохнул лейтенант Вимезал. — Неужели мы видим Небеса?

— Так что, Небеса пусты? — тихо отозвался кто-то еще.

Флэндри встряхнулся, направив все внимание на знакомые и привычные фигуры людей в защитной броне, их оружие и гранаты, чтобы напомнить себе о поставленной цели.

— Нужно это выяснить, — слова прозвучали резко и громко. — Это просто большой населенный пункт, вполне типичный для планеты, насколько я могу судить. — Не то чтобы они были похожи. Каждый — отдельная песня. — Если он пуст, мы можем предположить, что все они таковы.

— Зачем мерсейцам охранять такую… древность? — спросил Вимезал.

— Может быть, они и не охраняют. — Флэндри включил свой миником. — Чайвз, взлетай при первом признаке неприятностей. Сражаться или нет — решай сам. Я думаю, мы сможем поддерживать радиосвязь из города. Если же нет, я могу попросить тебя подняться. Ты получал еще сообщения?

— Нет, сэр, — донесся слабый голос. — Передача прекратилась, как только мы сели.

— Свяжись со мной, как только она возобновится… Джентльмены, за мной — в боевом порядке. Если со мной что-то случится, помните, что ваша обязанность — вернуться к флоту, если это возможно, или прикрыть отступление нашего корабля, если понадобится. Вперед.

Флэндри кинулся вперед — длинными прыжками. Тело ощущало чудесную легкость, оно было таким же легким, как тени впереди, а воздух был алмазно-прозрачным. Однако за спиной он слышал гудение гравигенераторов десантников. Он напомнил себе, что нужно лететь как можно ближе к поверхности, чтобы оказаться трудно поражаемой мишенью, что пространство, которое им предстоит пересечь, совершенно открыто, что эта невероятная ясность и чистота может быть смертоносной. За несколько минут он покрыл пару километров. Одна его половина оставалась настороже, а другая желала, чтобы Козара могла как-нибудь из своего далека увидеть это чудо.

Основание города все больше и больше закрывало небо, пока наконец Флэндри не оказался под его отвесными стенами. Лазурный материал, из которого они были сделаны, выстоял и против удара, и против лазерного луча бластера так же, как выстоял против промчавшихся эпох. Флэндри взлетел вверх и оказался в городе.

Широкие улицы такой же синевы простерлись перед ним, окаймленные танцующими рядами колонн и фризами зданий, которые могли бы быть храмами. Чем дальше он смотрел, тем выше вздымались стены, колонны, шпили, купола, спирали, и каждый шаг раскрывал перед ним новую перспективу, так что все это становилось живым, загадочным, простым, могущественным, успокаивающим, необыкновенным. Но звук шагов отдавался эхом в пустоте.

Они продвинулись примерно на километр, когда неожиданное явление заставило их нервы напрячься и изготовить оружие к бою.

— Отставить, — приказал Флэндри. Предмет яйцеобразной формы размером примерно с человека выплыл из боковой улицы, выставив щупальца, каждое из которых оканчивалось инструментом или датчиком. Его очертания были прекрасны. Он проплыл мимо и исчез, удалившись по своим невообразимым для человека делам.

— Это робот, — предположил Флэндри. — Полная автоматизация, чтобы город мог существовать и функционировать — сколько миллионов лет?

Собственная прозаичность показалась ему оскорбительной, словно он плюнул на освященную землю.

Нет, черт побери! Я охочусь на убийц моей женщины.

Он вступил на мозаичную площадь и увидел их.

Через арку на дальней стороне площади шли высокие фигуры, облаченные в белое, с непокрытыми головами, чтобы перья могли свободно реять над сверкающими глазами и царственными лбами. Их было около дюжины. Некоторые несли что-то вроде книг и свитков, какие-то тонкие загадочные предметы, другие, казалось, были погружены в беседу — разум с разумом, или медитировали. При виде людей большинство из них повернуло головы в их сторону, но тут же, словно восприняв всю информацию, содержащуюся в факте их появления, вернулось к размышлениям, к своим обычным делам — делам мудрости?

— Что делать, сэр? — шепнул Вимезал на ухо Флэндри.

— Поговорить с ними, если они ответят, — сказал терранин. — Или даже взять их в плен, если обстоятельства позволят.

— А можно? И нужно ли? Я пришел сюда из мести, но… Боже, какие же мы отвратительные обезьяны!

Где-то тренькнул предупредительный звоночек.

— А не думаешь ли ты, — пробормотал Флэндри, — что именно этого они и хотят: чтобы и мы, и все, кому удастся проникнуть так далеко в их святая святых, казались себе отвратительными животными?

Он быстро зашагал по чудесному узору. Под стрельчатой аркой один из херейонитов остановился, повернулся, поманил и стал ждать. Вид вынутого из кобуры бластера и воинственных фигур за спиной Флэндри не смутил спокойствия этого золотистого лица.

— Приветствую, — раздалось слово на эрио.

Флэндри протянул руку. Тот отстранился от грубоватого жеста.

— Мне нужен кто-нибудь, кто может говорить от имени вашего мира, — сказал человек.

— Каждый из нас может, — раздался напевный ответ. — Зови меня Лианнатан, если хочешь. У тебя есть имя, которым можно воспользоваться?

— Да. Капитан сэр Доминик Флэндри, Имперский Космофлот Терры. Ваш Айхарайх знает меня. Он есть поблизости?

Лианнатан оставил вопрос без внимания.

— Зачем ты возмущаешь наше спокойствие?

По спине Флэндри пробежал холодок.

— Разве вы не можете читать мои мысли? — спросил он.

— Как же это? — удивились за спиной.

— Тихо, — предупредил Вимезал напряженным голосом. Не должно быть и намека на экраны, защищающие от телепатии.

— Мы оказываем вам милость отстраненности. — Лианнатан улыбнулся.

Позади него расхаживали философы.

— Я… полагаю, вам известно… что нами предпринята карательная экспедиция, — сказал Флэндри. — Моя группа прибыла для переговоров.

Спокойствие не дрогнуло.

— Подумайте, почему вы враждебны.

— Разве вы нам не враги?

— Мы никому не враги. Мы ищем, мы придаем форму.

— Дайте мне поговорить с Айхарайхом. Я уверен, он где-то на Херейоне. Он покинул систему Зори после того, как его известили, или он услышал в передаче новостей, что его план провалился. Куда еще он мог направиться?

Лианнатан нахмурил брови-перья:

— Вам следует объяснить свои мотивы самому себе, капитан, если не нам.

Флэндри резким щелчком кнопки выключил свой противотелепатический экран.

— Считайте ответ, — бросил он вызывающе.

Лианнатан грациозно всплеснул руками:

— Я сказал вам, что, зная, в какой темноте вы должны обитать, из милосердия мы оставим твои мысли в покое, разве что ты вынудишь нас. Говори.

Уверенность Флэндри росла:

— Нет, ты говори. Что вы такое на своем Херейоне? Что вы говорите мерсейцам? Я уже знаю, или мне кажется, что знаю, но скажи мне.

Ответ прозвучал сурово:

— Мы — не последние из древней расы, другие ушли прежде. Мы — те, кто еще не достиг Цели, и крайняя нужда Вселенной в нашей помощи еще связывает нас. Мы немногочисленны, ибо не в количестве сила. Мы очень близки к тем стремлениям, что лежат за любым стремлением, к тем силам, что превыше сил. — Сострадание смягчило слова Лианнатана. — Терранин, мы оплакиваем твои муки и муки твоих людей. Мы сожалеем, что ты никогда не сможешь почувствовать конечную истину, приобщиться к духу, рожденному страданием. У нас нет желания обращать тебя в ничто. Иди с миром, пока не поздно.

Флэндри почти поверил. Его спасли не чувства, а память.

— Ага! — крикнул он. — Ты, фантом, не морочь мне голову!

Он ринулся вперед. Лианнатана там не было. Он выстрелил из бластера по философам. Они исчезли. Он ворвался в красные тени под аркой и огляделся в поисках проекторов звука и изображения. Повсюду царила бесконечная задумчивая тишина долгого полудня.

В поле зрения возникло изображение одинокого херейонита в короткой белой тунике, вооруженного, но с бластером в кобуре.

Он был изможден — казалось, кости вот-вот прорвут кожу, — однако его плоть и огромные рубиновые глаза были полны такой жизни, какую и представить себе было невозможно в исчезнувших призраках. Флэндри замер.

— Айхарайх!

Он снова включил свой экран. Айхарайх улыбнулся.

— Нет нужды беспокоиться, Доминик, — сказал он на англике. — Это тоже всего лишь голограмма.

— Лейтенант, — бросил Флэндри через плечо. — Будьте готовы к отражению атаки.

— Зачем? — сказал Айхарайх. Вооруженные люди не обратили на него внимания. Его облик мерцал в сумраке под сводом, куда не проникал солнечный свет. — Вы же обнаружили, что у нас нет ничего, чтобы оказать вам сопротивление.

У тебя наверняка есть что-то за пазухой. Флэндри не ответил. Несколько ракет или что-нибудь еще в том же духе. Ты просто не хочешь использовать их в этом городе. А где же ты сам, и что ты делал, пока нас морочили твои призраки?

Словно со стороны он услышал свой голос:

— Те, другие, не были с нами на прямой аудиовизуальной связи, в отличие от тебя, не так ли? Не было никакой причины устраивать представление, прикидываться настоящими, если бы они действительно существовали. Это компьютерные подобия, которые нужны, чтобы уводить союзников и врагов в сторону от правды. Ну что же, жизнь сделала меня недоверчивым. Айхарайх, ты в самом деле последний живой херейонит. Самый последний. Не так ли?

Внезапно такая мука исказила лицо Айхарайха, что Флэндри отвел взгляд.

— Отчего они умерли? Как давно?

Ответа он не получил. Вместо этого раздалось:

— Доминик, у нас одна душа, у тебя и у меня. Мы оба всегда были одиноки.

Короткое время я не был одинок, а теперь она — она там, в одиночестве, в вечном одиночестве. Флэндри овладела ярость.

— Ты должен был столетиями играть в свои игры. Зачем? И… по какой бы причине ты ни скрывал, что твой народ вымер… зачем обманывать живых? Ты, ты мог бы просветить их, показать то, что сделало вас, херейонитов… эллинами Галактики — но ты сидел в гробнице или появлялся среди живых как вампир… Ты безумен, Айхарайх? Безумие движет тобой?

— Нет!

Флэндри однажды уже слышал скорбь в мелодичном голосе. Но ему не доводилось слышать стона:

— Нет! Оглянись. Кто может сойти с ума от этого? Искусство, музыка, книги, мечты — и более того, возвышенный дух миллионолетий — все это, записанное сканнерами, рекордерами… если бы у тебя была возможность повстречаться, с кем хочешь… С Гаутамой Буддой, Конфуцием, рабби Гилелем, Иисусом Христом, Руми… Сократом, Ньютоном, Хокусаи, Джефферсоном, Гауссом, Бетховеном, Эйнштейном, Ульфгейром, Мануэлем Великим, Мануэлем Мудрым — позволил бы ты своим военачальникам обратить все это в орудие для достижения их гнусных целей? Нет!

И Флэндри понял.

Понял ли Айхарайх, наполовину ослепленный воспоминаниями о своих умерших соплеменниках, что он выдал?

— Доминик, — торопливо шептал он. — Я воспользовался тобой, как и многими другими. Это произошло не по моей воле. Ну да, правда, это было искусство, спорт — и для тебя тоже, — но мы служили: ты — цивилизации, которая, как ты знаешь, умирает, я — наследию, которое, я знаю, может существовать, пока существует это солнце. Кто из нас больше вправе? — Он протянул вперед нематериальные руки. — Доминик, остановись. Мы подумаем, как увести твои корабли и спасти Херейон…

Флэндри снова стал той же машиной, которая приговорила его сына.

— Я должен буду заманить свой отряд в какую-то ловушку. Мерсейя получит обратно планету и все, что она дает. Твой танец теней будет продолжаться. Верно?

— Да. Что значат для тебя несколько жизней? Что значит для тебя Терра? Кто вспомнит об империях через десять тысяч лет? Но могут вспомнить тебя, спасшего Херейон.

Огоньки свечей вокруг гроба. Флэндри покачал головой:

— Слишком много предательств ради слишком многих идеалов. — Он повернулся. — Возвращаемся.

— Есть, сэр, — прозвучало с облегчением.

Призрак Айхарайха сложил руки вместе, словно просил о чем-то. Флэндри коснулся переключателя гравипояса. Толчок — и он взмыл над городом в угасающий сумрачный день. За ним следом летели похожие на роботов люди.

— Бригайте! — крикнул Вимезал. — Берегись!

Из самой высокой башни рванулась дюжина копьевидных предметов. От них потянулись огненные лучи. «Дистанционно управляемые флайеры, — понял Флэндри. — Неужели Айхарайх все еще на что-то надеется, или он хочет только мести?»

— Чайвз, — сказал он в микрофон. — Подбери нас!

С брони Вимезала посыпались искры. Он перевернулся в воздухе быстрее, чем это казалось возможным для человека в броне. Его энергетическое оружие, почти такое же мощное, как примененное против них, выстрелило в ответ. Грохот и сияние. Воздух тоненько зазвенел. Вражеский флайер рухнул и взорвался. Осколки повредили изящный фасад.

— Защищайте капитана, — приказал Вимезал.

Бойцы сомкнулись вокруг Флэндри. Залпы преследовали их. В голове шумело, было жарко. Защищая его, десантники не могли маневрировать. Флайеры приближались.

И тут на них упала тень от корпуса, закрывшего солнце. Полыхнул огонь. Эхо отдалось и смолкло в дымящихся руинах внизу. Вимезал радостно закричал и жестом приказал своим бойцам расступиться, чтобы Флэндри мог первым войти в открытый люк «Хулигана».

Израненный, потрепанный, победоносный денницианский флот вышел на орбиту вокруг Херейона. В рубке Бодин Миятович и его военачальники долго стояли, глядя на обзорные экраны. Там среди звезд мягко сверкала планета, как знак мира. Но виденные ими раньше снимки, услышанные рассказы заставляли этих суровых людей колебаться.

Миятович спросил в тишине:

— Должны ли мы открыть огонь?

— Да, — сказал Флэндри. — Мне тоже ненавистна эта мысль.

Квоу из Нового Афероха встрепенулся. Его сняли с разбитого легкого крейсера, он опоздал и знал меньше остальных.

— А разве саперы не могут сделать того, что необходимо? — возразил он.

— Хотел бы я, чтобы смогли, — вздохнул Флэндри. — У нас нет времени. Я не знаю, на сколько миллионов лет истории мы смотрим. Как можем мы прочесть их прежде, чем прибудет мерсейский флот?

— Так вы уверены, что сиюминутный выигрыш может оправдать деяние, которое однажды заставит любителей прекрасного, искателей знаний проклинать наши имена? — требовательно спросил змай. — Может ли на самом деле здесь быть центр разведки противника?

— Я никогда так не говорил. Это явно не так. Но планета должна быть чертовски важна сама по себе. Мы не можем причинить им худшего урона, чем вырвать ее у них.

— Ваши логические выводы весьма шатки.

— Ничего подобного! Разве смертные были когда-нибудь уверены в чем-то? Но послушайте, Квоу. Когда мерсейцы открыли Херейон, они уже стремились к завоеваниям. Айхарайх, сидевший среди призраков, которые оживляли для него великолепные компьютеры — эти компьютеры и программы мы сегодня не можем даже представить себе, так вот, он понял, что они стремятся применить всю эту технику для своих воинственных целей. Они нагнали бы туда своих инженеров, растащили бы все, разобрали на части, не оставив ничего, кроме нескольких обломков в музее. Он не мог вынести этой мысли. Он остановил их своими фантомами. Он заставил их думать, будто несколько миллионов его соотечественников еще живы и способны оказать Ройдхунату ощутимую помощь, а он сам может стать уникальным агентом — если они оставят их в покое. Мы не узнаем, как он произвел впечатление на них, как дурачил этих тугодумных военных правителей. Он это сделал, вот и все. Они поверили, что у них есть союзный мир, населенный суперинтеллектами, к которым лучше относиться с почтением. Он владел компьютерами, базами данных, невообразимыми хранилищами знаний, чтобы давать им советы… превосходные советы. Но мерсейцы так и не заподозрили, сколько всего они смогут получить и что для этого нужно сделать. Может быть, он хотел как-то повлиять на них, сделать их учениками Херейона. Или, может быть, он просто тянул время, ожидая, пока они тоже исчезнут с его планеты.

Флэндри помолчал и закончил:

— Нужно ли нам выяснять это, когда в опасности живые люди?

Господарь выпрямился, подошел к интеркому и отдал приказ.

Затем корабли выбрали цели. Флэндри и господарь встали перед экраном, который показывал звезды, лежавшие за пределами, известными Империи.

— Признаюсь, мною движет месть, — признался Миятович. — Иначе мое суждение могло бы быть иным.

Флэндри кивнул:

— Мое тоже. Таковы уж мы. Разве что… Нет, ничего.

— Ты думаешь, мы можем уничтожить все?

— Не знаю. Я считаю, что то, что мы хотим уничтожить, находится под городами — некоторыми из них, — и мегатонны взрывов хотя бы обрушат своды над ним. — Флэндри ударил кулаком по стене. — Я сказал Квоу, что у нас нет ничего, кроме предположений!

— Однако нужно надеяться, что мы разрушим достаточно — а вот доберемся мы до самого Айхарайха или нет…

— Ради него самого будем надеяться, что доберемся.

— Ты склонен к прощению, Доминик? Ну что ж, разведка — мозг военных операций. Мерсейская разведка должна будет… не то чтобы распасться, но растеряться… Император Ханс будет нам благодарен?

— Да, я полагаю, что он будет до конца защищать нас от аристократов, возжелавших наших скальпов. — Флэндри по-волчьи усмехнулся. — На самом деле он должен приветствовать такое решение. Раздор может отпугнуть его влиятельных приверженцев.

И еще… ему придется согласиться с тем, что вы правы, сохраняя свои собственные вооруженные силы.

— Итак, Денница остается в Империи… — Миятович положил руку на плечо Флэндри. — Между нами, друг мой, — я дерзаю надеяться, что то, о чем я забочусь, переживет Империю. Но это мы уже вряд ли увидим. А что ты собираешься делать?

— Продолжать в том же духе, — сказал Флэндри.

— Вернешься на Терру? — Глаза, так похожие на глаза Козары, внимательно изучали его. — Но, Бога ради, зачем?

Флэндри не ответил. Коротко взвыли сирены, и разговор прервался. Началась бомбардировка.

Ракета стартовала с корабля. Она летела среди звезд, похожая на стрелу, а войдя в атмосферу, взвихрила за собой хвост ураганных ветров. Под луной от горизонта до горизонта прокатился грохот, источенные ветром скалы начали рушиться, и обломки покатились на дно каньонов. Когда первые лучи рассвета коснулись ракеты, она превратилась в серебряную комету. Через несколько минут она нашла свою цель — башни и сокровищницы — и нырнула вниз. Город был готов защитить себя от опасности наземной, но в небо были устремлены только сверкающие шпили.

Огненный шар затмил солнце. Он встал так высоко, что верхний его край достиг границы атмосферы и растекся куполом. Он держался несколько минут, а потом поблек. И тогда поднятая пыль накрыла толстым непроницаемым слоем кратер, полный расплавленного камня. Гнев отмерил время этого мира.

Послышался еще один взрыв, потом еще и еще.

Флэндри смотрел. Прошел час, и он ответил Миятовичу:

— У меня есть мой народ.

Со славой вернулся домой господарь Бодин.

Девицы пляшут, венчают его цветами. Радостно песни их разливаются от истока Любиши до волн Черна океана, от гор высоких до долин глубоких. Звонят колокола в Зоркаграде, над Стояновым озером разливаются.

Весна настала, и расцвели цветы над курганом, что воздвиг господарь Бодин для святой Козары. Часто молился он там, покуда правил нами. И пока жил он, не смели враги потревожить мир, который она принесла нам — через доблесть господареву. Пойте, пойте славу ему! Да будут милостью Господней рождаться среди нас подобные ему!

И да ободряют они каждого из нас. Ибо на них надежда наша.

Аминь.

КАМЕНЬ В НЕБЕСАХ

(роман)

В попытке выяснить, почему правитель ее родины отказывает в помощи туземцам Рамну, Мириам Абрамс наталкивается на следы заговора. И тогда в игру вступает великолепный Доминик Флэндри.

Глава 1

С незапамятных времен клан Кулембарах заселял земли, расположенные к югу от озера Роа и к востоку от реки Кийонг. Говорили, что предки его вели свой род от Рингдэйлов еще с тех пор, когда Ледник отступил за Страж — гору. Последующие поколения обустроили эту территорию, заморские купцы с Запада принесли туда искусство земледелия и письменность. Клан давно уже слыл землевладельческим, когда в нем появились страждущие приобщиться к наукам, и правнуки землевладельцев заканчивали колледжи. К тому времени когда вспыхнул долго тлевший в горе Гуньор пожар и страну охватила золотая лихорадка, это был уже многочисленный и влиятельный клан. И, объединившись, несколько таких кланов учредили должность Повелителя Вулкана. Повелителю надлежало первому приветствовать пришельцев со Звезд и вести с ними дела.

Однако к тому времени стал возвращаться Ледник, и клан Кулембарах оказался в столь же бедственном положении, как и прочие.

Вместе с мужем Робренгом и тремя младшими детьми — Нгао, Йих и младенцем Унгн — Йеввл отправилась на охоту. Не столько ради добычи — хотя ранчо уже не способно было в достатке обеспечить пищей, — а просто ради того, чтобы уйти из дома, побыть в движении, разрядить накопившийся гнев, обрушив его на зверей и дичь. А кроме того, ее названой сестре Бэннер не терпелось узнать, сильно ли пострадали от мороза и снегов отдаленные от станции Уэйнрайт районы, и Йеввл с радостью откликнулась на ее призыв.

Семейство верхом отправилось на восток, и ехали они всю вторую половину дня и часть ночи. Хотя особенно не спешили и часто останавливались, чтобы поохотиться или отдохнуть, но долгое путешествие завело их довольно далеко; они вышли к одному из менгиров[139] с охотничьим рогом на вершине, который обозначал границу владений клана Арродзарох. Дичи в лесах было немного, а проезд через чужие владения мог оказаться небезопасным, да и незаконным, и Йеввл повернула на северо — запад.

— Вернемся домой той дорогой, по которой несли гробницу, — объяснила она домочадцам и Бэннер, которая видела, слышала и даже чувствовала все, что происходило здесь, благодаря своему воротнику. Если же ей хотелось обратиться к кому-нибудь так, чтобы не слышали другие, она беззвучно, одним горлом, произносила нужные слова.

Никто, кроме Йеввл, не мог уловить неслышимый голос; каждый звук, произнесенный Бэннер, проникал ей прямо в мозг. За восемнадцать лет Йеввл научилась распознавать все оттенки чувств в голосе сестры, и сейчас тревога почудилась ей в уловленных ею словах: Я видела кое-что недалеко от Луны. Похоже, тебе бы это не понравилось, дорогая.

И сразу вздыбилась шерсть, распростерлись крылья — сигнал тревоги был принят. Я все поняла. Неужели Ледник разлучит меня с моими предками? — однако гнев постепенно угасал. —Я сделаю это, и только ради тебя, Бэннер, — с нежностью подумала Йеввл. — Те, кто со мной, надеются на какой-нибудь знак с твоей стороны, возможно, на пророческий сон. Сама я, именно благодаря тебе, не верю в пророчества, но и для меня они могут стать источником силы.

Отряд двинулся дальше. Ночь перешла в долгую предрассветную хмарь. Сгущались тучи, а утро все не занималось. Напротив, где-то на полпути к Луне сгущался зловещий мрак. Призрачные огни по мере приближения не увеличивались, как это бывает с миражем в степи, а оборачивались чем-то вроде толстого белого торфяника, заглушавшего стук копыт. Вокруг вились крохотные существа — анхинги, короткохвостки, огневки, и холод немного смягчался свежестью ночи. Вообще же жизнь стала очень скудной по сравнению с тем временем, когда Йеввл и Робренг были молодыми… Тишина вокруг усугубляла ощущение заброшенности, и они рады были поднявшемуся ветерку, хотя он пронизывал насквозь, а копыта грохотали, как кости скелета.

Наконец взошло солнце, поначалу напоминая катящуюся из-за туманного горизонта красную пирамиду. Небо стало опаловым. Под ним круто вверх поднималась дорога, венчавшаяся гребнем высотой не менее тысячи метров, на котором в раннем утреннем свете блистали снег и лед. Снегом и льдом были покрыты и склоны холмов, и пространство между ними; иногда на пути возникал утес, валун, рыжевато — коричневое незаснеженное пространство — старое пожарище, или скованное морозом дерево с мощной, а иногда отпиленной вершиной. Быстро пролетела птица, на миг заслонив крыльями нависающие облака. Йеввл не поняла, что это за птица: поистине, неведомые существа нес с собой мороз из-за Страж — горы.

Младшенький Унгн зашевелился и захныкал в мешке. Приятная теплота разлилась в теле Йеввл. Она могла бы остановиться и спешиться, чтобы покормить малыша, но красно — коричневый каньон и отливающее сталью озерцо подсказывали, что они недалеко от цели. Она тронула шпорами бока онсара, и послушное животное тотчас перешло с рыси на медленный шаг, словно почувствовав, что, как ни велика усталость и как ни крепчает ветер, — скоро можно будет отдохнуть. Йеввл сунула руку в переметную сумку, достала горсть сушеного мяса, часть съела сама, а остальное разжевала в кашицу. Взяла на руки Унгна и прижала к себе. Крыльями она закрывала возлюбленное дитя от пронизывающего ветра.

Впереди ехал Йих. Солнце, уже круглое и сияющее, золотило его волосы и освещало крылья, которые он простер в неудержимом ликовании. Он был почти взрослый уже, гибкий и красивый, никакая непогода не могла омрачить горделивую юность. Его сестра Нгао, моложе его на три года, ехала рядом, ведя под уздцы несколько вьючных онсаров, нагруженных походным снаряжением и прокопченной охотничьей добычей. Нгао была хрупкого сложения и кроткого нрава, но Йеввл знала, что скоро дочь ее превратится в красавицу. Да будет судьба благосклонна к ней!

Мать приблизила свой рот к губам младенца и протолкнула кашицу ему в ротик. Он с бульканьем проглотил и снова заснул. Она пыталась убедить себя, что все с ним обойдется, хотя знала, что это далеко не так. Уже шесть дней прошло с рождения — четырнадцать со дня зачатия, — а он был такой несформировавшийся и слабый! Глаза еще четыре или пять дней не откроются, и раньше чем через полгода он не встанет на ноги.

Рядом ехал Робренг.

— Ну-ка, — сказала Йеввл, — возьми его. — Она протянула мужу Унгна, чтобы тот положил его в свой мешок, и, пристально поглядев на Робренга, спросила: — В чем дело?

Быстрый взгляд на его уши, на крепко сжатые в кулаки пальцы, сотрясаемые легкой дрожью, — все подсказывало ей, что он обеспокоен. В ответ он только промолвил:

— Какая-то беда подстерегает нас впереди.

Йеввл дотронулась до его правого бедра, ближе придвинула нож. На левом бедре был прикреплен мешочек с кремнем, огниво, трутница и еще кое — какое снаряжение.

— Что, звери?

Степные хищники редко нападали на людей, но голод мог вынудить к этому стаю волков или каких-нибудь других плотоядных.

— Чужаки?

Нескончаемый ночной кошмар мог наслать им на беду чужеземца, которого голод выгнал с собственной земли в поисках пропитания.

Респиратор у Робренга сдвинулся, обнажив зубы. Он отрицательно мотнул головой:

— Нет, пожалуй, не то. Однако что-то мне здесь не нравится.

За двадцать лет совместной жизни она привыкла доверять его предчувствиям почти как своим собственным. Еще холостяком он немало постранствовал, два сезона провел севернее Стража, где охотился в бесплодных, не пригодных для человеческого обитания местах. А когда в последний раз представитель клана совещался с Повелителем Вулкана, — именно он настоял на том, чтобы не покидать страну. Пусть, говорил он, усохнут фруктовые сады и пастбища, пусть опустеют и зачахнут ранчо, — но жители здешних холодных земель должны оставаться на месте. Потом «золотой прилив» вернет им былое изобилие, пока же людей прокормит охота, и они не впадут в состояние варварства. Конечно, этот период охватит несколько поколений, и потомству придется очень нелегко, но помогут Звезды…

Поэтому теперь ее особенно испугало смятение мужа.

— Что же ты заметил? — спросила Йеввл.

— Не могу сказать определенно, — признался Робренг. — Я ведь давно не бывал в этих заснеженных горах. Один мой приятель свалился вниз, его унесло течение, и он едва не захлебнулся, нам с трудом удалось его откачать. Так вот, наш проводник всегда держался в стороне от высоких холмов, не могу вспомнить почему. Он знал всего несколько слов по — нашему.

— Бэннер, — вслух произнесла Йеввл, и каждое слово звучало как выстрел в пустыне, — тебе известно, какая опасность может нам угрожать?

И через сотни километров неслышный голос ответил:

— Нет. Но это не значит, что опасности не существует. Твой мир так отличается от моего, и за прошедшие столетия слишком мало вас побывало в моем мире, а теперь все с такой быстротой меняется! Как бы мне хотелось предостеречь тебя!

— Хорошо, спасибо, милая сестра. — Йеввл рассказала Робренгу, что ей ответила Бэннер. И внезапно пришло озарение. — Мне кажется, я поняла причину. Она внутри нас — и во мне самой тоже. Помню, какими животворными и цветущими были эти места в годы нашего детства. Помню сторожей, которые присматривали за домом, пилигримов, жертвоприношения, праздники и торжества. А сегодня, вернувшись сюда, мы нашли здесь убогость и запустение. Неудивительно, что нас охватила тревога!

Йих переехал горный перевал и скрылся из виду. В тот же миг Ледник и скалы огласились его криком. Он увидел гробницу.

Родители пришпорили онсаров, и те полетели вскачь. Массивные ноги скользили, как молнии, только камешки сыпались из- под копыт. Мышцы, казалось, не просто поддерживали тела: они сжимались, натягивались, выталкивали ноги вперед, расслаблялись, крепко вжимались в землю. Ближе к хвосту, где находились седла и поклажа, ходуном ходили ребра, треугольные головы двигались на высоте голов седоков. Громкое прерывистое дыхание со свистом вырывалось из ноздрей. В разметавшихся коричневых гривах сверкал пот. Мышцы пульсировали в такт скачкам.

Йеввл поднялась на вершину и огляделась. В чистом и прозрачном горном воздухе уже видна была конечная цель их путешествия.

Гробница Кулембарахов стояла на уступе, третьем на пути вверх по горному склону. Это был дольмен[140]; грубые гранитные плиты, извлеченные из карьера, каким-то образом доставлены сюда, и из них, наверное еще в каменном веке, была сложена гробница. Поколение за поколением возводили вокруг нее террасы, сооружали здания и воздвигали статуи, разводили роскошные сады, где пели фонтаны и им вторили флейты. Здесь были собраны все богатства, которыми владел клан, и все самое дорогое, что приобреталось у заезжих купцов: картины, драгоценности, тканые изделия, книги. Здесь хранились драгоценнейшие реликвии — Меч, на Котором Держался Мост, Чаша Амарао, Черепа Семи Героев, Ручная Мельница Гоо — Целителя.

Но сейчас…

Подойдя, Йеввл с трудом узнала засыпанную снегом террасу. Многие статуи разрушены морозом. Одни скульптуры упали, другие стояли заброшенные, словно раненые деревья. Наверное, после того как умерли или ушли последние сторожа, охранявшие строение, все здесь пришло в упадок; огонь в каминах погас, а со вкусом обставленные дома превратились в руины. Теперь, когда деревянная ограда разрушилась, арка, ведущая к гробнице, выглядит устрашающе обнаженной…

Всадники свернули на дорогу, ведущую к гробнице. Дорога была так крута, что медленный спуск казался невозможным, а каменные плиты, которыми она была вымощена, иссохли, искрошились, потрескались, а во многих местах и вывернулись. Они звенели под копытами, вторя завыванию ветра, который нес с собой сухую льдистую пелену, как бы стараясь затмить солнечный свет, просачивающийся с востока в темное ущелье. За гробницей высилась плотная гряда гор, похожая на каменный пояс. Некогда эти горы были густо покрыты растительностью и выглядели очень живописно; теперь они стояли голые, не защищенные от стихий. Выше, там, где склон был более пологим, начинался снежный завал, который простирался до самой вершины, образуя крутой нарост высотой в несколько метров, таинственно белеющий в голубоватой тени.

Но, несмотря ни на что, посреди руин, под грузом навалившего за ночь снега, возвышался квадратный дольмен. Клан Кулембарахов воздвиг этот дольмен, где покоились его усопшие члены. Тот, кто искал и находил в этом клане поддержку, мог обрести здесь хотя бы надежду на удачу. Или, во всяком случае, веру в то, что клан еще вернет былое могущество и влияние, что кровь его еще не иссякла… Пульс Йеввл учащенно бился.

Йих был уже здесь. Вырвавшись из-под присмотра родителей, он спешил теперь первым поклониться гробнице предков от всей группы паломников. Отстегнув охотничий рог от седельной сумки, Йих поднес его к губам. Он объезжал гробницу, трубя в охотничий рог и как бы бросая тем самым вызов царящему вокруг запустению.

И вдруг покрытый снегом утес пришел в движение…

Из его нутра взметнулся мощный порыв ветра и с грохотом понесся вниз. Под его напором валились статуи и низко клонились деревья.

Задрожала земля. С обрыва низвергались гигантские лавины снега, сметая, круша, раздавливая и погребая под собой все, что попадалось на пути. И неся роковой исход…

Впоследствии Йеввл не могла припомнить, как все произошло. Помнила только, что подпрыгнула в седле и соскочила, простирая крылья и как бы вступая в единоборство со стихией. Вероятно, она ощупью пробиралась вперед и оказалась внизу уже после того, как лавина пронеслась, не успев поглотить ее. Поэтому, наверное, ей удалось подняться, а потом, под ударами ледяного вала, которые швыряли ее из стороны в сторону, оглушенную, разбитую, но, по-видимому, избежавшую серьезных телесных повреждений, — она добралась до грады над тем местом, где произошла катастрофа.

Единственное, что доходило до ее сознания, — это грохот, способный, казалось, разорвать мир на части, она ничего не видела, задыхаясь от ужаса и беспомощности. Прижавшись к скале, обдирая кожу, она пробиралась вперед в царящем вокруг хаосе… И наконец наступила тишина, нарушаемая только звоном в ушах и невыносимой болью. Она поднялась и осмотрелась…

Там, где раньше находилась гробница, дорога, онсары и ее спутники, — там, в лощине, был теперь снежный завал высотой примерно с ее рост. За снежным туманом можно было разглядеть не больше чем на пятьдесят метров. И рассеется этот туман очень, очень нескоро… Ветер внезапно стих, словно и он был подхвачен и раздавлен лавиной.

— Робренг! — кричала Йеввл. — Унгн! Йих! Нгао!

Несколько часов она бродила вокруг и кричала, пока не поняла, что никто из них не уцелел. К этому времени она уже была внизу, у подножия горы.

Она побрела прочь. Не видать ей теперь покоя до тех пор, пока не придет вечное упокоение, пока она не превратится в груду костей и мяса. Но и тогда ее будет снедать тревога. Она поднимется, и станет выть и рычать, и выслеживать, и убивать все, что будет шевелиться в степи, если уж не в силах уничтожить то, что поглотило ее любимых…

На станции Уэйнрайт Мириам Абрамс повернула выключатель мультипликатора, отрезав тем самым связь, и поднялась со стула. На подвесной полке стоял калькулятор. Она швырнула его на пол. Вопреки ее желанию он не сломался, его только зашкалило.

— Черт побери их всех! — прошипела она. — Провались они все в преисподнюю!

Вместе с ней в комнате находился другой сотрудник, Иван Полевой, электронщик. Он возился с каким-то оборудованием, что-то паял. Он знал, что Абрамс занята сейчас переговорами с туземцами, но не видел, что происходит, потому что боковые приборные доски полностью закрывали экран. Эта женщина имела обыкновение повторять, что вынуждена вторгаться в личные отношения по роду своей работы, хотя сама же признавала, что слова «личные отношения» едва ли применимы к таким не похожим на людей существам.

Она тратила непомерно много времени на то, чтобы наблюдать за жизнью своей подопечной, Йеввл. Их прежний шеф, рамнуанин, не возражал против этого, какой бы интимный характер ни принимало ее патронирование. Возможно, он не стал бы возражать, если бы и другие сотрудники занялись наблюдениями за туземцами. Но Абрамс с самого начала, два десятилетия назад, дала понять, что только к ней должна поступать вся необработанная информация. По этим данным она составила подробные отчеты, в большей степени основанные на интуиции, на попытках разгадать менталитет туземцев. И если она о чем-то предпочитала умалчивать, это оставалось тайной для всех.

Итак, прежний шеф поддерживал ее. Очевидно, это было разумно, хотя трудно понять психологию рамнуанина. Теперь же шефом стала сама Абрамс, так что сотрудники тем более не возражали. К тому же все предельно заняты своей работой, своими научными планами, поскольку штат был недоукомплектован.

Полевой удивленно спросил:

— Кого это вы посылаете к черту? Что случилось, Бэннер?

Казалось, ее немного успокоило, что он обратился к ней так, как ее здесь прозвали. Уже много лет это прозвище пристало к ней. В переводе оно означало «флаг»: пришедший издалека путешественник должен был сразу понять, что здесь находится станция Уэйнрайт. «Бэннер» заменило ее настоящее имя — Мириам — даже в ее собственном сознании. В данной же ситуации это имя означало, что, хотя дорогие ее сердцу люди погибли, клан продолжает жить.

И все же на ресницах ее блестели слезы. Рука, вынимая сигарету из кармана туники, зажигая ее и поднося ко рту, дрожала. Щеки втянулись в яростной затяжке. Хриплым, вибрирующим голосом она произнесла:

— Снежная лавина. Смела все семейство Йеввл и — о Господи! — гробницу, гордость истории клана, — это все равно как если бы с земли был сметен Иерусалим!

Она яростно ударила кулаком по кронштейну, на котором была укреплена полка:

— Я должна была это предвидеть, но… ведь никакого опыта! Я с Дейана — а там, знаете, всегда тепло, сухо, никакого снега; я ведь всего лишь гость на этой планете, на Терре! — Губы ее растянулись, чуть раскосые глаза смежались. — Как же я не подумала! Такой толстый снеговой покров и вдобавок еще семикратная, по сравнению с терранской. сила тяжести! — О Йеввл, Йеввл! Как я виновата перед тобой!

— Да, это ужасно, — сказал Полевой. И добавил, помолчав: — А сама ваша подопечная? Она жива?

Абрамс кивнула в ответ:

— Да. Но ей не на чем вернуться назад, и у нее нет ни пристанища, ни продуктов, ни инструментов — ничего, только то, что на ней; и, без сомнения, на сотни километров вокруг ни одной живой души!

— Что ж, надо послать за ней вездеход. Он ведь сможет ориентироваться по ее передатчику, правда? — Полевой был новичок здесь.

— Да, конечно. Впрочем, не совсем так. Все очень непросто. Вы не представляете, что делает горе с существом из племени рамнуан. Горе способно привести его в неистовство. — Абрамс говорила отрывистыми фразами. — Понять это — значило бы решить проблему, с которой сталкивается каждое общество на планете. Возможно, именно из-за подобного склада характера у них никогда не было войн. Множество частных стычек — да, но никаких войн, никаких армий. А потому у них не может быть такой формулы, как: «солдат, потерявший в бою друга, в ярости набросится на первого встречного». — Короткий смешок. — Плохо, что у нас другие обычаи. Иначе мы не запутались бы, как в паутине, в собственной Империи, Терре, — вы не думаете? — Она со злостью загасила сигарету и тут же зажгла новую. — Мы поедем на поиски Йеввл, когда ее горе притупится, — если она дотянет до этого момента. Может быть, сегодня после полудня. (То есть через несколько дней по общепринятому времени.) А пока что мне предстоит предпринять кое — какие шаги в отношении нашей гнусной Империи.

Шокированный Полевой мог только промолвить:

— Простите?

Абрамс тяжело опустилась на стул. Отвернулась от него и вновь включила видеоэкран. Открылась широкая панорама местности. Справа текла к морю река Кийонг. Она двигалась быстрее, чем любая река Терры или Дейана в русле, расположенном на том же уровне. Неожиданно выступающие из реки скалы сверкали над водой, серо — зеленые в отблесках ледникового дна. Радиоволны разносили под давлением свыше тридцати бар гулкие звуки медленных мелодий. За рекой виднелся лес: низкорослые тонкие деревца, слабые ветви, обремененные тяжелой листвой, похожие на парашюты в окружении желтоватых кустарников.

Слева, на востоке, постепенно светало. Серовато — коричневые ручейки струились в некотором отдалении от горизонта. Однообразие степи нарушали редкие деревья и тростники. Кое — где вздымались голубоватые холмики. На небе собирались причудливо плоские облака. Медленно брело стадо под присмотром туземца на онсаре. В воздухе вилась мошкара… А ведь когда Абрамс появилась здесь впервые, в этих местах кипела жизнь!

Рассыпала свой янтарный свет Нику, которая казалась отсюда не меньше двух третьих Сола, видимого с Терры. На западе в глубине небосвода бледно мерцала луна Дирис. Она взойдет, когда долгий день на Рамну сменится ночью.

— Впереди новый ледниковый период, — пробормотала Абрамс. — Проклятие этого мира. А ведь в нашей власти было предотвратить его, как и многое другое в том же роде. И тогда, какая бы участь ни ожидала нас и нашу Империю, о нас вспоминали бы как о спасителях миллионы лет. Но герцог не желает и слышать об этом. И вот — семья Йеввл мертва.

— Но ведь, — осмелился вставить Полевой, — у нее, кажется, двое детей, уже взрослых, женатых?

— Да. И у них свои дети, которые тоже могут пасть жертвой того, что надвигается с севера, — сказала Абрамс. — А сейчас она потеряла мужа, двоих детей — подростков и последнего в ее жизни младенца. Ее клан лишился своего Иерусалима, а этого нельзя было допустить. — Вены у нее на шее напряглись. — Трагедии можно было избежать. Но Великий герцог Гермесский не прислушался к моим словам.

Помолчав немного, она выпрямилась, повернулась к нему спиной и спокойно произнесла:

— Ну, теперь с ним покончено. То, что случилось, стало последней каплей. Иван, очень скоро я уеду. Оставлю Терру навсегда и обращусь за помощью к самой высшей власти.

Полевой задохнулся от волнения:

— К императору?

Улыбнувшись улыбкой висельника, она ответила:

— Нет, едва ли к нему. По крайней мере, сначала не к нему. А… Вы случайно никогда не слышали об адмирале Доминике Флэндри?

Глава 2

Сначала ей нужно было побывать в системе Майи, расположенной на расстоянии девятнадцати световых лет отсюда; это путешествие в маленьком тесном звездоходе, принадлежащем компании «Исследовательский фонд Рамну», займет четыре условных дня. Пожелав ей удачи на гермесском космодроме Уильямс, пилот направился в Звездопад поискать чего-нибудь съестного для дома. Бэннер тоже устремилась в главный город планеты, только с более серьезной целью. Ей нужна была защита, причем отнюдь не от сурового климата.

План действий был очень напряженный, но выполнимый. Через пятьдесят часов к Солу отправляется лайнер «Королева Аполло». Стен Рунеберг, которому она заранее написала, купил для нее билет на лайнер. Но так как она прибыла из нецивилизованного мира, где биохимия по существу на уровне терранской, ей, чтобы подтвердить свой медицинский сертификат, необходимо пройти обследование. Это было довольно нелепое правило: даже если бы она побывала на Рамну без защитной верхней одежды, все равно ни один микроб и на минуту бы не задержался у нее в крови; но терранские бюрократы были непреклонны, если только речь не шла о титулованной особе или о высоком должностном лице. Столь же абсурдна, подумала она, идея полного обновления своего гардероба: Флэндри абсолютно все равно, как она будет выглядеть. Другим, однако, это может быть небезразлично, а миссия ее достаточно трудна, чтобы испытывать еще и психологический дискомфорт!

Поэтому, остановившись в городской квартире Рунеберга, она на следующее утро отправилась по делам и вернулась только после захода солнца.

— Ты, должно быть, совсем измучилась, милочка, — сказал хозяин. — Как насчет того, чтобы вы*:чть перед обедом?

Милочка — это ласковое обращение, принятое на Гермесе, для них обоих имело особый смысл еще с той поры, когда он работал в промышленности на Рамну и они умудрялись выкраивать каждую свободную минуту, чтобы предаться любви. Эта длившаяся три года связь прервалась пять лет назад, когда его неизвестно почему заменили Нигелем Бродериком. Впрочем, пылкой страстью это никогда не было. Теперь он женат, и все ограничивалось дружеской улыбкой или взглядом в его гостеприимном доме; да ничего другого и не хотелось. Тем не менее воспоминания причиняли боль.

Жена Рунеберга задерживалась в своем офисе. Он, ставший за это время инженером — консультантом, ушел с работы пораньше, чтобы побыть с гостьей, а ребенка поручили заботам гувернантки. Он собственноручно приготовил мартини, и они вышли на балкон.

— Садись, — сказал он, кивнув на шезлонг.

Бэннер остановилась у перил.

— Я и забыла, какая здесь у вас красота, — прошептала она.

Над серебряной гладью Рассветного залива сгущались сумерки.

Дом стоял на южном склоне холма Пилгрим, у реки Паломино. Отсюда видны были башни замка на холме, а на склоне, в саду, цвели фиалки и розы, здесь пели птицы и мелькали светлячки. Взгляд охватывал парк Риверсайд — Коммон, величественный, с густолистными, непроницаемыми для дождя деревьями; множество остроконечных горных вершин, окна домов, озаренные заходящим солнцем; соборы и башни за ручьем, сохранившие свое первозданное великолепие. В воздухе чувствовалась вечерняя прохлада, чуть слышно доносился шум улицы. Небо было синим на западе и фиолетовым на востоке. Из океана Аврора поднимался прекрасный, как Венера, рубиново — красный Антарес.

— Тебе бы нужно почаще приезжать сюда, — сказал Рунеберг.

— Ты ведь знаешь, как мне трудно оторваться от работы, а если удается, то главным образом для того, чтобы навестить родителей, — ответила Бэннер. — С тех пор как умер отец… — Она замолчала.

Высокий светловолосый человек с нежностью смотрел на нее. Она стояла в профиль к нему, ему был виден чуть вздернутый носик под высоким лбом, большой рот, четко очерченный подбородок, длинная шея, маленькая грудь. В мерцающем вечернем платье, — чтобы вжиться в образ леди, так она сказала, — Бэннер казалась особенно высокой и стройной, и при этом очень спортивной, несмотря на серебряные нити в светло — каштановой копне волос. Неожиданно она повернулась, на фоне неба четко обрисовались скулы цвета слоновой кости, и глаза ее встретились с его глазами. Глаза были, пожалуй, самым красивым в ее лице — большие и ярко — зеленые под темными бровями.

— Да, — вымолвил он. — Уж слишком много времени та; уделяешь этим чертовым туземцам. Мне порой казалось, что ты пробираешься на ощупь сквозь эти мысли, эмоции — ну, скажем так, не совсем человеческие. А с тех пор как я уехал, все, наверное, усугубилось. Вернись к жизни, Мири!

«Он не любил называть меня Бэннер», — вспомнила она.

— Ты хочешь сказать, что с этой интеллигентной, глубоко чувствующей расой у нас с самого начала возникли затруднения? — сказала она. — Но почему? А вообще у меня была очень интересная, насыщенная, полная неожиданностей жизнь. И потом, как могли бы мы понять их, если бы не моя работа? Ведь это совсем другая, какая-то глубинная психология. А нам часто даже в самих себе бывает не все понятно!

— Да кого это все интересует? — Рунеберг вздохнул. — Если честно, то ты занимаешься только одной ветвью аборигенов, а их несметные тысячи, и все это варвары, нищие, абсолютно бесправные! Для науки их планета всегда представляла значительно больший интерес, нежели они сами, и она была детально изучена много столетий назад. Что ни говори, ксенология — это вымирающая наука. Так же, впрочем, как любая чисто теоретическая наука, — в такое время уж мы живем. Как ты думаешь, почему на твои исследования предусмотрены отнюдь не приоритетные ассигнования? Ха, да меня бы давно выгнали, задолго до твоего появления, не случись так, что Рамну была выгодна для промышленности Гермеса. А ты принесла в жертву все, в том числе и деньги, которые получила в наследство, — и во имя чего, Мири?

— Мы достаточно времени потратили на эти споры в прежние годы, — огрызнулась она. И добавила уже мягче: — Не хочу ссориться, Стен. Я знаю, ты рассуждаешь логично. Со своих позиций ты прав.

— Но меня беспокоишь ты, дорогой мой друг, — сказал он.

«Тебя всегда беспокоила мысль о том, чего я лишилась, — подумала она, но не произнесла вслух. — Мое замужество…»

Уже достаточно преуспевший в своем деле к тому времени, когда — ради невесты — он получил очередную научную степень в Академии Галактики, Федор Сумароков склонен был рассматривать их назначение на Рамну как ступень к дальнейшей карьере. Но когда три года спустя он уехал, она не последовала за ним. А настоящая моя любовь… Ей не суждено было стать женой Джесона Камуниа. Они хотели обвенчаться на Дейане, где жили ее родители, и почему-то никак не могли выкроить время, чтобы это не шло в ущерб их исследованиям. Да ведь они и так постоянно были вместе… пока, на четвертом году их романа, камень, свалившийся под действием семикратной силы тяжести, не проломил его шлем, а с ним и голову… «Не завести ли мне ребенка? — подумала вдруг она. — Нет, пожалуй, еще не сейчас». Ей только сорок четыре. Однако ведь ни один известный препарат в мире не способен отодвинуть климакс дальше, чем лет на десять, или удлинить жизнь больше, чем на два — три десятилетия; пока же в ее распоряжении была только обычная клеточная терапия. Мой дои, моя семья, моя цивилизация…

Рамну — мой дом! Йеввл и ее семья — это моя семья, моя родня, хотя и не кровная; а него стоит технократическая цивилизация, если она не помогла мне спасти мир моей названой сестры!

Улыбнувшись, Бэннер подошла и погладила собеседника по щеке.

— Спасибо за заботу, — промолвила она. — И за все остальное. — И, подняв стакан: — Шалом[141].

— Но зачем ему это нужно?

Бэннер глотнула мартини. Свободной рукой достала из кармана на поясе сигаретницу.

— Он ярый противник любого проекта разрушения ледников на Рамну.

— Да ну? Ах да, ты ведь жаловалась мне — и в разговоре, и в своих редких письмах — он не желает, чтобы Гермес предпринял какую-либо попытку. — Рунеберг перевел дыхание и продолжал: — Возможно, он не слишком щедр? Хотя мы могли бы позволить себе такое. А может быть, просто считает — ведь ты сама высказывала такое предположение, — что это нанесет ущерб нашим собственным интересам. Гермес — планета не бедная, но уже не тот богатый и могущественный мир, каким она была прежде, и у нас появилась масса проблем — как внутренних, так и внешних, имперских. Можно понять герцога Эдвина, который считает, что дорогостоящий проект во благо дикарей — аборигенов, которые никогда не смогут вернуть долг, чреват для нас опасностью: может вызвать недовольство, даже, не исключено, спровоцировать нечто вроде революции.

Бэннер перестала курить и сказала с горечью:

— Да, он не чувствует себя в безопасности. Было бы куда хуже, конечно, если бы он принадлежал к клану Тамарин или если бы мы все еще имели дело с конституционной монархией. Его дед был последним в роду Кодиллос, а сам он заставил отречься своего старшего брата.

— Подожди-ка, — возразил Рунеберг. — Ты ведь понимаешь, что и я не в восторге от того, что живу в его правление. Но для Гермеса он делает много добра, к тому же он по — настоящему популярен здесь. Если у него и нет тамаринских генов, то уж часть генов Арголидов он определенно унаследовал. Если не по прямой, то по косвенной линии, и это все-таки гены основателя Империи. Ведь именно Империя узурпировала власть здесь — Ханс Молитор силой отобрал корону, — а потом у нас отняли Обитель Мрака, чтобы снискать благоволение денежных мешков на Терре. — Он прервал свой монолог. В те дни об этом много говорили в частных беседах. Но в этот вечер ему не хотелось спорить. К тому же она ведь завтра уедет — просить помощи.

— Вот что странно, — сказал он. — Зачем герцогу возражать против того, чтобы ваш проект профинансировал и претворил в жизнь кто-нибудь с другой планеты? Ему бы только приветствовать это. Большую часть ресурсов и исполнителей могли бы представить наши экономические структуры. У нас отлично идут дела, высокие прибыли, налаженные связи — вообще все возможности.

— Не понимаю почему, — сказала Бэннер, — но уверена, он будет возражать и придет в ярость, если узнает, что я получила немало факсов и телеграмм в ответ на свои запросы от его непосредственного окружения. Дважды я лично обращалась к нему с уговорами, с трудом добившись аудиенции. Ну, ответ был более или менее вежливый, но неизменно отрицательный. И всегда, встречаясь с ним, я ощущаю его скрытую враждебность.

Рунеберг не отважился ответить, пока не отхлебнул мартини.

— А ты не думаешь, что это просто его манера поведения? Не хочу тебя обидеть, милочка, но ты не ахти какой знаток человеческой натуры!

— У меня достаточно объективных доказательств, подтверждающих мое мнение, — возразила она. — Последний раз я попросила, чтобы он поговорил с императором о том, нельзя ли оказать помощь Рамну. Он ответил через младшего помощника, что это политически нецелесообразно. Я не настолько наивна, чтобы не понять — от меня просто хотели отвязаться. При этом было добавлено, что они устали от подобных предложений и, если я буду настаивать, это может кончиться увольнением. Эдвин Кернкросс рад будет использовать свое влияние на Терре, чтобы стереть в порошок никому не известного ученого!

Она сделала глубокую затяжку, наклонилась вперед и продолжала:

— И это не единственное доказательство. Почему, например, тебя уволили из «Дженерал Энтерпрайзиз»? Все, с кем я говорила, были крайне удивлены тогда. Ты ведь выполнял интереснейшую работу!

— Мне просто сказали: «реорганизация», — напомнил он. — Дали приличную компенсацию и рекомендации. Как мне удалось выяснить, кто-то в верхах хотел посадить на мое место Нигеля Бродерика. А уж что там было — взятка, вымогательство, протекция, — кто может сказать?

— Бродерик теперь все меньше сотрудничает с Фондом, — сказала она. — Тем не менее он очень активен на Рамну и на ее структурах. Впрочем, трудно понять мотивы его поведения. Прошли те времена, когда я и мои сотрудники имели доступ всюду.

— Похоже, все подчинено интересам безопасности. В протекторате теперь тоже масса формальностей. Нелегкие времена. Если Империя рухнет — а это дало бы шанс мерсейцам отделиться…

— Но как могут угрожать безопасности ксенологические исследования? Между тем нас лишили поставок из Дюкстона и Элавли, которыми так долго пользовались. Предлоги довольно неубедительные, что-то вроде «технических трудностей». Нас потихоньку подавляют, Стен. Герцог задался целью сильно ограничить нашу деятельность как на Рамну, так и на Дирис, если не прекратить ее вовсе. Но почему?

Бэннер докурила сигарету и потянулась за новой.

— Ты слишком много куришь, Мири, — сказал Рунеберг.

— И слишком мало пью? — резко прозвучал ее смешок. — Хорошо, допустим, неприятности сделали из меня параноика. Но осторожность не повредит. А если я верну свое влияние, возможна, мне удастся найти ответ на все вопросы.

Брови его поднялись:

— Влияние?

— Ну, не буквально. Но хотя бы получу достаточно сильную поддержку, чтобы противостоять скромному правителю нескольких планетарных систем.

— Чья же это поддержка?

— Ты никогда не слышал от меня имя адмирала Флэндри?

— Да, по-моему, иногда в разговоре ты упоминала о нем. У меня создалось впечатление, что он друг твоего отца… был другом.

— Отец был непосредственным начальником Флэндри во время кампании на Старкад, — с гордостью сказала она. — Определил его в Разведывательный корпус Космофлота. И потом они поддерживали связь. Сама я еще девочкой знала Флэндри, когда он приезжал на базу, где квартировал отец. Мне он нравился; и папа не дружил бы с ним, если бы он был плохим человеком, независимо от того, как он поступал ради карьеры. И он не сможет не принять дочь Макса Абрамса. А он имеет большое влияние на императора.

Она захлопнула сигаретницу, подняла стакан и почти весело произнесла:

— Давай выпьем за мой успех, а потом ты расскажешь все о себе, Стен, дорогой.

Ночь катилась к западу через Грейтланд. Еще часа четыре, и она доберется до Литца, расположенного в центре континента.

Поместье Эдвина Кернкросса, Великого герцога Гермесского, было одной из его излюбленных резиденте!. Осушение внутренних земель, чтобы сделать их пригодными для заселения, прекратили столетие назад, поскольку богатства планеты истощались, а вместе с ними падало ее значение. Гражданская война окончательно прервала мелиоративные работы, и даже после того, как Ханс Молитор вновь сколотил Империю, они возобновились не сразу. Он, Кернкросс, разглядел потухший вулкан, величественным стражем возвышающийся над бесплодной степью, и задумал соорудить на его вершине орлиное гнездо для себя. По его декрету были прорыты каналы, взрыхлена и обработана почва, разведены редкие породы птиц и крупной дичи. А у подножия вулкана возник город, и торговля способствовала его процветанию. Это предприятие могло считаться незначительным в сравнении с другими его деяниями, но Литц стал своего рода козырной картой в его руках.

Это был не фантом; это было начало возрождения. Отсюда он главным образом и управлял своим царством через сеть электроники, покрывшую весь мир. Приглашение провести здесь несколько дней расценивалось как знаменательное событие, как особая честь.

Этот вечер он проводил в одиночестве, склонившись над экраном в своем секретном офисе, куда по многочисленным каналам стекалась информация от дюжины тайных осведомителей. Это была элита корпорации; их отчеты предназначались непосредственно для него, а уж он решал, ставить ли в известность номинальных руководителей. Однако сейчас ему предстоял более ответственный выбор. Им владело неистовое желание извлечь как можно больше из своей империи. Он вышел в приемную. Стоявший на карауле солдат отсалютовал ему. Кернкросс ответил, как положено. Годы, проведенные в имперской авиации, научили его, что умный руководитель должен быть вежлив с подчиненными.

— Сэр? — обратился к нему вскочивший со стула лейтенант.

— Никого ко мне не пускать, Вайат, — сказал Кернкросс.

— Слушаю, сэр.

Кернкросс кивнул ему и спустился в холл. Теперь, пока не поступит новый приказ, лейтенант будет следить за тем, чтобы никто, включая и герцогиню, не вошел к герцогу.

Кернкросс в лифте поднялся на башню. Пересек ее и подошел к зубчатой стене. Это был просто элемент декора, отнюдь, впрочем, не бесполезный. Он приказал соорудить эту стену, чтобы ни в чем не уступать Ци Хуанди, Карлу Великому, Сулейману Великолепному, Петру Великому — словом, ни одному из правителей, когда-либо властвовавших на Терре.

Тишина становилась тягостной. Парок, сопровождающий дыхание, свидетельствовал о приближении холодного циклона Сандалион; казалось, он ощущал на вкус бодрящую прохладу воздуха, который вдыхал. Ему видны были крыши и стены домов, окутанные туманом вершины деревьев, утесы и скалы, а за всем этим — горизонт. Подняв глаза к небу, он увидел мириады звезд.

Ярче других был Антарес. Почти не уступала им оранжевая искорка Могула. Могул — солнце Бабура, протектората. Он не стал искать взглядом Ольгу, потому что в этом невидимом теперь созвездии находилось черное солнце Обители Мрака, а у него сейчас не было времени думать о том, как бы завоевать эту драгоценную для Гермеса планету. Сол тоже не виден сейчас, но то Сол — солнце Терры, светило всех светил. Он перевел взгляд на Млечный Путь. Его льдистость напоминала о том, что Империя зависит от постоянного воздействия сотни тысяч звезд, что она затеряна на окраине Галактики, которая насчитывает сотни биллионов таких звезд. Следовало пока воздержаться от подобных попыток.

Или, выражаясь точнее, не стоило пренебрегать второстепенными деталями. То, что сегодня стало известно Кернкроссу, требовало незамедлительных действий.

Беда в том, что у него нет формальных оснований предпринять быстрые и решительные шаги. Эта Бэннер действовала слишком уж осторожно. Он сжал пальцы в кулак.

Благодарение Богу, он был достаточно предусмотрителен и велел установить «жучки» в доме Рунеберга, когда тот приехал сюда, уволенный с Рамну. Сам Рунеберг особых хлопот не причинял. Но в принципе — мог. Род его многочисленный и влиятельный, герцогиня Айва была троюродной сестрой Стена. А сам он долгое время пробыл на Рамну, был близко связан с этой Абрамс, наверняка поднабрался идей от нее… А самые опасные идеи, возможно, внушены ему именно теперь, потому что переписывались и встречались они довольно нерегулярно.

Ничего заслуживающего внимания до сегодняшнего дня не происходило. Однако то, что в конце концов случилось, ударило в самое сердце.

Эта ведьма перехитрила меня, думал Кернкросс, должен честно в этом признаться. Она заранее написала Рунебергу, прося доставить ее на его служебном корабле: на обычном корабле ни один «жучок» не мог бы избежать проверки Службы безопасности. Прибыла инкогнито — и сразу к нему на квартиру. У правительства герцога не было возможности устанавливать постоянный контроль за местами, которые не вызывали особых подозрений, поэтому записи проверялись лишь время от времени. Рунеберг и пара его парней собираются провожать ее — не прямо к пригородному поезду, а на «Королеву», на орбиту, и проследить, чтобы она уехала. Сначала Стен возражал, упирая на то, что это нелепость, но потом согласился, чтобы успокоить ее. К тому же в их план посвящены его жена и еще кое-кто. В этих условиях невозможно организовать похищение или убийство… Всякое из ряда вон выходящее происшествие неминуемо вызовет подозрения — теперь, когда тень подозрения уже, казалось, рассеялась над Кернкроссом…

Ну ничего, у меня есть план на случай непредвиденных обстоятельств. Я не мог предусмотреть именно такой поворот событий, но…

Решение пришло неожиданно. Да, я сам отправлюсь на Терру. Мой спидстер обгонит ее на несколько дней.

Угрожающая ухмылка появилась на его губах. Во всяком случае дела предстояли захватывающие!

Глава 3

У вице — адмирала сэра Доминика Флэндри из Корпуса разведки Космофлота Терранской Империи было три излюбленных пристанища в разных районах. Однако самым уютным считалась его домашняя резиденция в Аркополисе, часть которой служила ему офисом. В свою очередь часть офиса была выдержана в аскетически — строгом стиле, чтобы в случае надобности создать о себе соответствующее впечатление. Обычно не имело значения, в какой комнате расположиться: как правило, он работал с помощью компьютеров, инфотривов и эйдофонов, причем последние были установлены так, что схему невозможно было определить. И все же приходилось иногда принимать некоторых посетителей, например правящую элиту, которая непременно желала встретиться лично.

Это означало, что нужно встать в неурочный час, — особенно если накануне посетитель продержал его до полуночи, — а потому лучше всего — заранее назначить подходящее время встречи. Вчерашнюю посетительницу загодя предупредили, что ей придется удалиться до его завтрака, ибо на галантность у него совершенно нет времени. Вырвавшись из ее сонного тепла и оставив позади поток недовольного бормотания, он ощупью добрался до гимнастического зала и нырнул в воду. Двенадцать кругов в бассейне вернули привычную бодрость. Последовавшие затем упражнения, впрочем, особого удовольствия не доставили. С каждым годом он все с меньшей охотой занимался зарядкой. Ему шел шестьдесят второй год. В юности, однако, именно благодаря физической тренировке тело его приобрело исключительную быстроту реакций; оно и теперь оставалось стройным и упругим, и в первую очередь за счет неукоснительного соблюдения режима.

Наконец можно было принять душ. Когда он вышел оттуда, Чайвз принес турецкое полотенце и подал хозяину королевский кофе,

— Доброе утро, сэр, — сказал он.

Флэндри взял чашку.

— «Доброе» и «утро» — понятия несовместимые, — сказал он. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, благодарю вас, сэр, — Чайвз насухо вытер хозяина. Он делал это уже не столь искусно, как прежде. Он чуть не пролил кофе, но Флэндри смолчал. Вздумай он взять себе другого слугу, сердце шалмуанина — он это точно знал — будет разбито.

Флэндри разглядывал маленькую зеленую фигурку, которая могла бы напомнить безволосое человеческое существо с длинным хвостом, если бы не полное отсутствие пропорций в телосложении и в чертах лица; но на это лучше закрыть глаза.

Сейчас, рано утром, на Чайвзе был только хитон. Худущий, передвигается с трудом, лицо в морщинах — все это не заметить невозможно. Ни один исследовательский институт никогда не интересовался проблемой старения дикарей — туземцев… Впрочем, займись они одной расой, — сколько бы других стали требовать того же, каждая от своей, совершенно изолированной биохимической науки. Уже в который раз пришла к нему эта неутешительная мысль. Ничего, если повезет, мой слуга — мажордом — повар — пилот- массажист — мастер на все руки — арбитр в делах — послужит мне еще лет десять!

Чайвз закончил растирание и яростно встряхнул полотенцем.

— Я приготовил вашу официальную форму и знаки отличия, сэр, — объявил он.

— Официальную — это ту, которую надевают перед особами правящих фамилий? И знаки отличия? Да он примет меня за хлыща!

— Я другого мнения о герцоге, сэр.

— Когда это ты умудрился с ним близко сойтись? Ну да ладно, не будем спорить.

— Смею надеяться, вы будете готовы к завтраку через двадцать минут, сэр. Будет суфле.

— Точно через двадцать минут. Прекрасно, Чайвз, — и Флэндри вышел.

Когда комната для гостей не была занята, он обычно одевался в ней; сейчас здесь уже была приготовлена его одежда. Флэндри с ловкостью завзятого франта натянул на свою стройную фигуру тунику. Вообще он не особенно заботился о своей внешности — с тех пор, как четырнадцать лет назад умерла одна женщина на Деннице… — и все же оставался картинкой из журнала мод — отчасти по привычке, отчасти потому, что к этому обязывало положение. Темно — синяя туника отделана золотом по воротнику и рукавам, на каждом плече — туманность и звезда, алый пояс, белые лосины, заправленные в низкие сапоги из черной блестящей телячьей кожи, и целый набор медалей, каждая — исключительная в своем роде, и все — за доблесть; впрочем, большая часть прилагавшихся к ним свидетельств проходит по Корпусу разведки космослужбы. Кроме того, на шею он надел орден с Имперским солнцем и лучами, инкрустированный жемчугом, — знак членства ордена Мануэля, глупый и претенциозный, как он считал, самый глупый из всего комплекта предмет…

Пригладив блестящие платиново — седые волосы, он проверил, не прекратилось ли действие последней дозы антибородина. Нет, препарат еще действовал, и Флэндри решил заняться усами, которые все еще оставались темными. Лицо тоже не очень изменилось: высокие скулы, прямой нос, раздвоенный подбородок — память о времени, когда каждый, кто мог себе позволить, подвергался небольшой пластической операции, если хотел усовершенствовать свою внешность. (Нынешнее поколение с пренебрежением относится к подобным вещам. Что и говорить, прежние времена были почти пуританскими!) Серые, постоянно меняющие оттенок глаза были яснее, чем можно было ожидать после столь бурно проведенной ночи. Слегка загорелая кожа оставалась упругой, хотя над бровями обозначились складки, под глазами — «гусиные лапки», а от носа ко рту пролегли глубокие борозды.

«Итак, — подумал он с легким оттенком самодовольства, — предстоит схватка со Стариком. — И неожиданно перехватило дыхание: — А в чем, собственно, дело? Чего я боюсь? Меня поддержат Козара, юный Доминик и — кто еще? Так что можно рассчитывать на его благосклонность».

Он овладел собой.

Жалость к самому себе? Что это — первый симптом надвигающейся старости? Заставь-ка ее замолчать, дружище. Ты здоров, богат, силен, у тебя есть друзья, женщины, интересная работа, которая, если уж на то пошло, не лишена к тому же общественного значения, а завтрак тебе готовит не кто-нибудь, а сам Чайвз.

Тут он взглянул на часы, присвистнул и заспешил в столовую.

Шалмуанин встретил его на пороге.

— Извините, сэр, — произнес он и протянул руку, чтобы поправить солнце с лучами на груди хозяина, перед тем как тот усядется за стол.

Бюро погоды предсказало ясный весенний день. Поэтому Чайвз раздвинул наружную стену столовой. От обилия цветов, местных и экзотических, привозных, сад, разведенный на крыше, казался царством красок и запахов. На ветвях цветущего апельсинового дерева пламенели цинтии, выбиваясь из расщелин ствола. Взгляд охватывал вздымающиеся к небу грациозные башенки. Этот квартал города насчитывал два столетия и уходил корнями в те времена, когда процветала творческая школа архитектуры. В ясной синеве неба плыли белые облачка, в солнечных лучах посверкивали в небе корабли. Легкий ветерок приносил прохладу и размеренное погромыхивание пассажирского транспорта. И тут появилось суфле.

А затем — первая, самая вкусная сигарета, в саду, рядом с пляшущим фонтаном. И — менее приятное: работа лопатой. За все надо так или иначе расплачиваться. Флэндри мог бы в любой момент удалиться от дел: жить на скромную пенсию и на доходы от вкладов, но это означало бы очень скоро умереть от скуки. Он предпочитал оставаться верным своей второй древнейшей профессии. В промежутках между приключениями и удовольствиями офицер Разведки — шпион — обязательно должен заниматься грязной работой по хозяйству, думал он.

Отыскав частную контору, он запросил сведения об Эдвине Кернкроссе, Великом герцоге Гермесском. В сущности, это значило — исторический и социальный отчет о самой планете.

Солнце Майя (не путать с гигантом 20 Тельца!) находилось в секторе Антареса. В его системе находился террестроидный мир, колонизированный в незапамятные времена преимущественно северо-европейцами. Природные условия с точки зрения биологической довольно благоприятны для жизни людей. Обратная сторона заключалась в том, что почти вся суша была сконцентрирована в одном огромном континенте, остро нуждавшемся в переустройстве. Так, к примеру, необходимо было прочистить всю систему рек и озер, чтобы обводнить территорию, сделать ее пригодной для обитания людей, которые тем временем селились пока только вдоль берегов. Политическое устройство поначалу было несколько одиозно: оно состояло исключительно из частных корпораций, причем члены правительства избирались из одного клана, пожизненно или до какого-либо серьезного правонарушения. С течением времени оно обрастало многочисленными наслоениями; результатом стал кризис и война с Бабуром. Затем путем реформ Гермес был превращен в обычную конституционную монархию и стал межпланетной державой. Он получил протекторат над поверженными бабуритами, слишком инородным племенем, чтобы ассимилироваться, однако сложившиеся отношения, как политические, так и торговые, многие столетия всех устраивали. Гермесцы основали колонии и предприятия в нескольких близлежащих общественных системах. Наиболее значительным стало их влияние в Миркхейме, единственном известном источнике сверхметаллов.

Богатство и сила были необходимы, потому что технократические цивилизации имеют свои проблемы: войны, революции, грабительские набеги. Гермесцам часто приходилось воевать. Это привело к военизированию общества, сосредоточению силы в руках исполнительной власти. Когда наконец Мануэль основал

Терранскую Империю и широко распространил Рах Теггапа[142], Гермес счел весьма выгодным для себя войти в состав этой империи.

А потом… — в документах, естественно, это не отражено — с упадком Империи начался и упадок Гермеса. Все чаще и чаще военные стали грабить народ. Экономика была разрушена, сферы влияния ускользали. В конце концов Ханс Молитор возродил верховенство Терры. В большинстве своем люди, изнемогшие от хаоса, признали его. Однако у него были кое — какие политические долги, и первой жертвой их стала Обитель Мрака, отданная под протекторат Империи. Это послужило благовидным предлогом для ущемления суверенитета Великого герцогства, реформирования его воинских соединений, слияния его предприятий с другими, что, естественно, усугубляло недовольство. Вспыхивали мятежи, убивали государственных чиновников, пока наконец Космофлот не навел порядок.

На сегодняшний день герцог Эдвин Кернкросс внешне как будто покорился, однако на протяжении двухсот световых лет видимость эта могла в любой момент оказаться обманчивой, и в деле его проглядывало несколько любопытных деталей. Сейчас ему исполнилось пятьдесят пять лет, он был младшим сыном от второго брака своего предшественника, доставившего Гермесу немало хлопот, прежде чем ему удалось добиться его отречения. Поэтому самое большее, на что он мог теперь рассчитывать, — это представлять элиту. Следуя давней гермесской традиции, он вступил в Имперский космофлот и через пять лет вышел в чине старшего помощника командира полка. Это было, впрочем, лишь отчасти данью семейной традиции; он хорошо зарекомендовал себя по службе, получив повышение за подавление нианзанского мятежа и участие в сиракском конфликте.

Вернувшись домой, он энергично занялся целым рядом проектов. В частности, значительно расширил дело на никому неведомой планете Рамну и ее спутниках. Тем временем его политическая карьера шла своим чередом, мощно подпирая его. Десять лет назад он лелеял мысль стать претендентом на корону. Многочисленные предприятия и некоторые шаги на общественном поприще способствовали его популярности.

Итак, на первый взгляд он мог бы показаться человеком на своем месте. Однако штат имперских чиновников на Гермесе придерживался иного мнения. Их агенты фиксировали за минувшее десятилетие растущее беспокойство. Всюду пропагандировалась слава Кернкросса; его изображения, его статьи и записи его речей на пленку распространялись по всей планете. Добрая половина

юного населения стала членами организации, формально занимавшейся туризмом и спортом, но носившей имя «Пионеры Кернкросса». Члены ее исповедовали патриотизм, который чрезвычайно смахивал на культ Кернкросса. Школьников подстрекали носить значки — своего рода эмблемы его достижений и замыслов по возрождению величия народа. Средства массовой информации воздавали ему хвалу.

Во всем этом, по существу, не было ничего опасного. Многие местные царьки подвержены этим эгоцентристским соблазнам, оставаясь, в общем, вполне безобидными. И в то же время это был сигнал тревоги. Положение усугублялось тем, что имперским представителям удавалось получить только ту информацию, которая была обязательна по закону: демографические показатели, данные о движении городского транспорта, о производстве и распределении товаров и другие подобные сведения. Больше они не могли узнать ни о чем, ни даже просто проверить правдивость полученной информации. «Здесь уважают права личности» — таков был неизменный ответ на любой запрос. Бабурианский протекторат был практически отделен от метрополии — под предлогом волеизъявления местных жителей, которые не являлись подданными Империи, а потому имели право потребовать суверенитета. Однако как мог посторонний судить о том, так ли это на самом деле? Мало ли что может затеваться в какой-нибудь точке огромного пространства, охватывающего множество планет? Недавние отчеты сообщали, например, что Терра предпринимает обширные исследования…

«Любые рекомендации тонут, — размышлял Флэндри, — во всех этих данных, просьбах, тревожных сигналах, которые поступают из сотен тысяч миров. И никогда не доходят до Разведывательного корпуса. Ни один офицер низшего ранга не примет их. И правда — зачем ему это? Гермес далеко. Никогда ему не представится возможность вновь обрести независимость, чтобы в одиночку подвергаться угрозе со стороны Терры. Таких явно угрожающих ситуаций было немало».

И все же теперь, по-видимому, возникла какая-то реальная опасность, если уж сам герцог пожаловал сюда, чтобы повидаться именно со мной, а не с каким-нибудь возможным претендентом.

Флэндри задумался над известными ему подробностями, касающимися Кернкросса. Их было на удивление мало, особенно если учесть, каким культом умудрился окружить себя этот человек. Кернкросс был давно женат, но бездетен. По некоторым сведениям, повинен в этом он, а не его жена. Вместе с тем он не пытался обратиться к помощи медицины, чтобы исправить этот дефект. Могло бы показаться странным, что такой эгоист, как он, не стремится продлить свой род. по-видимому, ложный стыд или тщеславие удерживали его от того, чтобы сделаться предметом досужих сплетен. Будучи большим любителем женщин, он всегда выбирал партнерш из низших слоев общества и заботился о том, чтобы они помалкивали.

Когда он бывал в хорошем расположении духа, мужчины находили, что он гениален, хотя он постоянно держал всех в благоговейном страхе. Когда же бывал разгневан, то просто терроризировал окружающих. У него не было близких друзей, но он слыл человеком доброжелательным и справедливым. Заядлый спортсмен, охотник, меткий стрелок, он сам пилотировал свой собственный корабль и не раз попадал в смертельно опасное межзвездное пространство. Он был отличным краснодеревщиком — любите- лем. Вкусы его были предельно просты, если не считать того, что он был тонким знатоком и ценителем вин. И хотя переносил крепкие напитки неважно, никогда не показывал вида. Известно было также, что наркотиков он не признает.

Флэндри решил, что примет его в этом офисе.

— Добро пожаловать, ваша светлость.

— Благодарю. — Крепкое рукопожатие. Кернкросс держался просто.

— Садитесь, прошу вас. Можно предложить вашей светлости что-нибудь выпить? У меня неплохой погреб.

— М — м… Виски с содовой, пожалуй. И давайте без титулов, поскольку мы здесь одни. У меня к вам конфиденциальный разговор.

Вызванный Чайвз получил соответствующие указания. С любопытством разглядев шалмуанина — похоже, он их никогда раньше не видел, — Кернкросс вновь переключил внимание на хозяина.

— Так, так, — сказал он. — Значит, вот он каков, легендарный адмирал Флэндри.

— Скорее так: адмирал Флэндри — каков он на самом деле.

Кернкросс ухмыльнулся.

— Те, кто придерживается иного мнения, имеют для этого все основания, — сказал он. — Благодарю Бога за это.

— В самом деле?

— Это ведь ваши враги, не так ли? Я знаю, за что вы получили медаль, которая сейчас на вас. Подробности нигде не были опубликованы — обычная для Разведывательного корпуса вещь, не так ли? Однако человек моего ранга имеет право и, главное, возможность узнать обстоятельства дела, если они его интересуют. Вы повыдергивали зубы мерсейцам с Херейоном, и нам больше о них можно не беспокоиться.

Флэндри подавил дрожь, — тот эпизод стоил ему немалого.

— Ну, боюсь, нам все же следует беспокоиться. Их мыслительный аппарат был сильно поврежден. Однако в остальном все сохранилось, и теперь они усиленно восстанавливаются. О, они нас еще заставят немало побеспокоиться!

— Если мы будем твердо стоять на своем — это не страшно. — Кернкросс продолжал сверлить его взглядом. — Собственно, я здесь как раз по этому поводу.

Теперь Флэндри взглянул на него. Кернкросс был высокого роста, широк в плечах, в его движениях была вкрадчивость тигра. Широкое лицо, клиновидный, сужающийся книзу череп, римский нос, тонкие губы, никаких признаков растительности на лице. Рыжие волосы начинают седеть; блекло — голубые глаза, яркий цвет лица, редкие веснушки. Голос низкий и звучный; слегка картавит. На нем был обычный гражданский костюм: блуза и брюки пастельных тонов, на волосатом пальце сверкало массивное золотое кольцо с изумрудом.

Флэндри зажег сигарету:

— Продолжайте, прошу вас.

— Чтобы быть сильными, необходимо единство, — продолжал Кернкросс. — По не зависящим от меня причинам этому единству угрожает опасность. Я уверен, что вы можете ее предотвратить.

Чайвз принес виски, стакан белого бургундского и канапе. Он вышел, и герцог разразился новой тирадой:

— Посмотрите мое досье, и вы убедитесь, что меня в чем-то подозревают. Мне достаточно часто доводилось слышать доклады вашего представителя: в них нет прямых обвинений, но есть недовольство. Вы догадываетесь, по каким каналам до меня доходят сведения, которые предназначаются вам. Думаю, вас не шокирует, если я скажу, что в целях самозащиты я отправил своих агентов на Гермес в обмен на агентов Империи, чтобы выяснить, что они там делают и что замышляют. По их мнению, я готовлю восстание, или переворот, или что-нибудь в этом роде. Они всерьез подозревают меня, уверяю вас!

— Но это же обычная ситуация для высоких должностных лиц — быть подозреваемым во всех смертных грехах, разве не так? — произнес Флэндри.

— Но я невиновен! — возразил Кернкросс. — Я всегда был вполне лоялен. А тот факт, что я прибыл на Терру…

Он сбавил тон.

— …Меня все больше одолевает беспокойство. Наконец я решил предпринять кое — какие шаги. И сделать это сам, никому не передоверяя, потому что не знаю, можно ли вообще верить кому бы то ни было.

…Вы ведь понимаете, что один человек, какой бы силой он ни располагал, не в состоянии управлять всем и знать все, что происходит. Всегда какой-нибудь мелкий чиновник может что-то исказить или утаить, о чем-то умолчать. Должностные лица, которым вы больше других доверяли, могут оказаться в заговоре против вас и ждать благоприятного случая… В общем, вы понимаете, адмирал. Я начинаю думать, что на Гермесе и в самом деле зреет заговор. В таком случае я для них — жертвенный телец.

Флэндри задумчиво выпустил дым из ноздрей.

— Бога ради, что вы имеете в виду? — спросил он, хотя, как ему казалось, он и сам это знал. И оказался прав.

— Возьмем пример, — сказал Кернкросс. — Послы требуют данных о нашем производстве палладия, на что его расходуют. Мое правительство давать такие сведения не уполномочено, однако в его обязанности входит сотрудничать с представителями Империи, а такие запросы, в общем, входят в понятие сотрудничества. Но, в конце концов, палладий — важное сырье для производства протонных следящих систем, а они являются составной частью любого боевого оружия. Теперь скажите: могу я лично предоставить такие сведения? Конечно, нет. Но когда представители Империи пытаются их отыскать и это им не удается, то обвиняют меня!

— Не нужно обижаться, — сказал Флэндри, — вы ведь понимаете, что теоретически вину и вправду можно взвалить на вас. Если бы вы не издали соответствующих распоряжений, не довели бы их до соответствующих исполнителей…

Кернкросс кивнул:

— Да. Именно. В этом весь ужас моего положения. Не знаю, преследуют ли заговорщики цель дискредитировать меня, чтобы кто-то другой получил мой титул, или они замышляют что-нибудь похуже; я не могу даже доказать, что заговор действительно существует. Возможно, и нет. Возможно, это просто досадное стечение обстоятельств. Знаю только, что мое доброе имя опорочено. И еще знаю, что такая вещь, как разъединение, разобщение, может лишь навредить Империи. Я приехал к вам за помощью.

Флэндри отпил вина.

— Весьма сочувствую, — сказал он. — Но чем я могу помочь?

— Вы вхожи к императору.

Флэндри вздохнул:

— Эта легенда все еще жива? Когда-то, действительно, я был довольно близок к Хансу. После его смерти Дитрих иногда советовался со мной — нечасто, впрочем. А Герхарт, боюсь, вообще меня терпеть не может.

— И все же — ваш авторитет, влияние, репутация…

— На сегодняшний день наши отношения сводятся не более чем к весьма эпизодическим поручениям; ну и потом, за мной ведь стоит армия. Вот и все.

— Но это весьма немало! — вскричал Кернкросс. — Дело вот в чем. Я хочу одного: чтобы было проведено расследование, которое реабилитировало бы меня и выявило на свет Божий предателя, укрывшегося на Гермесе. Было бы странно, если бы я сам внезапно предстал перед Корпусом разведки с таким обращением. Это бы повредило моей политической карьере, как вы догадываетесь. Но незаинтересованное расследование, проводимое лицом безупречно лояльным и компетентным… Понимаете?

«Лояльным, — пронеслось в мозгу Флэндри. — К чему? Или к кому? Едва ли можно быть лояльным к ни во что не верящему Герхарту; скорее уж к этому живому трупу — Империи. Ну, пожалуй, еще к Имперскому миру, имея в виду относительную безопасность для нескольких поколений, чтобы люди могли спать спокойно, пока не настанет Долгая Ночь; к моей армии и моей работе, от которой я получаю огромное удовлетворение; к одной могиле на Деннице, и еще к множеству собственных воспоминаний…»

— Я не смогу вынести вам оправдательный приговор от имени нескольких планет, — сказал он.

— Да нет же! Соберите штат, который вам необходим. Пусть это займет столько времени, сколько потребуется. Вам будут предоставлены любая помощь и сотрудничество, какие только понадобятся. Разве это не ваша миссия — разобраться во всем, если уж я не могу добиться помощи в другом месте?

Хм. Я так долго бездельничал. Мне уже начинает это приедаться. А потом, я ведь никогда не был на Гермесе. Из того немногого, что мне известно, такие планеты, как Бабур и Рамну, могут оказаться занятными…

— Да, это, пожалуй, и правда не лишено интереса. А кроме того, помимо вас, это ведь затрагивает интересы нескольких миллиардов людей! Но что именно вы имеете в виду?

— Мне нужно, чтобы вы и ваши ближайшие помощники теперь же поехали вместе со мной, — сказал Кернкросс. — У меня здесь спидстер очень быстроходный. Там, разумеется, может поместиться только небольшой персонал, но за остальными вы, после небольшой предварительной разведки, сможете прислать потом.

— Но к чему такая спешка?

— Черт побери! — взорвался Кернкросс. — Я годами бьюсь в этих сетях! Может быть, у нас осталось совсем немного времени! — И добавил уже спокойнее: — Уж само ваше присутствие мне поможет. Мы не станем, разумеется, афишировать его, но определенные круги — начиная с посла его величества — узнают, что вы приехали, и почувствуют себя увереннее.

— Минутку, прошу вас, милорд. — Флэндри протянул руку и включил инфотрив. На экране появилось изображение, которое он хотел увидеть. — Что ж, идея соблазнительная, — сказал он. — Особенно если принять во внимание, что собираешься сделать доброе дело. Но вы должны понять, что мне необходимы кое — какие приготовления. Кроме того, я закоренелый сибарит, чтобы лететь на не очень комфортабельном — а это, конечно, именно так — спидстере. К тому же мне с самого начала понадобятся помощники, а они тоже не могут сняться с места в одну минуту. — Он предупреждающе поднял руку: — Это если считать, что я принимаю ваше предложение. Я еще должен подумать. В качестве предварительного варианта давайте договоримся так. На следующей неделе сюда придет «Королева Аполло». Через три дня после прибытия она отправится на Гермес, а каюты первого класса, как правило, бывают свободны. Мы сможем обо всем поговорить en route[143]. А пока ваша команда пусть уведет спидстер домой.

Кернкросс побагровел. Сильно ударил по ручке кресла:

— Адмирал, это дело государственной важности. Оно не терпит отлагательства!

— Но оно уже немало терпело, причем по вашей вине. — Флэндри явно тянул. Инстинкт, выработавшийся за годы службы, заставил его добавить: — И потом, мне нужно получить ответ на сотни вопросов, чтобы решить, стоит ли браться за это дело.

— Вы возьметесь за это дело, — сухо сказал Кернкросс. И, переведя дыхание, добавил: — Если возникнет необходимость, я добьюсь аудиенции у императора, — это не проблема. Поговорю с ним, если вы меня вынудите к этому. Я предпочел бы, ради вашего же блага, чтобы вы избежали прямых указаний от императора. Но, будучи вынужден, я вам это устрою.

— Сэр, — вкрадчиво сказал Флэндри, а все существо его уже настраивалось на то, чтобы начать действовать, — примите мои извинения. Я не хотел вас обидеть. Просто все это несколько неожиданно. Подумайте сами: у меня ведь есть собственные обязательства. И они потребуют не менее двух недель. А потом я прикачу на Гермес на собственном корабле. И, поговорив там со всеми, с кем найду нужным, изучив все, что потребуется, — я решу, кого еще мне пригласить отсюда. — Он поднял стакан: — А теперь обсудим детали, милорд?

Несколько часов спустя, когда Кернкросс удалился, Флэндри подумал: О да, что-то непонятное затевается в секторе Антареса. Но почему он так среагировал, когда я упомянул о «Королеве Аполло»? Он очень старался сдержаться, но… Кто же — или что — может быть на борту этого корабля?

Глава 4

Бэннер не видела Терру с тех самых пор, как в двадцать один год, окончив Академию и выйдя замуж за Сумарокова, она отправилась на Рамну. Сама Академия была строгим замкнутым мирком, и вырваться из него слушателям за четыре года учебы удавалось редко. Морским путем ей еще не приходилось путешествовать. За детством, проведенным на Дейане, среди красно — золотых гор Таммуз, последовало отрочество девочки — подростка, дочери офицера Корпуса разведки Космофлота, квартировавшего в самых отдаленных базах сторожевого охранения, и эти годы никак не могли служить подготовкой к жизни в гигантском мегаполисе. Так же, как редкие поездки в провинциальные селения. Самое большое из них, Звездопад, казалось теперь просто деревней, почти такой же близкой и знакомой, как ее родной Бет — яков.

В прежние времена знакомства завязывались у нее обычно в магазинах. Один из таких знакомых поведал ей массу полезных вещей — например, назвал недорогие отели в столице, где она могла бы остановиться. Он предложил даже сопровождать ее, но любезность его явно была небескорыстна, — ему очень хотелось переспать с ней, и она отклонила предложение. Лишь одно из немногих ее тогдашних приключений можно было бы назвать любовью, — но то была никак не случайная интрижка.

Теперь, среди миллионов людей и тысяч башен, она чувствовала себя более одинокой и потерянной, чем когда-либо раньше, в диком лесу или в глухой степи. А вдруг весь этот народ — все эти тысячи, миллионы — вдруг все они злодеи? Казалось, она видит их всех боковым зрением, и зрелище это ошеломило ее. Она понимала, что движутся они в отдалении и кривизна планеты многократно увеличивает их число. Аркополис — это просто один из многих подобных. Но сейчас не имело значения, что существуют синие океаны и зеленые пастбища; для нее важен был только этот огромный город, резиденция местной знати.

Собрав свой скромный багаж, она наняла такси, назвала автопилоту адрес и полетела. В прелести темной ночи вокруг нее высился, шумя и сверкая огнями, город.

С самого начала она решила поискать пристанища в караван- сарае Фатимы. Он занимал третий этаж непрезентабельного старого здания, да и сам был довольно невзрачен. Но здесь было спокойно, в меру опрятно, обстановка вполне приличная. И портье — живой человек, а не робот. Он сердечно приветствовал ее и предупредил, чтобы не заказывала в ресторане рыбу. Вообще же, сказал он, еда вполне приличная.

Но когда она вошла в свою комнату и закрыла дверь, ей показалось, что стены надвигаются на нее…

«Глупости, — внушала она себе. — Просто я устала и растерялась. Нужно расслабиться, а вечером хорошо пообедать, выпить немного вина, а потом приняться за работу».

Но кого взять в союзники? Этот вопрос поверг ее в отчаяние. Никогда прежде одиночество не угнетало ее. Если появлялись признаки грусти, она пыталась внушить себе, что слишком самостоятельна, чтобы терпеть рядом с собой мужчину. А вот теперь было очень неуютно очутиться одной в незнакомом мире.

«Глупости! — повторила она. — Я же знакома с адмиралом Флэндри… немного. Вспомнит ли он меня? И потом, несомненно, найдутся какие-нибудь люди, которые знали меня раньше, возможно, мои учителя. Но найдутся ли? У ксенологического общества есть клуб; может быть, мое имя пробудит чьи-то воспоминания? Может ведь такое быть?»

С сигаретой в зубах она начала распаковывать вещи. Последовавший затем горячий душ и мягкий халат принесли некоторое облегчение.

Она включила видеостенку, и перед ней стали появляться картины природы, памятники старины, которые, как свидетельствовал путеводитель, имело смысл посетить, а затем последовала музыкальная передача, которая доставила ей большое удовольствие. Коридорный принес заказанный коньяк. По местному летосчислению он был образца 1830 года. Часа через два ей, пожалуй, захочется поесть. А пока она села в шезлонг и предалась неге.

Но нет, расслабиться ей не удавалось. Поднявшись, она нерешительно подошла к телефону. Остановилась. С минуту пошевелила пальцами. Пожалуй, не имеет смысла дозваниваться до Флэндри раньше завтрашнего дня. А потом она займется другими делами, связанными с ее миссией. Такой известный на Терре человек наверняка живет за защитной пригородной зоной.

И все же — почему бы не попробовать узнать его номер?

Несколько минут она не могла разобраться в справочной системе, потому что не знала кода, по которому можно было пробиться сквозь бюрократические структуры. Личных телефонов система не выдавала, да она и не рассчитывала на это. Наконец на экране вспыхнули два ряда цифр — шифр набора. Над первым значилось «Офис», над вторым — «Специальный».

Возможно, второй код — справочная служба? Тогда она сможет передать запрос.

К ее удивлению, на экране появилось живое лицо, а под ним — форма с двумя серебряными кометами на погонах. Ее привело в крайнее замешательство, что человеком этим была женщина, молодая и атлетически сложенная, хотя англик, который она услышала, был, бесспорно, терранский. По представлениям Бэннер, терранская женщина могла быть только или украшением дома, или прислугой, или проституткой.

— Лейтенант Окума, — услышала она. — Чем могу служить?

— Я… в общем… — Бэннер заставила себя собраться с мыслями. — Да, прошу вас. Мне необходимо связаться с адмиралом

Флэндри. Это очень важно. Если вы скажете ему мое имя — меня зовут Мириам Абрамс — и напомните, что я дочь Макса Абрамса, то я уверена, он…

— Минутку, — перебила Окума. — Вы прибыли недавно?

— Да, несколько часов назад.

— На «Королеве Аполло»?

— Ну да, но…

— Вы уже общались с кем-нибудь?

— Только с работниками таможни, офицерами иммиграционной службы и персоналом отеля. — Бэннер замолчала. — Но какое это имеет значение?

— Извините, — сказала Окума. — Убеждена, что это имеет очень большое значение. Я сегодня весь день занимаюсь тем, что укомплектовываю эту линию проверенным персоналом. Не спрашивайте зачем — я не посвящена в это. — Она наклонилась вперед, тон сделался более настойчивым: — Вы можете сказать, где вы находитесь и чего хотите?

— «Караван — сарай Фатимы», комната 778, — выпалила Бэннер. — Я очень надеюсь, что он употребит все свое влияние, чтобы помочь несчастным существам, крайне нуждающимся в защите. Великий герцог Гермеса отказал им, так что… — Голос ее прервался, сердце стучало, как молот.

— Ах, Великий герцог? Ну, тогда ясно, — сказала Окума. — Слушайте внимательно. Адмирал Флэндри отбыл по делам. Не совсем уехал, но вернется не раньше следующей недели.

— О, я могу подождать!

— Слушайте. У меня сообщение для кого-то, кто может прибыть на «Королеве Аполло» и попытается связаться с ним. Похоже, это именно вы и есть, донна Абрамс. «Оставайтесь дома безвыходно. Держите дверь запертой на два замка. Никого не принимайте, кем бы человек ни оказался, если только он не произнесет пароль. Как только услышите пароль, немедленно уезжайте. Делайте, как вам сказано, а проблемы свои отложите на время, пока не окажетесь в безопасности». Вы поняли меня?

— Что? Нет, не поняла. В чем дело?

— Мне ничего не известно. — Рот лейтенанта растянулся в улыбке. — Но сэр Доминик, как правило, в таких делах не ошибается.

В жизни Бэннер не раз подстерегали опасности. И всегда ей удавалось мобилизоваться. Вот и сейчас спина ее выпрямилась, пульс замедлился. Повторив услышанную инструкцию, она спросила:

— А какой пароль?

— Бейсингсток. — Окума опять улыбнулась. — Не знаю, что значит это слово. У сэра Доминика ведь своеобразное чувство юмора. А теперь мне нужно позвонить. Отойдите, пожалуйста.

Экран погас.

Бэннер перестала распаковывать вещи.

Зазвонил видеотелефон. Ответив, она увидела на экране круглое розовое лицо, обрамленное желтыми кудряшками.

— Доктор Абрамс? — сказал мужчина. — Добро пожаловать на Терру. Меня зовут Лейфтон, Том Лейфтон, я член правительства. Можно подняться к вам, или вы сами спуститесь?

Вновь она остро ощутила свое одиночество.

— Зачем? — прошептала она.

— В общем, я ваш коллега. Я искренне восхищен тем, что вы делаете. Ваши разработки — это просто класс. Случилось так, что я сегодня встречал друга, прибывшего на «Королеве Аполло», и он сказал мне, что вы тоже были на корабле. Поверьте, мне пришлось провести поистине исследовательскую работу, чтобы узнать, где вы остановились. по-видимому, вы сразу взяли такси и скрылись. Мне пришлось просканировать все отели и авиалинии, и… ну, короче, доктор Абрамс, я надеюсь, мы пообедаем вместе. Я приглашаю. Вы окажете мне огромную честь.

Она пристально всматривалась в ласковые голубые глаза.

— Скажите, — произнесла она, — что вы думаете по поводу закадычной дружбы между гречами на Рамну?

— Как?

— Вы согласны, что в основе этих отношений лежит общность религии, или считаете, что прав Брунамонти и что это остатки прежней военной организации?

— Ах вот что! Я полностью разделяю вашу точку зрения.

— Как интересно! — сказала Бэннер. — Особенно если принять во внимание, что такого племени, как гречи, не существует и что у рамнуан нет религии в том смысле, как ее понимают люди. Вы хотите мне еще что-нибудь сказать, гражданин Лейфтон?

— О, постойте, подождите минуту…

Она выключила экран.

Вскоре позвонили в дверь. Она включила переговорное устройство, и вновь раздался знакомый голос:

— Прошу вас, доктор Абрамс; это чудовищное недоразумение. Позвольте, я войду и все объясню вам.

— Уходите. — Голос ее был тверд, по телу пробежали мурашкиа Это становилось интересным.

— Доктор Абрамс, я вынужден настаивать. Дело касается одной весьма высокопоставленной особы. Если вы не откроете дверь, нам придется принять меры.

— Или мне придется вызвать полицию, например!

— Повторяю, вас хочет видеть очень влиятельное лицо. По одному его слову именно полиция может выдворить вас отсюда. Но он, я думаю, не прибегнет к этому, потому что его интересы в

данном случае совпадают с вашими. Однако… В чем дело? Кто вы такой? — обратился к кому-то Лейфтон. — Что вам нужно?

— Бейсингсток, — проворковал чей-то баритон. Через минуту Бэннер услышала глухой стук упавшего тела. — Теперь можно открыть, — продолжил баритон.

Она открыла. На полу в холле бесформенной грудой лежал Лейфтон. Над ним высилась фигура человека в плаще с капюшоном. Он откинул капюшон — и она узнала Флэндри.

Указав на поверженное тело, он произнес:

— Холостой выстрел. Втащу его сюда, пусть придет в себя. Он не стоит того, чтобы его убить, — это просто мелкий предатель из структуры, которой почтенные люди дают малопочтенные поручения. Думаю, что внизу в холле его дожидаются один или два сообщника, оставленные gui vive[144]. Сейчас мы поднимем вас наверх. Чайвз — вы помните Чайвза? — ждет на крыше с вертолетом. — Нагнувшись, он быстро, но почтительно поцеловал ее руку. — Простите, что пришлось так нетрадиционно представиться, дорогая. Постараюсь исправиться за обедом. У нас есть несколько часов, которые можно провести в Дейдре. Вы не представляете, что они умудряются приготовить из продуктов моря!

Глава 5

Его величество император Герхарт Зигмунд Молитор соблаговолил покинуть званый вечер ради частной беседы с высоким гостем. Они величественно прошествовали сквозь радужный, пестрый маскарадный вихрь в бальном зале. Люди, в зависимости от чина и титула, кланялись, приседали в реверансе или отдавали салют в надежде услышать хотя бы слово из уст августейшей особы. Лишь немногие удостаивались этого, — и вмиг становились центром внимания. Исключение составляли, пожалуй, только сдержанные пожилые люди, адмиралы, государственные министры, члены Разведывательного корпуса, представители силовых структур. Все они с интересом провожали глазами Великого герцога Гермесского. Позднее он будет приглашен на встречу со многими из них.

Мощенная гравием дорожка вывела Герхарта и Кернкросса к встречавшему их на вершине самой высокой башни, гордости Кораллового дворца, эскорту. Наружная охрана была одета не столь пышно, как охрана на первом этаже; у всех были тяжелые лица и руки и видавшая виды униформа. Подав знак оставаться на месте, Герхарт плотно прикрыл дверь за собой и своим спутником.

Светлый купол дворца возвышался над всеми домами шпилями, садами, над крышами дворцов местной знати, над прудами и беседками. Неподалеку от них шли жилые кварталы, а дальше берег, песок и Тихий океан. Блестя и переливаясь в свете полной луны, воды его были полны древней силы, все еще дремлющей во чреве планеты и ждущей своего часа, чтобы отомстить человеку, который столь бесцеремонно подчинил ее себе.

Ощущение это усугублялось тем, что комната была почти пуста. На полу лежала шкура немецкого долгзана, на полке стояла модель корвета — собственность Ханса. На стене висел его портрет, написанный незадолго до смерти, и Кернкросс не мог не отметить, какой изможденной сделалась к тому времени большая уродливая физиономия. Однако в мертвых глазницах мерцал проницательный взгляд.

— Садитесь, — сказал Герхарт. — Курите, если хотите.

— Вы очень добры, ваше величество, я не курю.

Герхарт вздохнул:

— Простите, возможно, я покажусь назойливым. Но когда властитель такой значительной колонии появляется без предварительной договоренности на Терре, то, естественно, приходится ознакомиться с касающимися его файлами. по-моему, вы не похожи на человека, который приехал сюда просто поразвлечься.

— Нет, это был предлог, сир.

Император опустился в кресло, герцог последовал его примеру.

— Так, — промолвил Герхарт. — Любопытно, что вы добровольно кладете голову в пасть льву. С чего бы это?

Кернкросс пристально посмотрел на него. В нем не было ничего от льва: среднего роста, грубоватые черты лица, выдающийся вперед подбородок, светлые седеющие волосы. Переливчатая, умело задрапированная мантия не могла, однако, скрыть, что в свои далеко не старые годы он начал полнеть. Но глаза у него были отцовские — небольшие, проницательные, — глаза дикого вепря.

Улыбнувшись, он достал коробку и вынул сигару:

— Но самое любопытное — что я согласился принять вас. Обычно, знаете ли, незапланированную аудиенцию дают люди из Службы разведки.

— Поверьте, сир, — ответил Кернкросс, — я начал именно с этого, но не добился удовлетворительного решения. Так, во вед- ком случае, мне показалось. Наверное, вы скажете мне: что, Флэндри и вправду такая продувная бестия?

— Ах, Флэндри! Хм. — Герхарт закурил. Синий дым от сигары колечками поднялся вверх. — Продолжайте.

— Сир, — начал Кернкросс, — поскольку вы видели мое личное дело, вам должно быть известно, какие обвинения и инсинуации плетут вокруг меня. Отчасти я здесь именно для того, чтобы постараться опровергнуть их, пусть даже ценой жизни мне пришлось бы доказать свою лояльность. Однако, согласитесь, необходимо нечто большее — не просто реабилитировать себя, но разоблачить подлинных злоумышленников!

— Да уж, поистине мы живем в эпоху злых умыслов, — заметил Герхарт с прежней холодной усмешкой.

«И убийств, революций, предательств, переворотов, — мысленно добавил Кернкросс. — Брат идет на брата. Когда Империя рухнула, Герхарт, и Дитрих оказался мертв — был ли это и вправду несчастный случай? Сомнительно, что Службы безопасности столь безмятежно упустили судно с императором. И неважно, к каким выводам пришло потом следствие: оно полностью находилось под контролем нового императора…»

…Все считают тебя братоубийцей, Герхарт. (Л как насчет отцеубийцы? Но нет, старый Ханс был достаточно проницателен.) И если все-таки тебя терпят на троне, то только потому, что ты намного дееспособнее, чем тупица Дитрих. Править Империей должна сильная и опытная рука, иначе опять вспыхнет гражданская война, и тогда вернутся мерсейцы или варвары.

Ивсе же есть одно непреложное правило, Герхарт. Ему подчинялся и Ганс и соблюдал его неукоснительно. После того как завершилась династия Вангов, законного наследника не осталось; и когда цвет Космофлота обратился к нему, он обещал навести порядок в Империи и обеспечить ее внешнюю безопасность — при условии, что будет создана военная диктатура.

Однако… В его жилах не текла кровь Основателя Империи. Коронация оказалась простым фарсом, организованным под строгим присмотром штурмовиков, которые принесли присягу не столько Империи, сколько ему лично. Он разгромил аристократию — и создал новую, себе на потеху. Он не соблюдал старейших соглашений между Террой и дочерними планетами. Закон стал не чем иным, как личным его произволом.

…Память о нем здесь чтут, потому что ему удалось сохранить мир. Л это удалось сделать далеко не везде…

— Что-то вы внезапно замолчали? — сказал Герхарт.

Кернкросс вздрогнул:

— Простите, пожалуйста, сир. Я думал о том, как покороче Изложить свое дело, чтобы не злоупотребить вашим временем и терпением.

Он откашлялся и пустился примерно в те же объяснения, которые совсем недавно излагал Флэндри. Император слушал, рассматривая его сквозь пелену дыма.

Наконец Герхарт кивнул и сказал:

— Да, вы правы. Расследование действительно необходимо. И лучше, чтобы оно проводилось негласно, в противном случае это может только повредить вашему политическому авторитету, а значит — косвенно — Империи. — Если вы и в самом деле лояльны, — так это нужно было понимать. — Вообще-то вам давно следовало поднять этот вопрос. Но и одна отдельно взятая планета так огромна, так много в ней всего намешано, что очень трудно все вовремя предвидеть. А уж Империя планет… Но почему вы настаиваете, чтобы именно адмирал Флэндри занялся расследованием?

— Его репутация, сир, — объяснил Кернкросс. — Он ведь пошлине легендарная личность! А его прошлое, когда он был предоставлен самому себе и действовал на собственный страх и риск!.. Кто лучше его сможет разобраться в наших проблемах на Гермесе и, в частности, обойтись без вмешательства вооруженных сил?

Герхарт усмехнулся:

— Вы не преувеличиваете его способности?

А, так ты не любишь его. Ну конечно, он ведь был любимцем твоего отца, на Херейоне он провел виртуозную операцию, да и Дитрих периодически давал ему поручения. Соперничество; он — живой свидетель того, о чем ты предпочел бы забыть. А главное, как мне удалось выяснить из общения с местной знатью, Флэндри порой слишком дерзок. Он не так беззаветно предан короне, и подчас это написано у него на лице.

— А если так, — произнес он минуту спустя, — не послужит ли мое предложение неким поводом к развенчанию легенды об адмирале?

Герхарт заерзал в кресле.

— О, помилуй Бог, я не хочу сказать, что он провалит задание, — поспешил добавить Кернкросс. — Он, возможно, блестяще справится с ним. Во всяком случае, он достаточно компетентен. Но если этим все и ограничится, если придется привлечь в помощь ему более молодого сотрудника — что ж, сир, для вас это может послужить достаточно веским поводом для того, чтобы отправить его в почетную отставку, воздав благодарность за былые заслуги.

Герхарт неохотно кивнул:

— Да, да. Высшие офицеры, давно пережившие свою славу, но не уходящие по собственной воле в отставку, — это своего рода нонсенс. Понимаете, они создают какие-то союзы, ассоциации этих союзов и их приверженцев… Возьмем того же Флэндри; Примерно всю вторую половину правления моего отца он вынашивал и осуществлял свои собственные планы и единовластно распоряжался преданным ему штатом, не допуская ничьего вмешательства. Хотя поведение его и нельзя назвать прямым нарушением субординации, все же зачастую оно было близко к этому.

— Я полностью разделяю ваше мнение, сир, особенно после того, как мне пришлось с ним столкнуться.

— Что же произошло?

— Сир, мне не хотелось бы преувеличивать значение собственной персоны в присутствии императора. Однако, как бы там ни было, я достаточно высокое должностное лицо, я — правитель одной из планет Империи. Благополучие ее требует, чтобы правителям оказывали должное уважение. Флэндри же… он не то чтобы отклонил мое предложение, но заявил, что должен прежде подумать, снизойдет ли он до того, чтобы согласиться. После чего вообще скрылся в неизвестном направлении, и никто не знает, появится ли он раньше следующей недели. А я тем временем должен с нетерпением ждать.

Герхарт потер подбородок:

— Он получит строжайшее указание поступить в ваше распоряжение.

— Ваше величество столь же предусмотрительны, сколь великодушны.

Взгляды их встретились — в них было полное взаимопонимание.

В дверь комнаты для гостей постучали. Бэннер повернула голову к двери. Игры в мяч, занесенные сюда с Луны, заставили ее почти забыть о своих проблемах. Поначалу они увлекли ее, она вообще страстно любила спорт и не упускала малейшей возможности заняться им, а потом ее захватили грация и изящество сказочно красивых, похожих на балетные па движений.

Теперь это показалось пустяком, она ощутила биение пульса и сухость во рту.

Разозлившись, мысленно приказала себе успокоиться и вести себя, как подобает взрослой женщине. Вслух спросила:

— Кто там?

Никакой опасности быть не могло. Флэндри решил, что самым надежным укрытием для нее будет его дом в Аркополисе. Можно было смело спрятать ее там. Чайвз, имевший постоянную электронную связь со своими более молодыми помощниками, в состоянии спровадить любого посетителя в отсутствие адмирала.

Теперь его не было уже три дня, и они тянулись невыносимо медленно. Услышав его голос, она как-то уж слишком обрадовалась…

— Господин из Бейсингстока. Если можно, выйдите, пожалуйста. Есть новости.

— Одну минутку. — После довольно долгого плавания она лежала под кварцевой лампой, вороша недавние события. «Он лишь мимоходом коснулся прошлого, — думала она. — Только в коротком разговоре на личные темы он упомянул ее отца, теперь уже как своего начальника».

Ей не хотелось предстать перед ним небрежно одетой; она натянула слаксы, блузку, на ноги надела сандалии. И, только выйдя за дверь, сообразила, что забыла причесаться и что волосы, наверное, похожи сейчас на две столкнувшиеся кометы…

Он сделал вид, что не заметил этого, хотя она была уверена, что заметил. Сам он был в безукоризненном гражданском костюме. Но выглядел озабоченным.

— Как вы здесь? — спросил он.

— Превосходно, — ответила она. — А вы?

— Вынужден скрываться, но занимаюсь делами. Понимаете, нужно прятаться от людских глаз, иначе заподозрят, что я вернулся. В то же время необходимо было выяснить, что происходит. Разумеется, мои люди вполне осведомлены, но не мог же я просто позвонить им и спросить «Как дела?» Ну, да это детали. Все улажено. Пойдемте выпьем, а я тем временем все расскажу, чтобы вы были au courant[145].

Она не поняла это выражение. Она не знала практически ни одного языка, кроме родного англика, да еще древних восточных, с которых легко переводила, получая огромное наслаждение. Однако из контекста она уяснила, что он хотел сказать, и стала жадно слушать. Пила она вообще мало и неохотно, но сейчас ей захотелось коньяка.

Дождь серебряными каплями струился за окнами. Сверкали молнии. Громоотвод заглушал грозовые раскаты, и это сообщало происходящему какое-то сказочное неправдоподобие. Они расположились в шезлонгах на ковре пастельных тонов, лицом друг к другу. Ковер казался творением целой рати искусников, давно ушедших в небытие.

— Итак? — спросила Бэннер. — Слушаю вас… О, простите, я не хотела вас торопить.

— Хотите чего-нибудь успокоительного?

Она покачала головой:

— Только выпить. Я… при моей работе не рекомендуется прибегать к химическим препаратам. Может наступить привыкание — никаких последствий, разумеется, просто привыкание.

Кивнув, он тихо сказал:

— Да, я сам пережил немало нервных срывов, и боли, и напряжения, и обычно из-за других. И вы, наверное, тоже?

— Из-за других? Нет, пожалуй. Для меня все это так же важно, как и для Йеввл. — Бэннер саму удивило, как горячо она это сказала. Она попыталась погасить возбуждение. — Я потом постараюсь вам объяснить, если будет возможность.

— О, мы создадим ее сами, — сказал Флэндри. — Мы сейчас отправляемся на Рамну.

— Что?! — уставилась она на него.

Чайвз принес напитки. Для Флэндри — пиво. Сделав большой глоток, Флэндри улыбнулся:

— Понимаете, не в моих правилах упускать интересную работу. Можно залпом выпить коньяк, а можно его смаковать, если человек не слишком нервный. А вот доброе старое пиво не располагает к сосредоточенности и умственному напряжению, как полагают люди, начисто лишенные вкуса, и это еще один из поводов подняться на борт «Хулигана». — Он долил свой бокал. — Итак, будем наслаждаться, пока можно!

— Вы когда-нибудь бываете серьезным? — поинтересовалась она.

Он снова пожал плечами:

— Могу быть и серьезным, если вам хочется. Горе ведь само настигает нас, когда приходит время, можете не сомневаться. — Рот его изогнулся в твердую дугу, серые глаза неотрывно смотрели на нее. — Для начала: как вы себе представляете ситуацию?

— Честно говоря, весьма неопределенно, — призналась она. — У меня есть некоторые предположения, я уже поделилась с вами, но вы… как бы это сказать… дали уклончивый ответ.

— У меня было слишком мало данных, — объяснил он. — А беспредметные рассуждения — пустая трата времени. Они могут только завести в тупик. А вообще для человека, не знакомого с темными сторонами политической жизни, вы высказали одно или два удивительно тонких замечания. Впрочем, давайте лучше я изложу свою точку зрения.

Он опять промочил горло, вздохнул и продолжал:

— Можно считать естественным — учитывая вашу заинтересованность в этом деле, — что Кернкросс обделывает свои дела втихомолку, пока все не будет решено. Если бы ответственность не лежала на Рамну, где все сосредоточено, он давно бы сменил там руководство всех коммерческих предприятий. Но предприятия с момента основания значительно расширились, а кроме того, они умело законспирированы. Поэтому, в частности, ваши научные исследования становятся все менее согласованными. Приводимые доводы вас не убеждают. Все это мешает нормальной работе, снижает ее эффективность и грозит в конечном итоге полной остановкой.

…А Кернкросс между тем задумал реанимировать Рамну. по-видимому, он понимает, что бюджет этого не выдержит. Но почему же он против того, чтобы прибегнуть к помощи Терры? Ранг его достаточно высок, чтобы рассчитывать на получение этой помощи. Политические круги в наши дни склонны поддерживать серьезные проекты — если они не требуют слишком уж больших инвестиций, — чтобы повысить уровень жизни в Империи, в чем она остро нуждается. Стимулирование инженерной мысли и вливание материальных средств могли бы привести к процветанию экономики Гермеса, которая сегодня находится в плачевном состоянии.

…И вы решили прибегнуть к моей помощи, памятуя о прежних временах. Однако представление ваше о моем могуществе явно преувеличено, хотя вы могли и не знать об этом. Во всяком случае, вы убедили меня посмотреть на месте, не могу ли я нажать на какой- нибудь рычаг, чтобы извлечь из правительства нужные ресурсы.

…Еще до того как ваш лайнер добрался до Терры, Кернкросс собственной персоной прибыл сюда на спидстере. Он хотел, чтобы я немедленно отправился вместе с ним на Гермес. Совпадение ли это? В последнее время его репутация в узких кругах Империи сильно пошатнулась. Она еще не так плоха, чтобы вызвать реакцию со стороны нашей неорганизованной, скрипучей, плохо управляемой Империи, и все же… Тем не менее зачем он так настаивал, чтобы именно я, и никто другой, таскал каштаны из огня? Почему так яростно воспротивился моему предложению без спешки и с комфортом отправиться на «Королеве»? Возможно, на борту находился кто-то, с кем моя встреча была нежелательна?

…Вы, быть может, помните, как нудно я выспрашивал у вас подробности о том, что находится в доме вашего хозяина на Старфоле, включая оборудование дома? Вам следовало там быть осторожнее. Однако ни вы, ни гражданин Рунеберг — не профессионалы в этом деле. Я сам мог бы предложить тысячи способов прослушивания ваших разговоров!

Флэндри замолчал и допил пиво.

— Чайвз! — позвал он. — Принеси еще! — И, обратившись к Бэннер, извиняющимся тоном пояснил: — Я выпиваю кувшины пива, когда читаю курс лекций в Военной Академии дважды в год. Извините, если и теперь я бубню: профессорство — привычка, от которой трудно избавиться.

Она уже смаковала коньяк.

— Нет — нет, все в порядке, — прошептала она, — то есть все это в основном было мне понятно, но вы дали перспективу.

— Остальное нетрудно домыслить. Видит Бог, могло быть хуже, — сказал он. Чайвз принес новый бокал, бросил быстрый взгляд на Бэннер и вышел. о

— Вы извинились, что придется отложить дела, — сказала она, желая показать, что нить разговора не ускользнула от нее, — вам пришлось исчезнуть, пока «Королева Аполло» не уйдет с Терры, потому что она больше не занимала ваши мысли. Но вы приказали своему персоналу быть настороже.

— Все это только догадки. У меня не было ни малейшего представления о том, кто или что должно прибыть на «Королеве» — если вообще должно — и касается ли это каким-то образом меня.

Сработала чистая интуиция, но она нуждалась в подтверждении или опровержении. Если бы догадка оказалась неверной, пришлось бы думать о других возможных опасностях и пытаться предотвратить их. Короче, я играл вслепую. Можно было предположить, что Кернкросс наймет шпионов и они выследят вас, однако я не был уверен в этом. Один из таких был у меня на подозрении, не стоило сбрасывать его со счетов. Сам он ни о чем не должен был знать. Я на всякий случай решил понаблюдать за ним. Его хозяева — тоже профессионалы.

— И что же вы стали делать?

— Занялся анализом и подготовкой, и вот вчера, связавшись с офисом, узнал, что они получили прямое указание от герцога немедленно доложить ему о прибытии и быть готовыми отправить меня на Гермес pronto[146], если не сию минуту. — Флэндри хитро улыбнулся. — Поскольку ни у кого не вызвало сомнений, что я поддерживаю связь со своим офисом, невозможно было притворяться, что я ничего не знаю. Я попросил аудиенции у его величества и не удивился, получив ответ, что это возможно не раньше чем через месяц.

Он отхлебнул пива.

— Поэтому я вернулся, как пай — мальчик. Его светлость вел себя тоже очень мило. Если он и заподозрил, что я как-то замешан в обезвреживании шпиона и в вашем исчезновении, то вида не подал. А возможно, он и не ведает ни о чем. Понимаете, за несколько часов перед этим раздался удар из тяжелого орудия, и он вполне мог вызвать внезапную амнезию. Поэтому, выслушав рассказ шпиона, можно было и укокошить его, а потом улететь. Так, возможно, герцог и поступил. Он ведь знает, как вы настроены и что давно вовлечены в жестокие распри. Во всяком случае он обрадуется, узнав, что завтра рано утром я готов лететь. — Он ухмыльнулся: — Очень рано.

Уныние понемногу рассеялось.

— А что делать мне? — спросила Бэннер.

— Предлагаю такой план. Я уже объяснил, что мне лучше всего лететь на собственном спидстере. Он оборудован специально для полевых работ, поэтому, прилетев на Гермес, я смогу начать работать. Там ведь трудно разместить корабль со всем антуражем, как принято называть личную охрану, двух или трех помощников и, пожалуй, хозяйку — экономку, — а уж в скорости мой спидстер не уступит.

…Ну а дальше… Допустим, он решит, что перехитрил меня. Разумеется, меня могут задержать, бросить в болото, пустить по ложному следу, вообще сбить с толку. Или — вынудить покончить с собой. Я твердо уверен, что его светлости нет нужды осуществлять первоначальный план. Иначе он не действовал бы так дерзко; теперь он уже слишком скомпрометировал себя, чтобы пытаться соблюдать осторожность.

— А вы можете рассказать об этом кому-нибудь? — выдохнула она.

— Конечно, но не хочу подвергать риску этих людей. Да и потом, что может сделать маленький чиновник? Я оставил на дискете свои соображения, они должны помочь моим доверенным лицам в случае моей смерти или затянувшегося отсутствия. Впрочем, это пустая формальность. Ведь пока нет никаких доказательств, а только мои предположения. Хотя теперешнее мое неповиновение может кое-что подтвердить.

— Не… повиновение? — голос у нее зазвенел.

Он кивнул:

— То, что я отправляюсь не на Гермес, а на Рамну. При условии, что вы полетите со мной как абсолютно необходимый мне гид. Очевидно, Рамну — это ахиллесова пята, которую ему то ли удается, то ли не удается скрыть от глаз людских, — скорее не удается, раз он так старается не допустить меня туда. Мы можем раскрыть то, что собираемся раскрыть, хотя у нас будет чертовски мало времени. Если же нам не повезет или окажется, что искать было нечего, то не исключено, что мы предстанем перед судом за нарушение приказа самого императора, — они безусловно добьются этого.

Обычная мягкая манера говорить теперь изменила ему. И выглядел он крайне удрученным.

— Я совершаю сейчас самое серьезное должностное преступление. Но еще хуже, что я втягиваю в это дело дочь Макса Абрамса. Надеюсь, у вас хватит здравого смысла отказаться.

Вспыхнув, она вскочила на ноги.

— Я ни в коем случае не откажусь! — крикнула она и высоко подняла стакан.

Сверкали молнии. Ливень становился все сильнее.

Глава 6

«Хулиган» оторвался от взлетной полосы и мгновенно взмыл в небо. Гремел гром. Корабль, набирая скорость, вылетел в безвоздушное пространство. В одно мгновение он оказался выше обычных траекторий и мог теперь развить предельную скорость. Вскоре в поле зрения показалась Терра, с каждой минутой становясь все ближе.

В салоне не ощущались ни подъем, ни бешеные ускорения. Гам поддерживался постоянный климат, никаких перегрузок пассажиры не чувствовали. Лишь слабое дуновение, подобное весеннему ветерку, доносилось из вентиляторов. «Хулиган» создавал обманчивое впечатление: маленький, но сверхмощный, с не уступающим корвету вооружением и оборудованием корабля — исследователя; что же касается лаборатории и роскошного интерьера, — здесь у Бэннер просто дух замирал…

В своей каюте, где была собственная душевая, Бэннер смогла освободиться от камуфляжа. Это оказалось легче, чем она предполагала, опасаясь не столько по поводу платья и парика, сколько в отношении грима, который пришлось наложить, чтобы стать похожей на фотографию в паспорте, который дал ей Флэндри.

— Сара Пинелини — это реальная личность? — спросила она тогда.

— Скажем так: многие реальные личности воспользовались в свое время этим именем, — ответил он. — У этой дамы есть право доступа в официальные учреждения; у нее есть дата рождения, образование, род занятий et cetera[147]; правда, многие характеристики периодически изменяются, иначе они не внушали бы доверие. В моем распоряжении немало подобных документов, но Сара показалась мне наиболее подходящей. К тому же так весело было гримировать вас под нее!

— Плохая из меня актриса, — Бэннер явно нервничала. — У меня даже нет времени как следует познакомиться с предлагаемой легендой!

— Это совсем не нужно. Запомните только паспортные данные. Стойте рядом со мной и ничего не говорите, пока к вам не обратятся. Не страшно, если будет заметно, что вы волнуетесь: это естественно, если вы так далеко от дома, на незнакомом Гермесе. Очень естественно, если время от времени вы будете сильно сжимать мою руку и поглядывать на меня с обожанием — если, конечно, сумеете.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я думал, это и так ясно. Вам необходимо проникнуть на корабль. Помимо общепринятых процедур авиационного контроля, Кернкросс, несомненно, наводнит космодром переодетыми шпионами. Ничего удивительного, что я пригласил с собой в путешествие леди, которая поможет мне скоротать время. Эта деталь сыграет на правдоподобие, тем более что и Чайвз будет рядом. Едва ли можно усомниться, что я еду именно туда, куда собирался. Если бы я захватил с собой кого-нибудь из сотрудников, его светлость не преминул бы включить в команду и кого- нибудь из своих. А так — я уже заполнил декларацию, включив в нее нас троих, причем вы фигурируете в ней как мой «друг». Возможно, прочтя это, Кернкросс усмехнется, но — поверит. —

Флэндри перешел на серьезный тон. — Это, разумеется, исключительно для конспирации. Не беспокойтесь.

Когда он вручал ей подложные документы, лицо ее пылало.

И вот теперь она смывала с себя грим, а вместе с ним пот напряжения и усталости. С минуту разглядывала свое отражение в зеркале, раздумывая, нужно ли снова обряжаться в это маскарадное платье, но в конце концов предпочла собственный рабочий комбинезон, который захватила с собой. Взяв щетку, стала приглаживать волосы, пока они не заблестели и не заструились по спине, перехваченные широкой плетеной лентой в виде обруча.

Выйдя из душевой, она отыскала отсек, где они договорились встретиться с Флэндри, — и затаила дыхание. Ей часто доводилось видеть открытый космос — из переднего окна кабины или в видеофильмах, — но никогда это зрелище так не потрясало воображение, как сейчас. Скопления сверкающих огоньков — звезд в безбрежной черни неба, ледяной простор Галактики, а там уже и голубой бриллиант Терры выныривает из бездны и вновь проваливается в бездну…

Звуки музыки вернули ее к действительности. Ритмичная мелодия рожков, флейт, скрипок.

…Моцарт? В это время вошел Флэндри. Он тоже переоделся, сменив форму на свободного покроя рубашку с открытым воротом, слаксы с бубенчиками на отворотах, туфли с загнутыми вверх носами. «Не из-за меня ли он так приоделся? — подумала она. — Если так, он все еще не может отрешиться от привычки выглядеть элегантным. На редкость красивая посадка головы; а этот падающий на волосы свет делает седину какой-то живой…»

— Как вы себя чувствуете? — приветствовал он ее. — Надеюсь, удалось немного расслабиться. Хорошо бы! Впереди у нас приятнейшее двухнедельное путешествие, — он усмехнулся. — По крайне мере, я думаю, оно будет приятным.

— А разве вам ничего не нужно делать? — поспешно спросила она.

— О, корабль полностью автоматизирован, остается только самое простейшее, вроде домашнего хозяйства. Чайвз позаботится о еде, и она, можете мне поверить, будет не без изыска. Через час обещан ленч. — Он указал на стол темно — красного дерева. («Натуральное», — подумала Бэннер. Ей доводилось читать о красном дереве в книгах.) — Выпьем пока аперитив.

— Но вы ведь говорили, что почти ничего не знаете о Рамну. Конечно, у вас огромный банк данных, но разве вам не хотелось бы услышать о ней самому?

Взяв под руку, он подвел ее к угловому дивану, с трех сторон окружающему стол. Над ним, на переливчатой переборке, висел знакомый пейзаж: заснеженные пространства, три изможденных крестьянина, группы неказистых домишек, зимние голые деревья, гора — и все это как нельзя лучше гармонировало со звучащей музыкой. Это была картина Хирошиги, он написал ее двести лет назад.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил он.

Они сели.

— Дорогая, — продолжал он, — ну конечно, у меня будет работа. У нас обоих будет. Но я способный ученик; и что толку изощряться в планах, если неизвестны многие обстоятельства? Будем же развлекаться, пока можно. А для первооткрывателя — такого, как вы, — хотя бы на один день нужно проникнуться ощущением безопасности.

Появился Чайвз.

— Что будете пить? — спросил Флэндри. — Как я понимаю, готовится салат из даров моря. Поэтому я бы рекомендовал сухое вино.

— А именно, сэр, Шато Уон 58, — сказал шалмуанин.

Флэндри поднял брови:

— Черно — белый «пино»?

— Главная составная часть салата— юнан — безарская рыба — скиммер, сэр.

Флэндри подергал ус.

— Понятно. Тогда во время ленча нам понадобится… впрочем, не имеет значения; бутылку «пино» принеси непременно. Прекрасно, Чайвз.

Отвесив низкий поклон, слуга ушел, а Бэннер вздохнула:

— Как вы умудряетесь находить время для гастрономических изысков, адмирал?

— Разве зарабатывать средства на то, чтобы потворствовать своим желаниям, не есть один из видов самоублажения? — усмехнулся Флэндри. — Я предпочел бы быть декадентствующим аристократом, но, к сожалению, не рожден таковым, мне пришлось самому зарабатывать право на сибаритство.

— Что-то не верится, — возразила она.

— Ну, ваша чрезмерная серьезность удивляет. Отец ваш умел со вкусом наслаждаться жизнью в космосе, то же можно сказать и о вашей матушке, хотя она в этом отношении была более умеренна. Почему бы вам не последовать их примеру?

— О, я наслаждаюсь! Просто дело в том, что… — Избегая его взгляда, Бэннер всматривалась в сияющую темноту. Она не склонна была раскрывать душу, особенно при столь кратковременном знакомстве. С другой стороны, Флэндри — старый друг семьи, им вместе предстоит избежать объятий смерти, и… и…

— У меня никогда не хватало времени на общепринятые удовольствия, — медленно произнесла она. — Вы ведь знаете, как нашу братию перебрасывают с планеты на планету, и учиться мне приходилось преимущественно у машин. Потом была Академия; у меня возникла мысль вступить в папино ведомство — ваше ведомство, знания ксенологии пригодились бы как нельзя лучше. Но вместо этого я погрузилась в науку, отправилась на Рамну, там работаю и поныне. — Ее взгляд встретился с его взглядом; глаза у него были добрые. — Да мне и не хотелось ничего другого, — сказала она. — Мне выпало огромное счастье — любить свое дело.

Он кивнул:

— Могу себе представить, как оно сделалось вашим. Здесь ведь требуется полное самоотречение, не так ли? В таком странном мире, как наш. — Взгляд его теперь был устремлен в пространство. — О, незримые боги! — прошептал он. — Разве можно было вообразить себе планету, подобную нашей? Да, впереди у меня головоломка. Начать с того, что я даже не знаю, как появилась Рамну.

Первоначально солнце — гном имело гигантского спутника — огромный шар, примерно в 3000 раз превосходящий по массе Терру. Такой монстр должен был, естественно, напоминать по составу звезду: преимущественно водород, с небольшой примесью гелия; другие элементы в очень малых количествах.

И в самом деле, он был гораздо ближе к звезде, чем даже к Юпитеру. Юпитер — это преимущественно жидкость под толстым слоем атмосферы; ее окружают шлаки в виде легких металлических включений — континенты. Однако наиболее твердая материя содержится в ядре (если можно назвать твердой материю, испытывающую такое давление!). Медленное сжатие материи под действием силы тяжести высвобождает энергию; Юпитер излучает примерно вдвое больше того, что он поглощает от планеты Сол, согревая таким образом поверхность. Увеличьте теперь размеры Юпитера на порядок — и вы получите искомую планету, целиком состоящую из жидкости или сжиженного газа — за исключением тяжелых металлов, которые собираются в центре планеты. Сдавленные до состояния вырожденной материи, они тверды, как никакое другое вещество, знакомое человеку. В то же время благодаря действию собственной силы тяжести шар, подобный описываемому, может сформироваться и существовать рядом с обычным светилом. Светового давления будет недостаточно, чтобы рассеивать атмосферу великана в пространстве.

Если бы только не…

Неподалеку (по астрономическим меркам) находилась гигантская звезда. Она появилась здесь недавно. Возможно, по воле случая. Но скорее всего гигант и карлик были членами звездной пары, причем одна обращалась вокруг другой. Тогда разделение их могло быть следствием вспышки сверхновой — в результате потери массы большей звездой тяготение перестало удерживать эту пару вместе.

Яростная мощь, сравнимая с блеском миллиардов солнц, не остановилась на этом. Она заполнила все окружающее пространство газом, который на протяжении тысячелетий сбился в туманности, различимым во все световые годы, пока наконец другие вторжения не истончили его, рассеяв в конечном итоге в космосе.

Звезда — карлик с легкостью вынырнула из огненной пучины, ничуть не пострадав. А вот огромная планета, как это ни парадоксально, оказалась мала для того, чтобы создать, к примеру, вторую Обитель Мрака. Бомбардировки метеоритов и яростный белокалильный жар перевели водород и гелий в плазму, которая стала взаимодействовать с корой из более тяжелых элементов при помощи магнитного поля. Таким образом, вращение ядра замедлилось. Из сверхплотного оно перешло в состояние, которое можно назвать нормальным. Извержения оказались недостаточно сильными, чтобы разрушить то, что осталось, хотя какая-то часть, по-видимому, была утрачена. Но огромный шар из кремния, никеля, углерода, кислорода, азота и урана уцелел…

Тем временем малые спутники, как и планеты поменьше, испарились. Уцелели только три самые большие из них. Разрушение основной породы забрасывало их спиральными витками на новые орбиты, чему в течение тысячелетий препятствовало трение вещества туманности. Возможно, на планету обрушились одна или две луны. В итоге все они придвинулись ближе к солнцу.

Когда наконец все утихло, осталась Нику, звезда позднего типа G яркостью в 0,48 солнечной. Ее отличало более высокое процентное содержание металлов, чем у небесных тел ее строения и возраста, — при условии, разумеется, что возраст определен правильно. И осталась Рамну, вращающаяся вокруг Нику на небольшом, практически неизменном расстоянии — примерно 1,1 астрономической единицы, с периодом 1,28 стандартного года. Минимальная масса ее в 310 раз больше массы Терры, а плотность — в 1,1 раза. Такая плотность объясняется тяготением 7,2 g, поскольку верхние слои коры имеют состав, сходный с земным. Наклон оси на Рамну составлял около 4 градусов, период полного оборота был равен 15,7 стандартных суток.

По мере того как гигантский камень охлаждался, из него выходили жидкость и газы, образуя океаны и нечто вроде начатков атмосферы. Началась химическая реакция. В конечном итоге благодаря фотосинтезу стала развиваться жизнь, и эволюция ускорилась. В наши дни атмосфера там напоминает атмосферу Терры, различие только в соотношении компонентов и в их концентрации. И хотя солнечная постоянная[148] составляет лишь 0,4 терранской, климат на планете благодаря парниковому эффекту мягкий, хотя и довольно неустойчивый.

Эта планета была открыта не людьми, а цинтианами, в эпоху начала космических исследований. Заинтересовавшись, они организовали на внутренней луне научно — исследовательскую базу; названия же заимствовали из своей мифологии. Политико — экономические факторы, крайне непостоянные, вскоре заставили их покинуть планету. Позднее пришли люди, намереваясь обосноваться здесь надолго и действовать решительно. Однако их возможности и имеющиеся средства были неадекватны задачам и с течением столетий сокращались. Рамну оставалась загадкой даже для планетологов.

Сколько еще в этом сегменте космоса миров, окутанных тайной, почти не изученных!

Как только корона Сола закрыла корабль от взглядов с Терры, «Хулиган» перешел на гипертягу. Осцилляторы придавали ему ускорение, почти вдвое превышающее обычную для корабля псевдоскорость, — свыше половины светового года в час. И все же им должно было потребоваться не менее месяца, чтобы долететь до звезды в секторе Антареса. Двигаясь с такой скоростью, корабль за двадцать лет пересечет Галактику. Компенсаторы гасили оптические эффекты пространственного перемещения; на экранах видно было медленно изменяющееся небо по мере того, как одни созвездия уступали место другим; если бы не усилители, то на четвертый День солнце Терры уже скрылось бы из виду.

— Вы видите теперь, что мы опережаем собственные планы? — как бы между прочим спросил Флэндри. Они с Бэннер отдыхали после серьезных занятий, потягивая вкусные напитки.

Опираясь локтями на стол, Бэннер серьезно посмотрела на него.

— Смотря по тому, что вы имеете в виду, — ответила она. — Если уж Господь позаботился о том, чтобы сделать таким совершенным простой электрон, то он позаботится и о нас.

Он взглянул на нее. «Да, о тебе Господь и вправду позаботился», — подумал он. Возможно, в общепринятом смысле слова она и не была красива; но ее отлично вылепленное лицо сейчас казалось особенно одухотворенным, и потом эти глаза — зеленые, как листья, как море…

— Вот уж не думал, что вы религиозны, — сказал он. — Правда, Макс был верующим, но никогда этого не показывал на людях.

— Не уверена, что могу назвать себя верующей, — возразила она. — Я не исповедую никакую религию. Но не может быть, что Вселенная создана без определенного замысла!

Он глотнул виски и запил его горечь глотком воды.

— Да, в данный момент я и сам склонен так думать. К несчастью, в моей жизни было слишком много моментов, подтверждающих обратное. Вообще-то я не вижу в жизни особого смысла. А уж наше общественное устройство — Империя, например, — это ведь образец абсурда! Ну, мы не задавались этими вопросами, когда нам было восемнадцать, не так ли? Закурите?

Она взяла сигарету, и они одновременно закурили. Музыкальным сопровождением — по его инициативе — служил им концерт певчих фрейанских птиц. Они щебетали, пускали трели, пели о зеленом лесе и о предзакатном небе… Флэндри повернул какую-то ручку, и воздух наполнился запахом летнего леса. Свет был притушен.

Внезапно Бэннер, казалось, потеряла представление о том, кто рядом с ней. Она шумно вздохнула и пристально взглянула на него.

— Вы не задумывались? — спросила она. — В том возрасте, когда преданно служили Империи? Под началом моего отца? А все, что вы делали потом… О, не притворяйтесь, пожалуйста, отпетым циником, я все равно не поверю!

Он пожал плечами:

— Touche[149]. Признаюсь, я слишком поздно созрел. Макс действительно был убежденным сторонником Империи, я же восхищался им, как никем другим в своей жизни, включая того, кому довелось быть моим отцом. Поэтому мне не сразу удалось разобраться в том, что такое Империя. А с тех пор, если хотите знать, я просто за неимением других занятий играл в азартную игру. Оказалось к тому же, что она приносит пользу — Терре и мне, разумеется, — поскольку ощущение своего превосходства намного приятнее, чем подчинение, рабство или смерть. Но если принимать всерьез весь этот фарс с Империей…

Он остановился, увидев неподдельный гнев в ее глазах.

— Вы хотите сказать, что мой отец был глуп? — взорвалась она.

«Уж не пьян ли я? — мелькнуло у него в голове. — Наверное, нужно лучше следить за собой. Все это действие алкоголя, усталости и — увы! — одиночества!» А вслух продолжал:

— Простите, Бэннер. Я сказал не подумав. Нет, по тому времена ваш отец был прав. Тогда Империя действительно что-то значила. Для него она и впрямь сохранила свое очарование. Впрочем, если он и был разочарован, то считал долгом хранить молчание. Такой уж был человек. Хочется думать, что он жил и умер с надеждой на ее возрождение, — и как бы я желал разделить эту надежду!

Лицо ее смягчилось.

— А вы не разделяете? — промолвила она. — Но почему? Империя хранит Мир, держит границы открытыми для торговли, отражает посягательства внешних врагов, сохраняет свое наследие. И ведь именно этому вы посвятили свою жизнь!

Увы, она — дочь своего отца, это ясно. И это многое объясняет.

— Извините, — сказал он. — Я просто брюзга.

— Нет, нисколько. Может быть, я не так хорошо разбираюсь в людях, но вы сказали то, что думали. Это бесспорно. Пожалуйста, продолжайте!

Она во что бы то ни стало хочет доискаться правды.

— Ну, это долгая история, как и выводы из нее. Некогда Империя олицетворяла собой силу; она и сейчас до некоторой степени сильна. И тем не менее актуальным было найти спасение от хаоса. А чем вызван этот хаос, что не позволило сохранить изначальную волю к свободе?.. И вот туг, как и всегда, является Цезарь!

…Но установление сильной государственной власти отнюдь не тождественно возрождению цивилизации. Напротив, это начало ее конца, что не раз подтверждала история. Это — медленное течение неизлечимой болезни!

Он отпил, затянулся сигаретой и ощутил легкую приятность того и другого.

— Пожалуй, сегодня я предпочел бы уклониться от назидательных речей, — сказал он. — Я тратил сотни часов, когда не было срочных дел, на чтение и размышления; разговаривал с историками, психоаналитиками, философами. Ни у кого из современных трезвых мыслителей нет убедительных аргументов по этому поводу. А все дело в том, что нам с вами довелось жить в кризисную эпоху Империи, в эпоху междуцарствия, в промежутке между фазами принципата и домината.

— по-моему, вы начинаете мыслить абстракциями, — сказала Бэннер.

Флэндри улыбнулся:

— Поэтому покончим с этой темой. А Чайвз накроет на стол.

Она покачала головой. Легкие тени пролегли у нее вокруг скул

и у рта.

— Нет, пожалуйста, не надо так, Доминик… адмирал. Не такая уж я невежда. Мне известно о коррупции и о злоупотреблениях властью, не говоря уже о гражданских войнах и обычной глупости. Отец имел обыкновение произносить магическое заклинание при известии о чем-нибудь особенно тревожном. Но всегда он приучал меня к мысли о несовершенстве человеческой природы и о том, что наш долг — не прекращать попыток…

Он никак не прореагировал на то, что она назвала его по имени, но сердце его дрогнуло…

— Я полагаю, это правильно, но не всегда возможно, — мрачно заметил он. — Еще совсем мальчишкой я стал на сторону мерзавца

Джосипа в его борьбе с Мак — Кормаком — помните восстание Мак-Кормака? Из них двоих он был более достойным, в этом нет никакого сомнения. Но Джосип был законным императором, а законность — это опора и оправдание правителя. А как иначе — вопреки жестокости, вымогательствам, непростительным ошибкам, которые они так часто совершают, — как иначе власти добиться хотя бы верности? Если правитель — не слуга закона, значит, он в лучшем случае временщик, в худшем — узурпатор.

…Это именно то, что мы имеем сегодня. Самая большая вина Ханса Молитора в том, что он восстановил прежние институты власти, а поскольку я помог ему, то это и моя вина. Но мы опоздали. Все уже были вконец развращены, ни в ком не осталось веры. Ныне уже невозможно управлять с помощью Закона — только с помощью силы. Страх делает правителей все более агрессивными, неудовлетворенность порождает новые амбиции… — Хлопнув по столу рукой, он воскликнул: — Нет, не нравится мне этот разговор! Неужели нельзя побеседовать о чем-нибудь более веселом? Расскажите уж лучше о похоронных ритуалах Рамну!

Она дотронулась рукой до его руки:

— Еще одно слово, только одно — и станет ясно, можем ли мы покончить с этой темой. Вы правы: отца никогда не покидала надежда. А вы — вы уже отказались от нее?

— О нет, — сказал он с улыбкой и, по-видимому, искренне. — Малоразвитые расы живучи. При умелом руководстве они способны создать новую процветающую цивилизацию. Особенно многообещающим выглядит синтез культур. Возьмем, к примеру, Авалон.

— Я имела в виду нас, — настойчиво сказала она. — Наших детей и внуков.

Ты собираешься иметь детей, Бэннер?

— Их тоже, — сказал Флэндри. — Просто я не питаю особого оптимизма в отношении нашего с вами времени. Однако все еще может сложиться не так уж трагично. Да мало ли хотя бы того, что все мыслящие существа проживут свои годы счастливо? Достичь этого, правда, будет нелегко.

— Именно поэтому вы занимаетесь тем, чем занимаетесь, — тихо сказала она. Глаза ее смотрели на него не отрываясь.

— И вы, моя дорогая. И добрый старый Чайвз. — Он погасил сигарету. — А теперь, когда вы получили ответ на свой единственный вопрос, — наступила моя очередь. Я тоже хочу побеседовать кое о чем, если можно, более тривиальном. Или включим музыку и потанцуем? Иначе я опять с энтузиазмом погружусь в обсуждение нашего с вами предназначения!

Благодаря огромной силе тяжести, препятствующей образованию значительных возвышенностей, и вследствие наличия большого количества воды извне на Рамну сравнительно мало суши. И все же ее примерно в двадцать раз больше, чем на всей Терре, а некоторые континенты можно сравнить по размеру с евразийским. На Рамну множество островов.

Уцелевшие луны — то, что осталось от них, — имеют все еще значительные массы: Дирис, например, — 1,69 массы Луны; Тигяайя — 4,45; Элавли — 6,86, что почти равно Ганимеду. Но только первая из этих лун влияет на приливы, причем приливы эти незначительные, хотя и неожиданно резкие. Притяжение Нику ощущается более сильно. Океаны здесь не такие соленые, как на Терре, а течения гораздо слабее.

Слабость приливов отчасти возмещается мощью и скоростью океанских волн. Ветры, медлительные, но тяжелые, несут с собой огромные буруны, с грохотом обрушивая их на берег. Поэтому утесы и фиорды на берегу довольно редки. Как правило, берега представляют собой нагромождения скал, длинных гряд или солоноватые топи.

Горы значительно ниже, чем на Терре, — самые высокие едва достигают 1500 метров (на такой высоте давление воздуха уменьшается на четверть), зато холмов по сравнению с Террой больше, чему способствуют сильная эрозия почвы и дующие здесь ветры. А действию этих сил возвышенности менее подвержены, чем равнины. Итак, холмы и равнины, изрезанные ветрами, водой, морозом, оползнями и прочими природными стихиями, — таков ландшафт планеты, на которой в изобилии встречаются и вулканы.

В такой плотной атмосфере, при малой силе Кориолиса[150] и сравнительно небольшом излучении солнца циклоны слабы, а циклонические ветры очень редки. Точка кипения воды — при^ мерно 241 °C на уровне моря — так же сильно влияет на метеорологическую ситуацию. Влага чаще выпадает в виде тумана, чем в виде дождя или снега, и мглистость здесь — обычное явление. Однажды сформировавшись в разреженных верхних слоях атмосферы, тучи надолго заволакивают небо. А уж если низвергается ливень, то он обычно бывает неистовым и радикально меняет погоду.

В атмосферных фронтах доминируют два основных направления. Первое — потоки холодного воздуха, устремляющиеся от полюсов к экватору и оттесняющие более теплый воздух вверх, — так называемые «ячейки Хедли». Второе — горизонтальные потоку обусловленные суточным температурным дифференциалом. В результате тропические ветры, как правило, направлены к солнцу, ветры из различных температурных зон устремляются к экватору, штормы же встречаются повсеместно и обычно служат предвестии- ком осадков. В более высоких широтах холодные фронты зачастую объединяются, и результат бывает непредсказуем. По многолетним наблюдениям, хотя, по терранским меркам, ветры здесь довольно медлительны, они, ceteris paribus[151], достаточно сильны.

Полярные шапки даже в межледниковые периоды весьма значительны и практически никогда не тают. Кроме того, при незначительном наклоне оси циркуляция воздушных масс оказывает большее влияние на климат данной широты, чем это обычно наблюдается в террестроидных мирах. Тот же наклон оси в придачу к почти сферической форме приводит к тому, что на Рамну практически нет времен года. Основной цикл измеряется не годами, а днем, протяженностью в полмесяца.

Другой цикл — нерегулярный, тысячелетний и опустошительный — цикл ледников, которые обволакивают планету, накрывая ее протяженной грядой облаков. Они препятствуют испарению воды — и Рамну постоянно находится либо на пороге ледникового периода, либо в нем самом. А между тем необходимо лишь одно: воздвигнуть горный кряж на высокой широте! В сочетании с мощным действием вулканов, тысячелетиями наполняющих верхние слои атмосферы пылью, это способствовало бы выпадению снегов. Под действием градиента давлений высота ледового покрова значительно понизилась бы, и ничто не помешало бы таянию снегов.

Последние миллиарды лет Рамну, как уже говорилось, попеременно находилась то в преддверии ледника, то в ледниковом периоде, причем превалировал последний. Когда лед в очередной раз надвигался на Рамну, там появились люди. В последнее время он двигался с ужасающей скоростью, каждый год — на километры. Все достижения экологии были бессильны перед ним. Местные культуры спасались бегством или гибли, что происходило с незапамятных времен неоднократно.

И теперь Бэннер задалась целью спасти аборигенов. Процветающим звездным цивилизациям это было вполне под силу. Сначала, разумеется, потребуется тщательное изучение вопроса, затем исследования и разработка проектов. Но в принципе решение напрашивалось само собой: гигантские орбитальные солнцеотражатели соответствующих размеров, в необходимых количествах и в нужных местах, оборудованные датчиками, компьютерами и регуляторами, — так, чтобы путем их правильной ориентации постоянно поддерживать оптимальный для данных условий режим, подавая дополнительные порции тепла в регионы, где оно в данный момент необходимо. И проблема будет решена. И тогда ледники отодвинутся обратно к полюсам и никогда уже больше не появятся…

Бэннер искала помощи. А Великий герцог Гермесский неумолимо стоял на ее пути. И Флэндри догадывался — почему.

На «Хулигане» был небольшой гимнастический зал. Капитан корабля и его пассажирка имели обыкновение заниматься там по вечерам после работы. Потом каждый отправлялся в свою каюту, принимал душ, соответствующим образом одевался, чтобы встретиться перед обедом, за коктейлями.

В один из таких вечеров они играли в гандбол неподалеку от входа в салон. Под дружный смех мяч летал между ними, отражаемый встречными ударами. Босые ноги утопали в упругом эластичном покрытии пола, прыжки доставляли наслаждение. Вдоль спины и по лицу игроков струился соленый пот. Легкие глубоко дышали, сердца стучали, кровь текла быстрее. Бэннер на несколько мячей обогнала его, но это далось нелегко, и она далеко не была уверена, что удастся удержать превосходство. Семнадцать лет разницы в возрасте были почти незаметны. Он был по — юношески быстр и вынослив.

«И почти так же строен и гибок», — подумала она. Ниже и выше шортов под гладкой загорелой кожей вздымались мускулы — не тяжелые, а упругие, как мускулы борзой или рысака. Он улыбался ей; белоснежные зубы сверкали на загорелом лице, черты которого, лишь слегка отточив, время, казалось, пощадило. Она видела, что и он с удовольствием наблюдает за ней, — более пристально, чем того требует игра. И это приятно возбуждало. Взяв в руки мяч, он подбросил его ногой, и мяч отлетел в сторону. Пытаясь поймать его, Флэндри бросился наперерез. Она тоже кинулась за мячом. Они столкнулись, забавно сцепившись ногами. Оба упали.

Он встал на колени:

— Бэннер, вы в порядке?

К ней вернулась способность дышать, в голосе его она уловила тревогу. Взглянув вверх, она заметила обеспокоенность и в его лице.

— Да, — прошептала она. — Просто дыхание перехватило.

— Вы уверены? Чертовски неприятно, что я так неловок!

— Нет — нет, вы не виноваты, Доминик. Не больше, чем я, честное слово. Я в порядке. А вы? — Она села.

И вновь они оказались рядом, — щиколотки, руки, его грудь у ее груди. Она почувствовала, что он взмок. Запах чистого мужского тела приятно волновал. Губы их разделяло несколько сантиметров. «Мне надо немедленно встать», — подумала Бэннер, но не могла. Взглядом они притягивали друг друга. И тут, как бы помимо ее воли, глаза ее закрылись, а губы приоткрылись…

Поцелуй длился минуты — то были сладостные и светлые минуты. Когда он притянул ее к себе, Бэннер внезапно охватила тревога.

— Нет, Доминик, — услышала она свой голос. — Пожалуйста, не надо!

«Если он будет настаивать, — знала она, — я уступлю». И когда он сразу отпустил ее, она ощутила смешанное чувство…

Он вскочил на ноги и помог подняться ей. С минуту они стояли, глядя друг на друга. Наконец он улыбнулся — обычной своей кривой усмешкой:

— Не буду говорить, как мне жаль, что все так вышло, — не хочу лукавить. На самом деле это было восхитительно. И все же прошу вас извинить меня.

Ей с трудом удалось рассмеяться.

— Я тоже ни о чем не жалею, и не нужно никаких извинений. Мы оба в ответе за происшедшее.

— Тогда… — Он хотел было дотронуться до нее, но рука его дрогнула. — Не бойтесь, — мягко произнес он. — Я достаточно умею владеть собой. Правда, и прежде со мной случалось подобное — причем именно здесь.

Скольких женщин брал он с собой в путешествия? И сколько из них смогли отвергнуть его? Если бы только мне удалось разобраться в нем! Если бы я разобралась в себе самой!

Она сжала кулаки, глотнула два раза и выдавила из себя:

— Послушайте, Доминик. Вы чертовски привлекательны, а я не робкая девственница. Но и не распутница.

— Нет, разумеется, — он старался говорить как можно серьезнее. — Дочь Макса и Марты не может быть распутницей. Я просто немного забылся. Больше это не повторится.

— Я ведь уже сказала, что и я забылась! — воскликнула она. — О, как бы мне хотелось, чтобы мы… лучше узнали друг друга!

— Надеюсь, узнаем. Хотя бы как друзья, если на большее вы не согласны. Идет?

На глазах ее были слезы, когда они протянули друг другу руки. Она сердито смахнула их с ресниц. Но не смогла подавить дрожь в голосе.

— Черт побери! Будь я нормальная баба — мы бы давно уже были вместе!

Он покачал головой:

— Считаете, что вы не слишком нормальны? Я склонен согласиться с этим. — И помолчав, добавил: — Но это вовсе не порок. Нельзя быть совершенством во всех областях, к тому же ни одна из них не охватывает жизнь в целом. И все же, сдается мне, вы заблуждаетесь. Впрочем, нетрудно выяснить, в чем дело.

Она уставилась на кончики пальцев ног:

— У меня нет большого опыта… по этой части. Да я и не страдаю от этого.

— Причина все та же: вы слишком погружены в свои нечеловеческие проблемы. — Он обнял ее за плечи. — Это во многих отношениях неплохо, даже достойно похвалы, но ваши чувства расходуются не в том направлении, в каком следовало бы. И как раз поэтому в вас появилась закомплексованность. Но не беспокойтесь ни о чем, дорогая.

Внезапно она уткнулась лицом ему в грудь, а он обнял ее за талию, гладил по голове и что-то бормотал. Наконец ей удалось оторваться от него.

— Хотите обсудить эту проблему? — спросил он и добавил с обезоруживающей улыбкой: — У вас есть сочувствующий, хотя и несколько заинтересованный собеседник. Представляю, каково это — проводить жизнь с чуждыми тебе людьми! Быть для них чужой!

— Нет — нет, вы преувеличиваете, — сказала она, чувствуя, как напряжение понемногу слабеет. Да, я хочу поговорить о том, что для меня так важно. Не могу сейчас просто пойти в душ, как будто ничего не произошло. Хочу погасить эту вспышку. Он показал, что мне нечего бояться — разговор будет не о нас двоих… — Понимаете, мои отношения с Йеввл — это ведь не что иное, как мощная связующая нить между мной и ими…

Воротник, который носила Йеввл, являл собой образец волшебства электроники. Телевизионный сканнер следовал за движениями ее глаз. Аудиоприемник улавливал произносимые ею слова. Термопары, вибросенсоры, хемосенсоры обшаривали окружающее пространство, давая представление о том, что Иеввл чувствует, что вдыхает, что ощущает на вкус. А результат, доходивший до Бэннер, уже не был простой суммой данных. Он трансформировался с помощью самых высоких радиочастот, которые только пропускала атмосфера Рамну. Мощности хорошо экранированного изотопного генератора было достаточно для передачи сигнала, который мог быть уловлен и расшифрован с помощью анализатора. Сигналы подавались на компьютер станции Уэйнрайт, где их фиксировали чувствительные приборы. Однако для завершения операции нужен был человек — его мозг, его руки, интеллект, воображение, интуиция, выработанная годами. Сидя в шлеме перед видеоэкраном, положив ладони на пару слегка вибрирующих пластин, Бэннер удавалось — почти удавалось — перевоплотиться в свою названую сестру. (Как бы ей хотелось, чтобы связь была двусторонней! Но нет — только став одной плотью, они могли бы поговорить друг с другом, будучи едины до мозга костей. И тем не менее они были назваными сестрами. Они действительно ими были.)

— Это не телепатия, — сказала она. — Канал способен передать лишь крохотную долю информации. А большая часть того, что мне удается узнать, — это заслуга интуиции. Она дополняет недостающее. Вся моя карьера посвящена была оттачиванию интуиции. Теперь я пытаюсь проверить, насколько она точна.

— Понятно, — ответил Флэндри. — Причем, как правило, вы ведь не имеете постоянной связи — даже, наверное, общаетесь не более чем полдня подряд. И все-таки вам удалось так глубоко внедриться в это создание! Главная ваша цель — думать и чувствовать так же, как она — правда? Потому что иначе достичь полного понимания невозможно. Поэтому именно вы, как никто другой, заинтересованы в успехе нашего с вами предприятия.

Они сели рядом на эластичное покрытие, головы откинули на переборку.

И потому я не смогу узнать вас, Бэннер, пока не узнаю всего о Йеввл. Расскажите мне о ней.

— Но как? — вздохнула она. — Столько всего пришлось бы рассказать! Как начать?

— Как хотите. Но знайте: я располагаю уже многими так называемыми объективными данными. Вы хорошо разъяснили все, что касается биологии.

И Бэннер начала рассказывать.

Хотя в процентном отношении компонентов атмосфера Рамну близка к терранской, содержание менее значительных примесей различается. Важно, например, что в большинстве районов под действием давления и температур реже бывают туманы, а содержание окислов азота — вследствие частых и интенсивных гроз, — двуокиси углерода, сероводорода и окислов серы — в результате непрекращающегося действия вулканов — гораздо больше. Однако все это не смертельно, если только вдыхать этот воздух, — перечисленные компоненты просто сделали бы его едким и зловонным. Концентрации, в которых они содержатся, практически не опасны для ограниченного пространства. Но давление, порожденное семикратной силой тяжести, проталкивает эти элементы в легкие и в кровеносную систему быстрее, чем они могут быть усвоены. Это вторжение вынуждает нас надолго не покидать искусственно созданные убежища, потому что наша сосудистая система не приспособлена к таким перегрузкам. Отчасти спасают граванол и плотные скафандры, но все равно напряжение подчас становится невыносимым.

И все же жизнь на Рамну во многих отношениях напоминает нашу. Она тоже построена на водных растворах белков, углеводов, липидов и многого другого. А вот детали во многом различаются. Например, отличается набор аминокислот; поскольку климат способствует образованию большого количества нитратов, то азотосвязывающие микроорганизмы представляют собой реликтовые формы, как анаэробные бактерии на Терре — экологическое их значение ничтожно. И таких примеров множество. Хотя в широком смысле и Рамну коснулась эволюция, породив необычайные виды растений и животных.

Второй важный элемент — сера. Ее так много в окрестностях благодаря деятельности вулканов, что биология отводит ей роль, подобную той, какую на Терре играет фосфор. Сера на Рамну принимает участие во многих процессах, включая воспроизводство. Растения обычно усваивают ее в виде сульфатов, она входит в их ткани, которыми питаются травоядные и плотоядные животные. Там, где ареал таких растений невелик, жизнь весьма скудна. Выручают лесные пожары — после них остается зола, и сырая атмосфера жадно впитывает ее. А важнее всего некоторые микробы, способствующие включению в круговорот элементарной серы.

При благоприятных условиях — например, вблизи действующих вулканов — эти организмы размножаются с такой быстротой, что зачастую их можно даже увидеть: этакий желтый дымок в воздухе или рябь на воде. Умирая, они обогащают почву. Это так называемый золотой поток, возвращающий землям плодородие, когда они истощаются до такой степени, что голод становится реальной угрозой. Аборигены также являются носителями серы, — хотя и в значительно меньших масштабах, но они ее распространяют. Впрочем, торговля серой меньше повлияла на их историю, чем торговля солью — на историю человечества.

Благодаря доступу кислорода здесь легко вспыхивают пожары, которые порой свирепы. Вдали от влажных земель редко можно встретить густые леса — слишком часто выгорает там молодая поросль. Растения пытаются приспособиться к условиям обитания: у них длинные корни или луковицы, они быстро созревают. Самое удивительное явление — это обширное многовидовое семейство, называемое пирасфалы. Они образуют соединения кремния, делающие их огнеустойчивыми. Пирасфалы имеют разительное сходство с терранской травой — они тоже появились сравнительно поздно, захватили огромные площади и дали несметное количество видов. Пик их экспансии может быть отнесен приблизительно на 50 миллионов лет назад. Они вытеснили более старые деревья, и бесчисленные виды животных лишились таким образом привычного убежища от пожаров. Впоследствии деревья все же утвердились в своей нише, оставив новых переселенцев нетронутыми.

Пирасфалы, однако, прижились не везде. Если где-то они и стали преобладающей породой, то лишь потому, что рядом не было конкурентов. Обычный же ландшафт составляют деревья, кустарники и даже тростник.

Животный мир Рамну также напоминает Терру: имеются два пола — мужской и женский, позвоночные и беспозвоночные, экзотермические и эндотермические разновидности. Типичное позвоночное выглядит так: впереди голова с челюстями, носом, двумя глазами, двумя ушами. Четыре крепкие ноги и, как правило, хвост. Однако различий больше, чем сходства.

Прежде всего бросается в глаза малый рост — следствие огромной силы тяжести на Рамну. Вне водной среды самые большие особи имеют массу в две тонны; они населяют регионы, где есть озера и болота, где вода может поддержать их вес. На равнинах пасутся стада самых разных пород, но любая живность величиной не больше собаки. Редкое животное ростом с лошадь на их фоне кажется огромным. Оно тоже имеет свою специфику — но об этом позже. Вообще же человеку покажется очень странным это четвероногое, похожее на портальный кран, причем само оно не больше пони и все органы у него малюсенькие.

Долгие холодные ночи позволяют выжить преимущественно теплокровным животным. Холоднокровные вынуждены перед приходом долгой ночи искать место, где они не замерзли бы и не стали чьей-нибудь добычей, или же рожать новое поколение. У растений свои методы решения подобных проблем — в частности, некоторые виды выделяют своего рода антифриз, у других замораживание является частью жизненного цикла.

Животные промежуточного вида обладают выраженной способностью сохранять тепло в течение ночи, однако везде, за исключением полярных и высокогорных регионов, им, напротив, необходимо укрытие днем, чтобы спастись от жары. Полную эндотермию труднее обеспечить, чем на Терре, потому что вода здесь испаряется очень медленно. У крупных животных эволюция выработала поверхности охлаждения — такие, например, как большие уши или спинной плавник.

Крылатые в этом отношении имеют преимущество — охлаждающими плоскостями у них служат крылья. Характерно, что у них нет оперения. Их множество на Рамну, где сила тяжести в большей или меньшей степени компенсируется плотностью атмосферы. Резкие перепады давления с изменением широты заставляют большинство из них держаться над самой землей. Лишь немногие падальщики способны подниматься выше. Они называются планерами — но об этом тоже позднее.

Среди земных позвоночных существует отряд живородящих теплокровных, которым нет аналога на Терре, — это плейрокладии. Между передними и задними конечностями у них имеется каркас из двух ребер, опирающихся на сильно развитый плечевой пояс, и двух позднейших образований, которые правильнее всего было бы назвать подпорками. Считается, что конструкция эта впервые возникла у примитивных коротконогих существ, которые с ее помощью гораздо быстрее передвигались. Они стали так интенсивно развиваться, что их потомки образовали сотни подотрядов.

Подпорки — экстензоры обеспечивают дополнительную поддержку, помогая захватывать добычу, тащить и толкать ее; кроме того, они дают большую свободу перемещения. Благодаря этим мышцам многие их обладатели сделались величиной с мустангов.

Формирование экстензоров вызвало к жизни ползуче — летающих планеров. У этих от передней четверти тела идут перепонки к концу подпорки, а оттуда — к задней части тела. Вначале, по-видимому, перепонки служили для охлаждения тела. Сохранив эту функцию, они сделались одновременно несущими поверхностями — крыльями. Такое животное может, сложив крылья, быстро уползти. Или, расслабив мышцы, расправить крылья и броситься с высоты вниз. При попутном ветре оно способно довольно далеко улететь или проделать какие-нибудь сложные маневры. Таким образом оно, имея полную свободу передвижения, находит пищу, кров, спасается от врагов.

Большинство планеров не длиннее крикетной биты, но некоторые достигают большей величины; отдельные особи бывают двуногими. К их числу относятся и разумные существа.

Красно — золотая Нику ярким пятном блистала между звездами. Меньше чем через день она станет солнцем. Флэндри видел, что Бэннер неотрывно следит за изображением Нику на экране. Это, должно быть, приятное зрелище — последнее мировое пространство на их пути перед долгим и неизвестным будущим — возможно, перед самой вечностью…

Надев все самое красивое, что у них было, они потягивали вино в промежутках между танцами, пока Чайвз не подал обед — лучший, на какой был способен. Флэндри предложил ему выпить вместе с ним последний бокал, после чего, пожелав им доброй ночи, Чайвз удалился. И тогда…

Коньяк приятно щипал язык, холодил ноздри, обжигал горло и кровь. Наслаждаясь волшебным напитком, Флэндри не курил. Отчасти также из-за присутствия Бэннер, ее близости. Они стояли рядом, бок о бок. Когда она поднимала голову, чтобы взглянуть на звезды, ему был виден точеный профиль. Сегодня копна ее волос была перехвачена серебряным обручем. Блестящие каштановые волосы с редкими блестками серебряной седины каскадом падали на плечи. На ней был браслет, подаренный Йеввл, — необработанный жемчуг в бронзе. Он мог бы казаться чересчур массивным на тонком запястье, если бы не удивительно искусная работа.

Темно — синее бархатное платье с низким вырезом и маленькая высокая грудь делали ее похожей на женщин Ботичелли.

Он не был влюблен в нее, так же, по его мнению, она не была влюблена в него, — разве только самую малость, что придавало некую пикантность их дружеским отношениям. Он действительно находил ее привлекательной и высоко ценил как личность — и вовсе не потому, что она была дочерью Макса Абрамса. За время их совместного путешествия он успел проникнуться к ней искренним уважением и уже не испытывал сожаления, что взял ее с собой. А где-то за их спинами, мягкая и влекущая, звучала музыка, как это было для сорока поколений до них, — звучала симфония Нового Света…

Она внезапно повернулась к нему лицом и всем телом; зеленые глаза широко раскрылись:

— Доминик, — спросила она, — почему ты сейчас здесь?

— Почему? — удивленно спросил он и подумал: «Не давай ей быть слишком серьезной. Пусть она будет счастливой». — Ну, смотря что ты вкладываешь в слово «почему». С чисто прагматической точки зрения я здесь потому, что, как ни странно, шестьдесят лет назад одна оперная певица влюбилась во флотского капитана. А с точки зрения философской…

Она положила ладонь на его руку.

— Не паясничай, прошу тебя. Я хочу понять… — Она вздохнула. — Впрочем, возможно, ты не захочешь ответить. Тогда я не буду настаивать. И все-таки очень надеюсь, что скажешь.

Он сдался:

— Что именно ты хочешь узнать?

— Почему ты летишь на Рамну, вместо того чтобы лететь на Гермес? — И быстро добавила: — Я ведь знаю, ты должен был расследовать, что скрывает Кернкросс. Если он и вправду замышляет восстание…

Да, я уверен, что замышляет. Что из этого следует? Как Великий герцог, он сделает все, что сможет, — а он известен как человек безгранично честолюбивый. Он популярен в народе, а народ враждебно настроен по отношению к Империи. Нетрудно было бы подобрать людей, которые смогут отыскать улики, свидетельствующие о его военных приготовлениях, — под его властью множество мест, где такая работа может быть проделана, причем совершенно секретно, — Бабур, Рамну. Л когда он будет готов и объявит о своих намерениях, люди стекутся под его знамена. Если его план будет тщательно составлен, крупных военных операций не потребуется. Он может использовать неожиданность — вломиться в столицу, убить Герхарта и провозгласить себя императором. Если Герра станет его заложницей, нельзя будет открыто атаковать его.

…Борьба безусловно развернется в другом месте. Сторонников у Кернкросса будет много — Герхарта ведь не любят. Кернкросс может заявить, что император принес столько непоправимого зла, и еще больше может принести. Что в такое неспокойное время Империи нужен вождь умелый и надежный. Что в его, Кернкросса, жилах течет кровь Арголидов. Многие из офицеров авиации решат, что имеет смысл поддержать его хотя бы ради того, чтобы прекратить междоусобицы, пока они не зашли слишком далеко, и чтобы не появились новые претенденты на престол. Другие — поскольку цель оправдывает средства — сочтут перспективным для себя присоединиться к узурпатору. Да, у Эдвина большие шансы выиграть, достаточно большие для того, кто некогда оказался побежденным…

— …Хотя после того, что вы говорили об императоре, — продолжала, запинаясь, Бэннер, — вам не следовало бы заботиться о его судьбе!

Флэндри усмехнулся:

— Я и не забочусь, per se[152]. Однако Герхарт в сущности не так уж плох: он достаточно умен и терпим. А кроме того, он — сын Ханса, а я, пожалуй, даже любил этого старого мошенника. Но главное — нельзя допустить новую гражданскую войну; каждый, кто развяжет ее, — чудовище!

Пальцы ее сжали его ладонь.

— Вы говорили, что готовы обеспечить людям годы мирной жизни…

Он кивнул:

— Я не слишком сентиментален, но повидал на своем веку немало войн, и мне невыносима мысль, что способных мыслить людей можно сжигать в огне, выплавлять им глаза, так что смерть покажется им спасением! — Он замолчал. — Прошу прощения. Не очень подходящая тема за обедом.

Она слабо улыбнулась:

— Ну, я ведь тоже не очень веселая собеседница. Хорошо, допустим, решено, что войну необходимо предотвратить. Следовательно, крайне важно выяснить, начался ли уже государственный переворот, и если да, то намерена ли в нем участвовать авиация. Очевидно, вам удастся кое-что разузнать на Рамну. Но почему вы хотите заняться этим сами? Не лучше ли было бы полететь на Гермес и поразведать в его окрестностях, не подвергая себя опасности? А я тем временем в сопровождении ваших людей полечу на Рамну и помогу им там!

Флэндри покачал головой.

— Я думал об этом, — ответил он — но, как я уже сказал, мне кажется, что Кернкросс готов начать действовать. Поэтому медлить нельзя.

— Но вы могли хотя бы оградить своих асов!

Он моргнул и засмеялся:

— Возможно. Но, понимаете, ведь на Гермесе я был бы полностью во власти Кернкросса!

— Вы могли под каким-нибудь предлогом остаться дома и в то же время тайком послать разведывательную группу, — настаивала она. — Отговориться болезнью или еще чем-нибудь! Вы слишком умны, чтобы кто-то мог заставить вас отправиться туда, куда вы не хотите.

— Хотите польстить мне, — сказал он. — Вам это удалось. Без ложной скромности должен признать, вы правильно угадали причину: я перепробовал нескольких, но никто не мог сравниться со мной. Ни у кого нет большего шанса на успех. — Он подкрутил усы. — И, если быть до конца откровенным, я просто заскучал от длительного безделья. Захотелось опять побуянить.

Она неотрывно смотрела на него:

— И это вся правда, Доминик?

Он пожал плечами:

— Как принято было говорить когда-то: «А что такое вообще правда?»

— А по-моему, главная причина вот в чем. — Голос ее дрогнул. — Миссия эта очень опасная. Провал ее означал бы жестокое наказание для всех, кто в ней замешан. Тот факт, что человек действовал по вашему приказу, не спасет его от гнева Великого герцога, за чье «оскорбленное самолюбие» Империя сочтет своим долгом отомстить. — Она задержала дыхание. — Доминик, вы служили под началом моего отца, а он был офицер старой школы. Офицер не пошлет своих солдат туда, куда не пошел бы сам, — правда, дорогой?

— Ну, что-то в этом роде, — проворчал он.

Она опустила глаза. Как длинны эти ресницы над красиво очерченными скулами! Он почувствовал, как участилось дыхание и кровь бросилась в лицо.

— Я была уверена, но хотела услышать это от вас, — прошептала она. — У нас теперь так много благородных титулов — и так мало благородных умов!

— Ну — ну, — запротестовал он. — Вам известны только лучшие мои стороны. А ведь я лгу, ворую, хвастаюсь, убиваю, прелюбодействую! Я сквернослов, вымогатель, а однажды не удержался от искушения создать своего рода культ! Теперь вы можете расслабиться и насладиться чудесным вечером?

Она подняла к нему лицо. Улыбнулась.

— О да, — сказала она. — В компании с вами я готова даже отправиться в ссылку!

Они уже обсудили раньше, что случится, если их миссия окончится провалом, а им удастся выжить. Трибунал инкриминирует ему нечто худшее, чем простое неповиновение старшему по званию: нарушение прямого распоряжения императора считается государственной изменой. А она — сообщница. Высшая мера наказания — казнь, однако, как опасался Флэндри, они могут «смягчить» наказание, заменив его пожизненным рабством. Такому риску он не хотел подвергаться. Уж лучше направить свой корабль на какую-нибудь отдаленную планету и превратиться там в другого человека, или обрести покой в Сфере Ифри, или, наконец, вместе с единомышленниками укрыться где-нибудь вместе в абсолютной безвестности…

Как ни горько ей было, Бэннер согласилась с этим планом. Она теряла больше, чем он: мать, сестру, брата, их семьи, Йеввл и дело всей своей жизни.

Неужели теперь, совсем было потеряв надежду, она вновь обретала ее? Сердце так жаждало радости!

Она прижалась к нему. Румянец на щеках поблек, во взгляде и в голосе появилась напряженность:

— Доминик, дорогой, — сказала она. — После того случая в гимнастическом зале вы вели себя как истинный рыцарь. А теперь в этом нет необходимости…

Глава 7

Рамну все увеличивалась на экране, пока полностью не закрыла небо и сияние дня на ней не поглотило звезды. Преобладающий белый цвет на фоне лазури — как на Терре, только здесь все было позолочено смягчающим белизну слабым отблеском солнца. И очертания облаков были иные, напоминая флаги, пятна или клочья, а не спирали. Поверхность планеты была еще скрыта от глаз, только просвечивали смутные тени

Ночная часть планеты призрачно мерцала в свете луны и звезд. Короткие тонкие вспышки у терминатора предвещали зловещие громовые удары магнитного поля — менее сильного, чем на Юпитере, но гораздо более мощного, чем на Терре. Утренняя заря приветствовала вновь прибывших, салютуя им над полярной тьмой.

Флэндри сидел за пультом управления. Автоматически пилотируемый «Хулиган» самостоятельно проделывал все навигационные маневры, но для тайного приземления требовались руки и мозг человека. К тому же он хотел по контрольным приборам проследить за поведением лун и определить, возможно ли в случае необходимости попасть на эту систему.

«Хулиган» прошел совсем близко от Дирис. Единственное, что удалось разглядеть, был Порт — Лаланд — научная база. Скопление куполов, полуцилиндров, мачт и котлованов, окруженное пустым пространством. Посередине — большое симметричное строение странной формы, напоминающее след копыта Сулливара, коня Ио. Мало что осталось здесь от Цинтии, разве что имя. Некогда Дирис могла потягаться размерами с иной планетой, но вспышка звезды смела с нее все, кроме металлической сердцевины. Вероятно, вообще ничто бы не уцелело, не заслони ее Рамну, которая и сама сильно убыла в размерах. Когда же подтаявший шар охладился и затвердел, ни астероиды, та метеориты не смогли поцарапать его. Превратившись в газ, они рассеялись в межзвездном пространстве. На Тиглайе можно было заметить следы шероховатостей. Она сохранила первоначальную массу, достаточную для горообразования. На самой дальней и самой большой луне, Элавли, высота гор не изменилась с момента их возникновения.

Флэндри направил свой корабль к Элавли, но не смог разглядеть Порт — Асмундсен, тамошний промышленный центр. Возможно, он смотрел не под тем углом, но подняться выше не решался из опасения, что его засекут. Если его предположения по поводу Кернкросса верны, то там идут сейчас военные приготовления. Бэннер подтвердила, что ничего необычного сверху не заметно. Если что-то злое и замышлялось, оно было надежно закамуфлировано или таилось в специально вырытых пещерах. Нейтронный детектор показывал наличие мощных ядерных предприятий. Да, я считал их способными на большее, чем элементарные подрывные операции. Теперь, когда выяснились планетарные масштабы всей операции, похоже, им целесообразнее провести ее на Гермесе, чем здесь, поскольку те же самые металлы можно добывать ближе к дому. Что же касается Дюкстона…

Он оглянулся назад, на Рамну. Ресурсы для торговли на этой планете тоже были невелики. Правда, богатые серой болотистые местности служили источником биологического сырья, особенно мелкозернистой тяжелой древесины и антибиотика рисина, эффективного средства борьбы с распространенным на Гермесе кожным заболеванием — ципродермитом. Гермесу выгоднее было закупать его здесь в виде сырья, а не синтезировать. Одного этого хватило бы, даже не будь в окрестностях Радужных холмов богатых месторождений палладия и других металлов.

Но в чем все-таки причина того, что и Дюкстон медленно, но неуклонно приходит в упадок? И почему туда все труднее проникнуть и все тяжелее вести с ним дела? Правда, между ним и станцией Уэйнрайт лежит континент протяженностью в пять тысяч километров. Это, в частности, стало аргументом при выборе места для основания здесь города: предполагалось, что его культурное влияние будет распространяться только на окрестных туземцев, а не на тех, кого ксенологи сделали потом главным объектом своих исследований. А между тем туземцы не переставали летать из одного места в другое, зачастую просто в гости!

«Дженерал Энтерпрайзиз» оказывает Исследовательскому фонду Рамну щедрую помощь в разработках, снабжает оборудованием и материалами. Однако при нынешнем директоре, Нигеле Бродерике… Как сам он старается объяснить, при сложившихся неблагоприятных условиях возможность проникнуть на планету является якобы исключительно его заслугой. Между тем это только часть далеко идущего плана, задуманного Великим герцогом Гермесским, цель которого — возродить славу и процветание Гермеса. Его светлость ввиду возможного саботажа издал ряд строгих указов. Не допускалось никаких исключений, поскольку неискушенные в политике ученые могут без всякого злого умысла передать недоброжелателю ценную информацию. Принятые меры могли бы показаться чересчур суровыми, — но лишь тому, кто незнаком со всеми нюансами сложившейся ситуации… Только его светлости известно все досконально — и не сметь вмешиваться!

«А именно это я и собираюсь теперь сделать, если повезет, — подумал Флэндри. — Пусть я злодей, пусть я не патриот, но у меня действительно есть кое — какие основания сомневаться в мудрости и доброй воле правителей!»

«Хулиган» приземлился удивительно мягко для таких условий. Несколько минут Флэндри разговаривал со срочно вызванным офицером Центра разведки. Это был молодой человек Иван Полевой, специалист по электронике, единственный, кто поддерживал связь с внутренними службами рядовых подразделений. Именно они должны были послать машину за вновь прибывшими.

Поблагодарив офицера и заручившись его словом, что никто не узнает об их прибытии, — «Доктор Абрамс объяснит вам, почему это так важно», — Флэндри по привычке проверил багаж, хотя и знал, что Чайвз не покинет борт корабля, не убедившись, что все выгружено. Взгляд его тем временем обегал окрестности. Порт Уэйнрайт состоял из нескольких соединенных между собой зданий, низкие крыши и глубокий фундамент которых как нельзя лучше соответствовали природным условиям. На столбе был укреплен флаг с яркими флуоресцирующими звездами. Открывающийся за зданием ландшафт был поистине великолепен. В послеполуденном свете Нику казалась красновато — золотистой на фоне опалового, подернутого дымкой неба, отчего на память сразу приходила осень на Терре. Но больше ничего общего с родиной не было. Река, широкая и серо — зеленая, текла чуть быстрее, чем от нее ждешь, петляя между скалами и образуя множество проток. Деревья на противоположном берегу росли не густо. Похожие на лозы, извивались приземистые коричневые стволы. Листья напоминали чаши — темно — оливковые, рыжие или янтарные. Медленный тяжелый ветер шевелил кроны, раскачивал молодую поросль.

Дальше к востоку простиралось открытое пространство — равнина, поросшая пирасфалами. Большая часть их напоминала высокую траву, колеблемую ветром. Их унылое однообразие кое — где нарушали деревья, тростник или белые цветы каких-то растений. Сквозь туман горизонта не видно было, но там, где он должен был находиться, Флэндри увидел холмик, а темный массив к северу от него был, очевидно, горой. Из нее тянуло дымком — значит, это вулкан. Черное покрывало быстро росло, становясь похожим на гриб, шляпку которого поглотил туман.

Низко над головой кружила птица; крылья ее казались непомерно большими по сравнению с телом, на котором они держались. Он знал уже, что в пирасфалах пасутся стада животных, но они были так малы, что разглядеть их не удалось. А неподалеку от него, не опасаясь никаких врагов, паслось, щипало траву семейство гигантов. Люди предпочитали не охотиться вблизи станции Уэйнрайт, а никого из туземцев — рамнуан в это время поблизости не было.

Флэндри с интересом наблюдал за зверями, узнав в них диких онсаров. Прирученные онсары, он знал, очень полезны в хозяйстве рамнуан. Их использовали для перевозки людей и грузов, а кроме того, они служили платформами, с которых охотнику удобно озирать окружающее пространство, чтобы, высмотрев вдалеке зверя, броситься за ним в погоню. Пока не было этих помощников, рамнуане ограничивались лесами и холмистыми областями планеты, оставляя в покое саванны, пампу, прерии, степи и пустыни.

Онсар был достаточно высок, чтобы человек мог оседлать его, правда, ноги всадника почти доставали до земли. Тело его очертаниями слегка напоминало носорога; спереди был горб, а в задней части спина поднималась черным треугольным плавником. Серая кожа с редкими коричневыми волосинками, и только голова с кривой мордой и большими ушами была покрыта более густой шерстью. Но самыми удивительными показались Флэндри конечности онсара. Они напоминали ноги слона — мускулистые тумбы, вырастающие из горба, — но кончались они лапами и цепкими когтями с шерстинками.

— Прошу прощения, сэр, — это Чайвз обратился к нему, стоя у входа в салон.

Флэндри увидел, что по направлению к «Хулигану» движется закрытая машина. Стряхнув с себя оцепенение, он поспешил к Бэннер, которая ждала у главного служебного входа.

— Привет, — сказал он.

— Добро пожаловать в мой дом, Доминик, — мягко ответила она. Они поцеловались.

Рядом остановилась машина; из металлического корпуса выдвинулась труба, плотно охватила затвор, и дверца открылась. Бэннер скользнула внутрь, Флэндри вошел вслед за ней. Ему не раз приходилось иметь дело с замыкающими устройствами, и на каждой планете они имели свою конструкцию, а замки и ключи — различную форму. И теперь он охотно доверился Бэннер. «Надежная машина, — подумал он. — Продуманно расположены тяги — внутри рамы; вдвойне удобно сконструированы сиденья, на них так приятно расслабиться, откинувшись назад». В машине не было компенсатора тяготения, а для такой короткой поездки они не захватили с собой ни лекарств, ни какого-либо подкрепления, и семикратная масса давила на Флэндри, как вагонетка. Дышалось с трудом, сердце колотилось, руки словно налились свинцом. Он чувствовал, что щеки у него обвисли, и боялся лишний раз взглянуть на сидевшую рядом женщину: казалось, еще немного — и он потеряет сознание.

Но вот робот — пилот отключился, трубка втянулась вовнутрь, машина быстро миновала ферромагнитный настил и въехала в гараж; и сразу вернулось блаженное ощущение легкости.

Бэннер выбралась из машины. Ее встречал человек средних лет с изможденным лицом.

— Как прошла ваша миссия? — тревожно спросил он.

Здесь трудился сплоченный персонал, долгие годы совместной работы научили людей без слов понимать и доверять друг другу.

— Ну, это целая история, — сдержанно ответила она. — Познакомьтесь, пожалуйста: адмирал сэр Доминик Флэндри — а это Хван Сяо И, помощник директора и прирожденный лингвист.

— Для меня это большая честь, сэр.

— Для меня также, доктор Хван.

— Как дела? — нетерпеливо вырвалось у Бэннер.

— Да, в общем, все так же. Йеввл наконец позволила отвезти ее домой. Думаю, сейчас она у озера Роа, понемногу приходит в себя.

Бэннер кивнула:

— Она придет в себя. Она не сдастся. Я хочу немедленно связаться с ней.

— Но… — с явным неодобрением произнес Хван. — Вы ведь только что прилетели, устали, должно быть. И потом — мы хотели бы устроить достойную встречу вам и нашему почетному гостю!

— Ваш почетный гость тоже чертовски спешит, — сказал Флэндри, следуя за Бэннер. Хван остался в стороне; он хорошо знал характер своей начальницы. Проходя по комнатам и коридорам, Флэндри мог убедиться, что за прошедшие столетия станция порядком обветшала, хотя были видны следы попыток придать ей видимость уюта. На стенах любительские картины, на блюдах и в кашпо разложены и развешаны свежие овощи и цветы. Коллаж на задней стене изображал окна, раскрытые в неведомые миры. По человеческому времени час был поздний, и люди давно отдыхали в своих домах. Те же, кто был на станции, спешили встретить Бэннер и с явным удовольствием приветствовали ее. «А она умеет быть строгой и сдержанной, — подумал Флэндри. — Но ее здесь любят и, похоже, вполне заслуженно».

Она вошла в свой Центр. Увидев, как она волнуется, садясь в кресло за приборы, он ласково коснулся ее волос. Взглянув на него, она ответила отсутствующей улыбкой и стала натягивать защитный шлем. Флэндри отошел в сторону.

Она деловито готовилась к работе. Во мраке комнаты защелкали измерительные приборы, засветились сигнальные приспособления. Здесь все было спокойно, доносилось только слабое колыхание ветра снаружи. В данный момент одна из бесконечно меняющихся настроек соответствовала Терре с ее прохладным, влажным, полным запахов моря воздухом.

Перед Бэннер засветился экран. Наклонившись и слегка подавшись вперед, Флэндри мог из-за ее плеча видеть его. Она положила ладони на две пластины в подлокотниках кресла. Ощущение, которое воспримут ее ладони, и будет полученная извне информация. Она говорила ему, что теперь им удается почти адекватная передача.

— Йеввл! — тихо позвала она и добавила что-то скороговоркой на незнакомом ему мяукающем языке. Звуковая система трансформировала эти слова в звуки, понятные рамнуанину, гортань и рот которого имели такое строение, как у Йеввл. — Ей — еа, Йеввл!

Флэндри пришлось довольствоваться тем, что он видел на экране. Изображение было удивительно четкое. Цвет, перспектива, очертания предметов казались несколько странными: внезапно он вспомнил, что прибор воспроизводил все как бы увиденное глазами чужеземца — такого, как он, например

В поле зрения появилась рука — наверное, это была рука Йеввл: услышав свое имя, она от удивления подняла руку. Пожалуй, только рука соответствовала человеческой, — этот большой палец и четыре других. Пальцы были короткие, заостренные и желтые, вся рука — мускулистая и покрытая как будто дубленой кожей.

Она стояла в дверях — по всем признакам это было ранчо, принадлежащее ее семье. Обстановка была простая, но красивая. На кушетке сидели два существа — по всей вероятности, родственники — мужского и женского пола. И какие бы картины ни представали потом перед ним за время странствия по экрану — Флэндри не мог оторвать глаз от этой пары

Они были двуногие, ростом немногим больше метра. Коренастые до такой степени, что могли бы казаться карикатурой, если бы не особая грация движений (это стало ясно, когда они поднялись с кушетки), которой, как ни странно, они были обязаны именно такому телосложению. Ступни были четырехпалые, непропорционально большие, с когтями. Нижняя часть тела казалась специально приспособленной для поддержания мощного торса; высоко расположенный тазовый пояс не давал возможности нагнуться, заставляя их как бы припадать к земле при каждом движении. Возможно, именно поэтому они не вырастали, оставаясь маленькими и по достижении зрелости. Период беременности длился у них очень малое время. Как мужские, так и женские особи имели на животе мешок, в котором новорожденный младенец был хорошо защищен до тех пор, пока не разовьется. Эти мешки, а также половые признаки Флэндри разглядеть не удалось, из-за одежды. Одеяния их отдаленно напоминали больничные халаты с застежкой сзади, а спереди на них надеты украшения — это особенно удобно, если на спине у вас крылья… Кожа сплошь покрыта шерстью, ее не было только на подошве и на ладонях.

Голова круглая. Лицо напоминает свиное рыло или морду утконоса с выдающимися вперед челюстями. Нижняя челюсть — тяжелая, под ней подбородок; надменно высокий лоб, широкий рот с тонкими губами, словно специально созданными для высасывания крови и соков и для кормления младенцев; желтые клыки выдавали плотоядных — впрочем, это могло быть и не так. Высоко на голове расположены резко очерченные подвижные уши. Что было прекрасно в них, так это глаза: большие, золотистые, характерные для существ с ночным зрением. Внешность их чем-то отдаленно напомнила Флэндри терранскую рысь. На спине под плечами находились крылья. Женская особь сейчас сложила их перед собой — возможно, ей было холодно в этой надвигающейся ледниковой эре… Мужская же особь при виде Бэннер расправила крылья, словно собираясь взлететь. Флэндри знал, что крылья шли по всей спине вдоль позвоночника; это были сгустки мускулов, сплошь пронизанные кровеносными сосудами. Их нервные окончания воспринимали многие ощущения, а дрожь вкупе с расположением в пространстве служили своеобразным языком жестов, недоступным пониманию человека.

Пока Флэндри следил за ним, самец согнулся, подпорки расслабились, крылья складками повисли вдоль туловища, и он уселся, оставаясь в то же время настороже. Похоже, Йеввл дала знать своим сородичам о происходящем.

Флэндри украдкой взглянул на Бэннер. На лице ее был ужас, вызванный рассказом о недавних событиях, но оно стало каким-то отрешенным — она была уже не с ним. Она что-то прошептала и умолкла, желая услышать ответ. Услышать его дано было ей одной.

Изображение на экране резко сдвинулось, потом начало быстро изменяться. Йеввл вскочила на ноги, стала ходить из стороны в сторону — то ли проклиная кого-то, то ли умоляя. Насколько он мог понять, известие, которое она получила от Бэннер, повергло ее в шок.

Флэндри и Бэннер предвидели такое, однако сейчас ему оставалось лишь догадываться, как развиваются события. То, о чем Бэннер просила, вызвало у Йеввл неподдельный ужас.

Наконец Бэннер выключила экран и тяжело опустилась на стул. Глаза были закрыты, она дрожала и дышала с трудом. На бледном лице выступили капли пота.

Флэндри сжал ее щеки в ладонях.

— Ты в порядке? — спросил он почти с испугом.

Зеленые глаза открылись, она откинула голову назад.

— О, я-то в порядке, — промолвила она.

— А она — она согласна?

Бэннер кивнула:

— Да. Она не вполне понимает, зачем все это нужно. Да и как она может понять? Но, будучи верна своей названой сестре, она это сделает, чтобы спасти свою же страну. — Она вздохнула. — Только бы это состоялось!

Он попытался было успокоить ее, но время неумолимо подгоняло.

— Возьмем ее на гору Гуньор?

— Нет. — Самообладание быстро возвращалось к Бэннер. Она выпрямилась, голос ее окреп. — Нет смысла. По существу, это могло бы только повредить. Пусть лучше действует на своей земле, пусть посылает запросы другим предводителям племен. Понимаешь, она должна заставить их проникнуться ее идеей и присоединиться к ней. Иначе она окажется на Вулкане единственным представителем клана. А если она возглавит делегацию от всех племен Кулембараха, а возможно, и от пары соседних кланов — ты понимаешь, насколько все сложится по — другому?

Флэндри нахмурился:

— А сколько времени это займет?

— М — м… Три — четыре терранских дня, я думаю. Она ведь совсем недалеко от гор, а рамнуане могут передвигаться очень быстро, если захотят.

Флэндри прищелкнул языком:

— Ты блестяще все продумала. Герцог не сможет опередить нас. У него будет совсем немного времени, чтобы принять решение на Гермесе и снарядить экспедицию на Рамну.

— Да, у нас нет другого выхода, дорогой — Бэннер поднялась. — Я буду неотступно следить за тем, чтобы Йеввл не останавливалась в пути. И потом, у некоторых моих молодых друзей тоже есть связь с аборигенами — не такая тесная, конечно, но можно будет работать в контакте с ними. Мы попросим их отправиться в путь по планете и не упускать малейшей возможности встретиться с Йеввл Едва ли удастся объяснить и моим друзьям, и аборигенам, зачем это нужно. Но я полагаю, что многие согласятся: одни из любопытства, другие из дружеских побуждений. А это нам поможет.

— Ну, тут тебе виднее, — сказал он почтительно. — Что касается меня, то я умею только нетерпеливо ждать.

— Насколько я тебя знаю, — усмехнулась Бэннер, — ты займешься изучением карт и банков данных, разговорами с людьми, обдумыванием непредвиденных обстоятельств. Но… можем же мы уделить хоть какое-то время самим себе?

Засмеявшись, он потянулся к ней. Прошедшая ночь была малоинтересной, однако в каком-то смысле она оказалась благотворной, поскольку близость — пусть даже деловая — усиливает взаимное притяжение. К тому же он, пожалуй, и впрямь староват, чтобы быть интересным.

Глава 8

Йеввл отправилась в путь на север в сопровождении членов клана как признанная мать семейства, с тем чтобы встретиться с равными себе на Вулкане. Она и несколько ее союзников гостили у ее старшего сына; он, его сестра и их семьи — единственные, кто уцелел. Теперь, когда у нее не стало мужа и младших детей, члены семьи обсуждали вопрос об объединении своих ранчо. Сын ехал сбоку от нее, за ним следовали шестеро его собственных отпрысков. Жена осталась следить за хозяйством в его отсутствие. «Ей это удается лучше, чем ему, — язвительно подумала Йеввл. — Скогда уж слишком импульсивен!»

Перед выходом они разослали гонцов в хозяйства, расположенные неподалеку. Гонцы отправились пешком или полетели, что было быстрее, нежели путешествие на онсарах. Группа Йеввл ехала верхом: нет смысла являться раньше, чем соберутся все остальные. Кроме того, положение обязывало ее сохранять достоинство, а это особенно важно было там, куда она отправлялась, поскольку многие там настроены к ней враждебно. Она избрала путь, лежащий через другие хозяйства, чтобы уговорить глав этих семейств присоединиться к ней. Все они согласились.

Остановки были краткие — иначе можно и опоздать, и теперь они быстро продвигались вперед. Время от времени всадникам приходилось поспать, но они делали это, не сходя с онсаров, независимо от времени суток.

Итак, Йеввл прибыла на Вулкан, как это издревле делали ее предки. Дзай ’х’у» Кулембарах — люди называли его «клан», потому что не могли правильно выговорить, — доказал числом собравшихся представителей, что большинство готово поддержать ее, поскольку весть о ее намерениях уже успела разнестись по округе. И дело не только в том, что члены клана приходились ей более или менее близкой родней; она всегда считалась своего рода главой клана, ее мнение ценили еще со времен самых первых собраний, когда главы хозяйств съезжались, чтобы обсудить волновавшие всех проблемы совместного существования, а заодно поторговать, посплетничать, посвататься, попировать и воздать почести тому, кто их заслужил. Более того, к группе присоединились теперь представители двух других территорий — Арахона и Раавы.

Это особенно важно. Нельзя начать переговоры с Властелином Вулкана от имени всех кланов в присутствии только одного. Но, поскольку у Цха из Арахона и у Нгару из Раавы не было возражений, он сможет, если сочтет целесообразным, снизойти к просьбе Кулембараха — в частности, в таком вопросе, как этот, — здесь, по-видимому, не понадобится больше ничье согласие.

Как ни быстро двигалась группа, на место пришли к вечеру. Остановившись передохнуть, Йеввл увидела далеко внизу равнину, озаренную длинными красными лучами заходящего солнца. Мрачная гряда облаков на севере предвещала шторм не иначе как в сумерки… «Но к тому времени, — вспомнила она, — или очень скоро после того, как смеркнется, она уже будет далеко отсюда, в местах, где успеет воцариться глубокая ночь… если только ей удастся выполнить первую часть загадочного плана Бэннер». От снежного покрова на вершине горы Гуньор, который с каждым годом становился все толще, вниз по склону веяло холодом. Внизу подтаяло, и потоки талой воды казались ослепительно белыми на фоне желтого заката и черного дыма из кратера. Растаявший снег образовал ручей; он каскадом вился по склону, шумя и рассыпая целые брызги. «Золотой поток» окрашивал их в красный цвет и распылял по ветру. Йеввл все острее ощущала запахи, вкус и остроту жизни. Усталость понемногу проходила.

Благодаря такому мощному орошению нижние склоны гор не были голы. Темную массу их разнообразили нежные белые растения, корнями уходившие в скалы. А под ними парили мириады таких же крохотных мушек с блестящими крылышками. Но чем выше, тем их становилось меньше, и вместо богатой растительности, которую Бэннер видела, когда была здесь в последний раз, теперь ей попадались лишь коричневые, тронутые морозом пятна проталин. Повернувшись так, чтобы крылом не закрывать себе север, она увидела над горизонтом сверкающую голубым льдом Страж — гору. Свернув по тропе, Йеввл вышла на равнину — конечное место следования. Равнина сплошь была покрыта сухим, непригодным ни на что дерном, и стук копыт, такой бодрый на подъеме, звучал теперь приглушенно. У самого края обрыва одиноко высилось здание; кланы возвели его для Властителей Вулкана в ту восхитительную пору, когда земля неожиданно стала крайне щедрой, население значительно увеличилось, и доморощенные властители уже не могли справиться с поддержанием общественного порядка. Это было длинное и широкое каменное строение с глиняной крышей. У входа стояло шесть статуй, изрядно потрепанных непогодой, — то были предки каждого клана. Седьмая статуя с копьем в руке несколько выступала из ряда. Она представляла избранное из всех кланов семейство, которое последовательно дало несколько поколений Властителей. Так она и стояла, эта вооруженная статуя, высматривая что-то над обрывом и как бы оберегая свои владения от незнакомых пришельцев из других земель, интересы которых могли расходиться с интересами клана…

Властитель и его домочадцы занимались охотой. Земля у подножия горы была баснословно богата и плодородна, по крайней мере в былые времена. Так уж случилось, что здесь возросло племя ремесленников. Йеввл слышала сейчас, как в одном доме, наполовину сделанном из дерева, что-то ковали, в другом шумел ткацкий станок, из третьего доносился кисловатый запах — там дубили кожу. Все это мгновенно прекратилось, как только стало известно о вновь прибывших, — все высыпали наружу, посмотреть.

Вскоре из дома, стоявшего поодаль, на краю плато, вышел еще кто-то. Он выглядел лет на сто старше остальных — совершенно такой же, как древнее здание, только камень, из которого оно сделано, подточило время, очертания его расплылись от бесконечных дождей, от едких даже в этом разреженном воздухе запахов. Неизменным оставался только огромный ограненный кристалл, светящийся над входом. Этот дом был святилищем — это был Колледж. Здесь жители окрестностей хранили книги, инструменты, ритуальные принадлежности и тайные святыни Искателей Мудрости.

Сначала из окружающих Колледж домов вышли существа мужского и женского пола, вместе с детьми. Половину составляла молодежь, соискатели на получение высших разрядов, а до тех пор служившие сторожами, переписчиками, исполнителями обычных для Колледжа процедур. Остальные были старше; они не обнаружили соответствующих способностей, и им было отказано в присвоении более высоких категорий. Со всеми у Йеввл были хорошие отношения. Но, по правде говоря, она очень редко встречалась с ними. Но вот из здания Колледжа вышло еще одно существо мужского пола, в белом одеяний с головы до пят и с позолоченной арфой в левой руке. Йеввл узнала его за километр. Широко расправила крылья. Ощетинилась. Из желтых клыков вырвалось шипение.

Скогда махнул крылом в ее сторону. Это значило: Мать, я с тобой. Что бы ни случилось. Что тебя так встревожило?

— Эрранда, — сказала она и навострила уши в сторону старшего Искателя. — Похоже, он не слишком гостеприимен для хозяина. — Она расслабила мускулы. — Но я не дам себя провести. Он будет пытаться, но ему не удастся скрыть правду!

А про себя подумала: «Правду? Я и сама не отважилась бы сказать правду — даже то немногое, что мне известно, — они пришли бы в замешательство. Повелитель откажется предпринять что-либо в таком рискованном и опасном деле, пока не узнает мнение всех предводителей кланов. И большинство моих приверженцев согласятся с ним».

Если следовать закону и обычаям, он действительно прав. Быть может, самое печальное заключается в том, что Люди со Звезд привыкли подчинять свою волю и свои судьбы интересам других, с которыми они и не встретятся никогда! Именно это Бэннер внушала мне все эти годы, если я правильно поняла ее. Порой мне хотелось бы думать, что я ошибаюсь!

Однако когда соберутся все предводители, может быть уже слишком поздно. Бэннер сказала — осталось меньше одного дня. На все наши дела. И главная роль принадлежит мне. А иначе случится непоправимое, и Люди со Звезд не смогут одолеть лед!

Все равно мне всего не понять. Нужно просто верить своей названой сестре, которая попросила меня о помощи. Но поможешь ли и ты мне, Бэннер? Мне очень нужна твоя поддержка, чтобы не поддаться Эрранде. Бэннер, скажи мне что-нибудь. Пожалуйста, скорее.

Но и сейчас она не собиралась сдаваться. «Иди!» — крикнула она себе, а тело ее добавило: «Иди с достоинством!» Выпрямилась так, что стал виден украшенный драгоценными камнями кожаный нагрудник. Расправила крылья. Достала нож и высоко подняла его. Когтями ног тронула бока онсара, и животное с рыси перешло в быстрый галоп. За ней, столь же величественно и надменно, следовали четыре десятка землевладельцев и сочувствующих.

Обитатели коттеджей мрачно стояли в стороне. Хотя некоторая польза от них и была, но их нельзя ставить в один ряд с охотниками, пастухами или Искателями: те ничего не теряли и не приобретали…

Команда Йеввл выехала из холла. Скогда затрубил в рог, извещая об их приближении. Эхо прокатилось по окрестностям. Не получив такого уведомления, Повелитель Вулкана счел бы ниже своего достоинства выйти навстречу, — это выглядело бы так, словно им движет простое любопытство. Теперь же он вышел. Пурпурная мантия складками ниспадала до земли. В руке он держал копье, которое в знак приветствия вонзил в землю.

За спиной у него толпились домочадцы. Они выглядели уже не так представительно. К тому же их было немного — здесь жили только он сам с женой и детьми да слуги. Остальная родня жила под горой, кроме тех, кто предпочел Колледж или вступил в какой-нибудь клан. Из числа присутствующих будет избран представитель в Собрание после смерти предшествующего.

Йеввл подумала, что прошлые выборы были не слишком удачны. Вайона нельзя было назвать самым мудрым из ныне живущих. Он скорее прислушивался к мнению собственной жены, чем советников, рекомендованных ему Колледжем. Жена его принадлежала к клану Арродзароха. Тем не менее она могла сидеть подле него на Собрании. По решению предков Повелитель Вулкана непременно должен быть мужского пола, женщине же принадлежала решающая роль в домашнем хозяйстве и в делах, касающихся клана.

Вайон приближался. Спешившись, Йеввл официально приветствовала его словами:

— Да будет тебе удача во всех делах, — и продолжала: — Мы явились сюда по поручению многих, чтобы от имени всех попросить у тебя отчета о твоем правлении.

В холле, где шло собрание, горели масляные лампы, освещая фрески на стенах и железные печки, стоявшие в каждом углу. Лампы, печи, географические карты, медикаменты, ветряные мельницы, печатные издания, машины с гидроприводом, — а главное, знания об этом мире и о Вселенной, — всем этим они обязаны Людям со Звезд!

В остальном же ни помещение, ни ритуал собрания не претерпели изменений с древних времен. Вайон расположился на возвышении между двумя каменными изваяниями, напротив стояли два ряда скамей для посетителей. Тот, кто желал высказаться, поднимал руку. Повелитель Вулкана, заметив это, приглашал его подойти, и тот представал перед ним. Поскольку сейчас собрание было далеко не полным, все здесь хорошо знали друг друга, как и существо дела, то процедура проходила быстрее, чем обычно.

Йеввл обратилась к собравшимся:

— Вам известно, что с наступлением Ледника на нашу землю приходят холод, голод, страдания, причем положение будет только ухудшаться, и многие из нас погибнут. Мы обсудили, что можно сделать. Одни отправятся на юг, другие займутся охотой; у кого-то есть собственные планы. Ничего другого нам не остается!

…Вы ведь знаете, чему нас учили Люди со Звезд. Знаете, что они всегда предупреждали — там, в офисе Бэннер, — что, если мы сами о себе не позаботимся, никто нам не поможет, потому что может случиться так, что им придется покинуть эти места. То, чему они нас научили, улучшило наше положение — не так быстро, как нам бы хотелось, зато надежно и основательно. Подумайте, не следует ли нам уделить больше внимания выплавке стали, или стеклодувному ремеслу, или производству болеутолителей и орудий радикальной хирургии, или почтовым перевозкам, или еще чему-нибудь. И все же, когда угрожает нашествие Ледника, этого недостаточно. Лишившись помощи, мы лишимся всего, и наши потомки забудут старые технологии.

…Вы все знаете также, что я близко связана с начальницей Людей со Звезд, с самой Бэннер. — Сестра моя названая, где ты? Ты обещала мне помочь! — Я просила ее, чтобы они нам помогли, но она ответила, что это не в ее силах. А совсем недавно она мне сказала, что помощь может прийти с неожиданной стороны…

Вайон заерзал на сиденье. Присутствующие по обыкновению оставались пассивны, за исключением Эрранды, который приподнял крылья и сжал пальцы, словно готовясь к нападению.

— Вы не представляете, откуда может прийти помощь, — продолжала Йеввл. — Она… — Внезапно Йеввл замолчала: в мозгу зазвучал знакомый голос:

— Йеввл, тыне спишь? Я нужна тебе? О, собрание уже началось? Прости. Я не думала, что вы так быстро доберетесь. — Какое-то замешательство послышалось в ее голосе, — возможно, то было смущение: — К тому же меня задержали личные дела. Как вы там? Чем я могу помочь?

Вайон наклонился вперед:

— Что-нибудь неладно, предводительница?

— Нет. Я обдумываю, как лучше и короче изложить свою мысль, чтобы мы не застряли здесь до ночи.

— Ты не хочешь, чтобы они знали, что я слушаю? — спросила Бэннер.

— Нет, пожалуй, лучше не надо, — ответила Йеввл тайным языком. — К несчастью, здесь Эрранда. Ты поймешь, как он ненавидит нас всех. Постарайся не реагировать.

И вдруг ее молнией пронзила мысль. Когда-то только Искателям Мудрости были доступны глубокие знания, тайны природы, врачевания, поэзия, музыка, сведения о дальнем мире. Они размышляли, утешали, судили, учили мужеству, показывали пример благородства. Да, правы были наши предки, почитая их. Прошло время. Уважение у всех осталось, кроме, может быть, нетерпимой молодежи. Искатели Мудрости все еще делают немало добра. Могли бы делать и больше, но для этого им нужно измениться, как изменились мы все, а причина — Люди со Звезд. Некоторые мудрецы благосклонны к ним, другие — нет. И вторую группу возглавляет Эрранда, а у него много приверженцев в кланах.

Она поторопилась сообщить Бэннер, что произошло за это время. К счастью, почти ничего. Незримое вмешательство осталось незамеченным, и Йеввл вновь обратилась к собравшимся:

— Не знаю, известно ли вам, что Люди со Звезд решили устроить второй аванпост… — Причем на двух лунах, но лучше не упоминать об этом: Эрранда называет это «осквернением». — Не секрет, что иногда оттуда к нам приходят люди. Однако то, новое поселение не будет иметь к нам никакого отношения, поскольку оно очень далеко от нас, за пределами того, что нам вообще известно о неосвоенных землях. Поэтому нет повода для беспокойства.

…Мне стало известно, что этот аванпост не похож на Дом Бэннер. Он больше, могущественнее, и задача его — не просто собирать сведения, а развивать промышленность. И его начальники обладают большими правами в принятии решений. Насколько мне известно… — Это совсем немного, потому что я не все понимаю, но моя названая сестра не может солгать… — Они могут действовать вполне самостоятельно, не спрашивая ничьих указаний.

…Итак, я, мои сторонники и те, кого мы представляем, предлагаем следующее. Позвольте мне отправиться туда и попросить помощи. Не могу обещать, что получу ее, и не знаю, в какой форме. Возможно, они дадут нам огнестрельное оружие, чтобы легче было охотиться, или транспорт, или печи, греющие без огня. Возможно, они построят для наших стад теплые конюшни — я не знаю и не решилась спросить об этом у Бэннер.

Да и нет в этом нужды. Она давно говорила, что все это возможно — что можно повернуть Ледник назад, но она и ее сотрудники не вправе дать такую команду, и она не смогла добиться согласия того, кто вправе.

— …За это мы, естественно, должны будем платить. Не знаю, чем именно, — возможно, это будет торговля: у нас есть меха, шкуры, минералы. Возможно, труд — им может понадобиться туземная рабочая сила. Цена может оказаться для нас слишком высокой, и кланы откажутся платить. Прекрасно. Но ведь все может сложиться иначе, и в результате этой сделки мы станем намного богаче, чем прежде.

…Я хочу пойти и попробовать поторговаться, а потом доложу Собранию, и мы все решим. Для этого я прошу полномочий от всего народа, которые должны быть письменно подтверждены.

Йеввл расправила и вновь сложила крылья в знак того, что закончила, и ждала теперь вопросов. Они не замедлили посыпаться. Не опасно ли это путешествие, и сколько дней оно займет?

— Да, опасно. Но я хочу добиться результата, и того же хотят мои друзья. Иначе я ни за что не пошла бы к Леднику, который отнял у меня моих близких.

Но почему нельзя полететь туда?

— Мы не можем дышать тем разреженным воздухом, каким дышат Люди со Звезд. Много лет Дом Бэннер не пользуется своим большим летательным аппаратом с открытой кабиной, потому что он был поврежден во время пыльной бури. И нет средств, чтобы заменить его. А меньшие корабли могут взять на борт только одного пассажира, и он непременно заболеет от перегрузок во время полета.

А почему сама Бэннер не может поговорить с ним — лично или на расстоянии, как, мы знаем, они умеют?

— Она боится, что получит отказ. Помните: она нарушает запрет, выдавая нам то, что не имеет права говорить! Она сомневается, хватит ли у меня мудрости. И потом, в людях очень развито соперничество и зависть. Другие руководители могут не одобрить предложение, которое возвысило бы ее над ними, они могут даже подслушать нас сейчас, если ее там нет.

Еще кто-то высказался. А потом вниз сошел Эрранда, и Йеввл прошептала — одной Бэннер: Начинается борьба.

Кажущийся в своем белом облачении особенно высоким, Искатель Мудрости извлек дрожащий звук из своей арфы. Воцарилось мертвое молчание. И тогда раздался его голос:

— О Повелитель Вулкана, мои друзья и соплеменники! Выслушайте меня. Поверьте: то, что вам сейчас предлагают, — самая безумная из всех когда-либо прозвучавших идей, или самая злонамеренная.

…Осторожно — о, неторопливо и хитро! — чужаки давно стараются прибрать нас к рукам. Минули столетия с той поры, когда они пришли сюда, — пришли как завоеватели, но якобы только для того, чтобы получше узнать нас и нашу планету. Бог свидетель, Колледж приветствовал их тогда, видя в них просвещенных людей и надеясь с их помощью самим приобщиться к высотам науки. Да, мы поверили им… тогда. Но у Колледжа хорошая память, и, оглядываясь теперь назад, мы видим, что получили не то, что ожидали.

…Постепенно мы открывали для себя новые миры, осваивали новые понятия, веря в то, что все это необходимо нам, — и никогда не оставались в долгу. Мы постигли новые ремесла, новые искусства, новые профессии, — и жизнь, казалось нам, становилась богаче. Однако овладевшие этими ремеслами не были больше ни вольными странниками, ни хозяевами, способными обеспечить свой дом всем необходимым. И нарушилось единство нашего народа.

…Возьмем, к примеру, этот венок. Искусство чеканки его веками переходило от старых мастеров к молодым. Теперь секрет этот утерян. Никогда уже столь красивое бронзовое изделие не изготовит ни один ремесленник. Это может показаться незначительным — у нас ведь теперь есть поделки из стали, но сегодняшние уродливые стальные поковки не могут влить в душу бодрости. Это лишь маленький пример нашей нынешней душевной пустоты. А кто теперь поет древние наши былины, кто почитает старинные обычаи, кто чтит прежнюю свободу? Прервалась связь поколений, и молодые ныне смеются над старостью и хотят идти своим путем. Да почему бы и нет? Разве весь наш мир — не брошенная на произвол судьбы, плывущая наугад ладья? И разве сами мы — не рожденные ветром существа, бессильные и обреченные? Именно такие мысли внушают нам чужеземцы — мысли, вселяющие отчаяние, но столь потаенные, что осознать их могут лишь немногие.

Опять раздались звуки арфы.

— Но я не раз говорил все это и раньше. Какой же смысл в сегодняшнем собрании? Каков будет наш ответ? Умоляю вас, одумайтесь! Йеввл никогда не скрывала, что она — сторонница чужеземцев. А вот что она действительно от нас скрывает — это о чем просила ее та чужачка, преследуя свои эгоистические цели? В Доме Бэннер нам всегда говорили, что наша жизнь не должна зависеть от их подачек. И это верно. Но не для того ли это говорилось, чтобы усыпить нашу бдительность? Наконец Йеввл объявила, что именно мы должны сделать, чтобы выжить. Говорю вам: если мы пойдем на это, то станем беспомощны, попадем в зависимость от их произвола. И что это могут быть за требования? Кто знает? Йеввл сама признается, что не может понять чужаков!

…Возможно, — в голосе его зазвучал сарказм, — она искренна в своих намерениях, в том, что думает и говорит. Возможно. Но как она может решать за нас? А если возникнет взаимное недоверие, то какие ужасные последствия ждут нас! Пусть уж лучше ледник накроет всю нашу землю, и мы покоримся неизбежному. По крайней мере, останемся свободными.

…Скажите «нет» этой колдунье. Прогоните ее отсюда! — Арфа издала прощальный звук.

Скогда вскочил на скамью, расправил крылья.

— Ты, слизняк, как ты смеешь так говорить о моей матери! — зарычал он.

Он собрался было наброситься на Мудреца^ но двое друзей с трудом оттащили его и успокоили. Эрранда с торжеством посмотрел на Йеввл:

— Этот поступок заслуживает того, чтобы я сложил сатиру!

Бэннер, что мне делать? Я не так красноречива, как он. Если он сложит сатиру на меня, то меня лишат права голоса до конца моих дней!

Ну ничего, держись, Йеввл, не впадай в панику! Я уже давно, много лет назад предвидела, что тебя поджидает такая опасность. Я не говорила с тобой об этом, потому что тема очень неприятная, — больше для тебя, чем для меня. Но я приготовилась к этому…

Вайон зашевелился на своем помосте.

— Нехорошую вещь ты задумал, Эрранда, — сказал он. — Это слишком жестокое наказание для молодого, уставшего с дороги юнца. Такой поступок может вызвать нарекание как тебе, так и всему Колледжу. Лучше позволь ему извиниться перед тобой.

— Хорошо, только пусть его мать и ее команда откажутся от своей безумной затеи, — ответил Эрранда.

Бэннер что-то быстро и взволнованно шептала. Сознание того, что сестра думает так же, как она, Йеввл, успокоило ее. Выступив вперед, Йеввл сказала:

— Нет. Пора покончить с бессмысленной говорильней. К чему он призывает нас — к страху и повиновению! К страху перед завтрашним днем, к повиновению сначала ему, а потом судьбе? Да, Люди со Звезд принесли нам перемены, и не все они к добру. Но как вы будете чувствовать себя, если ваш новорожденный младенец замерзнет у вас на руках? Разве не предпочтительнее, чтобы он рос и становился сильным?

…Разве нам когда-нибудь угрожали Люди со Звезд? Нет, нам угрожают именно те, кто тянет нас в пропасть! Кто требует от нас повиновения! Как раз они и угрожают нам. И если они победят, то погибнет все то, чего мы добились для себя, для своих детей и для детей своих детей. Разве нет смысла в попытке получить помощь?

Ошеломленная аудитория молча слушала. Никогда никто еще не осмеливался так открыто нападать на старейшего Искателя Мудрости, да еще в присутствии Повелителя Вулкана.

До этого Йеввл говорила собственными словами, лишь повинуясь совету Бэннер. Произнеся их, она направилась к Эрранде — крылья распростерты, шерсть вздыбилась, ногти выпущены… И, не дожидаясь, пока ее призовут к порядку, вымолвила:

— Я сама сложу на тебя сатиру, и пусть все узнают, кто ты на самом деле!

С трудом сдержав гнев, он взял аккорд на арфе и спросил:

— Ты? Какую же сатиру ты способна сложить?

— Вот, послушай, — ответила она, приблизившись к нему вплотную. И продекламировала услышанное от Бэннер:

О ветер! Стань свидетелем того, что слышишь здесь,

И вдаль неси, ревя и завывая,

То имя, что я назову сейчас. И пусть никто

Не позабудет этого безумца, ни

Глупого совета, что он дал в момент тревожный…

— Замолчи! — зарычал Эрранда, отшатнулся от нее, и арфа его упала на земляной пол.

Ему бы понадобилось не меньше ночи, чтобы сложить сатиру. Она же мгновенно бросила ему в лицо свои стихи, да еще столь совершенные по форме!

— Не будь мстительной, — предупредила Бэннер. — Дай ему шанс.

— Да, конечно, — согласилась Йеввл. Великодушие сестры удивило ее.

Эрранда выпрямился, огляделся, как бы собирая остатки былого величия, и сказал едва слышно:

— Повелитель Вулкана, собратья мои и сородичи! Я противился этому предложению. Возможно, я был не прав. Во всяком случае, ссоры между нами… подобные той, что произошла… — самое худшее, что может быть. Я беру обратно свои возражения.

Повернувшись, он опустился на скамью. Влекомая неожиданным порывом, Йеввл подняла с пола арфу, подошла и подала ему.

После небольшой паузы Вайон — не очень, впрочем, уверенно — произнес:

— Если других мнений нет, будем считать вопрос решенным.

Несгибаемый пергамент с написанным на нем стихотворением холодил руку. Она аккуратно положила лист в дорожный мешок, лежавший на седле. Невдалеке пасся привязанный онсар и громко чавкал в наступившей тишине. Йеввл нужно было побыть какое-то время одной, чтобы собраться с мыслями. Теперь она шла по направлению к лагерю — предстояло еще сделать общее заявление.

Вышли на равнину. Редкий кустарник освещали лучи заходящего солнца — красной пирамиды, казавшейся огромной в туманной мгле. На западе мрачные краски постепенно сменялись серо-голубыми, а на востоке переходили в багровые. На севере грозно высился в темноте пик Гуньор: дымок с его вершины, пронизанный бликами лучей, закрывал луну. На северо — западе сгустились тучи, извергая пламя и грохот. Было холодно, и холод становился все нестерпимее. Он проникал в тело Йеввл, поднимал дыбом шерсть.

Ее люди уже разожгли костер и подбрасывали в него сучья. Она слышала, как сучья трещат, и уже повеяло теплом костра. Вокруг него сидели шестеро, крыльями заслоняя пламя от ветра. Остальные находились в помещении. Скогда, его помощник и друг Йих (о, эти воспоминания!) и Эх из Арахона были мужского пола; слуги Иеввл — Йиаи и Кузхинн, и Нгару из Раавы — женского. Йеввл была седьмой. Вполне достаточно — быть может, даже семерых слишком много. Но они непременно хотели пойти — из преданности ей или в интересах клана, и она не в силах была отказать им.

Теперь они составят Общее заявление, потом немного отдохнут. Примерно к тому времени как взойдет луна, она успеет переговорить с Бэннер. И тогда придет корабль — новый, на котором можно будет свободно дышать, — и с небывалой скоростью понесет их на восток…

Йеввл вздрогнула. Ей не хотелось бы лгать всем собравшимся. И все же придется. Иначе Вайон не поймет, зачем нужен документ — мандат, где, в нарушение всех правил, не проставлена дата и нет ничего о связях с Людьми Звезд. Во всяком случае он поинтересуется: а разве сами они — не Люди со Звезд? Но ему ни за что не запомнить название города: Дюкстон. Йеввл и сама с трудом запомнила это название, да и произнести его нелегко.

Нелегко ей было понять и то, что между Людьми со Звезд могут быть раздоры, а особенно такие, о которых ей рассказала Бэннер. Мысль об этом очень пугала. Но нельзя не верить названой сестре, нельзя не верить Бэннер.

Общее заявление должно было обеспечить мир, дать покой и силу на будущее. Скогда ударил в тамтам, Кузхинн затянула песню. Ноги заскользили в такт. Эх подбросил еще сучьев в огонь.

Это было чисто формальное единство — не все они даже знакомы друг с другом. Просто нужно было забыться — в танце, в музыке, в словах песни, в этой близости, а потом… Потом наступит сон, а вслед за ним пробуждение — и обновление. Похоже ли это на то, что на языке Бэннер называется «поклонение богам» и что неподвластно звездам?

Йеввл отогнала от себя эти мысли. Слишком настойчиво они напоминали о том чужом мире, где ей скоро предстоит очутиться, причем не в роли посла — она предпочла бы эту роль! — а в роли шпиона. И она поспешила к своим.

Глава 9

Ночь была окутана облаками пыли, прорезаемой время от времени молниями. В такие моменты каждая огромная капля дождя становилась видна, раскаты грома в кисельно — густом воздухе напоминали бомбовые удары. Ветер был хотя и сильный, но не пронзительный; завывания его походили скорее на барабанный бой, чем на визг.

«Хулиган» шел на снижение. Даже его детекторы в эту погоду с трудом принимали сигналы, посылаемые Йеввл. Они вообще бы не дошли, если бы Бэннер заблаговременно не позаботилась об ориентирах для радаров и инфраскопов. Приземление тоже оказалось делом нелегким: пришлось поработать и корабельным системам, и самому Флэндри; уже приземлившись, он почувствовал, как пот заливает все тело.

Однако еще не время со вздохом облегчения закурить вожделенную сигарету. Бросив мимолетный взгляд вокруг, он увидел расположившихся лагерем рамнуан; они были заняты тем, что убирали тент, натянутый для защиты от дождя: большую крепкую шкуру на шестах. Он выругался про себя: зачем им нужна эта шкура — там, куда они направляются! Разве только для того, чтобы рассказ о бедствиях, которые они терпят дома, прозвучал особенно убедительно? Так или иначе, можно пока закурить.

И поговорить с Бэннер.

— Алло. Это я. Мы на месте, — сказал он в переговорник, чувствуя, что говорит не совсем то.

— Да, вижу, — ответил голос Бэннер со станции Уэйнрайт.

Казалось, их разделяет значительно большее расстояние, чем сотни километров. Бэннер явно была занята мыслями о Йеввл. Переговорное устройство обеспечивало только звуковую связь, поскольку видеть ее в данном случае необходимости не было, и ни разу ее изображение не появилось на экране. А Флэндри так хотелось взглянуть на нее сейчас!

— Есть что-нибудь новое со времени моего отлета? — спросил он, просто чтобы нарушить молчание.

— За эти несколько минут? — в голосе ее прозвучало раздражение — или ему показалось? — Ничего, разумеется.

— Да, ты ведь хотела предложить своим сотрудникам правдоподобную версию моей неожиданной отлучки!

— Я сказала Хвану, что мы с тобой решили. по-моему, он засомневался, а впрочем, я не уверена. Теперь можешь быть спокоен. Я должна помочь Йеввл вести корабль, она ведь с этим совсем незнакома. Еще я опасаюсь, что онсары заартачатся.

Выключив связь, он зажег сигарету и вдохнул полные легкие дыма. «Хван засомневался? Это может вызвать некоторые осложнения, если — вернее, когда — его, второго по старшинству сотрудника, станет допрашивать представитель герцога. А с чего бы ему сомневаться? — размышлял Флэндри. — Конечно, дотошность и подозрительность — непременные качества тех, кто занимается этим родом деятельности, но он-то, похоже, ученый, причем немного не от мира сего. И тем не менее…» Мысленно он снова проанализировал ситуацию — больше все равно нечем было заняться в эти минуты. Глупо было так уж безоглядно довериться персоналу станции Уэйнрайт: безусловно, не все захотят помочь ему, многих шокирует его вторжение — особенно гермесцев. Все ворчат по поводу того, что медленно продвигаются исследования, все хотят, чтобы работы ускорились, и будут недовольны вмешательством в их дела. Однако между ропотом и готовностью выразить открытое неповиновение — дистанция огромного размера, размышлял Флэндри. Не исключено, что кто-нибудь захочет предупредить начальство о Дюкстоне или Порт — Асмундсене. Надо надеяться, полиция в этих местах немногочисленна; скорее всего это просто спасательная или милицейская служба. Но много ли нужно, чтобы помешать Флэндри выполнить ее миссию?

Будем считать поэтому, что я прибыл на Рамну по собственной инициативе. Если найду ситуацию благоприятной, обращусь к влиятельным департаментам при Дворе. Пусть думают, что цель моего прилета — изучение здешних условий и что в качестве гида я использую тандем Йеввл — Бэннер.

Внешне все выглядит достаточно логично. Проблемой остаются детали, как это обычно бывает в искусственно созданных ситуациях. Почему, например, он вылетел после заката? Зачем Бэннер подключила своих сотрудников, тоже имеющих связь с рамнуанами, чтобы уговорить тех отправиться с Йеввл на Вулкан? К чему было изучать всю информацию в банке данных? Объяснения звучали не слишком убедительно: она, дескать, надеялась на то, что поддержка всего клана будет моральным фактором, способным убедить Повелителя Вулкана. Оставалось уповать на прирожденную склонность людей принять любой правдоподобный вариант. В конце концов, люди эти жили совершенно вне политики, а кроме того, для них он был достаточным авторитетом. Но версия его расползется по швам, как только ею займется настоящий профессионал. И если перед одним из следователей Кернкросса предстанет такой вот Хван или ему подобный тип…

В любом случае все это затянется надолго. А пока что Бэннер не отходит от приборов. Их нельзя было взять с собой на корабль — ведь они подключены к станции. Что может случиться, если ее арестуют, — об этом лучше не думать — пока, во всяком случае.

«Я успел в жизни спасти немало жизней и осуществить немало дерзких проектов, — думал Флэндри. — Но все они не были связаны с ней. С дочерью Макса. Что же касается былой его галантности и, главное, равнодушия, способного противостоять этой галантности, то в данном случае…» В пальцах догорал окурок. Флэндри раздавил его, словно это был заклятый враг.

А ведь она стала самым близким мне человеком, в котором к тому же я абсолютно уверен! Он отгонял от себя мысль о любви. Еще никогда и никому любовь Доминика Флэндри не принесла счастья…

— Рамнуане готовы подняться на корабль, сэр, — прервал его размышления Чайвз, внезапно появившийся перед ним.

— Да? — Флэндри настроил видеоэкран. Действительно — они шли, ведя под уздцы своих онсаров, шли под низвергающимся на них ливнем. Предстояло преодолеть длинный подъем по трапу, чтобы попасть в салон. Он опечатает салон на время полета.

Один из онсаров, внимательно поглядев на металлическую конструкцию перед собой, явно заподозрил неладное и уперся копытами в землю. Другие онсары последовали его примеру — затоптались на месте, заартачились, стали тыкаться мордами в хозяев, не обращая внимания на угрозы и уговоры. Уж не пустятся ли они в паническое бегство?

— Страшно обременительные животные, — проворчал Флэндри, чувствуя, как в нем закипает гнев. В то же время оставить их нельзя — они часть разработанного плана.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Чайвз. — Мне кажется, я смогу помочь.

— Ты? При такой силе притяжения?

— Я, само собой, полечу на импеллерах!

— Но что ты задумал? по-моему, я больше приспособлен для такой работы!

— Нет, сэр. У вас есть дела поважнее. Я предвидел подобное затруднение и осмелился захватить специальный костюм. Здесь есть защитная маска, и я смогу въехать внутрь. Случись что-нибудь непредвиденное, знайте, обед в холодильнике, в пакете номер три, нужно только разогреть. А вино к нему — «истмарк камей божоле» 53–го года. Но я надеюсь, вам не придется прибегать к таким крайним мерам, сэр.

— Действуй, Чайвз, — растерянно сказал Флэндри.

Корпус корабля содрогался от порывов ветра, который стучал, подобно молотам по металлу; удары грома сотрясали землю. Как бы хорошо он ни был экипирован, старик — шалмуанин в этой яростной стихии легко мог потерять управление импеллером и оказаться раздавленным яростным притяжением к земле. И все же он верен своему долгу. Впрочем, это ведь единственная доступная ему роль, — он один среди чужаков, а потому и я должен без колебаний выполнить свою. Мы не можем действовать сообща — это танец, в котором каждый исполняет свою партию, сказав партнеру: «Я беспокоюсь за тебя».

Однако, как оказалось, у Флэндри не было оснований для беспокойства. Очень скоро он с истинным удовольствием мог наблюдать, как элегантно Чайвз взлетел в воздух. На нижний балансир он повесил бластер. Шкура у онсаров была толстая — и все же вспышкам удалось собрать их вместе и заставить повиноваться. Как покорные налогоплательщики, они поднялись на борт…

Флэндри с трудом удалось удержаться от смеха.

— Как тебе это зрелище, Бэннер? — крикнул он.

В ее голосе слышалась тревога:

— Корпус корабля экранирует сигналы, которые подает Йеввл. Мы отрезаны от нее. Ты сможешь мне передавать их?

— Боюсь, это довольно сложно.

— Ну, тогда действуй побыстрее! — закричала она.

В этот момент в корабле появился Чайвз. Флэндри приготовился к взлету.

— Прости, Доминик, — вполголоса сказала Бэннер. — Я не должна была на тебя кричать. Нервы сдают.

— Все в порядке, я же понимаю, дорогая, — сказал он. И подумал: «Она готова без колебаний прекратить всякие отношения. А как будет дальше?»

«Хулиган» взлетел, выровнялся в воздухе и взял курс на северо- восток. Лететь нужно было низко, чтобы какой-нибудь следующий в Порт — Асмундсен корабль на беду не заметил их. И хотя корабль был к этому приспособлен, Флэндри не любил лететь так низко, чувствуя себя словно запертым в клетке.

Несмотря на это полет прошел без всяких неожиданностей — для него и Чайвза, хотя о рамнуанах, по-видимому, этого нельзя было утверждать. Они, вероятно, были насмерть испуганы в своей металлической пещере, ощущая себя в семь раз более легкими, чем обычно, под резким бело — голубым светом, — а снаружи свирепствовал дьявольский ветер, и воздух, который они вдыхали, казался им отвратительным. Должно быть, Бэннер удалось поднять дух Йеввл, потому что теперь она настойчиво подбадривала остальных. Снаружи ревел шторм. Он обрушился на планету и буйствовал всю ночь. Равнины стали серебристыми от инея, на холмах белел снег. Можно было ожидать, что к утру он растает. Не будь у «Хулигана» оптических увеличителей, Флэндри вынужден был бы вести судно вслепую. Можно было различить полумесяц Дирис — она была видна яснее; крошечной казалась Тиглайя, Элавли еще не взошла — она выглядела бы еще меньше. Немногие звезды как бы плавали в тумане, выделялся только яркий огонь Антареса. Млечного Пути не было видно.

Пролетев пять тысяч километров, они оказались над берегом Впереди замерцали холмы, на которых в окружении шахт и очистительных заводов раскинулся Дюкстон. За ним по болотистой местности несла свои солоноватые воды река Сен — Карл, некогда богатая всяческой живностью и все еще небезнадежная для промысловиков. А дальше лежал океан, медлительный и величавый, пока ветер не поднимал в нем волны чудовищной высоты. У берега теснились ледовые гряды, нанесенные волнами в последние годы.

Нельзя, чтобы в городе заметили приземлившийся «Хулиган». С помощью навигационной системы Флэндри опознал участок на берегу, который они с Бэннер заранее наметили, — выемка в породе, которую можно было облететь за несколько часов. Осторожно снизившись, он тихо сказал Бэннер:

— Мы здесь.

— Хорошо. Выпусти их. — Голос ее дрогнул. — Покажи им до рогу.

— Подожди минуту, — попросил он. — Послушай. Я мог бы найти предлог, чтобы очень скоро вернуться на Уэйнрайт. Тогда я буду там и смогу вырвать тебя из лап Кернкросса!

— Нет, Доминик. — Голос ее звучал мягче, чем раньше. — Мы ведь условились. Как ты любишь говорить, «не следует класть все яйца в одну корзину»? — Она ласково усмехнулась. — У меня удивительный дар перевирать поговорки!

— Ладно. Я… понимаешь, я смотрю вперед. Действительно, тебе необходимо поддерживать связь с Йеввл, пока она не выполнит задание или пока все не разлетится в прах. С другой стороны, «Хулиган» должен оставаться здесь, пока есть хоть слабая надежда, что можно будет еще что-то предпринять. Однако… Ты, похоже, не отдаешь себе отчет в том, как мощно корабль вооружен: мы можем сокрушить все, что Кернкросс надумает прислать сюда, — во всяком случае, прислать для начала. И преодолеть все, что последует.

Бэннер вздохнула:

— Доминик, мы уже обсуждали это. Ты сам сказал: это значило бы открыть огонь при малейшей провокации, что лишит нас возможности маневра, возможности изыскать окольные пути. То есть подвергнуть смертельной опасности Станцию, ее ни в чем не повинный персонал, выполнявший работу в течение столетий. Встревоженный герцог приложит все силы, чтобы уничтожить или полностью изолировать нас. А если мы ошибаемся и он вовсе не замышляет нападения — тем более нельзя рисковать. И если он узнает, что ты где-то скрываешься…

— Он примет все меры предосторожности, имеющиеся в его распоряжении, — прервал ее Флэндри. — И они будут направлены против тебя, за твою жизнь я в этом случае не поручусь. В общем, я не мог не спросить, хотя и знал, что ты откажешься. Хорошо, будем держаться первоначального плана.

— А пока мы попусту тратим время…

— Согласен. Ладно, я выпускаю рамнуан, мы с Чайвзом будем ждать их в условленном месте.

Без всяких сомнений — из соображений безопасности. Да, нелегкое это будет ожидание по многим причинам, для меня еще более нелегкое, чем для нее. Она окажется в большей опасности — нос ней хоть будет ее названая сестра.

— До свидания, дорогая.

Глава 10

«За все нужно расплачиваться» — гласит народная мудрость. Сегодня у Эдвина Кернкросса были основания пожалеть о том, что не существует средства межзвездной связи, которое можно было бы сравнить с радио. Он поймал себя на том, что пытается придумать способ, как-то преодолеть это упущение. Так называемая мгновенная вибрация корабля в сверхскоростном полете улавливается в пределах максимум одного светового года. Если эту вибрацию как-нибудь модулировать, можно было бы получить информацию о летящем корабле. К сожалению, в пределах нескольких миллионов километров сигналы поглощаются квантовым эффектом и становятся практически неуловимыми; даже простой двоичный код в этих условиях становится непонятным. Потребовалось бы несметное количество релейных подстанций и несколько сотен промежуточных передатчиков, чтобы наладить такую связь между звездами, расположенными не очень далеко друг от друга. Ясно, у Империи нет ресурсов на осуществление такого проекта.

Быть может, именно поэтому я решил действовать лично, вместо того чтобы так долго ждать Флэндри. Можно было бы поручить это преданному офицеру, но, пожалуй, вернее будет действовать самому. Кернкросс нахмурился. К тому же он способен перехитрить кого угодно. Слишком хорошо я его знаю, чтобы недооценить его способности. Из вентилятора в кабину ворвался порыв холодного ветра. Если он отправился прямо туда, это значит, что он уже несколько дней находится там.

Кернкросс расправил плечи и постарался сосредоточиться. Как удалось этому человеку так мгновенно ускользнуть у него из-под носа? Причем действуя в одиночку? Ну да Нигель Бродерик не потерпит у себя никакой расхлябанности. Ни один человек не получит доступа туда, где он мог бы увидеть нечто такое, что видеть не положено. В конце концов, я хотел заманить Флэндри на Гермес, чтобы обезвредить его.

И все же…

Ждать нельзя. Нужно действовать немедленно и решительно. Через несколько часов он, Кернкросс, будет на Элавли и там отдаст приказ. Пусть Бродерик ведет воинскую часть в Порт- Лаланд и занимает его под предлогом поисков шпиона, что, по существу, недалеко от истины. Не исключено, однако, что Флэндри на Рамну. Следовательно, операция может быть даже планетарного масштаба — цель оправдывает средства. В данном случае цель — это судьба Империи.

Внезапно Кернкросса озарила новая идея. Нужно предпринять еще одну попытку привлечь на свою сторону Флэндри. Этот человек стал бы поистине бесценным приобретением. Да и почему бы ему не присоединиться ко мне? Чем он обязан Герхарту? Ведь при нем он просто слабый, всеми забытый отставник. У меня хватит ума оценить по заслугам такого сторонника и прислушиваться к его советам. Моя задача — дать Империи сильное и мудрое правительство, в котором она так остро нуждается, и основать династию, которая была бы ограждена от узурпаторов броней Закона… да, а потом, пожалуй, — что же?.. Потом — почему бы не прислушаться к доводам, не остановить продвижение ледников на Рамну? Это будет очередным славным деянием, осененным моим именем! Вся человеческая раса станет прославлять меня, слава моя закрепится навечно.

Но это — лишь малая часть того, что надлежит сделать. И потому обо мне будет помнить вся Вселенная…

Радужные картины, однако, сменились горестным вздохом. Тяжело в одиночку ощущать себя властелином судеб Вселенной! Он давно мечтал о таком единомышленнике, как Флэндри, и о таком друге: оба они умны, причем ироничный склад ума Флэндри как нельзя лучше дополнял бы аскетичную суровость его, Кернкросса. Пока же события складываются парадоксальным образом, ибо он мечтает захватить предполагаемого друга, под гипнозом выжать из него все, что тому известно, и милостиво изгладить из его памяти все оставшееся…

Да, цивилизация смертельно больна, гниение подбирается к самому сердцу. Только радикальное хирургическое вмешательство способно помочь.

Первыми, кто встретился на пути Йеввл, были двое местных рабочих. Ее группа верхом направлялась к Дюкстону, который все еще был скрыт из виду горным хребтом. Привыкшим к ночной тьме глазам всадников городские огни казались бриллиантами. Оттуда, из-за гребня, доносился равномерный шум работающих машин. Здесь же земля выглядела нетронутой: застывшие в белых снеговых мантиях холмы, громады утесов над ущельями. Из-под копыт летела промерзшая земля, вырывались осколки камней. Тряслись хвосты онсаров. От холода спасали только крылья, которыми всадники охватили себя. Дыхание мгновенно превращалось в кристаллы льда, они сливались в блестящие струйки. Над головами светило множество звезд; их было столько, что невооруженным глазом невозможно было охватить все, — но все равно меньше, чем Йеввл видела на картинках с Терры. Мать — Луна была сейчас полумесяцем, она только чуть — чуть переместилась по отношению к ним, Отец — Луна оставался в нижней части неба, а ка востоке поднималось крошечное Дитя — Луна…

И тут внезапно из-за обрыва появились незнакомцы. Они остановились, замерла и кавалькада. Обменялись взглядами. Йеввл удалось разглядеть их, она только не могла бы с уверенностью сказать, какого цвета у них шерсть. Светлее, чем у нее; и оба незнакомца высокие и тонкие. Они что-то несли, что-то закрепленное у бедра — должно быть, так принято у Людей со Звезд.

Минуту спустя один из них, похоже, спросил о чем-то. Йеввл раскрыла крылья и помахала ими — в знак того, что не понимает. И добавила в подтверждение:

— У нас другой язык.

Тогда, к ее удивлению, один из них — это был он — обратился к ней на англике. С грамматикой и произношением у него было хуже, чем у нее, — благодаря Бэннер. И ни у кого из них не было аудиотрансформатора, который мог бы перевести их на другой язык — понятный человеку (а тут тоже пригодилась бы помощь Бэннер). И все же взаимопонимание состоялось:

— Этот язык ты понимаешь?

— Да, — ответила Йеввл. А в голове раздалось предупреждение Бэннер: Не показывай вида, что тебе многое известно. Они не должны догадаться, кто вы такие.

— Немного понимаю, — добавила Йеввл, нервно теребя шарф под воротником. — Как ты догадался?

— Вы издалека, — злобно ответил незнакомец. — Никогда раньше не встречал таких, хотя мне и моей подруге приходится немало бродить по свету. Но я слышал, что на западе есть какое-то обитаемое место, и подумал — уж не оттуда ли вы. Ни у кого из соседей здесь не бывает никаких дел.

Общение шло нелегко. Оно полно было недоговоренностей, непонятных выражений, умолчаний, недомолвок, просьб повторить, досадных переиначиваний. И все же разговор продолжался.

Как многие туземцы здесь, в холмах, и внизу, на равнинах — пара работала на Людей со Звезд. Это были перевозчики древесины, уборщики урожая или еще какие-нибудь рабочие, вплоть до операторов различных машин, — они обходились дешевле, чем роботы. Им платили товарами, которыми этот регион никогда особенно не славился и которых теперь, по прошествии столетий, ему остро недоставало.

Тебе не кажется, что с вами мы на станции Уэйнрайт лучше обращаемся? — прошептала Бэннер.

Эти двое были старателями. Они пытались напасть на след драгоценных металлов, до которых особенно охочи стали в последнее время жители Дюкстона. Колония развивалась стихийно, сказал незнакомец. Почему? Кто знает? Наверное, у людей есть на то причины, но простым жителям этого не понять, особенно чужакам.

Услышав такие слова, Йеввл ощетинилась. Она коротко изложила придуманную легенду своего посещения, и незнакомцы сказали, что им по пути.

— Вот это замечательно!

Она еще раз предупредила своих, сказав:

— Не забудьте, если случится нам встретить кого-нибудь, кто знает наш язык, ничего не говорите о том, что я как-то связана с

Женщиной со Звезд. Мы должны выведать, не скрываются ли враги нашей земли под масками представителей Империи. Я поговорю с каждым из них.

— Не вижу в этом смысла, — заметила Нгару из Раавы. На самом деле смутное ощущение враждебно настроенной силы парализующе действовало на всех.

— Представьте на минуту, что между Бэннер и представителем нашего клана засел враг и что он находится здесь, — сказала Йеввл. — Их адвокаты, естественно, будут его защищать, и мы, таким образом, проиграем!

— Но мы же просим у него — или у нее — защиты, — возразила Кузхинн, — разве мы стали бы жаловаться на Дом Бэннер, от которого видим только добро?

Однако времени на объяснения почти не оставалось, хотя самой Йеввл можно было ни о чем не беспокоиться, положившись во всем на названую сестру.

— Бэннер поможет нам, причем самым незаметным образом, — сказала Йеввл. — Она должна одолеть тех, кто пытается отдалить ее от нас. По ее мнению, к ним принадлежат и здешние заправилы. Не думаю, что они хотя бы пообещают нам помощь. Зачем им это? Именно с Домом Бэннер все наши древние кланы связаны узами дружбы.

— Но что же все-таки мы должны сделать? — спросила Йиаи.

Йеввл взъерошила шерсть на крыльях — это был признак полного изнеможения.

— Все, что я буду приказывать, — огрызнулась она. — Пожалуй, прежде всего нам надо соблюдать осторожность. Я сама буду решать, куда направить поиски.

— Мне и правда придется искать самой? — спросила она свою невидимую подругу.

— Искать буду я, но твоими глазами, — напомнила та. — Только не совершайте опрометчивых поступков! Я не переживу, если с вами что-нибудь случится… по моей вине!

— Я думаю, это будет скорее по нашей вине.

Скогда протянул руку за ножом.

— Если дело примет нежелательный оборот, — сказал он, — я стану тогда во главе. Я им покажу, что без борьбы мы не сдадимся!

Йих, его преданный друг, выразил свое одобрение.

— Пока старшая здесь я, — сердито возразила Йеввл. — И ты будешь поступать, как я скажу. — И усомнилась в душе: способен ли Йих повиноваться? Ей захотелось поделиться своими опасениями с Бэннер. А впрочем — какая от этого польза? У ее названой сестры и без того достаточно забот. Она с места сойти не может, пока все не закончится, — сидит, прикованная к приборам. А уж какого хладнокровия и мужества это требует! Именно этих качеств, думала Йеввл, ей самой и не хватает.

Путешественники взобрались на гребень; впереди засверкал огнями Дюкстон. Йеввл были достаточно хорошо знакомы эти места — Бэннер много рассказывала и показывала ей их, поэтому вид города не особенно поразил ее. Она узнала центральный комплекс зданий, очень напоминающий станцию Уэйнрайт. По холмам на несколько километров раскинулись новые кварталы с более высокими домами. Она безошибочно могла определить дома туземных рабочих, хотя их форма и материалы сильно отличались от тех, что были у них, на Рамну. А где-то в другом месте расположены гудящие и громыхающие строения.

Загадочные существа, которые движутся вдоль дороги, — это автомобили. Башни для забора воздуха — верный признак того, что под землей находится мощное предприятие (Бэннер всегда узнавала их по этому признаку и добавляла, что для ее расы обязательно нужен другой, разреженный воздух), На мощеном поле чуть поодаль стояли два сооружения — Бэннер называла их «луноходы». Над головой, как крупные дождевые капли, кружили, как именовала их Бэннер, «военные самолеты».

И все здесь кажется какой-то странной мешаниной, от нее кружится голова, устают глаза, разум отказывается принимать такие диковинные очертания! К тому же осветительные трубки над улицами — слишком уж они яркие, они затмевают собой небо! Не будь рядом с ней призрака Бэннер, Йеввл наверняка повернулась бы и умчалась отсюда прочь!

А так — придется ей подбодрить своих спутников. У всех у них крылья широко распахнуты, шерсть дыбом, все они почти в панике, кроме, пожалуй, Скогды: он издал нечто похожее на рычание, что означало ярость. С онсарами дело обстояло еще хуже: их пришлось отдать на попечение людей, вышедших встретить вновь прибывших. Дальше группа пошла пешком — между этими высокими пустыми стенами едва ли удалось бы проехать, они бы чувствовали себя, как в ловушке!

Наконец группа остановилась на площади, где были расставлены ряды скамей. Впереди находился большой экран, вделанный во что-то наподобие купола. — Да, это площадь для собраний, — сказал в голове Йеввл голос Бэннер. Появилось изображение какого-то важного человека: — Мне не довелось встречаться с ним, — сказала Бэннер. — Это главный представитель, доверенное лицо герцога Эдвина… — Второе имя Йеввл не разобрала.

Временами то тут, то там завязывался разговор и сразу замолкал, потом на экране появилась какая-то особа женского пола и потребовала от них объяснений. С помощью вокализатора ей кое-как удалось говорить и понимать рамнуанский англик — настолько отличалось произношение.

— Чего вы хотите? — спросила она.

И тут выступила вперед Йеввл. Кровь громко стучала внутри, крылья вздрагивали. На экране она видела лицо — удивительно. четко, каждую черточку, каждый изгиб, оттенок кожи, — и лицо это было поразительно похоже на лицо Бэннер. Подумать только: стоило этим губам произнести одно лишь слово — и она, Йеввл, и ее сын, и все их люди будут приговорены…

Спокойно, донесся до нее шепот. Я ее знаю, это Джиллиан Винсент, ксенолог. Я знала, что вами займется именно она… Думаю, мы справимся.

Йеввл протянула пергамент, который держала в руке, и развернула его перед экраном, показывая женщине. Раздался сухой смешок Бэннер: Она не сможет понять, что написано на вашем листке, хотя и не признается в этом. Возможно, она даже не различит твоего имени, если ты сама не скажешь.

Это означало, что клан не смог всего предусмотреть. Документ должен был служить удостоверением личности вручателя, а отношения Йеввл со станцией Уэйнрайт были здесь хорошо известны. Поскольку имя ее было знакомо, а весь план был продуман, казалось, до мелочей, — можно было надеяться, что не возникнет никаких подозрений. И вот…

— Изложите цель своего визита, — сказала Джиллиан Винсент.

Йеввл ответила, что они просят помочь им справиться с Ледником в обмен на их природные ресурсы или рабочую силу. Сначала женщина ответила:

— Нет, это невозможно.

Тогда, по подсказке Бэннер, Йеввл стала настаивать. Снова на экране появился мужчина. Оба начали совещаться.

Я прекрасно слышу, о чем они говорят. Они не знают, как поступить, и в то же время не хотят выпустить вас из рук, — ликовала Бэннер. — Типично бюрократический менталитет! — Последнее слово она сказал на англике, и Йеввл не совсем поняла, что оно значит.

Наконец Джиллиан Винсент сказала:

— Нам необходимо время на размышление. Не уверена, что мы сможем пойти на ваше предложение, но мы обсудим этот вопрос между собой и потом опять позовем вас сюда. А пока наши служащие обеспечат вам пищу и жилье.

Йеввл внезапно охватил небывалый азарт. Эти люди уверены, конечно, что вновь прибывшие — дикари, что они, разумеется, будут шататься по городу и глазеть на его чудеса… Никому и в голову не придет, что эти дикари могут разгадать замыслы, которые, по словам Бэннер, здесь плетутся, — каковы бы они ни были!

Глава 11

«Хулиган» летел все дальше на запад, пока внизу смутно не замерцало озеро Роа. Буря осталась в стороне, ночь вокруг дышала спокойствием.

Но неспокойно было на душе у Флэндри. Резче проступили морщины на лице, пальцы дрожали от ярости, касаясь рычагов управления. С помощью навигационных приборов и карты он нашел залив у берега, о котором говорила Бэннер. Все отверстия в корпусе запечатаны — об этом позаботился Чайвз. В один момент корабль под действием силы тяжести рассек поверхность воды и погрузился. Метров пятьдесят проплыл под водой и остановился в липкой тине и водорослях.

Флэндри выключил или по возможности заглушил двигатели. Озеро почти полностью поглощало излучение, и все же сильные локаторы могли бы его уловить. А главный принцип Флэндри, которым он всю жизнь руководствовался, — не давать врагу ни единого шанса. От генераторов в нерабочем состоянии требовалось, чтобы их внутренние поля нейтрализовали притяжение Рамну. Это позволит сохранять неизменную длину без специального компонента растяжения, чтобы держать корабль на поверхности, — когда он находится в полете. И все же компенсировать удалось только шесть из семи g. Ему и Чайвзу придется выносить притяжение, вдвое превышающее терранское, в течение всего периода ожидания.

Сначала он применил одну из многочисленных технических новинок, придуманных им для «Хулигана» в последние годы. Она заключалась в следующем. Открывался маленький люк в наружном корпусе, и из него выскакивал поплавок с проволочным тралом. Обшивка была необычной формы: на первый взгляд этот предмет можно было принять за что-то вроде диковинной морской водоросли, какие в изобилии водятся на сотнях планет. На самом же деле это была антенна с видеосканнером, похожим на рыбий глаз. Передаваемое на экран изображение, усиленное компьютером и увеличенное оптикой, было, конечно, хуже того, что можно получить в домашних условиях, но сойдет и такое, — решил Флэндри. Он установил монитор, который должен был предупреждать о появлении каких-либо незнакомых объектов, затем уменьшил силу антигравитационных приспособлений, и собственная масса теперь удерживала его на поверхности.

— Вот это здорово, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Чем бы теперь заняться?

«Напиться или еще каким-нибудь образом отключиться нельзя, — думал он. — Ведь действовать придется без особого предупреждения. Попробовать разве что электростимуляцию? Да нет, после нее слишком долго не проходит эйфория. Хорош я буду, если стану ловить здесь кайф, когда Бэннер рискует жизнью, сражаясь за наших друзей!»

Похоже, я становлюсь моралистом. Нужен, пожалуй, дополнительный курс антисенситивов.

Он поднялся и пошел в хвостовой отсек, следя за каждым своим шагом и помня о том, чтобы держаться прямо. В былые дни, желая сократить ненавистные гимнастические упражнения, он, перед тем как начать их, занимался тяжелым физическим трудом. Вообще же в обычных условиях ему почти не приходилось ходить — он летал. Теперь же… Нет, он еще не стар, он еще может побороться с теми, кто лет на двадцать — тридцать моложе; и все-таки сотни различных, пусть и незначительных, сигналов напоминали о том, что жизнь сокращается, как шагреневая кожа! Кто это сказал, что жизнь — слишком драгоценная вещь, чтобы принадлежать молодым?

В отсеке находился Чайвз, согнувшийся под непосильным грузом собственной тяжести.

— Сэр, — взмолился он. — Вы не предупреждали, что условия будут так сильно отличаться от обычных! Можно вас спросить, сколько это будет продолжаться?

— Спросить, конечно, можно, но едва ли я смогу ответить, — сказал Флэндри. — Часы, дни? Прости меня, но ты ведь знал, что нам придется затаиться. Я полагал, ты поймешь, с чем это связано. — И заботливо спросил: — Что, очень тяжело?

— Нет, сэр Просто боюсь, это может отрицательно сказаться на ленче Я собирался приготовить омлет. А под такой страшной силой тяжести он превратится в подошву. Может быть, сделать вместо омлета сандвичи?

Флэндри сел и рассмеялся. А почему бы и нет? Ведь и боги — если они есть — смеются! Иногда мне начинает казаться, что вечер, когда боги создавали нас, был вечером фарса! Впрочем, нет — это был вечер высокой комедии.

Старателя, говорившего немного на англике, звали Айон Орессаул. Народ здесь жил не единым кланом, не на общей большой территории. Каждая семья владела своим клочком земли, и дети этой семьи носили одно имя. Айон, по-видимому, пользовался особым доверием правителя Дюкстона (кто был этот человек?), потому что его назначили опекать гостей. В данный момент у него в доме шло обсуждение ближайших планов, а гости тем временем ждали снаружи. Он выглядел озабоченным, когда вышел к ним.

— Вас разместят в моем доме и у соседей, — объявил он. Тело его состояло как бы из трех сферических поверхностей, завершавшихся остроконечной головой. Обитатели жилища казались гостям абсолютно одинаковыми, и это было еще более странно, чем необычайный расовый тип и диковинные одежды. Жильцы дома, выйдя из него, молча глазели на пришельцев. Их позы свидетельствовали о том, что они рассматривают так всех — и своих, и чужих, — независимо от языка общения.

— Выходить вы можете только с сопровождающим, и обязательно все вместе!

Йеввл уловила дыхание Бэннер, напоминавшее о том, что ее группа отрезана от дома и что события могут принять опасный поворот. Первой реакцией были гнев и желание стряхнуть с себя путы. Она подавила свои чувства: это не только скомпрометировало бы все дело, но могло подвергнуть и ее и всех ее сторонников смертельной угрозе. Она готова была умереть в тот день, когда случилась беда, — только бы поднять Робренга и детей из ледяной могилы. Однако теперь, когда самое худшее удалось преодолеть, жизнь снова стала казаться слишком заманчивой, чтобы добровольно уйти из нее. Она пригладила перья и вежливо спросила:

— Но почему? Мы ведь пришли за помощью, мы не сделаем ничего дурного!

— Одни вы можете попасть в какую-нибудь беду, — сказал Айон. — Или — по незнанию — чем-нибудь навредить себе. Здесь работают незнакомые вам машины!

Йеввл ухватилась за это:

— Мы как раз мечтаем посмотреть на них! Нам очень интересно, и потом, мы надеемся позаимствовать что-нибудь полезное, если это поможет спасти нашу землю! Послушайте!

— Ну что ж… Пожалуй, вы сможете позаботиться о себе сами.

— Мы сразу пойдем, хорошо?

— Не хотите даже отдохнуть и перекусить?

— Нет, в этом нет необходимости. К тому же мы опасаемся, что в любой момент нам будет отказано в нашей просьбе. И тогда нас сразу отошлют домой, ведь так? Если только еще раньше мы не найдем взамен более заманчивого предложения. Поэтому очень прошу вас, друг.

(Разговор этот не был таким уж экспромтом. Между Йеввл и Айоном, пока они шли в город, возникло своего рода взаимопонимание, но общение по — прежнему давалось с трудом. Для нес это было даже некоторым преимуществом: не нужно было скрупулезно — и неискренне — объяснять природу отношений со станцией Уэйнрайт…)

Айон смягчился. Он явно гордился, что служит интересам общества, и готов был всячески доказать это.

— Но мне велено захватить с собой кое-что, когда я буду сопровождать вас, — сказал он и вошел в дом. А когда вышел, к левому запястью у него было привязано что-то — Бэннер поняла, что это был радиотелефон, — а в правой руке он держал большой предмет — бластер, определила Йеввл. — Держитесь ближе ко мне и ничего не трогайте без разрешения, — приказал он.

— Все складывается хуже, чем мы предполагали, — сказала Йеввл сестре. — Мы — mo думали, что будем ходить повсюду свободно!

— Это обычные предосторожности, — ответила та. — Они не догадываются о ваших настоящих намерениях, иначе вас бы уже арестовали. Можно даже использовать ситуацию в наших интересах: гид, возможно, ответит на главные наши вопросы… если, конечно, он продолжает считать вас невежественными варварами!

— В чем дело, мать? — спросил Скогда. Он сгорал от нетерпения. — Он-то нам для чего?

Йеввл объяснила. Сын расправил крылья и ощерился.

— Это оскорбительно! — раздраженно сказал он.

— Спокойно, спокойно, — произнесла Йеввл. — Гордость нужно пока спрятать в карман. А потом, по пути домой, заманим с собой побольше их животных и забьем.

Айон пристально поглядел на них обоих. Бэннер заметила и предупредила:

— Ваши жесты не очень отличаются от их собственных. Он явно почувствовал ваше напряжение. Не забывай: он может в любой момент вызвать вооруженных людей.

— Скогде тоже не терпится пойти, — заверила Йеввл Айона. — Может, он слишком нетерпелив, — но ведь мы проделали такой долгий и трудный путь, чтобы все посмотреть!

Он сдался.

— Если так, то вас ожидают сильные впечатления, — сказал он. — Пошли.

Выйдя из квартала туземцев, они ступили на улицу, спускавшуюся к лощине между двумя холмами. В лощине стояло одно — единственное здание с белыми стенами и белой крышей. Судя по поднимающимся изнутри башенкам, основное располагалось под землей. Из труб шел дым и пар. То и дело, светя фарами, сновали автомобили.

— Вот это и есть — скорее было — сооружение для очистки палладия, только что-то оно подозрительно разрослось, — раздался голос Бэннер. — Спроси его об этом. Я подскажу вопросы.

— Да, лучше бы тебе подсказать, — не без сарказма сказала Йеввл, — потому что я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь!

Между тем разгорелся спор. Айон рассказывал, как в печи загружают руду, а оттуда выходит металл (ах, палладий!). Что бруски металла доставляют на летное поле, загружают на корабли

и отправляют. Куда-то в дальние края, где обитают люди. (Голос Бэннер: Ни одной планете, кроме разве Гермеса, нет смысла импортировать отсюда металл — а я никогда не слышала, чтобы Гермес потреблял так много палладия!)

— А теперь покажу вам кое-что еще более интересное, — предложил Айон.

Улица поднималась на гребень холма, где стояло еще одно большое строение со множеством прозрачных секций — Йеввл догадалась, что они стеклянные — в стенах и на крыше. Внутри, освещенные ярким светом — не таким ярким, как солнечный, скорее таким, какой был на корабле, на котором она прилетела, — ярусами поднимались кадки, а в них цвели необычайно зеленые, причудливых форм растения…

— Здесь люди выращивают для себя еду, которую они любят. Не потому что это так уж нужно — корабли доставляют сюда все необходимое, — но они предпочитают добавлять к своему^столу что-нибудь свеженькое. — Бэннер все это уже объяснила Йеввл, теперь той предстояло рассказать это своим спутникам. — Под этим зданием множество помещений под землей. Туземцы участвовали в строительстве, да и сейчас еще многие заняты сбором и упаковкой того, что отправляется в другие места. — Айон прохаживался с важным видом. — Похоже, это и впрямь вкусно, раз люди в других краях интересуются этим!

— Никуда это не отправляют, — заметила Бэннер. — Никуда… кроме военных баз.

Следуя ее подсказке, Йеввл спросила:

— А что еще вы — ваш народ — собираете для них?

— На равнинах — масло иха и пиломатериалы. А в горах добывают руду, но там работают машины. После того как старатели, такие, как я, найдем месторождение. А в последнее время начали разведку чего-то нового. И как раз в это время многих из нас научили управлять машинами, на которых изготовляют одежду и вооружение.

— Вооружение?! — почти одновременно воскликнули Бэннер и Йеввл.

— Пойдемте, увидите. — И Айон повел их по улице, которая вела к западной окраине города.

— Что происходит? — спросил Скогда.

— Ничего, — ответила Йеввл. Необходимо было молча обдумать, осмыслить все, что обрушилось на нее.

— Ну нет, в воздухе пахнет чем-то нехорошим, — возразил почти разгневанный Скогда. — Ты взгляни, как твои собственные крылья растопырились! Я ведь не ребенок — не пытайся скрыть от меня правду!

— Да, мы ведь ваши друзья, а не онсары, — добавил Йих.

— Ты — наш друг, ровня нам? — проворчала Йеввл, возмущенная его поведением. — Да ты никого не желаешь слушать!

— А ведь Эх и я — уж точно ровня тебе, Йеввл, и нам придется держать ответ перед своими кланами, — напомнила Нгару. — Для их блага мы потребуем, чтобы ты рассказала нам все, о чем узнала!

— Возможно, так будет лучше. — В голосе Бэннер слышалась тревога. — Если они поймут, что происходит, это успокоит их и они станут помогать тебе. Решай сама, дорогая.

И Йеввл решилась. Очень тихо она сказала:

— Похоже на то, что этот Звездный народ готовит нападение на нас. Не знаю почему. Моя названая сестра попыталась мне объяснить, но я не поняла. Если окажется, что там, куда мы идем, отливают снаряды, это подтвердит нашу догадку.

— Нападение, — выдохнула Кузхинн. — Они, все вместе, в одной связке?

Айон насторожился. Рука его потянулась к бластеру, крылья и уши напряглись, зрачки сузились.

— О чем это вы шепчетесь? Нельзя сказать, что вы ведете себя миролюбиво!

Недаром, однако, у себя дома и на Вулкане Йеввл привыкла укрощать страсти вот уже верных двадцать лет. Она расслабилась, грациозно взмахнула крыльями и сказала спокойно:

— Я им просто переводила, но, похоже, они испугались. Не забудь — мы ведь впервые в таком городе. Эти высокие стены, узкие проходы, свет, шум, запахи, эти шныряющие туда — сюда автомобили — все это пугает. А то, что ты упомянул о вооружении, особенно встревожило всех: они подумали, что вы, местные рамнуане, решили изгнать нас с наших земель, предвидя наступление льдов. А если не нас, то, возможно, хотите напасть на каких-нибудь других соседей — варваров, а это вызовет волну переселенцев на запад, и она может смести нашу страну. — Йеввл вытянула вперед раскрытые ладони: — О, я понимаю, это звучит дико! Зачем это вам, вы ведь и так получили от людей больше, чем могли мечтать! Но нас бы очень успокоило, если бы мы могли видеть, что вы на самом деле производите.

— Отлично, отлично, — ликовала Бэннер.

Айон, казалось, успокоился, хотя посмотрел на них с легким презрением.

— Входите, — пригласил он.

В большом прокопченном помещении стоял шум, лязг металла; в синевато — багровом свете туземные рабочие что-то резали, ковали, обжигали, перевозили на склад, где полки были забиты чем-то вроде шлемов, пуленепробиваемых поясов, защитных перчаток и сапог и еще какими-то жуткими предметами, которые Бэннер как-то назвала… — и Йеввл почудился ужас в ее голосе.

— Видишь теперь, что нам тут ничего не подходит, — усмехнулся Айон. — Все это для людей. И они это куда-то переправляют.

— Космическое боевое оружие, вспомогательные механизмы, элементы ручного оружия… — В мозгу Йеввл слова, произнесенные Бэннер на англике, звучали как чудовищные заклинания. — Похоже, он показывает вам набор изделий, которые собираются сплавить на другие миры, причем все эти изделия не очень большие, так что их можно тщательно спрятать или замаскировать… — И вдруг добавила, уже на языке клана: — Спроси теперь про обмундирование!

— Да, у нас есть обмундирование, мы его шьем по трафарету, — ответил Айон на наводящий вопрос Йеввл. — Готовые вещи все одинаковые, лишь размеры разные. И носить это могут только люди.

— Униформа, — почти простонала Бэннер. — Конечно, герцог не станет изготовлять такую важную и, главное, не оставляющую сомнений «одежду» на автоматизированных предприятиях — он использует ручной труд туземцев. И… для чего еще?

Страх заставил спинной хребет Йеввл распрямиться.

— Сестра моя названая, — взмолилась она, — не хватит ли?

— Нет. Еще не все ясно. Узнай все, что сможешь, дорогая моя, отважная Йеввл. — Волнение звучало в голосе Бэннер.

— Ну как, твои опасения подтвердились? — выдохнул Скогда.

— Похоже, что да, — тихо ответила мать. — Но нужно сунуть нос поглубже, потому что если то, чего мы опасаемся, правда, то это просто ужасно.

— Что ж, мы выдержим и это, — заверил он.

Айон выпустил их из помещения.

— Мы уже и так далеко ушли, — сказал он. — Не знаю, как вы, а я проголодался. Пойдемте домой.

— А потом можно будет еще пройтись? — спросила Йеввл. — Здесь такие чудеса!

Он пошевелил крыльями:

— Если люди вас не отвергнут. Лично у меня нет надежды на ваш успех. Что интересного можете вы предложить им?

— Ну а можно вернуться домой другим путем?

Айон снизошел к их желанию, и они зашагали прочь от фабрики, еще долго сопровождаемые металлическим грохотом. Йеввл оглянулась; взгляд ее вобрал все пережитое недавно.

Теперь они шли в стороне от центра. На порядочном расстоянии друг от друга стояли новые дома, окруженные заборами и охраняемые вооруженными рамнуанами. Улица эта по существу была дорогой, она шла вдоль высокого хребта с севера на юг, каменистая, покрытая снегом. Восточный склон тоже был голый, лишь редкий кустарник попадался им по пути. У подножия блестела замерзшая река. А за мостом высился, шумя и сверкая огнями, Дюкстон. На западе же царила ночь, здесь были только заброшенные аллеи, скалистые вершины, каньоны, обрывы и горные озера. Из пустыни веяло холодным ветром. Несколько звезд, которые можно было разглядеть, казались замерзшими и совсем маленькими. Бэннер говорила, что это солнца, только они очень высоко, — но как же страшно высоко они должны быть!

Дорога вывела еще к одному бесформенному строению. Трубы здесь тоже показывали, что основное находится под землей.

— Что это? — указала на здание Йеввл.

— Здесь плавят руду, о которой я вам говорил, — ответил Айон.

— Выясни, что это за руда, — прошипела Бэннер.

Йеввл сделала попытку. Затрудненное общение до некоторой степени смягчало прямоту ее вопросов. Члены группы неприязненно смотрели на нее и на гида.

— Р-у-д-а, — ответил Айон. — Другого названия нет. Люди пользуются этим.

— Да это же шиитское слово, — взорвалась Бэннер. И затем: — К чему такая морока? Обычно они употребляют англикские названия! Ну-ка, пусть он опишет эту руду.

И опять Йеввл сделала очередную попытку. Айон захотел узнать, почему это ее так интересует. Хорошенько подумав, она объяснила, что, если люди из Дюкстона так высоко ценят эту руду и если случится, что руда попадет в ее родные места, им трудно будет организовать выплавку.

— Ну, она черная, обычно в виде порошка, — неохотно сказал Айон. — Из нее выплавляют что-то вроде металла.

— Возможно, цинковая обманка, — прошептала Бэннер на англике. И, обращаясь к Йеввл: — Еще что-нибудь.

Но Айон больше ничего не мог сказать. Туземцы выполняли только исходную работу, а дальше все строго засекречено Он знает только, что здесь сложная аппаратура, что внутренние помещения приспособлены для работы людей и что машины регулярно собирают отходы, потом их бросают в море, а конечный продукт остается здесь в опечатанных ящиках, и они, похоже, очень прочные — возможно, даже свинцовые, потому что очень тяжелые.

— Что-то вроде пороха? Но кто теперь применяет порох? Если только для боеголовок… — Это труднопроизносимое слово прозвучало как вопль отчаяния. Должно быть, Бэннер говорила сквозь плотно сжатые губы: — Теперь последнее, Йеввл. Не знаю только, поймешь ли ты, дорогая…

— Что происходит? — прорычал Скогда.

— Ничего особенного, — поспешила ответить Йеввл. — Просто он рассказывал, что здесь производят. — Знай ее сын, что это фабрика разрушения, он бы совсем озверел!

— Ну нет, — возразил он. — Можешь дурачить кого-нибудь другого, мать. Но я-то тебя вижу насквозь. — Клыки у него выступили вперед, уши прижались плотно к голове, распростертые крылья дрогнули. — Ты ведь согласилась, что мы, твои единомышленники, имеем право знать, что происходит!

— Ну, в общем, похоже, здесь и правда творится что-то неладное, не знаю, что именно, — ответила она, стараясь говорить как можно спокойнее. — Кажется, мы выяснили все, что могли. Будем сохранять спокойствие, не покажем вида, что встревожены.

Айон отступил назад.

— Этот парень вроде собирается наброситься на меня, — сказал он. Голос и его поза выражали беспокойство. — Да и остальные, похоже, готовы к бою!

— Да нет же, они просто взволнованы всем увиденным! — настаивала Йеввл. Нехорошее предчувствие закралось ей в душу. Айон не верит им. Несомненно, ему кажется странным, что группа странствующих чужеземцев так настойчиво все выведывает…

— Возможно, — сказал он. — Но я всю свою жизнь служу людям…

«И стал предан им, как я предана Бэннер, — мысленно добавила Йеввл. — И ты наблюдал, как эти последние несколько лет они работали над чем-то, что было жизненно важно для них. Они тебе этого не говорят, но ты это чувствуешь. И потому ты так осторожен теперь. И потому именно тебе они поручили опекать нас».

— Возможно, вы и не замышляете ничего дурного, — продолжал Айон. — Или, наоборот, шпионите с целью ограбить город. Или… уж не знаю, что еще. Пусть люди разберутся. — Опять появился бластер. — Прикажи своим стоять на месте, — распорядился Айон. — Я вызываю помощь. Если будете вести себя спокойно, если у вас и правда нет злых намерений — вам не причинят вреда.

— Что он имел в виду? — спросил Скогда.

— Йеввл, Йеввл! — Голос Бэннер дрожал. — Делай, как он сказал, не возражай — это бесполезно. Доминик и я как-нибудь выручим вас.

— У него появились кое — какие подозрения насчет нас, — сказала Йеввл своим. — Теперь он посылает за людьми, чтобы они задержали нас! — …У нее не хватило времени объяснить. Взревев, Скогда прыгнул. В этот момент мать прочла в его глазах изумление и упрек и мгновенно поняла, что нервы отказали ему…

И тут выстрелил бластер.

Бело — голубой огонь мог бы ослепить ее, но тело сына заслонило от нее пламя. Она увидела, как сын врезался в Айона, перед глазами заплясали два горящих тела, затем оба упали — но Скогда был теперь пустой оболочкой с огромной выжженной дырой внутри…

— Ээх-ооа! — закричала Йеввл и бросилась к нему. Айон пытался вылезти из-под трупа. Левой рукой он поднес свисток ко рту.

— Помогите, помогите, — стонал он. Йеввл была уже на нем. Всадила нож и по тому, как осело его тело, почувствовала силу удара. Вытащила лезвие из раны и увидела, что кровь бьет струей.

Йиаи и Кузхинн трясли ее.

— Надо улетать, — говорили они. — Пойдем, пожалуйста, пойдем! — Зов Бэннер отрезвил ее, она перестала рыдать и сказала ровным голосом:

— Да, улетайте быстрее. У них есть орудия, которые могут подстрелить, — но сначала им придется найти исполнителе…

Убит Скогда. Сын Робренга и мой сын — Скогда, которого я носила и которого родила, которого отпустила в его первый полет, — и видела, как он смеялся и радовался, а потом он женился и подарил мне внуков. А теперь, в Дюкстоне, случилась эта беда. О — о! Знай же, Дюкстон, — я сожгу тебя дотла, я разбросаю по ветру прах твоих обитателей, я стану для тебя разящей молнией. Я здесь, убийцы. Выходите, и вы получите возмездие!

— Уходи, Йеввл! — молила Бэннер. — Если останешься, ты погибнешь. Погибнешь ни за что. Я сама накажу их. Дай мне только дождаться часа. — Еще несколько слов — и ей удалось бы погасить слепую ярость, вызванную горем. Но вдруг…

Хван повернул главный выключатель. Система заработала. На дальнем краю континента ночь понемногу сменялась рассветом. На него в упор смотрело лицо Бэннер, за ней были белые стены.

— Прошу прощения, доктор Абрамс, — услышала она и вскользь подумала, что такое официальное обращение — в данном случае знак уважения и преданности. — Я знаю, вас нельзя беспокоить, когда вы на связи, но вы сами строго приказали…

— Что случилось? — сквозь слезы она не могла ясно разглядеть его лицо.

— Это по поводу вновь прибывших — вы приказали доложить немедленно, при любых обстоятельствах.

— Да, да!

— Так вот, поступило сообщение. Через полчаса приземлятся три подразделения космической милиции, на борту сам герцог, он требует вашей помощи. — И добавил с тревогой: — Надеюсь, я не сделал ничего дурного, ответив на его вопрос, что вы здесь?

— Ну конечно, я ведь не приказывала вам хранить это в тайне, — автоматически ответила Бэннер и подумала: «А как бы я могла приказать?»

Хван нахмурился:

— Что же все-таки происходит? Чертовски непонятно!

— Услышите позднее.

В первый момент каждая клеточка в Бэннер, казалось, кричала, что нужно оставаться с Йеввл. И только мысль о Доминике противилась такому решению. А он так красочно описал ей, что будет, попадись она в лапы Кернкроссу, — с ней, а потом и с миллиардами живых существ. Йеввл, Йеввл, Йеввл — о, она лишь атом в этом сонме…

Сняв шлем, Бэннер поднялась на ноги. В ушах звучали слова Флэндри, что необходимо предусмотреть все возможные обстоятельства.

— Слушай, — сказала она Хвану. — У нас сложилась чрезвычайная ситуация. Сам понимаешь, адмирал явился не с визитом вежливости, а по личному поручению его светлости. Я должна отлучиться ненадолго — сейчас, немедленно, — нет, ни слова, не возражай. У меня нет времени. Скажи им, что я скоро вернусь. Его светлость поймет, в чем дело.

О да, он поймет. Ля к тому времени буду пятнышком, летящим в огромном мире.

Она выбежала из комнаты, оставив изумленного Хвана. Она бежала от Йеввл — и это было самое тягостное, что ей когда-либо приходилось делать. Даже известие о смерти отца не потрясло ее так глубоко.

Откуда-то из недр собственного существа к Йеввл пришли нужные слова.

— Уходите, — приказывала она своим спутникам. — Рассейтесь, бегите врассыпную. Затаитесь в пустыне. И пробирайтесь домой. — Они ведь не виноваты, что поведением своим помогли убить Скогду…

Поняв, что сама судьба против, они ушли. Над холмами пронесся ветерок. Сойдя с гребня, они расправили крылья и скрылись в темноте.

А вблизи раздался звук мотора. Пилот приземлился. Йеввл вынула бластер из похолодевшей руки Айона — оружие, убившее ее сына. От своей названой сестры она научилась обращаться с такими вещами — давно, во время занятий спортом. Увидев корабль, она усмехнулась — так дико выглядели пушки на нем — и дрыгнула.

Крылья ее вздрагивали. Каждая мышца в них напряглась, пришла в движение и, казалось, готова была унести ее ввысь, чтобы слиться с небом, помчаться над миром. Кровь текла быстрее, она ощущала ее биение и тепло. А вверху горели звезды…

Видел ли ее пилот? Нужно было убедиться в этом. Прицелившись, она выстрелила. Непонятно почему, но яркий луч не слепил глаза. Раздался пронзительный звук, запахло дымом. А когда он рассеялся, в воздухе разлилось сияние.

Пилот изменил направление. Звук мотора раздался рядом с Йеввл. Она взмыла выше, и враг теперь оказался под ней, она могла спокойно парить, как бывало, над добычей…

Затрещал град выстрелов. И она упала. Боли не было — боль не успеет проявиться, пока она жива, — но она знала, что пуля настигла ее. Собрав последние силы, она сложила свои гордые крылья и, описав дугу, опустилась на замерзшую реку. Корабль замедлил движение и подлетел ближе, словно пилот хотел убедиться, что враг повержен. Неотчетливо, сквозь накатывающуюся волной слепоту, Йеввл увидела его. Она вновь прицелилась и пустила луч прямо в цель.

Пилот был убит. Корабль отбросило в сторону; пробив лед, он упал в реку и затонул. Между тем приближались новые корабли, но Йеввл это было уже безразлично. Последние силы она потратила на то, чтобы отлететь в сторону и опуститься в чистую воду. Пусть ее кости не лягут с костями поверженного врага.

Прощай, сестра моя названая.

Глава 12

Техник гаража, ответивший на звонок Бэннер, был вне себя от удивления.

— Донна, этого нельзя делать! — сказал он. — Вылетать одной, ночью, без подготовки, не сделав даже укол граванола — это самоубийство!

— Это необходимо, и я надеюсь, мне удастся выжить, — прервала его Бэннер. — Некогда пререкаться; к тому же, пока граванол начнет действовать, пройдут часы. Мне нужно тут неподалеку, по неотложному делу. Я очень скоро вернусь.

— Хм. Позвольте мне, по крайней мере, сопровождать вас!

— Нет. Вы на дежурстве. И потом — пока мы оба соберемся, пройдет не меньше получаса. А теперь помогите мне. Это приказ.

Его сочувствие чуть — чуть утешало. Это был симпатичный молодой гермесец; еще раньше он смущенно намекнул, что дома его ждет девушка и, по окончании срока контракта, имея небольшой капитал, они смогут открыть собственное дело. Очень похоже, однако, что он состоит в рядах «Пионеров Кернкросса». И она вновь заговорила строгим, не допускающим возражений тоном. Придержав язык, он повиновался.

В условиях Рамну необходимо довольно сложное снаряжение — более сложное, чем обычное космическое. Его не так-то просто было надеть. Пульс, казалось, отстукивал секунды. Она чувствовала, как пот стекает по телу. Никогда не предполагала, что это такой бесконечно долгий процесс: сначала белье, потом крепления, ремни, накладки; все это нужно было правильно натянуть на себя, ударом молотка снаружи проверить крепость, подключить элементы жизнеобеспечения, обвязаться ремнями, опять все осмотреть и проверить и, наконец, надеть защитный скафандр — о, это была подлинная мука!

Казалось, сердце уже готово было остановиться, когда наконец аэросани оторвались от взлетной полосы и бесшумно взмыли в воздух. Пролетели мимо других, более мощных машин, наземных и воздушных, приспособленных в основном для дистанционно управляемых дальних маршрутов. Аэросани — это не просто средство передвижения, рассчитанное на одного или двух пассажиров для кратковременного полета, как правило, независимо от корабля — матки. С их помощью, к примеру, можно с близкого расстояния рассмотреть интересующий объект, а в случае необходимости и послать робота — испытателя для сбора информации или для съемки из открытой кабины, расположенной в кормовой части.

«Когда Доминик предложил этот план, он не предполагал, насколько он опасен для меня, — подумала Бэннер, — а я ничего не сказала». Теперь она не была уверена, что поступила правильно. Дело не в том, что она боялась за себя: напряжение и азарт сейчас как нельзя более кстати. Она боялась одного — не успеть передать Флэндри бесценную информацию, добытую Йеввл…

Вот и въезд на военный космодром. Бэннер подвела аэросани к проходу. На какой-то момент она оказалась в пробке, зажатая, как в могиле, другими машинами. Затем раздался свисток, открывая воздушную линию на Рамну, турникет повернулся, и она двинулась дальше.

В аэросанях не было места для генератора внутреннего поля, и семикратная сила притяжения в первый момент подействовала ошеломляюще. Но самым страшным оказался подъем со взлетной полосы без специального антигравитационного оборудования. Правда, многочисленные приспособления, скрытые в летнем снаряжении, противодействовали силам, тянущим тело книзу, и помогали дышать. Эластичные ремни, которые шли от запястий и локтей к обрамлению мягкого сиденья, сетка ограждения, да еще несколько таблеток, которые она проглотила, — все это отчасти придавало уверенность и силу. Ощущая, несмотря на это, невыносимую тяжесть в теле, она всматривалась в пространство.

Аэросани не были герметизированы, чтобы в облегченном корпусе не так сильно ощущалось внешнее давление. Несмотря на защитный шлем, каждый звук воспринимался как многократно усиленный и значительно более резкий, чем показался бы туземцу, слуховой аппарат которого не приспособлен к разреженной атмосфере Терры. Ночь была тихой и спокойной, но Бэннер чудилось, что она слышит шаги убегающих животных, шорох птичьих крыльев над собой и пока еще слабый, но быстро усиливающийся звук снижающихся кораблей. Нужно было спешить.

Опыта пилотирования явно недоставало; она направила аэросани к северу и ворвалась в стихию. Поднявшийся ветер заполнил собой окружающее пространство, и, освещенное ранее планетой Сол, оно померкло. Одна в кромешной тьме, Бэннер постаралась настроить оптику в шлеме на ночное видение.

Однако света было так мало, что оптика практически не помогла, и Бэннер не удалось ничего разглядеть вокруг. Посверкивали во мраке скопления звезд, луны выныривали из пустоты. Река Кийонг разветвлялась на три потока — черный посередине и серовато — белые по краям: с берегов надвигались льды. Лес выглядел бесформенной массой, степь казалась седой. Пруды и ручейки закованы льдом. А мороз все крепчал, надвигалась ночь длиной в неделю…

Она припоминала, что раньше только в предрассветные часы становилось прохладнее. Теперь предрассветный холод нес смерть. Случалось, что, когда наконец восходило солнце, оно освещало целые стада, полегшие от мороза. Растения же не успевали и наполовину созреть, как наступала ночь… Йеввл, твои внуки увидят, как смерть загонят обратно в логово. Клянусь тебе в этом собственной жизнью. Если Вселенная остается слепа и бесчувственна к страданиям сущих на ней народов — что тогда достойно сочувствия?

И все же… Похоже, главное препятствие к улучшению жизни народов — борьба за власть. Не исключено, что, если бы Кернкроссу удалось стать императором — он охотно выслушал бы меня, — разве только наш прежний антагонизм мог бы помешать, — ну, да теперь поздно что-либо менять.

Она с негодованием отвергла предательскую мысль. Ради спасения одной жизни нельзя обрекать на гибель множество других! А такое возможно. Доминик сказал, что Кернкросс, должно быть, задумал хитрую, быструю и радикальную операцию. Но последствия могут и не быть такими катастрофическими, как мы опасаемся. К тому же все другие планеты для меня — просто абстракция, только названия, когда-то услышанные или увиденные на экране Тамошние люди — не мои люди.

«Но Доминик прав, — вдруг дошло до нее. — Я — его заложница. Разве нет? Я так многим обязана ему! Что движет им: память о моем отце, мысль о каком-то ничего не значащем для него народе или привычный азарт — этого я никогда не узнаю. Возможно, он и сам не знает. Он никогда до конца не раскроется».

Где-то в тайниках сознания возник образ отца. Макс Абрамс выбил трубку, откинулся в старом кресле и с торжествующей улыбкой сказал своей малышке — дочери:

— Мири, многие человеческие качества принято считать достоинствами, но большинство из них просто забавляют человека или приносят ему выгоду. Подлинные достоинства могут проявляться По-разному, но их всегда легко распознать. Самое бесценное достоинство — это верность.

А уж если мы не будем верны своим немногочисленным друзьям, что тогда, в эти страшные дни Империи, нам останется?

Точно отдавая себе отчет в том, зачем она летит, Бэннер взглянула на часы. Скоро Кернкросс приедет на станцию Уэйнрайт и все узнает. Едва ли он станет спокойно ждать, пока она закончит свои дела, каковы бы они ни были. Возможности сыска здесь у него ограничены, — и все же, несомненно, он организует погоню. Пролетая над рекой, она заметила кое — какие признаки того, что охота уже началась. Нужно было изменить тактику. Снизившись, она стала делать зигзаги над степью и между холмами. Однако это было опасно. Автоматика у аэросаней самая элементарная, она же — пилот — с каждой минутой чувствует себя все более усталой и отупевшей.

Малейшая ошибка — и ускорение в семьдесят метров в секунду за секунду расплющит ее о планету!

В горле застрял нервный смешок. Ну что ж, она вдосталь насладится полетом. А уж если так случится — у нее по крайней мере не будет времени на размышления!

Час за часом лед все плотнее затягивал озеро. Флэндри попытался переместиться на более глубокое, еще свободное ото льда место, чтобы не замерзло и не вышло из строя сигнальное приспособление. Внезапно раздался сигнал тревоги, и вынужденному безделью пришел конец.

Он все еще сидел в кабине пилота. На экране возникло изображение, еще неясное, но различимое. С уст Флэндри сорвалось проклятье. На экране был космос. И высоко, почти невидимый глазу, кружил сторожевой корабль, достаточно проворный, чтобы действовать в космосе, и достаточно вооруженный, чтобы сбить другой, пусть даже больший, или разнести в щепки город.

Да, удача, похоже, изменила ему. Правда, нельзя сказать, что она сопутствовала ему в последнее время. Иначе Бэннер была бы сейчас здесь, в безопасности и рассказала бы обо всем, что успела — или не успела? — выведать Йеввл, и вместе они составили бы план дальнейших действий. Но надо ждать и ждать. Теперь он знает, что в космосе кружит корабль. Возможно, что и до нее дошли слухи об этом. Ему пока удалось скрыться. Ей — вряд ли. Ее кораблик маленький, радиация от него слабая, — а у этого корабля мощное вооружение и чувствительные приборы. Ей пришлось бы виртуозно уклоняться от него. Мне бы едва ли удалось, Рамну для меня — незнакомый мир. А ей?

Корабль медленно снижался в направлении к горизонту. Если это обычный патрульный рейс, он еще дважды пролетит — сначала ниже, потом выше, чтобы обозреть всю территорию. Минут через сорок пять он снова будет здесь, то приближаясь, то удаляясь.

Где ты, Бэннер?

И, как бы в ответ на этот невысказанный вопрос, из динамика послышался ее голос; Флэндри радостно вскрикнул.

— Доминик, я недалеко от тебя. Побуду в засаде, пока не улетит тот корабль. Я говорю в самом коротком диапазоне. — И дальше — поток слов: — Йеввл нашла — да, нашла доказательства: там производятся боевое оружие, униформа, возможно, военные рации. Несомненно, огромное количество палладия — больше, чем нужно для гражданских целей. И может быть, но не наверняка, там налажено производство расщепляющихся материалов. Была схватка, и я очень боюсь, что она погибла. Как раз в этот момент на нас вышли три корабля, на борту одного из них герцог. Я перехватила сообщение.

…Это главная информация, Доминик. Делай выводы сам. Не вздумай рисковать — не вызывай меня и не пытайся меня подобрать. Со мной все будет в порядке. Будь осторожен, дорогой, и возвращайся домой целым и невредимым.

— Это ад какой-то! — рявкнул он в передатчик. — Настоящий ад! Побудь минут пять на месте, а потом лети к берегу и садись метрах в ста от меня. Мы подкатим вплотную к тебе и откроем грузовой люк. Сможешь пролезть в него?

— Д — да, — заикнулась она. — Но… а если тот корабль тебя заметит?

— Тогда его пилот сильно пожалеет об этом, — сказал Флэндри. — Чайвз, — добавил он, — следи за состоянием веса и плавучести, когда я дам команду принять на борт аэросани. И приготовься оказать донне Абрамс первую помощь, если понадобится!

Почти на уровне верхушек деревьев «Хулиган» взял курс к северу, к Страж — горе. За хребтом находилась снежная равнина ледника; едва ли там могли сторожить люди Кернкросса. Поставив корабль вертикально, Флэндри взметнул его ввысь. Достигнув стратосферы, он вновь включил автоматическое управление, дав указание автопилоту лететь на Дюкстон со скоростью аэроплана — меньше опасность отклонения. А кроме того, он должен побыть с Бэннер.

Она откинулась на подушки дивана в салоне — это ложе приготовил для нее Чайвз. Рука, подносившая ко рту чашку с чаем, дрожала. Бледное, цвета слоновой кости, лицо в обрамлении каштановых волос казалось похудевшим: одни лишь красиво очерченные скулы и огромные изумрудно — зеленые глаза. На экране видны были звезды и освещенное закатными лучами облако на краю Рамну.

— Как ты? — спросил он.

— Лучше. — Голоса ее почти не было слышно. Она с усилием улыбнулась. — Ничего серьезного. Действие стимулятора проходит, и я чувствую теперь бесконечную усталость, но еще час или два могу не спать.

Он присел рядом.

— Боюсь, тебе дольше придется бодрствовать. — Он печально усмехнулся. — Все эти стимуляторы, транквилизаторы, внутривенные уколы — чертовски вредные штуки. Ты очень вынослива и без них. А потом, когда все закончится, сможешь взять отпуск — на месяц или больше и отдохнуть. по-моему, у тебя сейчас не должно быть много работы, да и потом, когда вернешься, тоже ее не будет много.

Несмотря на всю усталость, она мгновенно уловила, что сказано не все:

— У меня? Что ты хочешь сказать? А, Доминик?

— Ничего особенного, — поспешно ответил он. — Просто хочу немного снять твое напряжение. Тебе досталась самая неблагодарная часть операции. — Он достал сигаретницу, оба затянулись. — Но сначала я должен узнать все, что удалось выяснить Йеввл, и немедленно составить обращение и подробный доклад.

Он поставил на стул тайпер.

— Основное я уже записал. Расскажи теперь в деталях, что случилось в Дюкстоне.

Голова ее поникла.

— Боюсь, без рыданий не обойдется, — прошептала она.

Он взял ее руку в свои.

— Плачь, если тебе так легче. — Она не видела, как он подмигнул при этих словах: — В разведке привыкли к слезам.

И прижал ее на мгновение к себе. Сейчас они были очень близки к цели. Чайвз помог ему с нужными лекарствами, и, подав руку, Флэндри провел ее в кабину. Спотыкаясь и икая время от времени, она энергично принялась за дело рядом с ним.

Схватка была мгновенной, как падение метеорита. Иначе и не могло быть, потому что база, естественно, располагала наземными средствами защиты. «Хулиган» низвергнулся сверху, неся с собой смерть. Руководимый указаниями Бэннер, Флэндри направил его в зловещее здание на вершине холма. Ею же незримо руководила тень Йеввл. Вниз устремилась торпеда. И в то же мгновение с крыши повалил дым, вспыхнул огонь, полетели осколки Флэндри направил корабль ближе к цели, смертоносным лучом, как скальпелем, расширяя отверстие и проникая внутрь. К «Хулигану» устремились корабли береговой защиты, полетели снаряды. Несколькими выстрелами сбив корабли, «Хулиган» высоко задрал нос и взмыл вверх. От скорости задрожали переборки. В считанные секунды «Хулиган» скрылся из виду.

На несколько минут Флэндри передал управление автопилоту. Описав кривую, «Хулиган» улетел с Рамну. Теперь планета казалась лазурным щитом, серебристо — мрачная в свете звезд.

— Вот теперь можешь немного отдохнуть, — сказал Флэндри и проводил Бэннер в лабораторию. И вскоре явился сам. На лице его была непоколебимая решимость.

— Да, — сказал он. — Показания приборов и картинки вдохновляют! Их дело проиграно. Завод выпускал вооружение. Не знаю, куда шли боеголовки, — вполне вероятно, на внешний рынок.

Она смотрела на него. Он стоял рядом, склонившись к ней. Окружающая роскошь казалась сейчас далекой и неуместной. Она уже не чувствовала усталости — наверное, помогли лекарства, — но ей казалось, что тело жило как бы само по себе, и только легкий нервный озноб напоминал о его существовании. А разум был удивительно ясным.

— Значит, все подтвердилось? — спросила она. — И можно будет сообщить об этом на Терру, чтобы Космофлот принял меры?

Почему-то он избегал ее взгляда.

— Боюсь, дело не так просто, — глухо сказал он. — Очень скоро Кернкросс получит полный отчет о происшедшем. Он знает, что Герхарта не уговорить, и он не проявит снисхождения в случае, если Кернкросс сдастся. Возможно, он предпочтет скрыться. Но ты ведь знаешь мое мнение. Я уверен: он так воинственно настроен, что готов ввязаться в драку. Наша предупреждающая операция исключает возможность немедленного нападения на Терру, но она не остановит Кернкросса от того, чтобы мобилизовать и задействовать все свои силы для последующих шагов. Он может затеять изнурительную войну, которая будет тянуться годы, особенно если примет помощь всегда готовых услужить мерсейцев. Понадеется на удачу, а тщеславие заставит его поверить, что все миры один за другим придут под его знамена. — Он кивнул. — Да, Кернкросс — прирожденный вояка. И если у него будет хоть малейший шанс, он развяжет войну.

Бэннер оглянулась на Рамну — такую маленькую теперь, что на экране полностью умещались ее очертания. Неужели война коснется и этой планеты и навсегда похоронит мечты о разрушении ледников — мечты, которые они с Йеввл столько лет вынашивали!

В одном Бэннер была уверена: если случится такое, ей до конца жизни не справиться с горем.

— Что можно сделать? — спросила она.

Страдальческая улыбка появилась на губах Флэндри.

— Вот что, — ответил он. — У нашего приятеля не так уж много крупных предприятий, а каждое начинено складами оружия. Внезапная потеря еще одного склада окончательно подорвет его способность к сопротивлению. Держим курс на Элавли.

Глава 13

В темноте, холоде, в полной тишине, с выключенными или настроенными на минимальную мощность системами «Хулиган» быстро вышел на гиперболическую орбиту. Практически не было риска, что их заметят. Орбита должна была вывести к луне, где расположен Порт — Асмундсен. Случись так, что луч радара коснулся бы «Хулигана», его наверняка приняли бы за какой-то осколок в космосе. Как правило, на Нику не падали естественные метеориты, однако случайный обломок вполне мог быть занесен туда из межзвездного пространства. А кроме того, за столетия, прошедшие со времен людского нашествия, вокруг планеты скопилось достаточно всякого мусора.

Корабль летел в космосе. Флэндри вошел в салон, где в невесомости повисла Бэннер. Ухватившись за косяк двери, он следил за полетом. Его фонарик выхватил из темноты лицо с изумрудными глазами в обрамлении блестящих волос. Она тоже направила фонарик на него. Помолчали.

Она перевела дыхание.

— Мне кажется, пора действовать. — Голос ее был спокоен, но он легко догадывался, что за этим скрывалось. — Расскажешь мне свой план?

— Прости, что вынужден был держать тебя в резерве, — сказал Флэндри. — Ты заслуживаешь лучшей участи. Но нам с Чайвзом нужно было провести эту дьявольскую операцию мгновенно. И потом, зная тебя, я подумал, что лучше поставить тебя перед fait accompli (свершившийся факт (фр.)).

— Перед чем?

— Слушай, — сказал он очень серьезно, без тени раздражения или снисхождения. — То место, куда мы летим, нельзя просто так засечь и расстрелять, как это было с Дюкстоном. Это специальная база, приспособленная к военным операциям. — Если только я не совершаю ужасную ошибку, жертвой которой станут ни в чем не повинные! — Любой корабль здесь столкнется с противовоздушной защитой. Кроме того, как ты понимаешь, необходимо сообщить на Терру о наших намерениях, потому что внезапный удар может повлечь за собой самые непредсказуемые последствия. Не исключено, что вновь возникнет Кернкросс, так же неожиданно, как в прошлый раз. Даже если нам удалось бы подавить его противоядерные заграждения, — такой офицер, как он, не устоит перед искушением «под шумок» захватить герцогство и реализовать свои собственные планы. Все это, естественно, будет обставлено как верность долгу — они ведь там все служат идее! — Флэндри передернул плечами. — Верность идее погубила немало людей!

Ее взгляд посуровел:

— Итак, что же ты задумал?

— Я запрограммировал наш корабль. Через несколько часов он самозарядится и рванет отсюда, как черт от ладана. Очень скоро он выйдет из сверхскоростного режима совсем рядом с Солом. Приблизившись к Терре, он затормозит и специальным кодом пошлет сигнал по направленному лучу. Его примут соответствующие… службы. Тебе все это время нужно заботиться только о том, чтобы вовремя поесть, отдохнуть и прийти в себя. В конце путешествия тебе тоже ничего не придется делать. Скажешь только капитану, что я оставил сверхсекретный доклад особой важности. Можешь даже не говорить, что доклад лежит в банке данных, капитан сам поймет. Впоследствии, возможно, тебя допросят, но все будет очень доброжелательно, можно даже ожидать, что ты получишь награду. — Флэндри улыбнулся. — Без сомнения, ты пожелаешь вернуться на работу на Рамну.

— А тебя не будет со мной? — сердито спросила она.

Он кивнул:

— Нам с Чайвзом придется заряжать боеголовки. — Улыбнувшись, он предупреждающе поднял руку: — Никаких возражений, дорогая. Ты не можешь участвовать в дальнейшем — у тебя для этого нет ни достаточной сноровки, ни физических возможностей. Ты уже сделала больше чем достаточно. К тому же ты необходима — повторяю, необходима — на Терре.

— Но почему «Хулиган» не может потом подобрать тебя?

— Это рискованно. Он запрограммирован на свободное падение, пока не будет уничтожена база — если, конечно, она будет уничтожена. А потом, если в космосе останется хоть один корабль, им овладеет жажда мщения. Слишком много непредсказуемого. Компьютер не может дать исчерпывающий прогноз.

Она начала было что-то говорить, но замолчала.

— Мы постараемся попасть в Порт — Лаланд, на Дирисе, — сказал он.

— Ты представляешь себе… — и опять она умолкла.

«Я читаю твои мысли, — пронеслось у него в голове. — Наши импеллеры не смогут перенести нас за двадцать миллионов километров — живыми, я имею в виду. Большой разницы не будет, если мы полетим на управляемом снаряде — особенно учитывая зону радиации, которую придется преодолеть. Если же допустить почти фантастический вариант, что это нам удастся, то, без сомнения, милиция рыщет везде, где только расквартирован персонал Федерации, и подвергнет всех подозреваемых наркогипнозу, под действием которого никакая ложь невозможна. В чем же спасение?»

— Согласен, в этом есть элемент риска, — стараясь говорить как можно беспечнее, добавил он. — Но если даже допустить самое худшее — что ж! Я достаточно пожил — и всегда надеялся закончить свои дни в каком-нибудь дьявольском фейерверке!

Она закусила губу. Капельки крови в проблесках света сверкали, как звездочки. Вскочив, он ринулся к ней. Запнувшись за край стола, отцепил ручной фонарик. Положил руки ей на плечи. Взгляды их встретились. Он улыбнулся:

— Прости, я не понял раньше. У нас ведь не было времени для объяснений. Ты, конечно, не считаешь свою миссию законченной. Нашу миссию. Ты ведь дочь Макса Абрамса. Ты верна себе.

— Похоже, ты меня переоцениваешь, — прошептала она.

— Нет — скорее недооцениваю, — ответил он. — Я все время считал тебя девочкой, думал, как много у тебя впереди радостей! Хотелось бы узнавать тебя вновь и вновь, но… — Речь его уже не была беспечной, как обычно. — Бэннер, ты очень… настоящий человек. Такие люди встречаются нечасто. Спасибо тебе за все.

Она могла ответить только поцелуем — в нем был вкус соли и слез.

Открылся люк. Флэндри и Чайвз вышли в открытый космос.

Они не могли сразу оторваться от корабля, шедшего на орбитальной скорости. Корпус казался неподвижным в слепящем сиянии солнца. Где-то вдали мерцали мириады звезд, серебряные в свете Млечного Пути, туманные — там, где зарождались новые солнца или новые миры, таинственно поблескивающие — в скоплении сестринских галактик. Элавли заполняла собой большое пространство — три освещенных сектора, мешанина из горных вершин, гребней, крутых откосов, расселин, пустынных равнин, протяженных топей — и все это лишено воздуха, жизни — камень в небесах… Рамну была сейчас серпиком, тоненьким и голубым.

«Сапфир, — подумал Флэндри. Да — еще один камень в небесах, который вполне мог бы стать расплавленным шаром звездного шлака, но сохранился как самоцвет, потому что есть существа, которые заботятся об этом. Какое счастье, что последний мой эксперимент связан с таким замечательным явлением… — Губы сложились в непроизвольную улыбку. — С этим чудесным камнем!»

В наушниках раздался голос Чайвза:

— Выпускаю снаряды, сэр. — И впереди, в пространстве, проплыл шалмуанин, нелепый в своем снаряжении; его широкая зеленоватая физиономия была хорошо видна в окошках шлема.

Из «Хулигана» низвергся посланный с минимальным ускорением снаряд. Цилиндр пятиметровой длины со статически нагруженным приводом медленно пошел вниз. Из смертоносного срезанного носа корабля за ним тянулся кабель, который служил движущей силой для обоих. У хвоста Флэндри закрепил буксирный трос с автоматическим электропереключателем. Между носовой и хвостовой частями установил коробку управления. Все это было ему не в новинку: в прошлом не раз случалось использовать торпеду в качестве вспомогательного средства. Аэросани Бэннер не годились для этой цели: во — первых, они оказались бы перегружены, а во — вторых, вообще не приспособлены к планетарным полетам.

Сам Флэндри тоже не сидел без дела. С помощью грузового приспособления он выдвинул из носителей дюжину ракет с боеголовками. Закругленные головки длиной в метр были соединены стальным проводом. Теперь этот агрегат медленно покачивался, словно многоголовая цепь. Однако смельчак, ухватившийся за нее, попал бы в серьезную переделку. Каждая такая серая камера таила в себе мегатонны эквивалентной взрывчатки. Флэндри прошел вдоль всей цепочки, выдвигая одни и задвигая другие снаряды, пока не получилась желаемая форма. Чайвз приготовился управлять снарядами. Теперь вместе с терранином они сбросят эту цепочку…

Задача нелегкая, она могла усугубиться еще многими непредсказуемыми осложнениями. Белье на Флэндри насквозь пропиталось потом. Ныла каждая мышца — лишнее напоминание о том, что он уже немолод. А Чайвз дрожал так, что одежда на нем коробилась.

— Ну и ну, вот так работенка! — тяжело вздохнул Флэндри. — Давай-ка отдохнем немного… Ну а теперь — «по коням», и скажи- ка мне — ты знаешь какие-нибудь древние ковбойские баллады?

— Нет, сэр. К сожалению, я даже не знаю, что такое «ковбойские», — ответил шалмуанин. — Но я помню арии из «Риголетто», которые вы когда-то заставили меня выучить.

— Ну хорошо, хорошо. Пошли.

Широко расставив ноги, он стоял на цилиндре, подкрепленном жесткими ребрами, держа в руках коробку управления. Чайв: маячил за его спиной. Бросив прощальный взгляд на «Хулигана», Флэндри отметил, каким заброшенным и потерянным выглядит корабль в этом звездном окружении… Захотелось сказать Бэннер последнее «прости». Но нет, она ведь не сможет ответить — нельзя тревожить эфир, и ей станет еще тоскливее. «Удачи тебе», — мысленно пожелал он — и привел механизм в действие.

Ускорение отбросило его назад, но не очень сильно; ему удалось удержаться на ногах. Взгляд в хвостовую часть позволил убедиться, что ракеты идут в стороне, как было задумано. Он вынул из кармашка на поясе секстант. Секстант, телескоп и калькулятор — вот все его приборы, да еще, пожалуй, сердце, удары которого заметно участились. Он занялся делом.

Обогнув луну, он взял курс на Порт — Асмундсен. Пришлось всю оставшуюся часть пути ничем другим не заниматься, как следить за курсом. Следовало выбрать очень точную траекторию полета, ибо потом у него будут считанные секунды, пока береговая служба не попытается его сбить. В былые времена ему не раз приходилось при виде базы корректировать по люверсу траекторию в космосе. Это немного походило на то, как ведешь метловище при игре в поло, — только здесь играешь ракетой… Установив прицел, произведя точные расчеты и определив векторы снарядов, он убрал приборы.

— Прошу прощения, сэр, — прокашлялся Чайвз. — Не хотите ли чашечку чая?

— Как?

— У меня здесь термос с превосходным горячим чаем, сэр, очень рекомендую. Фигурально выражаясь, это поможет встряхнуться.

— П… пожалуй, спасибо. — Взяв протянутую флягу, он присоединил идущий от нее шланг к входному отверстию шлема, прижал губы к ниппелю и стал потягивать вкусную крепкую жидкость.

— Это «лапсан сучон», сэр, — объявил Чайвз. — Знаю, вы не очень любите этот сорт, но я боялся, что более тонкий меньше подойдет к данным условиям.

— Полагаю, ты был прав, — сказал Флэндри, — как обычно, впрочем. Но даже если ты не прав, все равно подчиняюсь. — Он помолчал. — Чайвз, старина, — голос его задрожал, — мне чертовски неловко, что втянул тебя в эту заваруху!

— Сэр, мой долг — всегда помогать вам!

— Да, но… ты мог бы вернуться на корабль, когда мы все отрегулировали. Я думал об этом. Но все эти неожиданности — ты можешь очень помочь в данной ситуации.

— Постараюсь оправдать ваше доверие, сэр.

— Хорошо; и потом, ради всех святых, не позволяй мне ругаться! А как насчет дуэта, — чтобы скоротать время? Например, «Лори из Центавра» — прелестная бессмертная баллада!

— Боюсь, я не знаю ее, сэр.

Флэндри засмеялся:

— Лгунишка! Ты ее слышал сотни раз на моих пьяных вечеринках, а память у тебя — как груз нейтронной бомбы. Просто тебе претят людские непристойности!

— Как прикажете, сэр, — сказал Чайвз. — Если вы настаиваете…

Проходили часы.

Большую часть времени Флэндри отдал воспоминаниям. Он сказал Бэннер правду — в общем, он доволен тем, как прошла жизнь. Приходилось, конечно, падать духом, но всякий раз удавалось вновь обрести силу и способность жить дальше. Самым болезненным, пожалуй, была постепенная утрата веры; совершенное зло, ничем не оправданные разрушения, незаслуженно причиненная боль повергли его в смятение, и во имя чего? Цивилизации? Отпавший от Бога и живущий земными законами, лишенными, как он теперь понимал, смысла. Корпус разведки был, пожалуй, хотя и менее коррумпированной, но такой же бездушной машиной. Карьера? Да, она придавала жизни остроту, но золото ее было оплачено той же ценой, какую пришлось заплатить Нибелунгам!

И все же были и сожаления. Все эти бесшабашные приключения, его кажущаяся безмятежность, все эти тайны, красота, роскошь, спорт, лавры, почет и восхищение — бесконечные отражения одного и того же сюжета в разных мирах, на разных планетах, в бескрайнем космосе… А дорогие вина, женщины, враги, достойные того, чтобы сразиться с ними и победить, общение с умными, интересными людьми — да, все это было. Но не было домашнего очага, не было семьи. Казалось, он испытал все наслаждения, какие только могут выпасть на долю человека, и к тому же больше спасал, чем разрушал. Помог сохранить мир миллиардам существ; в будущем, возможно, возникнет новая, более совершенная цивилизация, — и он был в числе тех, кто творил это неведомое будущее…

«Все дело в том, — подумал он, — что я слишком много, чудовищно много знаю. А иначе и не могло быть!»

Из-за лимба Элавли выплыл Порт — Асмундсен. Он был так далеко, что в телескоп виднелось только какое-то сверкающее пятно, но Флэндри разглядел его и проверил свои расчеты. Окончательно отрегулировал приборы.

— Ну, держись, Чайвз, — предупредил он. — Сейчас будет грандиозный взрыв.

Он не стал сообщать ракетам полное ускорение, на какое они были рассчитаны. Иначе они с Чайвзом, вылетев из своей сбруи, были бы выброшены в космос. А так — колоссальная сила на несколько минут отбросила их назад, раздавив, казалось, все тело и оставив лишь слабую способность дышать. И когда это кончи

лось, то, несмотря на заранее принятый граванол, Флэндри некоторое время не ощущал ничего, кроме боли.

Вновь обретя способность мыслить, он увидел безжизненную, как ему показалось, фигуру шалмуанина. Зеленая голова в шлеме беспомощно повисла. Только капельки крови, вздрагивающие у ноздрей, и доносящееся из респиратора слабое сопение свидетельствовали о том, что его слуга еще дышит.

Трясущимися руками, очень неловко, Флэндри вновь занялся приборами, проделав новые вычисления. Благодарение судьбе, изменять траекторию, похоже, не требовалось. Если он ошибается, об этом очень скоро станет известно: поднимется новая волна и окончательно сметет его. Но он надеялся, что этого не случится.

Только надежда и оставалась. Скорость у снаряда огромная, притяжение Элавли будет добавлять к ней еще несколько километров в секунду каждую секунду; на это и расчет — может быть, удастся остаться незамеченными. В то же время появиться над Элавли слишком скоро — тоже чревато, потому что безусловно потребуется подрегулировка, а его реакции были все-таки реакциями человека.

— Чайвз, — пробормотал он. — Проснись, Чайвз. Ну пожалуйста, очнись!

Однако принесет ли это какую-нибудь пользу?

Смертоносный заряд несся вперед. В телескоп уже можно было рассмотреть очертания города. Флэндри знал это место по картинкам, которые видел на станции Уэйнрайт, но то были довольно старые изображения. А здесь… Скопление зданий на плоской равнине, окруженной горами. Все главное, как водится, находится под землей. В окружающем пространстве — множество кораблей, на некоторых крышах можно заметить некие установки — в их назначении Флэндри не сомневался.

Да, бесспорно, это была база, а на ней — генератор антигравитационного поля. Если заметят его снаряды, сразу возникнет защитная зона, которую они не смогут преодолеть, — разве только действие радиации окажется незначительным.

Если снаряды не сдетонируют, их собьют противоракетные установки, находящиеся под надежным прикрытием. Флэндри мысленно молил судьбу, чтобы их не заметили — по крайней мере не сразу. Возможно, их примут за какое-то неведомое несущееся в космосе тело. Радар, конечно, может зарегистрировать пятно на экране, а оптические приборы — огонек, но компьютеры не смогут идентифицировать летящее тело. Флэндри очень хотелось верить, что противоракетные установки управляются в основном компьютерами. Здесь также не должно быть много людей Кернкросса, особенно опытных офицеров. До поры до времени он не станет поднимать огромную армию резервистов, чтобы не выдать своих намерений. В Порт — Асмундсене живут главным образом рабочие (а в отношении их у Флэндри не было угрызений совести — они знали, на что идут!). Из летчиков же, если они здесь есть, лишь немногие знали, что такое война!

Вообще же и заслуженный ветеран едва ли способен вообразить нападение, подобное этому. С небес низвергались ракеты — при том, что, как считалось, их вообще не могло быть, кроме тех, что служили замыслам герцога. Рейд на Дюкстон, безусловно, посеял некоторую тревогу. Но естественно было предположить, что после такого налета «Хулиган» отправится на отдых, домой. Кернкросс наверняка снарядил мощную охоту за ним, мобилизовав все возможные средства, а это означало, что вокруг Элавли не должно быть подобных кораблей.

Скоро, очень скоро выяснится, правильно ли я рассуждаю.

Кто-то дотронулся до его скафандра. В наушниках раздался слабый голос:

— Как вы себя чувствуете, сэр?

— Отлично, — солгал он и почувствовал, что на сердце стало легче. — А ты как?

— Небольшая слабость, сэр… О Боже! Боюсь, термос с чаем унесло ускорение!

Флэндри дотронулся до его бедра.

— Что ж, — сказал он, — придется заменить глотком коньяка. Как, старина?

Нельзя сейчас позволить себе никакой интоксикации — и все же необходимо расслабиться. Восстановить ясность мыслей перед заключительным аккордом.

А потом Флэндри настроился на то, чтобы медленно, слово за словом, шаг за шагом, попытаться припомнить все, что было связано с девушкой, оставленной на далекой планете…

Он выбрал направление удара, ориентируясь по солнцу, лучи которого прорезали тьму, осветив острые, как лезвия, горные пики, скалы, мертвенно — бледные равнины, приземистые домики и вытянутые очертания кораблей. Все они сейчас под ним, в круговороте движения.

«Э — эх!» — взревел он и вышел на максимальную скорость. Приоткрылись защитные приспособления, обнажив боеголовки, сопряженные в пары. Управляемый снаряд взметнулся вверх, этот скачок отозвался в его костях, — казалось, что металл сопротивляется собственной скорости.

— Не гляди вниз! — приказал он. А сам посмотрел на приборы: отклонение от выбранной траектории. Изо всех сил Флэндри старался выровнять корабль. Один Бог знает, удастся ли не врезаться в горы!

Ну и полет! Вот уж подлинно — Дикий Охотник! Вершина горы была раздвоена. Призвав на помощь всю сноровку, Флэндри попытался отыскать перевал. Мрачными и зловещими глядели утесы. Внезапно они озарились — это начали взрываться ракеты…

Он увидел, как задрожала и треснула гора. Двинулись оползни. Отблеск второго взрыва на мгновение ослепил его. Летели первые раскаленные обломки, взметнулась темная, как ночь, пыль.

Как-то удалось преодолеть и это. Теперь под ним зияла пропасть, но он умудрился миновать ее. Оставив ее позади, он падал на голые холмы внизу, но с каждой минутой падение замедлялось… Может быть, удастся… все еще, может быть… Да, черт возьми, он должен увидеть горизонт! Они с Чайвзом опять полетят к звездам!

Приняв такое решение, он повернул корабль. Сквозь облако мутной пыли — вверх, вверх над содрогающейся горной цепью. Из нее все еще вылетали вспышки пламени. Пыль сконцентрируется и зависнет в безвоздушном пространстве, не смешиваясь с ним. Радиоактивность будет отравлять эти каменные руины еще много, много лет. А расплавленное дно воронок будет втягивать в себя осколки. И эти вмерзшие обломки — зловещее предостережение… грядущим узурпаторам.

Да, и все же здесь размещалась неплохо снаряженная бригада. Причем умудрившаяся выжить после всего произошедшего. Пролетая, Флэндри заметил целые закамуфлированные кварталы — здесь сейчас царила паника. Вдруг откуда-то повыскакивали торпеды, заработали артиллерийские орудия, вооруженные летательные аппараты взмыли вверх. А ведь, казалось бы, скромному провинциальному губернатору ни к чему иметь такой мощный арсенал!

Безудержная радость охватила Флэндри. Было бы невыносимо, случись так, что его грандиозный фейерверк оказался направлен против беззащитного населения! Теперь душа его постепенно оттаивала, в ней воцарялся покой. Элавли осталась позади. Инерция в сочетании с высвобожденным ускорением вывели снаряд на орбиту — неопределенную орбиту вокруг Рамну, или Нику, или центра Галактики, но только не у несчастной луны, этой злополучной луны. Да и неважно, где проходит эта орбита. Он все равно попробует пробраться на Дирис, не столько даже ради себя, сколько ради Чайвза. С таким примитивным снаряжением шансы были невелики, ведь в цистернах все меньше воздуха! К тому же их может засечь любой летательный аппарат, движущийся в сторону Элавли, — выяснить, что там происходит. Неважно, замечены или нет многочисленные разряды, — ядерное пламя от них разнесло это известие со скоростью света!

Флэндри усмехнулся: одну боеголовку он сохранил. Попытайся враг захватить его — последует новый пиротехнический эффект, если только капитан не догадается открыть огонь немедленно — что, впрочем, тоже неплохой выход!

Выключив двигатель, он позволил своей измученной плоти насладиться благословенной невесомостью. Наступил блаженный покой. Позади осталось солнце, а вокруг были его старые друзья, звезды.

— Сэр, — сказал Чайвз. — Позвольте вас поздравить.

— Спасибо, — ответил Флэндри. — Позволь предложить тебе коньяку. — Ничто не мешало им теперь опустошить флягу. Напротив, для этого были все основания.

— Вы не голодны, сэр? Рацион, конечно, несколько отличается от привычного.

— Пока еще нет, Чайвз. Поешь сам, если хочешь. А я еще вполне сыт.

Однако вскоре шалмуанин вернул его к действительности.

— Простите, сэр. Не начать ли корректировку курса?

Флэндри пожал плечами: действительно, почему бы не начать?

Взяв курс на Рамну, он включил половинное ускорение, которое его спутник сможет выдержать без особого напряжения. Они улетят далеко, и будут лететь, пока… пока не будет исчерпан резерв скорости. Затем, приблизившись к планете, остановятся. Он постарается связаться с внутренней луной и переговорить с кем-нибудь там. Перспективы выглядели крайне туманными — за исключением разве того, что они непременно привлекут к себе внимание какого-нибудь военного корабля; но смерть в бою лучше, чем смерть от удушья.

А через несколько минут Чайвз объявил:

— Сэр, мне кажется, я вижу космический корабль примерно в шести часах лета плюс — минус тридцать секунд. Похоже, он движется нам навстречу.

Флэндри достал телескоп.

— Да, — сказал он и мысленно добавил: «Если он вооружен, будем драться. А если это торговый корабль — у меня есть бластер. Возможно, удастся подняться на борт, заставить повиноваться… Корпус корабля все более различим. Нет, это не фрахтер — не те очертания».

Он выругался вслух.

— Сэр, — сказал явно смущенный Чайвз. — по-моему, это наш «Хулиган»!

Флэндри пробормотал что-то нечленораздельное.

Похожий на стрелу корабль быстро приближался.

Флэндри выключил ускорение: встречный корабль мягко выровнял траекторию. Еще несколько сотен метров — и корабль распахнул боковую дверцу. Они с Чайвзом освободились от своей упряжки и подлетели к «Хулигану».

Никто не встретил их внутри. Флэндри слышал размеренный шум включенного на полную мощность двигателя, почти физически ощущал его биение. «Хулиган» летел домой. Сбросив скафандр, Флэндри ринулся в разреженное пространство. Чайвз следовал на почтительном расстоянии.

Из кабины пилота вышла Бэннер. Остановилась посередине корабля. Он тоже остановился. Несколько ударов сердца длилось молчание. Наконец он простонал:

— Как? И почему, почему? Это ведь могло свести на нет всю операцию…

— Нет, не могло. — Вновь сама гордость глянула на него. — Никто не собирается вас преследовать. Я проверила. А главное, прежде чем вернуться, я отправила подробный письменный отчет в вымпеле для донесений. Ты считаешь, что дочь Макса Абрамса не знает, как поступают в таких случаях?

— Но… Послушай, ведь шансы на спасение у нас были ничтожны. Надо быть сумасшедшей, чтобы…

Она улыбнулась:

— Я выше оценила твои шансы, Доминик. Я уже достаточно хорошо знаю тебя. А теперь вы оба ляжете в постель и будете освобождаться от воздействия радиации.

Но тут силы покинули ее. Прислонившись к переборке, она спрятала лицо в ладонях, тело ее содрогалось от рыданий.

— Прости меня, я не должна была так поступить. Знаю, ты презираешь меня. Я… я нарушила приказ — а еще дочь флотского! Но я никогда не умела выполнять приказы…

Он привлек ее к себе.

— Ладно, — сказал он и для большей убедительности добавил: — Я и сам никогда не умел!

Глава 14

Осень в Верхней Сьерре наступает рано. Когда, покончив с делом Кернкросса и со всем, что за этим последовало, Флэндри прилетел сюда, на северо — запад Америки, дни стояли уже холодные, а ночи — морозные. Он приобрел хижину и несколько гектаров земли. Бэннер осталась на Терре; вначале ее с пристрастием допрашивали в Службе разведки, затем в гражданских службах Гермесского герцогства, пока наконец не подтвердилось, что она вне подозрений.

Наконец он решился позвонить и пригласить ее провести у него отпуск. Она согласилась.

Утром, выйдя из хижины, они отправились на экскурсию. Чайвз пошел в другую сторону, обещав к обеду форель. Воздух был кристально чист. Пар от дыхания смешивался с холодным воздухом, пахнущим хвоей. Темные сосны перемежались золотистыми осинами, листья их дрожали и шелестели. Жидкий лесок справа кончился. Между стволами и сучьями показался каньон. На другой его стороне, примерно в километре, высилась скала, вершина которой уже была покрыта снегом. На небе — ни облачка, солнце неправдоподобно яркое. Пролетел ястреб, крылья его светились на солнце.

Глядя прямо перед собой, Бэннер сказала:

— Мы вчера не поговорили о политике и вообще ни о чем!

— У нас ведь было чем заняться, правда?

Но к ней вернулась обычная серьезность:

— Так какова же ситуация? Никаких интересных новостей до меня не доходило!

— Интересных новостей, похоже, и нет. Император ведь не станет публиковать сообщение о том, что мы с тобой проделали. Да это и чревато — создает опасный прецедент. Конечно, нельзя совершенно утаить тот факт, что замышлялся переворот, — но его можно как бы не заметить, сделать вид, что он не заслуживает серьезного внимания, и вытеснить его из сферы повышенного интереса другими, более захватывающими сообщениями.

Она сжала его руку:

— А тебе известны такие сообщения?

Он кивнул:

— Я, конечно, не должен говорить об этом, но ты умеешь держать язык за зубами; ни с кем другим я делиться бы не стал. А главное — ты заслужила право знать все, что тебя может интересовать.

— Что же все-таки произошло?

— Не углубляясь в детали, можно сказать, что заговор разлетелся вдребезги. Одни сдались добровольно, перейдя на сторону Империи, и ограничились легким наказанием, а то и просто легкой трепкой. Другие улетели — то ли растворились где-то на Гермесе, то ли образовали новые поселения в разных частях Империи, то ли вовсе покинули ее.

— А Кернкросс?

— Вот это неизвестно. — Флэндри пожал плечами. — Прости, что не могу точно ответить на твой вопрос. Но в жизни ведь столько белых пятен! Известно только, что его спидстер охотился за нами, когда мы вышибли из-под него базу на луне. Предполагают, что он успел спрыгнуть. Так или иначе, наведя справки, я понял, что люди на борту его корабля не пожелали иметь командиром человека вне закона, неудачника, планы которого провалились. Возможно, они взбунтовались, покинули его и рассеялись кто куда…

В общем, это неважно. В худшем случае верх одержат какие- нибудь мерсейцы или варвары, захватив этого энергичного офицера, и он до конца своих дней будет страдать от одиночества и отчаяния. А вот что действительно важно — пришел конец ему и его козням. И нам удалось предотвратить войну.

Повернув голову, она взглянула на него:

— Это твоя заслуга, Доминик.

В ответ он поцеловал ее.

— В не меньшей степени и твоя. Ты унаследовала талант своего отца, дорогая. — Они пошли дальше, держась за руки.

— А как насчет Гермеса и остальных планет? — спросила она.

Флэндри вздохнул:

— Вот здесь дела обстоят хуже. У Гермеса были все основания для недовольства, и они до сих пор в силе. Я советовал императору проявлять терпимость к людям; никаких партийных чисток, массовых конфискаций или чего-нибудь в этом роде. Император и Корпус разведки согласились со мной, что на Гермесе должны быть исключены силовые методы воздействия. Авторитет Гермеса среди других планет пошел на убыль. Теперь он вынужден расплачиваться за свои так называемые реформы. Однако возлагать вину на Герхарта не стоит. Кроме того, как я уже говорил тебе, там созданы вполне приемлемые условия жизни для рядовых людей. А ведь именно они — опора государства. Только с их помощью Гермес обретет былой вес в Империи… и в любом последующем устройстве.

В ее взгляде промелькнуло удивление:

— Император поддерживает тебя?

— Да, пожалуй. Мы по — прежнему не питаем особой симпатии друг к другу, но он понимает, что я могу оказаться полезен. И я действительно готов дать ему дельный совет. Что же касается его сына и наследника, тот вообще малый что надо. Похоже, я кончу свои дни признанной знаменитостью. — Он помолчал. — Хотя, наверное, в очень узких кругах.

— Ты потом расскажешь все подробнее, — сказала она. Голос ее задрожал: — А что насчет Рамну?

— Как, разве ты не знаешь? Одобрен проект улучшения климата!

— Знаю. — И почти неслышно добавила: — Это будет лучшим памятником Йеввл.

— Работы не начнут, пока не наладят соответствующую организацию. На это уйдет года два, я думаю. А еще лет десять продлятся сами работы. И еще тридцать или сорок лет, пока не очистится ото льда вся территория. Но на это время рамнуанам будет предоставлена помощь — обещаю тебе.

— Спасибо, — выдохнула она. Большие зеленые глаза загорелись.

— Скоро будет наложен запрет на путешествия. А тебе очень хочется вернуться?

— Я могу оказаться там полезной!

Флэндри пощипал усы.

— Ты не ответила на мой вопрос. Тебе ведь не обязательно оставаться на Терре. Могла бы поехать к семье, на Дейан!

— Да, могла бы.

— Но не поехала. Почему?

Она остановилась, он тоже. Так они стояли под аркой, образованной кронами деревьев. Желтый лист упал ей на волосы. Он взял обе ее руки в свои. Руки были холодные. С решительностью, которая, должно быть, далась ей нелегко, Бэннер заговорила:

— Мне нужно было подумать. Многое понять. Все изменилось, все пошатнулось; возможно, кое-что удастся восстановить, но прежнего не вернуть. Половина меня умерла вместе с Йеввл. Мне нужна перемена, и я поняла… — Она говорила медленно, с трудом подбирая слова, потому что правда открылась ей ценой мучительных раздумий. — Я не хочу начинать все заново с другими рамнуанами. Наше сестринство — мое и Йеввл — было чудом. Мысль о нем всегда будет согревать мне душу. Но оно возникло, когда мы обе были молоды, а это — не восстановимо.

Шелестел лес. Из каньона несло ветерком.

— Я осталась на Терре потому, Доминик, что надеялась снова встретить тебя.

— А я все время мечтал услышать от тебя эти слова, — ответил он.

Поцелуй длился долго. Потом Флэндри сказал:

— Мы должны быть всегда честны друг с другом. Мы не влюбленная юношеская пара. Мы люди уже немолодые и не очень веселые. Но главное — мы друзья. И вместе составляем отличную команду! Будет жаль, если она распадется. Хочешь сохранить ее?

— Пожалуй. Во всяком случае хочу попытаться. Спасибо, дорогой мой друг.

И они вместе вошли в осень…

ИГРА ИМПЕРИИ

(роман)

Доминик Флэндри отходит от дел — но дело его не умирает. Дочь Доминика Диана вместе со своими товарищами должна раскрыть подоплеку военного переворота в системе Патриция.

Глава 1

Она сидела на башне Санта-Барбары, барабаня пятками по парапету. Над ней было чистое, глубокой голубизны небо; маленькое, но яростное солнце — Патриций — стояло в зените. Бледнели над головой две луны. К горизонту небо выцветало, скрываясь на востоке за белым облачным морем. Ветер был прохладен. До того как ее народ пришел на Имхотеп и изменил климат, было бы гораздо холоднее: вершина Маунт — Хорн возвышалась над уровнем моря на все двенадцать километров.

На западе Диане горизонт виден не был — центр города сильно вырос вверх за последние десятилетия. Там, над городком института, состоявшим почти сплошь из новых домов, возвышалась Пирамида, в которой располагались имперские учреждения, а от нее расходились ряды фабрик, магазинов, отелей, жилых домов.

Диане больше нравился старый квартал, где она сейчас и находилась. Он тоже изменился, но больше по численности жителей, чем по размерам или архитектурному стилю. Кипящий, многоязычный, многорасовый, половина — приезжие, заброшенные сюда космическими приливами.

«Кто владеет Санта-Барбарой, владеет планетой».

Поговорка устарела уже на несколько столетий, но определенное уважение к месту сохранялось. Хотя старой исследовательской базе больше не угрожали топочущие стада ледовых быков, хотя Смута, выбросившая на планету десятки враждующих мародерствующих отрядов, окончилась, когда до планеты дотянулась рука Терранской Империи, хотя старые оборонительные сооружения стали бесполезны против тех переворотов, что сотрясали планету прошлое столетие, и давно были снесены — но все же один реликт сохранился в Лагере Ольги — там, где теперь расположилась базарная площадь. Пушки давно отправили на переплавку, в казематах гудело эхо, вьюнок карабкался по желтому крошащемуся камню стен, но Санта-Барбара все еще стояла; со стороны девчонки- сорванца было довольно дерзко вот так залезть и усесться наверху.

Но Диана часто так делала. Соседи уже привыкли и не обращали внимания — в конце концов, она была им другом, а для чужих это ничего не значило; только мужчины — люди иногда махали рукой и кричали приветствия симпатичной девчонке. Диана улыбалась и махала в ответ, однако научилась отклонять приглашения.

Она забиралась не просто полюбоваться на постоянно меняющийся вид. Иногда выпадал шанс заработать кредит — другой, когда приезжему требовался гид — показать местные виды и развлечь. С не — людьми это было безопасно. А иногда знакомый — тогда это мог быть и мужчина — мог попросить ее сбегать по делу или раскопать нужную информацию. Если у него не было денег с ней расплатиться, можно было накормить ее обедом или сделать подарок или еще что. Сейчас у нее своего дома не было, если не считать разрушенного храма, где она прятала свои небогатые пожитки и, если не подворачивалось ничего лучшего, расстилала на ночь спальный мешок.

Жизнь выхлестывала из узких улиц и закипала прибоем между ограничивающими площадь стенами. Самые первые дома строились из кирпича и никогда в условиях гравитации Имхотепа не поднимались выше трех — четырех этажей. Выцветшие, невыразительной архитектуры, они все же были очень заметны, поскольку двери их были распахнуты и вели в лавки, а вокруг них повсюду сгрудились лотки, киоски, будочки. Товары были так же разнообразны, как и продавцы — все что угодно, от плодов из лесной глуши и зерна до железного товара из кузниц, от которого наполнялся грохочущим звоном воздух, от вельветовых тканей и микрокомпьютеров из внутренней Империи до драгоценностей, кож и резьбы из сотни разных миров. Рядом с дешевой терранской видеопьеской на соседнем экране показывали редчайший танец, записанный за морями Ян и Инь, где жили вазшираво. Тут же предлагал свой товар торговец оружием: самодельные химические винтовки, станнеры военного образца и — из-под полы — парочку бластеров, несомненно, найденных на разбитом космолете после отраженного мерсейского вторжения. Доносились из харчевен горячие заманчивые запахи. Летела музыка, хохот и звуки танца из окон нескольких таверн. Моторные экипажи попадались редко и небольшие, но рикши так и кишели. То тут, то там пробивался через толпу фургон, влекомый домашним копытным.

Народ в основном состоял из людей, но вряд ли многие из них видали мать — Терру. В их облике сказывалось влияние родных планет. Жители Имхотепа поневоле были мускулистыми и никогда — толстыми. Те, кто жили здесь уже поколения, с тех пор как Лагерь Ольги был научной базой, образовали новый тип — темнокожий, с орлиными чертами лица. У мужчин обычной одеждой были свободные брюки и рубашки, они были коротко стрижены и носили бороды. Женщины предпочитали юбки, блузки и косы. В этих краях одежду шили из простых тканей, но красочных до вульгарности. Военнослужащие в увольнении — несколько из местного гарнизона, большинство с Дедала — своей формой создавали резкий контраст, как бы ни веселились сами. У этих хватало сил нормально ходить в условиях гравитации выше терранской, а вот люди из экипажей торгового флота зачастую шагали неуверенно и очень боялись упасть.

Мимо башни прошли космолетчик с космическим пехотинцем. Увлеченные разговором, они не заметили Диану, что было необычно. До нее донесся обрывок едкой фразы:

— Ага, они мне ее отрастили, — космолетчик помахал рукой. Он был в безрукавке, а рука была тонкая и бледная. Регенерированная ткань для восстановления нуждается в долгой тренировке. — Только сказали, что восстановление ДНК после радиационного поражения по смете не предусмотрено. Всю жизнь надо будет сидеть на биоподдержке, а детей заводить и не думай.

— Гады мерсейские! — буркнул космопех. — Я почти жалею, что они не прорвались и тут не высадились. Мы бы с ребятами их так встретили — мало бы не показалось.

— Скажи спасибо, что этого не было, — ответил его спутник. — Ты что, в самом деле хочешь, чтобы по нашей планете прошлись ядерные заряды? Со всеми своими ранами я каждый день, что мне остался, буду благодарить адмирала Магнуссона. Это ведь он их погнал, с той горсточкой кораблей, что Терра нам позволила использовать. — И горько добавил: — Уж он-то не стал бы скаредничать на лечение человека, что воевал под его началом.

Они скрылись в бурлящей толпе. Диана поежилась и стала высматривать что-нибудь повеселее, чем напоминание о прошлых событиях.

Негуманоидов было много. Большинство — тигране из долин, приехавшие по делам. Они двигались, ярко поблескивая оранжево- черно — белыми шкурами, почти не скрытыми скудной одеждой. Обычно они носили воздушные шлемы с пристегнутыми за спиной компрессорами, но у некоторых были оксигиллы на плечах прямо за головой, как элегантные брыжи. Со знакомыми Диана перебрасывалась приветствиями. Еще она заметила кентавроподобного донаррианина, сияющую внешнюю оболочку трех ирумклойцев, пару хвостатых зеленокожих шалмуанцев и…

— Что за черт!

Диана вскочила на ноги — они были босые, и ими было приятно стоять на теплом камне — и застыла в шатком равновесии, всматриваясь во все глаза.

Из-за угла дома Крылатого Дыма выходил великан. Он шел со стороны Пирамиды, но в том же направлении лежал космопорт, значит, он сегодня прибыл, а то слухи о нем уже распространились бы по окраинам. И потом, он должен был пройти все эти километры пешком, потому что никакой общественный транспорт Имхотепа ему бы не подошел, а вел он себя не как официальное лицо. Хотя при виде его разразился разноязыкий гвалт и толпа раздалась в стороны, он шел очень неуверенно, будто извиняясь. Да, устал, бедняга. Сила у него, должно быть, неимоверная, но идти при повышенной гравитации пришлось долго.

«Ага», — сказала себе Диана. И громко заявила на англике и гоборко, предупреждая возможных конкурентов:

— Это я первая его увидела!

Она не стала терять время на спуск по лестнице, а отчаянно заскользила вниз по лианам. Башня была не очень высокой, но на Имхотепе падение с такой высоты могло быть смертельным. Она спрыгнула на мостовую и побежала.

— Эй, малышка! — крикнул Хасан из дверей своей гостиницы. — Если он пить захочет, зарули его в «Золотого светлячка»! За каждый литр децикредит получишь!

Она рассмеялась и врезалась в плотную массу тел, пробиваясь сквозь толпу. Какой-то пьяный схватил ее за руку, неправильно истолковав ее непосредственность. Она на ходу отбила руку ударом каратэ, пьяный завопил, но тут же подался назад, увидев, как вспыхнула и бросила руку на рукоять ножа оказавшаяся рядом тигранка. Кузан была подругой Дианы по детским играм, и они оставались друзьями до сих пор.

Незнакомец заметил около себя девушку, остановился и посмотрел на нее в легком удивлении. Он был с планеты, которую люди называли Водан. Она давно уже входила в сферу влияния Империи, была знакома с Технической цивилизацией, считалась частью Большой Терры, и ее обитатели, конечно же, имели все права граждан Империи. Но на Имхотепе никто из них до сих пор не появлялся, и Диана была знакома с ними лишь по книгам и компьютерным базам данных.

Этот кентавроид на раздвоенных копытах был длиной четыре с половиной метра, если считать мощный хвост. Длинномордая голова с костистыми ушами возвышалась где-то метрах в двух от земли. Мощные надбровные дуги, пугающая пасть с клыками, зато большие, добрые светло — карие глаза. Две массивные четырехпалые руки были, казалось, способны разорвать пополам стальную плиту. Верхний торс был полностью покрыт броней темнозеленой чешуи, переходящей в янтарь на горле и животе. От самой макушки до кончика хвоста вдоль хребта тянулся гребень роговых пластин. Пара перекинутых через холку вьюков и пара таких же вьюков, но побольше, на крупе явно содержали весь его багаж. Подойдя ближе, Диана заметила несомненные признаки долгой прожитой жизни — шрамы, выцветшие пятна, морщинки вокруг ноздрей и кожистых губ и пару свисающих с шеи на цепочке очков. Старческая дальнозоркость, решила она и тут заметила небольшую хромоту. Значит, лечение ему не по карману?

Она все собиралась начать откладывать деньги на превентивное лечение против старости. Если ей придется умереть раньше ста лет, пусть эта смерть будет насильственной.

Остановившись перед чужаком, она просияла, широко развела руки и произнесла:

— Добрый день и добро пожаловать! Никогда еще наш мир не был осчастливлен визитом представителя вашей достойнейшей расы. Но даже я, на нашей отдаленной и заброшенной границе, слыхала о славе воданитов от дней Адзеля Путепроходца и до нашего времени. Чем могу я служить вам, добрый сэр?

Выражение лица незнакомца Диана прочитать не могла, но в позе его сквозило удивление.

— Как бы это… — пробормотал он. — Как красноречиво говоришь ты, дитя! Таков местный обычай? Просвети меня, будь добра. Я не желал бы быть невежливым из-за незнания, — он помедлил. — Мои намерения, как я надеюсь, всегда направлены к лучшему.

Англик в его исполнении звучал рокочущим громом, в речи слышался причудливый акцент, но она была беглой и разборчивой. Диана привыкла разговаривать с негуманоидами, особенно с тигранами, у которых тоже был свой акцент.

Она гордо выпрямилась:

— Сэр, я не дитя! Мне девять — то есть семнадцать терранских лет, и последние три из них я живу сама по себе — и в горах, и на равнинах! — Спохватившись, Диана сбавила тон. — И потому я хорошо разбираюсь в здешних делах и буду рада быть вашим гидом, советником, помощником. Могу представить рекомендации от нескольких представителей различных рас.

— Храа… Боюсь, я не в состоянии предложить, м — м, хорошую компенсацию. Я путешествую — э — э — на подножном корму, так у вас говорится? Случайная работа, меновая торговля — к которой я не чувствую склонности — все, что позволяет этика. И так с планеты на планету, гораздо дольше, чем ты существуешь во Вселенной, ди… юная леди.

— Можем договориться потом, — пожала плечами Диана. — Вам повезло. Я не профессиональный погонщик туристов, который сдирает с клиента стоимость недельной аренды императорского дворца, чтобы затащить его во все места, где цены вздуты до звезд, да еще ожидающий в конце жирных чаевых. — Она склонила голову набок. — Вы могли бы пойти в центр приемов возле Пирамиды. Там офис для ксенософонтов. Отчего вы туда не обратились?

— Грух, я — честно говоря, я сбился с дороги. Улицы так петляют… Если бы ты могла отвести меня к должным функционерам…

Диана потянулась вверх и взяла его за кожистый локоть:

— Погоди! Послушай, ты устал, у тебя деньги не рвут карманы, а я могу для тебя сделать больше этого агентства. Пойдем-ка туда, где ты сможешь отдохнуть, а там мы поговорим. Если окажется, что я только и могу, что отвести тебя в город, пусть так и будет. — Она остановилась и потом медленно добавила: — Но ты здесь за чем-то необычным, это сразу видно, а я хорошо знаю почти все, что необычно на Имхотепе.

Он хмыкнул, гулко, как пустая бочка:

— Ты очень живая душа, правда? Что ж, хорошо. — Он стал серьезным. — Может быть, даже мой святой покровитель откликнулся на мои молитвы и специально привел меня сюда, заставив сбиться с дороги. Меня, э-э, зовут Франциск Ксаверий Аксор.

— Да? — она была удивлена. — Ты христианин?

— Иерусалимский католик. Я выбрал при крещении имя, чей первый носитель был странником по дальним краям, каким и я надеялся стать.

«И я тоже», — у Дианы подпрыгнуло сердце. Она всегда так искала встреч с гостями со звезд, потому что они были странниками Галактики… О боги тигранские, пусть и она когда-нибудь сможет отправиться путешествовать! И за все время жизни в Старом Городе, где один другому — волк, она никогда не принуждала негуманоида к договору выше его средств, не вымогала денег и не обманывала.

И куда больше чем любые деньги ей нужно было расположение Аксора. Независимо ни от чего он был очень мил. И может быть, только может быть, он откроет ей путь…

Но бизнес есть бизнес, а выпивка у Хасана не хуже, чем у других.

— Пойдем! — она протянула руку. — Меня зовут Диана Кроуфезер.

Он протянул свою, широкую, твердую, сухую и теплую. Вода- ниты — не млекопитающие, но они и не пресмыкающиеся. Они теплокровные, двуполые и живородящие. Однако Диана знала, что размножение у них сезонное. Поэтому им легче давалась деятельность, требующая целомудрия, чем ее виду. Ей пока что удавалось обходить эти запреты — поскольку ограничения все больше и больше становились запретами — но чем дальше, тем становилось труднее.

— Для меня честью является знакомство с тобой, — сказал Аксор. — Храа, а не является ли это необычным — то, что столь молодая женщина столь самостоятельна? Может быть, это принято на Терре или ее старых колониях, но там… Только я не хотел бы быть излишне любопытен, ни в каком случае, видит Бог.

— Мой случай особый, — ответила Диана.

Он осторожно оглядел ее. Ее родители не были рождены на Имхотепе и оба были высокими; она была на них похожа. От гравитации она окрепла, сохранив грациозность, мышцы покрывали округлости изящных бедер и длинных ног. Маленькая твердая грудь не обвисала под собственной тяжестью. Круглая голова, широкое лицо, сужающееся к подбородку, высокие скулы, прямой нос с чуть раздувающимися ноздрями и полные губы. Под дугами бровей большие карие глаза с золотыми искорками. Тонкая блузка и несократимые далее шорты открывали солнцу почти всю бронзово — коричневую кожу. На поясе справа у нее висел кошелек для всякой мелочи, слева — зловещий тигранский нож.

— Ладно, — рассмеялась девушка, — пойдем наконец, — голос ее был чуть сиплым. — Ты пить хочешь? Я — да.

Толпа перед ними медленно подалась, больше интересуясь теперь собственными делами, чем чужеземцем, на которого уже кто-то предъявил права.

«Золотой светлячок» оказался внутри обширной и затененной комнатой. С полдюжины мужчин — судя по их грубому виду, шахтеры с гор — пили за столом с парой веселых девиц и с интересом наблюдающей тигранкой. Она пила через трубку, вставленную в жевательный люк воздушного шлема. Звук его насосов почти не был слышен за шумом голосов. Оксигилл, конечно, был бы куда лучше, но немногие могли себе это позволить, да и не все хотели подвергаться необходимой для этого операции, пусть и простой. Эту тигранку Диана не знала, но по ее одежде было видно, что она принадлежала к другому сообществу — не тому, что обитало вокруг Тоборкозана. Компания окинула Аксора долгим взглядом и вернулась к своей выпивке, болтовне и костям.

Воданит заказал соответствующее количество пива. По биохимии он был совместим с человеком, если не считать микродобавок, которые можно было принимать отдельно. Диана про себя порадовалась: ее комиссионные будут куда выше, чем если бы кентавроид пил более крепкий напиток. Себе она заказала стейн и наслаждалась его мятным холодком.

— А — ах! — выдохнул Аксор с искренним удовольствием. — Отлично утоляет жажду. Да благослови тебя Господь. Теперь, если ты еще сможешь помочь в моем искании…

— А в чем оно?

— Это долгий рассказ, милая леди.

Диана откинулась в кресле, ее спутнику пришлось лечь на пол. Она давно уже на горьком опыте научилась не давать волю своему любопытству.

— У нас впереди целый день, или еще больше, если захочешь.

А в голове у нее гудело: «Искание! Что же он ищет, бродя от звезды к звезде?»

— Может быть, сначала я должен рассказать о себе, как бы ни был незначителен я сам, — начал Аксор. — Хотя это и не очень интересно.

— Мне интересно, — заверила его Диана.

— Ну что ж, — дракон внимательно смотрел в огромный бак-кружку, — используя английские названия, я родился на планете Водан, хотя мой хайзак — племя? община? прайд? — мой народ до сих пор относительно примитивен. Мы кочуем по Утренней Земле, отделенной морем Правды от Сверкающего царства, а на западе ее живут терране и развивается принесенная ими цивилизация. Страна моя почти вся степная, но на холмах Аскетов выветривание обнажило развалины, оставшиеся от Древних. Мы давно о них знали, и не раз я еще юношей с благоговением их созерцал. Поколением раньше весть о них достигла города. Я смотрел, как работают археологи, слушал их речи и был заворожен. Во мне расцвело жгучее желание узнать более, да, самому стать таким же искателем. Я заработал на проезд морем в Сверкающее царство в надежде выиграть право на образование. Так часто поступают грамотные воданиты. Мне посчастливилось учиться в университете, который содержит в Порт — Кемпбелле орден галилеян.

— Орден Галилеян? Это не священники иерусалимской церкви? Я никогда их не видела.

Аксор кивнул, совсем как человек:

— Это наиболее научно умонастроенная организация в иерусалимской церкви. Им более всего подходит изучение остатков культуры Древних. Под их водительством я был обращен в Веру. И конечно, был принят в орден. — Голос его оживился. — Отец Джаспер открыл мне великую и святую мысль, что в этих реликтах может быть заключен ответ на загадку Универсального Воплощения.

— Эй, погоди, — Диана подняла ладонь, — кто такие Древние?

— В разных мирах их знают под разными именами. Предшественники, Старшие, Другие — много имен. Таинственная цивилизация, что процветала в Галактике — очевидно, куда шире, чем в той части ее спирального рукава, которую мы хоть как-то исследовали, — и исчезнувшая миллионы лет назад, оставив редкие и славные осколки своей работы… — в глубоких тонах голоса послышались нотки уныния. — Ты об этом не слыхала? Ничего такого нет в этой планетной системе? Были ясные признаки, что искать надо здесь.

— Постой, постой, — Диана, нахмурившись, всматривалась в тень. — Образование у меня — чего сама нахваталась, понимаешь ли, но… что-то припоминаю. Развалины стен, что-то там еще. Говорят, их когда-то построили херейониты, хоть я и не знаю, кто они такие. Только я думаю — ага, мне говорил один космолетчик с Энея, что у него на планете есть такие места. Он думал, что шенны — так он их называл — родом с планеты именно такого типа, и колонизацию вели так же.

— Не обязательно. Я склоняюсь к мысли, что просто на таких планетах развалины лучше сохранились. Материал их столь же прочен, сколь красивы, наверное, они были. Но все в нашем космосе смертно. На планетах без воздуха все разрушают метеориты. Там, где атмосфера плотная, то же самое делает выветривание, а геологические процессы делают свою работу всюду. Все же иногда в террестроидных мирах руины сохраняются. Превращаются, так сказать, в окаменелости. Например, их покрывает вулканический пепел или грязь, которые потом окаменевают. Нечто подобное случилось на холмах Аскетов на Водане. А нанесенная потом почва и камни выветрились, открыв эти чудеса. — Аксор заговорил спокойнее: — Но ты не знаешь ни о чем таком в системе Патриция? — закончил он свою речь.

Диана соображала быстро.

— Я этого не говорила. Послушай, Имхотеп — мир суперземного типа. Его поверхность на треть больше, чем у Терры — или Дедала — могу спорить, немногим меньше, чем у Водана. И даже за столетия не была составлена полная карта. Он был всего лишь одиноким научным форпостом в Старкадском секторе заселения. Тигране его начали исследовать — ага, они всякие истории рассказывают, что тут видели, но я не могу на них полагаться — только надо бы как следует поискать и расспрашивать подробно, и можно было бы попасть на морской корабль и сплавать, если нас что-то заинтересует.

К Аксору вернулась надежда.

— Да, и в этой системе есть и другие планеты, и их главные луны, — добавил он. — Я полетел сюда просто потому, что на Имхотеп шел тот торговец, на который я смог попасть. Есть же еще эта планета поближе к светилу — Дедал, да?

— Там тоже может быть. На Дедале я не была с тех пор, как умерла моя мать, а тогда я была мальком.

Диана рассматривала варианты. По нервам пробежала дрожь близкого решения. Нет, она не втянет этого милого старого чудака в заведомо безнадежный поиск. Но и отставать от него за здорово живешь она не собирается — ведь есть надежда, что его поиск сможет привести ее к звездам.

— Раз уж ты на Имхотепе, — сказала она, — можно начать здесь, а я здешние обычаи знаю не хуже всякого другого. Для начала можешь ли ты объяснить, что ты ищешь и почему считаешь, что ответ может быть здесь?

Она допила стейн и махнула рукой, приказывая принести еще. Хасан заодно принес и ведро — долить кружку Аксора. А тем временем вновь обретший безмятежность воданит говорил:

— Понимаешь, следы Древних — это больше чем просто загадка археологии. Эти находки, неимоверно древние сами, могут дать нам знание Воплощения.

Ибо видишь ли, юная леди, прошло почти три тысячи стандартных лет с тех пор, как Господь наш Иисус Христос явился на Терру и принес спасение впавшему в грех человеку. Потом воспрянувшее человечество распространилось на световые годы вокруг, и с Технической цивилизацией распространялась вера, завоевывая народы, народы и народы.

Трудно что-нибудь сказать о таких независимых путешественниках, как имириты. Они слишком другие. Может быть, они не испытали грехопадения, и тогда им не нужно Слово. Зато до боли ясно, что каждый дышащий кислородом вид не находится в состоянии благодати, но подвержен греху, заблуждению и смерти.

Но Господь наш был рожден единожды на Терре и повелел тем, кто пошел за ним, нести весть по планете. А как же другие планеты? Должны были ждать миссионеров — людей? Быть может, хоть некоторым из них дана была благодать собственного Воплощения? Большинство церквей не отважилось принять такую догму. От мира к миру так отличаются жизни и души, но то там, то здесь можно найти религию, выглядящую до странности знакомой. Совпадение? Параллельное развитие? Или тайна лежит глубже?

Он замолчал. Диана хмурилась, пытаясь понять. Вопросы такого рода ее мало беспокоили.

— А что за важность? То есть если ты хороший или плохой независимо от этого?

— Знание Бога всегда важно, — ответил Аксор серьезно. — Дело здесь не только в личном спасении, нет. Подумай о том, как важно для учения о Мире знать правду — какова бы она ни была.

Если наука сможет показать, что весть о Христе — не миф, а биография, и если сможет эмпирически показать, что служение Его было вселенским — тогда ты, например, моя дорогая, разве не решишь ты, что единственно разумное — признать Его своим Спасителем?

Диана от неловкости попробовала сменить тему:

— Так ты думаешь, что сможешь что-то найти в работах Древних?

— Я лелею надежду, как и те исследователи, что пестовали эту мысль до меня. Подумай о неохватном времени, о миллионах лет. Пойми, что Строители должны были охватить всю Вселенную и быть неисчислимыми, такими мудрыми и могучими — да, слишком могучими после всех лет их истории, чтобы нечто материальное могло их уничтожить. Нет, конечно, они оставили свои достижения, а мы, подрастая, отложили детские игрушки и вышли на новый уровень существования. Конечно же, они не могли не питать милосердного желания облегчить путь тем, кто пойдет следом. Они должны были оставить надписи, послания — ныне затемненные временем, почти исчезнувшие, но, быть может, писавшие их не предвидели, сколько веков пройдет, пока снова начнутся полеты среди звезд. Но все же — что лучшее могли они завещать нам, чем свое наследие Окончательной Истины?

У Дианы были крупные сомнения. Очевидно, у других тоже, иначе Аксору не пришлось бы пробираться через всю Империю на свои скудные средства. Но у нее духу не хватало это сказать прямо.

— И что тебе уже удалось найти? — спросила она.

— Не мне одному, никак не мне одному. Я по большей части просто изучал отчеты археологов, а потом отправлялся смотреть сам. Но иногда… — Воданит глубоко вздохнул: —Я не должен хвастать. Я работал с таинственными остатками случайно найденных записей. Вытравленные на стенах и камнях схемы, иногда почти совсем стертые. Запечатленные в молекулах и кристаллах коды, читаемые электроникой, но столь же стертые и раздробленные. Некоторые никто понять не может. Другие могут быть астрономическими символами — например, обозначением пульсаров со значками атомов водорода, с числами, дающими периоды и пространственные соотношения. Можно оценить, как замедлились и сдвинулись в пространстве пульсары, и попытаться их идентифицировать, тогда можно будет предположить, на какое солнце указывает запись… На пустынной планете в пяти парсеках отсюда, среди легенд о заброшенных шахтах я нашел такие намеки. Мне показалось, что они указывают на солнце Патриций.

Аксор прервал свою речь, глядя куда-то вдаль.

Помолчав, Диана набралась храбрости заговорить снова:

— Но ваше… ваше преподобие, вам еще рано впадать в отчаяние. Что вы скажете, если мы на несколько дней обоснуемся в городе? Вы отдохнете, а я организую конференции, транспорт и все такое прочее. Видите ли, в горах едва ли что-нибудь найдется, а вот тигране говорят о каких-то островах, где вроде бы есть какие-то естественные формации, которые могут оказаться и разрушенными стенами. На Имхотепе никогда не было своей разумной жизни. Если это не поможет, я могу расспросить космонавтов, организовать наш отлет с планеты — куда вы захотите. И это не будет вам слишком дорого стоить.

Аксор улыбнулся. Крокодилий оскал его пасти вызвал у одной из веселых девиц жуткий визг.

— Воистину ты Богом послана! — заревел воданит.

— Да нет, я не святая, — ответила Диана. Неужто он так наивен, что подумал, будто она тут же воспылала любовью к его делу? Хотя оно может оказаться забавным. — Я почему предлагаю? Я так себе на жизнь зарабатываю. Договоримся о моей дневной плате, и я начну выискивать. А к тому же мне это нравится.

Упоминать свои мечты было пока преждевременно.

Аксор надел очки — получше ее рассмотреть.

— Вы — выдающееся юное создание, донна Кроуфезер, — сказал он, неожиданно применив куртуазное обращение. — Если позволено будет спросить, то как вам удалось ознакомиться с этой планетой?

— Я тут выросла. — И неожиданно, то ли от возбуждения, то ли оттого, что голова слегка кружилась от пива, она добавила: — И мой отец ответствен почти за все, что вы тут видите.

— В самом деле? Я был бы очень рад узнать подробнее.

Откровенно говорить со случайным знакомым ксенософонтом

не в пример легче, чем со своим братом — человеком. И к тому же манера Аксора располагала к общению, и никаких секретов не было в том, что она собиралась рассказать. Ее историю знал весь квартал и все тигране в радиусе тысяч километров.

— Мой отец — Доминик Флэндри. Может быть, ты о нем слышал. Он потом стал адмиралом Флота, но сорок с чем-то лет назад он был новоиспеченным лейтенантом с назначением на планету Старкад, в этот самый сектор. Тогда как раз заваривалась эта каша с мерсейцами, и… В общем, как бы оно ни было, он понял, что планета обречена. Там тогда жили две разумные расы — сухопутные тигране и подводные моряне, и оставалось всего пять лет на эвакуацию всех, кого удастся, пока солнце не сошло с ума. А единственная подобная Старкаду планета была вот эта. К счастью, на Имхотепе уже существовала научная база и кое — какая промышленность для ее поддержки, а Дедал был колонизирован и стал важным форпостом Флота. И все равно переселение было дикой суматохой, не хватало ни денег, ни людей, и все наспех.

— У Терранской Империи множество потребностей, начиная с обороны, и они поглощают почти все ее ресурсы, — заметил Аксор. — И хотя любое насилие достойно лишь сожаления, нельзя не восхищаться элегантностью, с которой адмирал Магнуссон отразил прошлогоднее нападение мерсейцев.

— Двор императора и бюрократия тоже очень дорого обходятся, — отрезала Диана. — Ну ладно, не обращай внимания. Я-то налоги не плачу.

— Я… да, я слыхал рассказы об исследованиях адмирала Флэндри, — спешно сменил тему Аксор. — Но ведь он никак не мог провести на Имхотепе много времени.

— И не провел. Он только заглядывал от раза к разу, когда бывал поблизости. Естественное любопытство. С моей матерью он… — я всегда сама себе говорю, что не буду его винить. Она не винила.

Когда-то Мария Кроуфезер призналась дочери, что завела ребенка от Доминика Флэндри в надежде, что из этого выйдет что-то постоянное. Не получилось. И когда он узнал о ее беременности при своем очередном посещении, он очаровательно и печально с ней распрощался. Мария осталась предоставлена самой себе.

— Твоя мать работала в программе переселения? — тактично спросил Аксор.

— Ксенологом, — кивнула Диана. — Погибла при несчастном случае — внезапная Приливная волна на незнакомом берегу. Три стандартных года назад.

Мария Кроуфезер родилась на планете Атейе в автономной общине Дакотия. Ее основали в годы Прорыва, когда Содружество покидала одна этническая группа за другой, чтобы избежать ассимиляции в его однообразии. Народ Дакоты хотел воскресить чувство идентичности с Северной Америкой. Правда, до самой Дианы дошли только обрывки воспоминаний о древних традициях — неясные и грустные. Свою жизнь она провела среди тигран и морян.

— Оставив тебя, по сути, сиротой, — ответил Аксор. — А почему никто о тебе не заботился?

— А я сбежала.

Мужчина, живший в те времена с Марией, не проявил себя плохим человеком. Он оказался очень официальным, что было куда противнее. В свое время он хотел законным образом жениться на матери девочки, а теперь намеревался отправить ребенка в школу для детей космофлотчиков на Дедале, и пусть она в конце концов выйдет за какого-нибудь достойного офицера. А порывы ветра колыхали лес на холмах, где охотились тигране, и под тремя лунами разбивались волны прибоя о берега девственных островов.

— А как отнеслись к этому власти?

— Сначала не могли меня найти. Потом забыли.

Аксор издал носом какой-то звук, который мог быть эквивалентом смеха.

— Ну что ж, маленький друг — эльф всего мира, посмотрим, каким гидом будешь ты для бедного странника. Подготовь все и оставь меня наедине с материалами и молитвами до тех пор, пока не будет все готово к отъезду. Но можешь ли ты мне хоть идею дать, чего следует ожидать?

— Постараюсь, но обещать не могу, — ответила Диана. — Особенно в эти дни. Вы не в лучшее время прибыли, сэр.

Над дугами бровей колыхнулись платы чешуек.

— Прости меня, что ты имеешь в виду?

Ее обуревали мрачные предчувствия. По мере сил она старалась не обращать внимания на новости. Что она может сделать? Она мысленно вспомнила разных беженцев, прикидывая, где она окажется, когда начнется — если начнется — заваруха. А вот теперь она сама себя втравливает в экспедицию, которая может забросить куда угодно, и…

— Та битва с мерсейцами в прошлом году — это всего лишь стычка где-то в космосе, — ответила она. — Но с тех пор ходят слухи — и попроси своего Бога, чтобы это были только слухи, ладно? Короче, сэр, может быть, мы на грани настоящей войны.

Глава 2

На Дедале, планете без горизонта, тигранин все еще был непривычным зрелищем и потому привлекал общее внимание. Таргови был исключением. В столице Аурейе, в глуши, в общинах вдоль всей реки Высокой Дороги до самого Фосфорического океана, в немалом числе поселков по всей планете народ к нему привык. Он садился в космопорту на своем потрепанном «Лунном кузнечике», перебрасывался шутками с охранниками и чиновниками, пытался им что-нибудь продать, потом грузил товары в столь же непрезентабельного вида фургон и отбывал. Его товар с Имхотепа был примером бесконечного разнообразия, свойственного любой планете. Были у него изделия ремесла его народа, ножи, ножницы, гобелены, духи; вещи странные и тонкие, сделанные под водой морянами, экзотические произведения природы, кожи, минералы и самоцветы, сухопутный жемчуг, странные пряности и продукты — по иронии судьбы, на большом Имхотепе была жизнь, могущая прокормить терран, как и старкадцев, а на террестроидном Дедале ее не было.

Много лет он странствовал, торговал, выменивал, забавлял себя и тех, кого встречал, — вполне обаятельная личность, которой — как кое-кто слишком поздно понимал — крайне опасно становиться поперек дороги. И даже когда напряжение между Мерсейей и Террой привело к стычкам, когда то здесь, то там вскипали схватки и наконец адмирал сектора Магнуссон собрал силы для отражения армады вторжения Ройдхуната, даже тогда торговле Таргови никто не мешал.

Так что он обычным образом по приземлении через двенадцать месяцев после предыдущего визита зарегистрировал товар, и младший офицер порта предупредил:

— Вы лучше держите с нами контакт. Межпланетное сообщение может быть сокращено внезапно. Вдруг окажется, что вы не сможете покинуть Дедал неопределенно долго.

— Эйяда шкор — вырвалось у Таргови. Ноздри его застыли, рука упала на рукоять ножа. — Это еще что?

— Возможность чрезвычайного положения, — ответил человек. — Вы поймите, я же хочу по — хорошему. Будет же короткий льготный период. И если вы вернетесь немедленно, я, может быть, смогу вам дать разрешение на взлет. А иначе вы можете застрять и даже на пропитание себе не заработаете, когда товары продадите, а траты останутся.

— Хм. Я так думаю… как-нибудь выживу, — буркнул Таргови себе под нос.

Офицер пристально глянул через стол:

— Наверное, вы правы. Однако способ, который вы найдете, может не понравиться нам. Мне бы прискорбно было видеть вас в тюрьме или расстрелянным.

Надо сказать, что вид тигранина давал повод для тревоги. Сходство его с человеком ограничивалось очертаниями. Тело примерно среднего человеческого роста опиралось на непропорционально длинные ноги с широкими когтистыми ступнями. Сзади подергивался короткий твердый хвост. Торс массивный, руки с четырехпалыми кистями перевиты бугрящимися мышцами. Круглая голова, плоская сверху, сходилась к острому подбородку, на носу посреди лица была одна дыхательная щель, в широком рту поблескивали зубы хищника. Ниже выдавались вибриссы хеморецепторов, раскосые глаза блестели алым блеском. Большие подвижные уши напоминали крылья летучей мыши. Покрывающий тело шелковистый мех сейчас ощетинился. Был он оранжевый с черными полосами, и только на горле сверкал белый треугольник. Голос мурлыкал, шипел, иногда рычал или поскрипывал, и беглый англик казался в его устах чужим диалектом.

Из одежды на нем были только короткие шорты, ремень с карманами, нож на поясе и амулет на шее, да еще оксигилл. Он возвышался за головой, обрамляя ее. Было странно видеть такой на молекулярном уровне работающий аппарат на этом почти первобытном существе и думать, какое остроумие инженерной мысли потребовалось для того, чтобы можно было ловить из воздуха кислород и по хирургически вживленным трубкам подавать его прямо в кровь. Но именно это давало Таргови свободу быть варваром, потому что иначе ему пришлось бы ходить в шлеме с компрессором — или погибнуть. Его вид развивался при атмосферном давлении в девять раз больше терранского.

— Боюсь, как бы ваши усилия не пропали даром, — низким голосом произнес Таргови. И уже более весело: — Однако ничего ведь такого не случится. С вашей стороны очень любезно дать мне совет, Досабхай Пател. И ваша жена в ближайшей почте может найти кое-что для себя приятное. Но что это за чрезвычайные обстоятельства, которых вы ждете?

— Я не говорил, что обязательно что-то такое произойдет, — быстро вставил офицер.

— Которых можно было бы ожидать?

— Много ходит диких слухов. И офицерам Флота, и чиновникам гражданских служб дан приказ их не распространять.

Стул, на котором сидел Таргови, был рассчитан на человека, но тигранин оказался достаточно гибок, чтобы на нем устроиться. Прикрыв веки, он сложил кончики пальцев.

— Мой добрый друг, вы же понимаете, что мне необходимо знать эти слухи. Не лучше ли вооружить меня правдой, чтобы я мог встретить опасность? Я, конечно, простой странствующий торговец, который никаких секретов не знает. Но даже у меня возникает подозрение о возможности нового нападения мерсейцев.

— Ну уж не это! Адмирал Магнуссон дал им урок, который они надолго запомнят, — Пател откашлялся. — Понимаете, то, что случилось, — это не война.

Таргови не выразил открытой обиды за то, что последовавшая лекция была предназначена для полуцивилизованного ксенософонта.

— Слишком часто случаются кровавые инциденты. Это неизбежно, когда у двух огромных сил и заклятых соперников вдруг оказывается плохо определенная и слабо населенная буферная зона, поскольку она, по сути, становится для них ареной. Последняя серия стычек началась с переговоров о нарушении определенных сфер влияния, а коменданты некоторых районов стали, скажем так, скоры на выстрел. Правда, что Ройдхунат направил войска «восстановить порядок». Если бы им удалось, мерсейцы бы наверняка оккупировали систему Патриция, отчего весь сектор стал бы практически незащитим, а выступ этот вошел бы в тело Империи, как кинжал. Вы знаете, что адмирал Магнуссон их отбил, и теперь дипломаты решают вопросы… Нет, извне нам не грозит непосредственная опасность.

— Тогда изнутри? — медленно протянул Таргови. — Даже мы, бедные, лишенные корней ваз-тоборко — да и даже ваз-шираво в глубине своих морей — хоть и немного, но знаем о вашей великой Империи. Мятежи и попытки мятежей, увы, становятся не слишком редкими, особенно в последние полстолетия. Ведь и нынешняя династия, разве не пришла она к власти…

— Славная революция была необходима, — торжественно заявил Пател. — Император Ханс восстановил порядок и искоренил коррупцию.

— Да, но его сыновья…

Кулак Патела ударил по столу.

— Послушай, ты, наглый варвар! Дедал, вся эта система, да и вся Империя были в смертельной опасности в прошлом году! Адмирал Магнуссон спас положение, но угроза не должна была возникнуть! Силы Империи в этой части Вселенной должны быть гораздо мощнее. Был бы не такой блестящий командующий, нас бы просто смели! — Пател облизнул губы. — Пойми, тут нет нелояльности. Никакого lese majeste[153]. Но мы на Дедале — особенно персонал Флота — у нас такое чувство, что император Герхарт и его Политический Совет… ну, скажем, были плохо информированы… что у их консультантов были коварные намерения… в общем, что сейчас, как никогда, нужны решительные реформы. Адмирал направил на Терру тщательно обоснованные рекомендации. А тем временем недовольство ведет к волнениям. И может быть введено военное положение или… ладно, хватит. Такие дела не тебе и не мне решать.

Тем не менее рвение звучало в его голосе и осветило черты лица, когда он сказал:

— Я вас предупредил, Таргови. Езжайте, но поддерживайте контакт, держитесь вашей торговли и не лезьте ни во что другое, и тогда, может быть, для вас все обойдется.

Торговец поднялся, изысканно попрощался и вышел. В условиях здешней почти терранской гравитации подушечки на его ногах ступали мягко и бесшумно.

Аурейя чуть ли не вся состояла из новых домов, построенных специально для размещения сил обороны бурно растущего сектора, расквартированных на планете вместе с гражданской службой и частными предприятиями, которые при них возникли. Архитектурная мысль произвела здесь на свет смело возносящиеся ввысь башни, растекающиеся по равнине широкие заводские корпуса. Экипажи кишели на улицах, под землей, в небесах. Круглые сутки не замедлялся пульс их движения.

От старого города, снесенного и поглощенного новым, не осталось практически ничего. Он был мал, как бы там ни было, потому что колонизация шла скачками, приводя к возникновению анклавов в дикой природе, которую нельзя было покорить, а лишь постепенно уничтожить. Все же какие-то реликты старых дней кое — где лепились к крутому склону плато. В тот район и пошел Таргови, направляясь к знакомой гостинице.

И быстро затерялся в толпе. Будь он даже единственным представителем своей расы на Дедале, это было бы нетрудно: тут было полно других ксенософонтов. В зыбко определенных границах Терранской Империи лежало четыре миллиона солнц, и жители планет ста тысяч из них активно сотрудничали между собой. И вне этих границ многие хотели приобщиться к мудрости Технической цивилизации — если даже не научиться ничему другому, то узнать, как путешествовать к звездам. Они нанимались матросами на торговые корабли, поступали на Флот и в гражданскую службу, а еще много было таких, кто приезжал по своим делам. И потому колонизация Дедала никоим образом не велась только людьми. Толпа была пестрой, что Таргови было на руку. Больше всего ему хотелось выбраться из этой планетной системы на свободу Галактики.

Он спускался по серпантину вдоль обрыва. Слева от него была изъеденная временем невзрачная стена, как в старом городе Лагеря Ольги. Справа шло ограждение, за ним пропасть; вид открывался потрясающий. Блестели серебром величественные изгибы текущей по долине на запад огромной реки. Земля в темной зелени лесов, где более светлым тоном выделялись борющиеся с ними за существование фермы и плантации. На севере поднимались окруженные ледниками горные вершины, на юге терялись, уходя за горизонт, необозримые равнины.

Ближе к городу ревели водопады, образующие истоки реки. Склоны гор покрывала местная растительность. Ветер на этой высоте был прохладным, но к нему примешивался резкий, едкий запах. По небу скользили серебряные капельки аэромобилей. Взлетел космический корабль на бесшумных гравитаторах, но от вибрации корпуса пошел приглушенный гром.

Ветхая гостиница Жу Шао притулилась на краю обрыва. Таргови вошел в бар. Ему навстречу поспешила хозяйка — цинтианка, маленького роста, с белым мехом и пушистым хвостом.

— С возвращением! — пискнула она. — До чего ж приятно видеть тебя снова после всего этого хулиганья, что тут последнее время околачивается! Что будешь?

— Обед и комнату на ночь, — ответил Таргови. — А еще… — он окинул взглядом комнату. Кроме него было лишь четыре посетителя — люди в мундирах Космофлота, беседующие вокруг стола за выпивкой. — Что ты имеешь в виду — «хулиганье»? Я считал, что твои посетители умеют себя вести, а тех, кто не хочет, выкидывают отсюда остальные.

— Много всяких горячих, — буркнула Жу Шао. — Молодые, из Флота или Космической пехоты. Вопят, что Империя бросила нас на произвол судьбы, что нам нужна сильная рука — всякая такая чушь. Напиваются, шумят и бросаются предметами. Потом приходит патруль, и мне еще час приходится давать показания, прежде чем можно будет прибрать бардак.

Она потрепала его по руке:

— Вот ты — другое дело. Всегда ведешь себя тихо, пока не придется кого-нибудь убить, и то без лишнего шума. Можем тебе подать отличное жаркое — натуральную говядину. И есть у меня еще пакет той штуки, что выращивают на Имхотепе — рюшка, так она называется? — если тебе нравится.

— Спасибо тебе, только Крылатый Дым я себе позволяю, если могу отдохнуть и не думать об опасности. Ты мне принеси кружку чая, а я пока поговорю с моими… друзьями, вон теми. А потом — ага, твои бифштексы хороши на вкус, тем более когда ты к ним добавляешь свой соус, от которого язык сворачивается, о Мать Чудес!

Он подошел к занятому столу.

— Здоровья и силы тебе, Жанис Комбареллес! — произнес он, переведя формальное приветствие с тоборко на англик.

Блондинка с нашивкой лейтенанта — коммандера на гимнастерке — крылатой планетой — подняла глаза.

— Таргови, ты? — воскликнула она. — Садись с нами! Я не ждала тебя так рано, старый негодяй! Ты же не мог не слышать, что тут творится, а для твоей торговли это не сахар.

Он принял приглашение.

— Это правда, но купцу надо знать, откуда дует ветер. Я надеялся найти тебя здесь.

Он сказал правду, хоть и не всю.

— Сначала познакомимся, — предложила Комбареллес своим спутникам. — Это Таргови. Вы могли его раньше видеть — он иногда появляется здесь со своими товарами. Мы с ним познакомились, когда я получила назначение в гарнизон Имхотепа. Он очень мне помог развеять тамошнюю скуку.

Она служила в разведке, в которой на той большой планете было мало надобности. Старкадцы всех рас не собирались восставать против Империи, спасшей их от уничтожения.

Жанис назвала остальных — мужчин ее возраста.

— Мы тут в увольнительной, развлекаемся, пока можем, — объяснила она. — Скоро увольнения могут вообще прикрыть.

Таргови лизнул чаю из поданной Жу Шао миски.

— Простите иностранца, — начал он вежливо, — но политические тонкости ускользают от его слабых мозгов. Против чего собираете вы силы? Это ведь не могут быть снова мерсейцы?

— И да и нет, — ответила Комбареллес. — Они воспользуются любой нашей слабостью, если заметят.

— А мы с ними, что ли, не так поступим? — буркнул человек, который до того как следует пил. — Только эта Империя размякла и раскисла и готова чем хочешь откупиться, только чтобы при них еще держался мир, а дети и внуки могут катиться к черту. И когда только у нас снова будет такая династия, как Арголиды?

— Ша! — прикрикнула на него Жанис. И к Таргови: — Хотя он в определенном смысле прав. У его величества плохие слуги. Мы тут на границе служим козлами отпущения за их неумелость. Кабы не адмирал Магнуссон, мы бы уже погибли. Вот он старается выправить дело… ладно, мне не стоит об этом говорить, — она закурила и нервно затянулась. — И мерсейцы в этом смысле тоже не каменные. Я нашла среди них недовольных.

— Как это может быть? — наивно спросил Таргови. — Мерсейя ведь так далеко.

Комбареллес рассмеялась:

— Мерсейя, но не все мерсейцы. Ладно, чтобы тебе было понятно, я говорила с пленными. Их много взяли после битвы, а насчет обмена пока не договорились. Ими занимался мой сектор, и… ладно, хватит. Скажу только, что нам здорово повезло. Хотя в этом было бы мало толку, не сумей адмирал воспользоваться везением. Ты нам лучше расскажи, что там на Имхотепе. По крайней мере это место, где мы, люди, сделали что-то достойное.

Таргови разразился серией смешных историй. Почти все они были связаны с контрабандой.

— Ага, — рассмеялась Комбареллес, — у нас тут те же проблемы.

— Как это может быть, миледи? — удивился Таргови. — Я не знаю способа приземлиться незамеченным на планете, которая охраняется так, как эта, и мой скромный груз тут всегда досматривается.

— Фокус в том, чтобы приземлиться открыто, но в таком порту, куда не заглядывают инспекторы. В Захарии, например.

— За… кажется, название знакомое, но…

На самом деле он отлично его знал. Знал и кое-что о способах доставки контрабанды, которые власти тоже были бы рады узнать. Притворное невежество было хорошим способом вытянуть сведения.

— Большой остров в Фосфорическом океане. Автономный со времен пионеров. Народ там скрытный. Будь я адмиралом Магнуссоном, я бы наплевала на договор. У него есть власть делать, что он считает нужным, а я сочла бы это очень нужным, — Комбареллес пожала плечами. — Не потому, что время от времени вверх по реке уходит беспошлинный товар. А вот я подняла отчеты Управления Флота по перевозкам. И мне не верится, что кое- какие суда, которые приземлялись на Захарии, указанной как место назначения, — простые контрабандисты. Слишком они для этого шикарные.

— Адмирал знает, что делает! — напористо заявил один из космолетчиков.

— Ага. И чего он не делает — тоже. Может, это корабли его… ладно! Рассказывай дальше, Таргови.

И Таргови стал рассказывать. Он припоминал истории о путешествии к ваз — шираво в их моря. На Старкаде его и их раса были смертельными врагами. Этим чувствам не мешала даже разделявшая их бездна различий. В теперешние времена они старались сосуществовать, и обычно это более или менее получалось, но бывало трудно. От этого разговор перешел на проблемы ухода за мерсейцами и их кормления…

Пленники не подвергались жестокому обращению — хотя бы потому, что другая сторона могла отплатить тем же. Фодайх Эйдхафор Храбрый из ваха Датир, старший по рангу из всех снятых с подбитых кораблей Ройдхуната, жил в отдельном доме со штатом прислуги. Дом предоставил процветающий бизнесмен, предвидевший благосклонность правительства в ответ на свою лояльность. Охранялся дом электронной системой и парой живых часовых. Пленных рангом пониже содержали почти так же вольготно. Да и куда им было бежать на планете, где вне городов им пришлось бы голодать, а любая живая душа в любом поселке узнала бы их по внешнему виду сразу же? Дом находился в фешенебельном жилом районе в ста километрах к северу от Аурейи. Располагался он уединенно на холме в окружении клумб, беседок и живых изгородей.

На Дедале никогда не бывало настоящей ночи. Вдалеке миниатюрной мозаикой огней переливался город, довольно тусклой, поскольку в уличном освещении нужды не было. На небе сияло красно — золотое кольцо; оно было широким и ярким на западе, где закатился Патриций, утончавшимся и исчезавшим к востоку, но в этот час видимым целиком. На серо — голубом небе терялись почти все звезды.

Эйдхафор проснулся от легкого прикосновения руки к плечу. Он сел в кровати. Из окон лился сумеречный свет. Возле него стояла какая-то темная фигура, но не человек и не мерсеец…

— Тсс! — прошипел пришелец. — Сохраняйте спокойствие.

Пальцы сжали плечо сильнее — не больно, но достаточно, чтобы показать скрытую в них силу.

— Я не причиню вам вреда. Напротив, я желаю вам пользы. Если вы не станете кричать, мы будем говорить. Только говорить.

— Кто вы такой? — рявкнул Эйдхафор, тоже на англике. — Как вы сюда попали?

Незнакомец хмыкнул. Под янтарным отсветом глаз белым сверкнули зубы.

— Что до последнего, фодайх, это было нетрудно, тем более что меня не ждали. Аэромобиль, севший достаточно далеко отсюда, охотничья сноровка, позволяющая подобраться незаметно, пара небольших приспособлений — фодайх может догадаться сам.

Эйдхафор пришел в себя. Если бы замышлялось убийство, его бы убили, пока он спал.

— Ради моей присяги ройдхуну и чести моего ваха я не могу разговаривать с неизвестным, — заявил он.

— Понял, — мурлыкнул незнакомец. — Я не буду выспрашивать ваших секретов. Ничего, кроме откровенности, такой, как, я подозреваю, вы себе уже позволили и, несомненно, позволите снова, когда вернетесь домой. И она может оказаться вполне в интересах вашего дела.

— А в чем ваш интерес? — повысил голос Эйдхафор.

— Тише, умоляю вас, тише. Вы согласитесь, что крайне неразумно было бы сейчас поднять на ноги весь дом.

Незнакомец разжал пальцы и сел, свернувшись, в ногах кровати.

— Мое имя не представляет интереса. Предметом нашей беседы будете вы. Потом я уйду той же дорогой, что пришел, а вы сможете спать дальше.

Эйдхафор сощурился в темноту. От прикосновения руки незнакомца осталось ощущение контакта с мехом. А уши и вибриссы — да, такое было на рисунках во время инструктажа перед отбытием флота.

— Вы — старкадец с Имхотепа, — сказал Эйдхафор, констатируя факт.

— Может быть.

Глаза смотрели, не отрываясь. Может быть, они в темноте видят лучше, чем глаза человека или мерсейца?

Если так, то они видят нечто, напоминающее размером и формой тела высокого и грузного человека. Если бы Эйдхафор встал, он опирался бы на пару мощных ног и массивный хвост — как тираннозавр. Однако руки и общий вид были примерно гуманоидными, если отвлечься от множества мелких деталей. Ушных раковин не было. Кожа безволосая, бледно — зеленая, покрытая мелкими чешуйками. Теплокровный, мужского пола, женатый на женщине, подарившей ему трех живорожденных детей. Вид его был настолько биохимически близок к человеку, что их интересовали миры одного и того же типа. Может быть, и склад ума у них не слишком различался.

— Что может быть нужно старкадцу от мерсейца?

— Правда, есть между нами обида, — донесся в ответ шепот. — Поступи Ройдхунат по — своему, вся жизнь на Старкаде давно стала бы пеплом. Кое — кого из нас спасли терране. Но все это — уже дела прошлого поколения. Времена меняются, благодарность вечно не длится, и вражда тоже, хотя она живет дольше. Допустим, я старкадец. Тогда представим себе, что кое-кто из нас решил пересмотреть свои интересы. Далее, Мерсейя чуть не захватила контроль над этим сектором — значит, над Имхотепом тоже. Следующий раунд может иметь иной исход. И для нас было бы хорошо иметь о вас представление. Если я — старкадец, то я воспользовался возможностью кое-что узнать.

— Аг — га, — выдохнул Эйдхафор.

Капитан Джерролд Ронан отвечал за разведку Флота в системе Патриция. Дело это было более важным и ответственным, чем могло показаться с виду или чем можно было счесть по невысокому чину начальника. У его подчиненных были причины верить, что он пользуется доверием своего начальства, в том числе и адмирала Магнуссона.

Личное свидание просто разоблачило бы прикрытие Таргови, темного бродячего торговца, и потому тигранин позвонил из своего фургона с приличного расстояния от столицы. Сообщение прошло через схемы шифратора и несколько кодирующих программ.

— Ну? — рявкнул Ронан. — Говорите быстро. У нас тут дела идут к взрыву, и мне некогда тратить время на каждого собирателя слухов, который воображает, что нашел сенсацию, — он вздохнул. — И зачем я только дал вам прямой выход на себя?

По шкуре Таргови прошла еле заметная дрожь. Но голос его остался спокоен.

— Очевидно, благородный капитан действительно перегружен работой, если забывает обращаться к тем, кто с ним работает, так, как обязывает его достоинство. Да позволено мне будет напомнить, что много лет назад он имел случай убедиться, как подобный индивидуум может оказать несравненную помощь в сборе определенного рода сведений.

Тонкие черты веснушчатого лица свело гримасой.

— Ваша проклятая гордость на грани нарушения субординации!.. — Он успокоился. — Извините. Я перегружен, и из-за этого мог быть грубым. В прошлом вы дали нам несколько полезных следов.

Те сведения не были чем-то сверхъестественным, но оказались полезными. Как и люди, мерсейцы использовали агентов не из своего народа. Такое лоскутное одеяло рас и культур, как Дедал, было весьма уязвимо для подрывной деятельности — и не только со стороны мерсейцев. Империи приходилось бороться с преступностью, раздорами, безграничными амбициями. Чтобы удерживать сектор, Флоту приходилось играть роль полиции на своей базовой планете. Колонисты свободнее себя чувствовали с симпатичным торговцем чужой расы, чем с кем-нибудь, кто казался бы более подходящим на роль тайного агента.

— Мне кажется, что в этот раз у меня действительно существенная информация, — сказал Таргови.

Человек на экране запустил пятерню в рыжие волосы.

— Вы давно на Дедале?

— Да, сэр. Проехался по своим обычным маршрутам и по нескольким не столь обычным. Смотрел, слушал, говорил, вынюхивал. Вряд ли я должен рассказывать капитану о том, сколько вокруг недовольства, ощущения у людей, что их предали, желания перемен — особенно во Флоте, — хотя, быть может, при мне разговаривают свободнее, чем при ком-нибудь другом. Сэр, я не могу избавиться от чувства, что кто-то эти настроения специально разжигает. К естественному раздражению, которое вылилось бы максимум в ворчание, добавляются заявления, повторяемые до тех пор, пока все не привыкают принимать их за бесспорную истину, зажигательные лозунги, издевательские шутки…

— Это всего лишь ваши впечатления, — прервал Ронан. — Я не имею в виду ничего обидного, но вы — не человек. Вы даже не воспитаны в Технической цивилизации. Надеюсь, у вас есть какие- то более определенные сообщения.

— Есть, сэр. Во — первых, вряд ли можно сомневаться, что на остров Захария в последний год подозрительно часто летают космические корабли. Я собрал свидетельства очевидцев — жителей материка и моряков, наблюдавших это с моря. Их это мало интересует. Но когда я сопоставил данные с архивом Управления перевозок, получилась очень любопытная картина. Там идет какая- то бурная деятельность, и я не сомневаюсь, что это не просто безобидная контрабанда. Это могут быть мерсейцы?

— Нет. И поосторожнее. Помните, что Флот выполняет и секретные операции. Вы никому об этом не скажете ни единого слова. Вам ясно?

Таргови не стал отвечать на этот вопрос.

— Сэр, меня беспокоит еще одна вещь, непосредственно касающаяся мерсейцев. Я слышал слово из зеленых губ.

— Что? — вытаращился Ронан. — Как? От кого? Как вы посмели?

Таргови изобразил человеческую улыбку, отчего угрожающе

сверкнули белые зубы.

— Да позволит мне капитан сохранить свои маленькие тайны. Разве мы не согласны в том, что моя главная ценность — в возможности работы не по правилам? Разумеется, если это не причиняет вреда. И к тому же я предал бы доверие, которое в ином случае не было бы мне оказано — скажу только, что обрывки воспоминаний и чувств, которые прорываются у мерсейцев в присутствии охраны, надлежит исследовать куда более внимательно, чем это делается теперь.

Ронан с трудом сглотнул:

— Говорите.

— Офицеры, знающие, что произошло на самом деле, сбиты с толку. Некоторые озлоблены. Создается впечатление, что Дедал бросили перед лицом опасности, но за этим впечатлением есть резон. Сэр, мерсейский флот действовал с беспрецедентной глупостью. Передовые соединения влетели прямо в ловушку, которую поставил адмирал Магнуссон возле черной дыры 1571 — хотя риск был понятен любому капитану, хоть сколько-то знающему астрофизику или военно — космическую историю. Далее, вместо перестроения для выполнения спасательной операции синтас Мервин разбивает главные силы на два крыла, и второй эшелон Терры их крушит по одному. Так просто не должно было быть.

— А вы не рады, что так было? — сухо спросил Ронан. — Позволю себе предположить, что в Ройдхунате кое — кому из высших командиров пришлось несладко. Они не распространяются о своих провалах.

— Сэр, слишком гротескный был этот провал. И это признал в беседе со мной опытный старший офицер. Он так злился, что его чуть не стошнило. — Таргови остановился. — И еще, капитан. И еще. Наш Флот мог использовать достигнутое преимущество куда эффективнее. Мог перебить куда больше. А вместо этого основной армаде противника дали отступить.

— Кто вы такой, чтобы рассуждать тут о стратегии! — вспыхнул Ронан. — Что вы знаете такого, чего не знает адмирал Магнуссон? Вам не приходило в голову, что его первая задача — сохранить наши силы, а не рисковать ими?

— Капитан, я лишь предположил…

— Вы сказали достаточно, — отрезал Ронан. — Не потрудитесь ли вы представить подробный рапорт? Нет, не надо. Это бесполезно. Хуже чем бесполезно в теперешней взрывной ситуации.

Лицо капитана стало жестким.

— Агент Таргови, вы немедленно прекратите расследование в этом направлении. Это приказ. Возвращайтесь на Имхотеп. Не предпринимать, не повторять никаких новых попыток дилетантских расследований в делах, которые вас не касаются. Если для вас найдется новое задание, вас известят.

Какую-то секунду тигранин молчал.

— Могу ли я спросить, что так рассердило капитана? — рискнул он.

— Нет. Служебная тайна.

— Слушаюсь, сэр. Если тронул запретное, то… прошу меня простить.

Ронан чуть заметно смягчился:

— Я понимаю, что вы не могли знать.

— Очень хорошо, сэр. Только вот — мой «Лунный кузнечик», сэр. Все, конечно, думают, что я купил его вместе с пилотскими правами на свою долю приза после штурма пиратской крепости на Имхотепе. Я могу сейчас вернуться с нераспроданным наполовину товаром, сославшись на семейные обстоятельства. Но если я вскоре не вернусь на Дедал, не вызовет ли это удивления?

— Вас так хорошо знают? — человек задумался. — Как хотите. Вам тоже надо зарабатывать на жизнь.

Внештатные агенты получали за свои усилия гроши, хотя вознаграждение при выходе в отставку — если они могли доказать, что сбережений у них нет, — было вполне приличным.

— Только следите за собой. Переступите границу — считайте себя покойником.

— Понял, сэр. Что-нибудь еще? Нет, сэр? Конец связи.

Наедине с собой Таргови погрузился в раздумья. Точнее сказать, мысль его побежала сразу по десяткам путей, охотничий азарт струился по нервам. Подозрения крепли.

Нужна была помощь, и он не знал, где ее искать. Ладно, раз все равно надо возвращаться домой, можно начать оттуда. Копнул бы он глубже — мог бы погибнуть. Очень вероятно. Но если удастся — он сделает такое, что даже на Терре заметят…

Глава 3

В космопорту Лагеря Ольги Таргови вывел фургон из трюма корабля. Он был такой же потрепанный с виду — длинный угловатый металлический ящик, поцарапанный и побитый. Предназначен он был для перевозки всякого барахла, и впереди у него была кабина водителя и пара скамеек для пассажиров. Втяжные колеса и понтоны, казалось, нужны не только для передвижения по суше и воде, но и для страховки — а вдруг откажут гравитаторы.

Но в отличие от корабля, фургон внутри был куда лучше, чем снаружи. Когда разведка Флота завербовала и кое-как натаскала молодого Таргови, ему выдали всю аппаратуру, в которой только может возникнуть потребность. Вообще-то это было не принято для агентов, чья работа — просто держать при разъездах глаза открытыми и сообщать обо всем необычном, но Таргови был не только агентом, но и сыном Драгойки, а она — вождем сестричества, которое правило тигранами Тоборкозана. И более того, она была другом Доминика Флэндри. Хотя он уже лет пятнадцать в системе Патриция не появлялся, они иногда обменивались весточкой; Флэндри дослужился до адмирала Флота, и сам император к нему прислушивался. Так что непоседливый сын Драгойки получил кое-что дополнительно.

Машина Таргови тронулась с мягким жужжанием. Сзади величественно громоздились горы, почти все в белых шапках. Ледники под далеким солнцем отсвечивали сине — зеленым. Пионеры растопили снега на Маунт — Хорн и поставили термоядерный обогрев для поддержания приятной теплоты воздуха и скал. Так что ледовые быки ушли вслед за морозолюбивыми растениями, которыми они питались. Ниже начинались сельскохозяйственные угодья, идущие до самого уровня моря. Но там люди не могли дышать иначе, как через шлем с редуктором: атмосферное давление было таково, что газы, необходимые для их легких, становились ядами.

Но не для Таргови. Оставив гряду гор сзади, он направился вдоль подножия холмов и вынул оксигилл из его миниатюрных гнезд — из-за него уже приходилось дышать неглубоко. Таргови осторожно вложил прибор в футляр, хотя его ткань трудно было повредить, и продолжал путь вниз, где для него начиналась зона полного комфорта. Спуск был нелегким, поскольку плотность воздуха в условиях Имхотепа менялась быстро.

Под ним проплывал континент — сплошной лес, неохватная зеленая и золотая тень с серебряными нитями и пятнами рек и озер, таинственная, как Дальняя Страна Деревьев, куда, по верованиям стариков, уходят души умерших. Над головой в глубокой голубизне неба плыли обрывки облаков, огромный полукруг луны Зосер призрачно парил над вплывающим в поле зрения морем. Прекрасный мир, подумал Таргови. Не Старкад — второго Старкада не может быть — но зачем горевать о навеки потерянном? Его поколение начало жизнь здесь, а не там. И пусть их мало, пусть их подавляет или ломает чужая для них природа, но постепенно они найдут путь к ее пониманию, потом — овладению, и наследники их будут хозяевами планеты.

Таргови этого было мало.

Он нашел реку Хрустальную и двинулся вдоль ее течения до впадения в Рассветную Бухту. Здесь, где лежала природная гавань, защищенная от приливов и отливов, карсавики построили свой новый город. Разные общества селились кто где, желая сохранить свой образ жизни, а народ карсавиков состоял из морских бродяг.

Еще они поддерживали самый тесный контакт с терранами, миссия которых располагалась на горной гряде к западу. Низкие, окрашенные в мягкие тона здания казались всего лишь пристройками серой каменной массы на вершине холма. Таргови знал, насколько это впечатление иллюзорно. То был Замок Сестричества.

Как бы там ни было, а Тоборкозан укоренился и пошел в рост. При необходимости он выжил бы и без дальнейшей поддержки. Дома — бревенчатые, часто с резными тотемами на крышах — широко рассыпались вдоль беспорядочно раскиданных улиц. Морские суда в порту тоже почти все были деревянными — архаичные парусники, потому что корабелы знали, как их строить. Но на большинство поставили вспомогательные двигатели, и было несколько судов на воздушной подушке вполне современной конструкции. На железобетонном поле северного мыса могли приземляться аэрокары, а также глайдеры и пропеллерные летающие лодки, которые многие тигране конструировали для себя сами.

Таргови, имея такую привилегию, посадил машину во внутреннем дворе замка и вышел. Стража вскинула в салюте традиционные алебарды. Огнестрельное оружие у них тоже было. Эмиграция не загасила старой кровной вражды и не мешала появлению новых вендетт, не говоря уже о просто беззакониях, и лучше было самому позаботиться о своей защите, чем полагаться только на терран. Узнав, что мать в своих покоях, Таргови ускорил шаг.

Драгойка жила в башне Гаарнох. Гаарнохи не вошли в число видов, которые удалось акклиматизировать на Имхотепе, но в памяти народа жила их длиннорогая мощь.

Мать стояла посреди комнаты со сланцевым полом и гранитными стенами. Суровость комнаты слегка смягчали гобелены. Книги и единственный кубок из морской раковины вывезли со Старкада. Все остальное — бронзовые канделябры, стекло и серебро, массивный стол, кушетка, формами напоминавшая корабль, — было местного производства. Возможность межзвездной перевозки грузов была ограничена, приходилось принимать куда более горькие решения, чем оставить на гибель результаты целой истории. Драгойка стояла у открытого окна, подставив лицо соленому ветру и глядя на прибой, налетающий на дальние рифы за бухтой.

— Привет тебе, мать и предводитель, — сказал Таргови.

Драгойка обернулась, заурчала и подошла, чтобы взять его руки в свои. Рассыпанная по плечам женская грива уже была тронута сединой, но двигалась Драгойка легко. Женские округлости тела слегка исхудали, но груди гордо выдавались вперед. Они, правда, не были украшением из жировой ткани, как у людей, а состояли из мышц и сосудов — органы, из которых дети сосали не молоко, а кровь. Таргови был знаком с терранскими рассуждениями на эту тему, говорившими, что необходимость повышенного производства крови сделала ее пол более сильным и потому доминирующим в большинстве тигранских культур. Но его мысли по этому поводу никак не уменьшали уважения к матери.

— С возвращением тебя, младший сын, — ответила она. — Где ты кочевал?

— Среди ветра, что пахнет злом, — сказал Таргови. — Как наш народ?

— Ничего… пока что. Но ты вернулся раньше обычного. Не для того ли, чтобы сказать «да» на этот раз?

— Нет, мать. Еще нет. Я говорю тебе, ветер на Дедале пахнет смертью. Я должен вернуться.

Вибриссы на ее лице грустно опустились.

— Ты уходишь и будешь уходить — и когда-нибудь, если не погибнешь, уйдешь совсем. Ты слишком храбр, мой сын.

— Не более чем ты была, о мать моя, когда вела корабль через Златоварское море и ваз — шираво поднялись вокруг него с оружием.

— Но ты — мужчина, — вздохнула Драгойка. — Примеру терран следуешь? Тебя тянет делать все, что должна делать женщина, как, слыхала я, когда-то их женщин потянуло делать все, что должен мужчина? Я надеялась, что ты подаришь мне внуков.

— Так оно и будет. Как только ты найдешь мне жену, которая не будет ворчать, что меня так часто нет дома.

— Или никогда нет дома, как того, кто породил твою подругу Диану? — Драгойка слегка оживилась. И послала последнюю стрелу: — Не скоро наступит время, когда на Дедале, не говоря уже о звездах, появятся другие ваз-тоборко, кроме тебя. Неужто тебе нравится твое целомудрие?

— Не очень. Суди же сама, каковы мои чувства к тебе, мать, что я сначала пришел сюда, а не бросился за девчонками в прибрежный квартал. Однако долг природе платить придется — никто его надолго не может отсрочить, да и вперед не заплатишь.

Она весело присвистнула:

— Ладно, повеса, пойдем покурим, а заодно поговорим. — И пристально его оглядела: — Не только сыновние чувства привели тебя ко мне, и не они главные. У тебя есть просьба.

— Есть, — признал он.

Его кровь возбужденно пульсировала в теле. Драгойка знала все, что творится на этой планете. Если кто-нибудь и может ему помочь, то это она.

Ветер дул медленный, но ровный. Он наполнял квадраты верхних парусов, раздувал спинакер, стаксели и кливера, под которыми шла на юго — восток «Огненная рыба». Море шумело, налетало валами, окатывало горькими брызгами с их гребней. Волны шли от солнца, рубиново — красные на просвет, и уходили за корму, подставив солнцу зеленые спины. Над кильватером корабля парила стайка летучих змей.

Резко крикнул впередсмотрящий. Моряки бросились к ограждению и на снасти, вглядываясь вдаль. Капитан Латажанда сохраняла спокойствие. Услышав доклад по корабельному радио, она отдала приказы.

Фургон мягко снизился, выпустив понтоны, стараясь лечь на параллельный курс. Несмотря на осторожность маневра, Таргови чуть не опрокинулся. При этой гравитации волны набегали по- настоящему быстро и сильно.

Второй заход удался. Высунувшись в дверь, Таргови поймал брошенный ему конец и пристроился на буксире в кильватере. Потом на портативном гравилете перебрался на борт.

Не только команда, но и пассажиры высыпали на палубу ему навстречу. Отбросив в сторону благоговение, которое охватило его при виде первого в его жизни воданита, он повернулся к Диане Кроуфезер. Она перепрыгнула через перила прямо в его объятия.

— Таргови, старая ты зараза! — разразилась она птичьей трелью. — Что ты тут делаешь?

И вдруг, нахмурившись, отпрянула, не снимая рук с его плеч, и пристально всмотрелась ему в лицо через покрывавший ее голову витрил. Кроме шлема и компрессора, на ней было мало что надето. На Имхотепе, несмотря на его удаленность от светила, парниковый эффект был заметен даже на море.

— Что-нибудь случилось?

— И да и нет, — ответил Таргови на своем языке, который она понимала, а воданит скорее всего нет. — Мне бы стоило поговорить с тобой наедине, мой маленький друг. — И промурлыкал: — Но не страшись. Я, торговец, хочу дать тебе взамен этого твоего приключения другое — интереснее и опаснее.

— Но я ведь обещала Аксору…

— Он будет участвовать. Я рассчитываю, что ты его убедишь. Только дай я исполню свой долг.

Приветствовав Латажанду, Таргови объяснил, что везет срочное сообщение. Она и ее экипаж были неотесанным народом, но у них хватило воспитания не спрашивать о его содержании.

— Смею думать, ты знаешь, куда мы идем, — заметила она. — Острова Штирборта и Бакборта, где эта сумасшедшая парочка хочет искать развалины, оставленные легендарным древним народом, — она хохотнула. — Они нормально заплатили за фрахт.

— Мне придется их у тебя забрать. Но я возмещу тебе убытки, госпожа. Четверть всей платы за проезд.

При этих словах Таргови чуть дернулся. Платить надо было из своего кошелька, и он очень сомневался, что разведка хоть когда-нибудь утвердит этот расход.

— Четверть? Ты еще больше псих, чем они! Я ради этого рейса от такого груза отказалась! Три четверти как минимум.

— Послушай, такая соблазнительная киска должна привлекать столько пылких агентов, что только успевай отбиваться. — Большую часть всех коносаментов, брокеража и прочих береговых операций вели мужчины. — Как я им завидую! Твое обаяние заставляет меня повысить возмещение убытков до одной трети.

Латажанда посмотрела на него долго и внимательно:

— Слыхала я о тебе, торговец, ходивший за пределы неба. Если у тебя есть время принять мое гостеприимство, то ради твоих историй я соглашусь на две трети.

Дружелюбная торговля пополам с флиртом длилась до тех пор, пока они не пришли к соглашению, куда входила еще и веселая ночь в ее каюте. Она любила разнообразие, а он так против этого пункта вообще не возражал.

Пошли дальнейшие представления и неторопливые ритуалы установления знакомства с Ф. К. Аксором, так что Диана и Таргови смогли поговорить наедине не раньше заката.

Они расположились в вороньем гнезде на грот — мачте. Таргови сохранял равновесие при качке не хуже любого другого из своего народа, а Диане так это понравилось, что она даже не сразу могла успокоиться и слушать.

Порывами налетал ветер, окутывая их запахом йода. Корабль потрескивал и переваливался с волны на волну. Лучи низкого солнца вставали мостами над водами. Не так-то легко будет пожертвовать этим путешествием ради другого.

— Моя мать Драгойка рассказала мне о тебе и твоем спутнике, — начал Таргови. — Ты к ней обратилась, и она помогла тебе с этой поездкой. Благодарю богов, ибо это явно они мне вас послали.

— Что ты от нас хочешь? — спросила она.

— Как ты смотришь на то, чтобы слетать на Дедал и там пошататься по планете?

— Восхитительно! Я видела только Аурейю и ее окрестности… — Диана взяла себя в руки. — Но я обещала Аксору быть его гидом, переводчиком и помощником.

— Аксор отправится с тобой. На самом деле в этом весь смысл.

— Как ты не понимаешь? Он не для собственного удовольствия путешествует, и не с научной целью, собственно говоря. Для него это… ну, вроде паломничества. Мы никуда не можем тронуться, пока он не осмотрит камни на этих островах.

— Они там лежат уже тысячи лет — миллионы лет, если он прав. Могут подождать еще чуть — чуть. Ты ему скажи — и это правда, — что есть шанс, который лучше не упускать. Скоро между планетами Патриция будут летать только военные корабли.

— Как? Почему?

— И один только Джавак Огнеметатель знает, когда опять откроют космические линии. Если Аксору придется застрять, то лучше на Дедале, чем на Имхотепе. Кажется, этот воздушный шлем причиняет ему боль.

— Кажется, да, хотя он ни разу не жаловался. Пришлось делать для него специальный образец. В Лагере Ольги он чувствовал себя нормально.

— А что ему там делать? И притом Дедал может оказаться как раз тем миром, который он ищет. Куда вероятнее, я бы сказал. На планетах размеров Имхотепа когда-нибудь что-нибудь такое находили? Возможно, он зря тратит усилия. Ты, мой юный друг — нет, потому что тебя просто путешествие радует. Но точно так же и даже лучше ты можешь путешествовать по Дедалу. И шлема не нужно. И много красивых молодых людей.

Диана фыркнула и откинула голову назад, насколько смогла это сделать, сидя на мачте.

— Спасибо, с этим я как-нибудь сама разберусь. Ты знаешь там что-нибудь, что могло бы оказаться следами Древних?

— На своем пути я видал любопытные вещи, а о других слышал. Как только мы там окажемся, я начну спрашивать многих и более целеустремленно, пока не найду вам объект — другой, а то и третий.

Она пристально глянула ему в глаза:

— Тебе зачем это нужно?

— Ну, понимаешь, торговцу, который чует, что пахнет грозой, хочется иметь информацию получше…

Она рассмеялась:

— Хватит лапши на уши. Нас никто не подслушает. Ты такой же бродячий торговец, как и я, и я это уже много лет знаю. Кто ты такой на самом деле, невежливо было спрашивать — до этой минуты.

Он присоединил к ее смеху свой едкий смешок:

— Ну, маленький друг всего мира, ты дочь своего отца! Я подозревал о твоих подозрениях. Кое — какие замечания, даже пока ты еще была мала, не совсем такие, каких можно ожидать от ребенка, когда он взбирается на колени к сыну подруги своей матери, чтобы послушать о его приключениях… Ладно, я верю, что ты будешь молчать, и признаю, что время от времени честно зарабатываю пару кредитов, используя свои органы чувств на благо того войска, где служит твой отец. Это ужасно?

— Наоборот! — ответила она с энтузиазмом. — Тебя ведь субсидировал Флот? Этой сказочке про пиратов я никогда не верила.

— Ладно, — проворчал он неохотно, — поговорим подробнее в другой раз. Сегодня важно, что дьяволов спустили с цепи. Меня на Дедале слишком хорошо знают. А безобидный старый священник и его юная спутница — какое подозрение могут вызвать их странствия с чисто религиозной целью?

Диана напряглась:

— А что мы будем делать на самом деле?

— По сути дела, отвлекать от меня внимание. У меня там есть дело, которое сейчас лучше не обсуждать. А вы будете все время на виду, не представляя ни для кого угрозы.

Она нахмурилась:

— Использовать Аксора я не стану.

— И не придется, — Таргови развел руками. — Кто сказал, что вдоль реки Высокой Дороги нет реликтов Древних? Или на дальних островах? Там уже и миллионы лет назад было хорошее место для поселения. Я тебе помогу собрать о них информацию.

Она закусила губу:

— Ты меня искушаешь. Так нечестно.

— А ты подумай, зачем я это делаю, — потребовал он.

— Зачем?

— Потому что все, что я на Дедале видел, слышал, раскопал — ведет к одному: адмирал Магнуссон задумал мятеж. Войска провозгласят его императором, и он их поведет свергать Герхарта.

Наступило молчание, и были слышны лишь море, ветер и корабль. Диана вцепилась в ограждение вороньего гнезда, безбожно швыряемого качкой, и уставилась на горизонт. Наконец она низким голосом произнесла:

— Не слишком неожиданно. В Лагере Ольги тоже про это слухи гудят. Народ в основном боится контратаки Империи. Я себе нашла кое — какие. укрытия. Только это глупость, наверное. Кому надо будет наносить удар по Имхотепу? Просто дождемся, чем все кончится.

— Бунт и гражданская война, а тебе все равно?

Диана пожала плечами:

— А почему нет? Такое будет не первый раз. Судя по тому что я слышала, адмирал Магнуссон будет отличным императором. Он силен, умен и с мерсейцами сумеет разобраться лучше.

— Что заставляет тебя так думать? — медленно спросил Таргови.

— Ну а как же? Он на этой границе уже годами с ними имеет дело, так? И когда произошел взрыв, то не по его вине. Он их встретил и задал им трепку. Силу они уважают. Слыхала я, как его обвиняли, что он не воспользовался победой и не разнес весь их флот, но я думаю, он был прав. Этого ройдхун не мог бы простить. Разве не ты меня учил, что всегда надо оставить врагу путь отступления, если ты не собираешься его убить? А так у нас снова мир и дипломаты работают над договором.

— Ты еще молода. А я уже потерял веру в то, что реки могут вдруг потечь вверх, чайник, поставленный на лед, закипит, а правительства проявят мудрость и добрую волю. Скажи мне, что ты знаешь про адмирала Магнуссона?

— Ну, то же, что и все.

— А что именно? Произнеси это для меня. Я-то всего лишь ксенософонт.

— Не надо так язвить! — вспыхнула Диана, но/успокоившись, сказала:

— Ладно, раз ты настаиваешь. Он родился на Кракене… м — м… сорок с чем-то терранских лет назад. Планета эта для людей суровая. Они вырастают закаленными — или погибают. Независимая порода: их космонавты ведут торговлю и внутри Империи, и вне, рядом с Бетельгейзе и с самой Мерсейей. Но рекрутов оттуда к нам приходит больше, чем могла бы быть их доля. Магнуссон смолоду вступил в Космическую пехоту. Отличился в нескольких тяжелых ситуациях. Во время заварушки с Мерсейей у Сиракса принял командование подбитым кораблем после гибели офицеров и вывел его из боя. Тогда его начальство перевело его во Флот и послало в Фаундри — офицерскую школу в секторе Альдебарана. У нее репутация будь здоров.

— Что он делал во время последнего кризиса престолонаследия?

— Которого? Тройной схватки за трон, которую выиграл Ханс Моллитор? Сейчас… он тогда… ага, он тогда должен еще был быть в академии. Но я читала статьи, как он отлично действовал при подавлении пары следующих мятежей и на переговорах с мерсейцами, так что нельзя сказать, что он был не лоялен. Он вообще редко бывал на Терре и никогда не лез в политику, как говорят, но по службе продвигался быстро.

— И что он женился на наследнице с Ньянзы, ему тоже не повредило.

— Да брось ты! Чтобы продвигаться по службе, гражданской или военной, деньги нужны. Это даже я знаю. И это не значит, что он ее не любил.

— Это официальная биография. А что ты знаешь о нем как о личности?

— Ну, только такое, как обычно в новостях показывают… Нет, я еще говорила с ребятами, которые у него служили. И мне нравится, что они говорят. Он мужик без юмора и суровый, но всегда справедлив. Самого последнего рядового выслушает, если это по делу надо. Обычно немногословен, но если разговорится… — Диана поежилась. — Слыхала его речь — в прошлом году, конечно, когда он нас спас от мерсейцев. У меня еще и сейчас мурашки по коже, как вспомню.

— То есть герой, — сказал Таргови как бы про себя.

Взгляд Дианы стал жестче:

— А почему бы и нет?

— На этом этапе мне лучше помолчать, — задумчиво ответил Таргови. — Может быть, я в своих опасениях ошибся. Только ты спроси себя, какие элементы — допустим, преступные — могут сговориться, чтобы воспользоваться хаосом. Спроси себя, какой вред могу принести я кому-нибудь вообще, пытаясь докопаться до правды, какой бы она ни оказалась.

— Хм — м-м… — она смотрела вдаль. — Аксора уговорить — потому что дурачить я его не буду, Таргови, хотя могу как-то оттенить факты — м — м-м… Ладно, если я скажу, что Дедал для его поисков лучше, и нам бы неплохо было добраться туда, пока еще можно, а ты нас берешь с собой, потому что сам слегка заинтересовался — это может сработать. Понимаешь, он искренне верит в существование Добра.

— В чем ты и я не очень уверены. Зато мы точно знаем, что зло существует, — сказал Таргови. И в голосе его вдруг зазвучала сталь. — А еще, Диана Кроуфезер, подсчитай, во что обойдется гражданская война, начатая твоим героем. Разрушение, смерть, опустошение, боль, горе — и все это миллионократно. Ты больше склонна к сочувствию, чем я.

Глава 4

Дом адмирала сэра Олафа Магнуссона стоял в уютной зеленой роще в ста километрах от Аурейи к северу. Для человека его богатства и положения дом был маловат, а интерьер скромен. Но так пожелал адмирал, а приняв решение, он умел добиваться его исполнения. Единственной роскошью, если можно так ее назвать, был гимнастический зал, где адмирал проводил не менее сорока минут из каждых пятнадцати часов, и площадка для наблюдений, где он при необходимости предавался медитации. Конечно, так бывало лишь тогда, когда адмирал был дома, что последнее время случалось нечасто.

Адмирал стоял на площадке, рассеянно глядя вдаль — высокий мужчина с крепкой мускулатурой, с крупными чертами широкого лица, с белобрысыми бровями над сапфировыми глазами, редеющими песочного цвета волосами. Лицо загорелое и изрыто морщинами, на левой щеке боевой шрам, который он не дал себе труда убрать и который стал чуть ли не фирменным знаком. Перед ним расстилалась необъятная ширь земли и неба. Поблизости земля была отдана терранской флоре: траве, розам, остролисту, кустарникам, дубам, кленам и еще разным деревьям; вокруг домов, принадлежащих людям, цвели сады Империи. Дальше свое брала исконная природа Дедала, деревья и кустарники, тень черно-зеленых блестящих листьев, ни одного цветка. В высоте пролетали не птицы, хотя крылья их сияли в вечернем солнце, подобно орлиным. Заходящее на западе солнце уже начало терять форму диска. Вокруг него переливалась дымка, и можно было видеть, как все толще становится слой воздуха, сквозь который пробиваются его лучи. Над светилом парили золотые облака.

Олаф Магнуссон если все это и видел, то воспринимал лишь краем сознания. Не был он увлечен и созерцанием Всего, как предписывала его неосуфийская религия. Он старался ему предаться, но мысли уходили в сторону, пока наконец он не осознал, что размышляет о той ипостаси Божественного, что предстояла перед ним в этот вечер.

Сила. Сила бесстрашная, не знающая колебаний, служащая воле, что не жестока и не милосердна, но лишь твердо идет по дороге своей судьбы.

…Это видение ему не удалось задержать надолго. Слишком оно было прекрасно для человека. В сознании его продолжали мелькать голые факты, практические соображения, вещи, которые нужно сделать, вопросы о том, как их сделать — да, крестовому походу тоже нужны интенданты.

До его слуха донесся звук шагов и дыхание. Он повернулся уверенно, владея своим телом, как фехтовальщик или альпинист, поскольку был и тем и другим. Это оказалась жена. Она остановилась в метре от адмирала.

— Что такое? — спросил он требовательно. — Срочное?

— Нет, — ее тихий голос был еле слышен сквозь холодный посвист ветра. — Извини. Я не стала бы тебе мешать, но уже поздно и дети есть хотят. Я хотела узнать, будешь ли ты с нами обедать.

Бас загремел:

— И ради такой ерунды ты прерываешь мою медитацию?

— Извини, — повторила она. Но не съежилась, а стояла пред ним со своей собственной гордостью. И собственной грустью. — Вообще я не стала бы. Но раз ты уезжаешь надолго и Бог знает, вернешься ли когда-нибудь…

— Откуда такие мысли?

Вида Лонве — Магнуссон улыбнулась краями губ:

— Ни за какие деньги ты никогда не взял бы в жены дуру, Олаф. Вспомни, что я знаю тебя долгие годы, и внимательно слушаю новости, и историю изучала. В какой день войска вдруг провозгласят тебя императором? Завтра?

Пораженный против своей воли, он посмотрел на жену долгим, пристальным взглядом. Она ответила на его взгляд, не сморгнув. И тонкая фигура в простом платье не склонилась. Да, хорошая порода выросла на Ньянзе. Ее предки прошли такой же жесткий отбор враждебной природы, как его собственные, хотя потом их океаническая планета достигла процветания, невозможного на холодном и массивном Кракене. Когда он женился, среди прочего была и такая мысль: скрещивание даст замечательных отпрысков.

У него потеплело внутри.

— Я хотел уберечь тебя от тревоги, Вида. Может быть, даже слишком, я ведь не сомневался в твоей верности. Но чем меньше народу знает, тем выше шансы на успех. Преждевременное раскрытие тайны — катастрофа, как ты сама понимаешь. Теперь все готово.

— И ты в самом деле собираешься это сделать?

— Ты будешь императрицей, милая, императрицей звезд, которых на Дедале никогда не видно.

Она вздохнула:

— Мне бы лучше, чтобы ты был со мной… Нет, жалость к себе — самое презренное чувство. Позволь мне лучше спросить, Олаф, зачем ты это делаешь?

— Чтобы спасти Империю.

— Правда ли? Тебя всегда звали суровым человеком, но человеком чести. Ты давал присягу.

— Это Империя нарушила верность, а не мы, которые сражались и умирали, пока дворяне на Терре попивали вино, а взяточники наживали состояния.

— Война — единственный путь к реформам? Что будет с Империей? Что будет с нами, твоими людьми — твоей семьей — если ты уведешь силы обороны? Ты удержал этот сектор для Терры. А теперь ты приглашаешь мерсейцев явиться и взять его.

Магнуссон улыбнулся, шагнул вперед, положил руки ей на талию:

— Об этом не волнуйся, Вида. И ты, и дети будете в полной безопасности. Я все объясню в прокламации, а подробности пойдут в публичные банки данных. Тебе надо просто подумать, и ты поймешь. Этот сектор — основа моей силы. Пока мы не займем и не организуем значительную территорию где-то еще, здесь наши ресурсы и наши резервы. А система Патриция — ее краеугольный камень. Почти любая планетная система в окрестности либо отсталая и нищая, либо вообще бесполезна для дышащих кислородом. Вот почему наша база здесь, вместе со всей необходимой промышленностью. Первой мыслью Герхарта будет ударить по Дедалу, отрезать меня от источников снабжения. Так что я должен оставить здесь достаточно сил, чтобы это не было возможным и чтобы иметь обеспеченный тыл. А мерсейцы хорошо знают, что соваться сюда не надо. Обещаю тебе.

Она вздрогнула, напряглась и сказала с вызовом:

— Что ты еще обещаешь? Почему кто-то должен пойти за тобой, кроме преданных тебе частей? Нет, я не говорю, что ты плохой правитель. Но кто может быть настолько хорош, чтобы цена оправдалась?

— Ты слышала мои речи и дома, и на людях, — ответил он. — Я не объявляю себя суперменом или кем-то в этом роде. Может быть, есть кандидаты и получше. Только где? Кто еще сможет снова сделать Империю сильной и доблестной?

Он понизил голос, и в нем послышалась дрожь волнения.

— И, Вида, я возмещу потерянные жизни, так, как требует величие Империи. Потому что я забью последний гвоздь в гроб этой бессмысленной, многовековой вражды с Ройдхунатом. Мерсейцы — не чудовища. Да, они агрессивны, но такими были и люди на заре своей истории. Они прислушиваются к сильному — и я покажу им, что я силен. Это уже случалось — в небольшом масштабе. В Галактике хватит места на обе наши расы. Разве не привлечет эта мечта усталые миры?

Наступившее молчание длилось. Солнце стало разливаться красно — золотой дугой.

Вида склонила голову на грудь своего мужа. Он обнял ее за плечи.

— Да будет так, — шепнула она. — Буду удерживать форт, как смогу. Понимаешь, пусть мне часто кажется, что это глупо, но так оно и есть — моя любовь к тебе не исчезла. И я не хочу, чтобы она ушла.

— Хорошая девочка, — шепнул он в аромат ее волос. — Пойдем порадуемся семейному обеду.

Неплохой случай вдохновить сыновей.

Глава 5

«Лунный кузнечик» вырвался из гравитационного колодца Имхотепа с трудом, но теперь, в чистом космосе и при такой конфигурации планет, его гравитаторы могли перебросить корабль к Дедалу меньше чем за пятьдесят часов. Внутри прочного корпуса Таргови нарочно установил терранские давление и вес, а сам надел оксигилл. Поставив корабль на автопилот, он присоединился к пассажирам в салоне. В изысканных выражениях извинился за тесную каюту, где Аксору приходилось сворачиваться в клубок, а Диане — устраиваться на столе.

В салоне убавили свет, и все с интересом смотрели на обзорный экран. Там уходил вдаль шар планеты, ослепительно белый и зелено — синий, с серебряно — пепельными лунами; хрустальная тьма сверкала алмазными огоньками звезд — лучистой дорогой Млечного Пути.

— Величайший из всех художников — Господь! — пророкотал воданит и осенил себя крестным знамением.

Таргови — язычник, если вообще тут стоило говорить о вере, — тронул висящий у него на шее талисман, аквамариновый шестиугольник с золотой инкрустацией в виде переплетенных треугольника и круга.

— Непревзойденный и удивительный, — согласился он.

На него накатила тоска дальних странствий. Был бы у этой жалкой лоханки гипердрайв, можно было бы свет обогнать и увидать чудеса без конца и края!

Но даже и одна планета может подносить сюрпризы в течение всей жизни. Штука в том, чтобы избегать тех, которые смертельны.

— Я считаю, вам следует хорошо понимать, чего мы можем ожидать по прибытии, — объявил он. — Дедал имеет некоторые неповторимые особенности. Диана, мне, чтобы добраться к холодильнику, пришлось бы перелезть через нашего друга. Ты не накроешь на стол? Там есть мясо, пиво, холодный чай и хлеб для тебя и его преподобия, если он пожелает.

— А вот я бы пожелала, чтобы ты не забыл заморозить пару пакетов фруктов, — упрекнула его Диана. — Я люблю мороженые ягоды и обещала Ф. К. дать попробовать.

— В Аурейе могут найтись привозные. — Таргови прыгнул к столу и свернулся возле девушки. В поле такой слабой гравитации это было просто, а к оксигиллу он привык так, что тот почти и не мешал. Только надо было поддерживать активность, а то мышцы размякнут. Он вернулся к несколько щекотливому вопросу. — И не забудьте мне напомнить, чтобы я вас снабдил деньгами, если только у Аксора не осталось больше, чем я думаю. Вам придется всю еду покупать, и многое другое тоже. На Дедале еда недешева, а вам ее будет нужно много.

— Ах — ха… Да, я слышал, местные формы жизни для нас несъедобны.

Диана кивнула, делая сандвич:

— Ядовитые не попадаются, и заболеть от них не заболеешь, а только ничего наши тела из этой еды не извлекут. Там есть и растения, и животные, но не того типа, что твои, мои или Таргови. Белки у них с правыми аминокислотами. Держи, — она сунула Аксору сандвич.

Он был огромный, но исчез в глотке быстрее, чем капля на раскаленной плите. Диана присвистнула и отрезала ему кусок ростбифа — примерно половину.

— Так что пришлось ввозить терранские и другие растения, а потом животных? — осведомился Аксор.

— Ага, — ответил Таргови, — и это было нелегко. Растениям нужны микробы, черви и вообще вся экологическая среда, иначе они расти не будут. И местная жизнь тоже не хотела уступать. А она к тамошней среде приспособилась. Каждый клочок земли надо было стерилизовать вплоть до скального ложа — радиацией или химией, — а потом терпеливо выращивать новые организмы. А старые тем временем пытаются его отвоевать. С водными организмами не проще.

— Зачем же поселенцы предприняли столь трудную работу?

— Дешевле, чем зависеть от синтеза. А в долгосрочной перспективе — и надежнее. Куда проще разрушить заводы, чем фермы.

— Ты не так воспринял мою мысль, сын мой. Прежде всего я имел в виду, что не понимаю, зачем люди решили поселиться на такой планете.

— О небо, да ты в самом деле не от мира сего, дорогой? — сказала Диана, подавая ему еду. — Правда, вы, воданиты, никогда не имели, в отличие от нас, такой адской тяги колонизировать планеты. Наверное, потому, что вы не размножаетесь как сумасшедшие. К тому же планет, где люди могут жить без всяких технических штучек, не так-то много. Очень хороши искусственные мини — миры… если ты не имеешь ничего против комнат, где локтями в стены упираешься, жестких законов, зависимости от внешних поставок и уязвимости для нападения. Если тебе это не нравится — берешь что подвернется. Когда Дэвид Джонс открыл Дедал, лучшие места в исследованном космосе уже расхватили, а идти в неисследованный — это такая долгая история, что поселенцы совсем оторвались бы от своей цивилизации.

— Цивилизаций, во множественном числе, — указал Таргови. — Туда не только люди прибыли. Еще представители многих рас с такими же или похожими требованиями к среде. Кое-кто хотел осесть на землю или просто подзаработать. У других был какой-то свой интерес. Да, на Дедале интересное вышло лоскутное одеяло.

— Занимательно, — хмыкнул Аксор. — Рискну предположить, что, в силу политической необходимости, эти общины должны пользоваться широкой автономией.

— Ага. Одни добились ее в первые годы в переговорах со слабой тогда планетной властью. У некоторых регионов Дедала велик экономический потенциал. Особенно на островах — их легче всего защищать от проникновения местной жизни. И началось это все со времен Содружества — правительство тогда всюду отпустило вожжи. Когда все прибрала к рукам Империя, самые большие баронства оказались достаточно богатыми, чтобы приобрести имперскую грамоту, гарантирующую от вмешательства властей, пока они платят дань и не затевают смуту.

Диана разлила выпивку и положила себе горчицы на хлеб.

— Империя всегда была на редкость терпимой, правда? — заметила она.

— Боюсь, все меньше и меньше в наши дни, — задумчиво сказал Таргови. — А если подумать, как пометет «новая метла»…

— А тогда, — бросила ему в ответ Диана, — вопреки всему, что ты говорил про адмирала Магнуссона, выходит, он с орбиты сошел, если решился на попытку переворота. Я что говорю: ему надо начинать с Дедала, а если тамошним жителям это не понравится и они станут упираться…

— Они послушаются, как бараны, лишь бы он не трогал черный рынок и все такое прочее, — прервал ее тигранин. — Как солдаты. Уверен, что многие будут не так уж сильно рады, когда их потащат из дому снова на войну, да еще так скоро. Только что им останется делать, как не кричать «ура» вместе с остальными? Ваш вид — восхитителен в своем роде, мой маленький друг, но у всякого вида — свои видовые слабости.

Таргови почесал подбородок. Вибриссы его улеглись, сверкнули клыки.

— И еще, — добавил он тихо. — Магнуссону, который отнюдь не дурак, придется заключить альянс с главными автономиями Дедала. Они помогут сохранить порядок в тылу до тех пор, пока он не завоюет достаточно пространства, чтобы не так зависеть от системы Патриция. Это — Пас де ла Фронтера… Лулах… Гундрунг… Захария — да, Захария… С ними и с другими регионами он точно договорится.

Аксор очень расстроился.

— Наш разговор принимает ужасный оборот, — сказал он. — Что же нам остается — только заниматься своими делами и молить Господа смилостивиться над беспомощными созданиями Его по всей Галактике?

— Нам? Добраться до Дедала раньше, чем Джавак Огнеметатель выпустит пламя войны на волю и нам запретят передвижения, — ответил Таргови, уже не в первый раз.

— Да — да, я понимаю, и с вашей стороны очень благородно оказать мне помощь в поиске, — вздох Аксора чуть не опрокинул бутылку пива перед Дианой. — Но мы обсуждали не столь печальные темы. Вы мне, кх-гм, описывали Дедал — саму планету, чистое создание руки Господней до прибытия туда грешных софонтов. Кажется, я вспомнил, что ее считают во многих отношениях необычной.

— Ага, — пробормотала Диана с набитым ртом, — там горизонта нет.

Аксор поднял змееподобную шею:

— Извини?

— Тамошние условия — в основном давление и температурный градиент — они такие, что свет преломляется по кривой и обходит всю планету. Теоретически, если там посмотреть в телескоп, увидишь собственную спину. На самом деле не так — из-за гор, туманов, еще всяких помех. Зато суточный цикл там — пятнадцать с половиной часов, что вообще для внутренней планеты мало — это впечатляет.

— Как интересно!

— Я читал, что такое есть еще кое — где, — вступил Таргови. — Но те миры для жизни не годятся.

— А вообще-то, — добавила Диана, — сама Терра тоже была бы такая, если бы при той же самой атмосфере была на несколько километров поменьше радиусом — так мне говорили. На сколько километров? Кажется, на тринадцать. В смысле гравитации сущая мелочь. Вот на Дедале так и получилось.

— Так пожелал Господь, а зачем — это узнали Древние, и, быть может, нам тоже будет это дано, — продекламировал Аксор, как слова гимна. — Что за чудо!

Весть пришла, когда «Лунный кузнечик» вышел на посадочную кривую. Планета заполнила весь передний экран. Ослепительно сияли полярные шапки. Меж ними, сияя голубизной морей, отсвечивая желтизной песков и глубокой зеленью лесов, легли шириной в семьдесят градусов тропики и субтропики, а над всем этим парили облака, завитые вращением планеты в тугие спирали. Чуть в стороне пятнышком отсвечивала единственная луна — Икар.

Неожиданно приемник поймал сообщение на правительственной частоте. Против своего желания, когда были отвергнуты его жизненно важные рекомендации о военной и политической реформе, адмирал сэр Олаф Магнуссон склонился на единодушный призыв своих доблестных легионеров и согласился принять бразды правления Терранской Империи, дабы не допустить ее ввержения в хаос и дабы не стала она жертвой ничьей злой воли. Он вводит военное положение. Гражданское космическое сообщение приостанавливается, вылет может быть произведен лишь по специальному разрешению. Народ должен отнестись к этому с пониманием: средних размеров космическое судно, движущееся на межпланетных скоростях, несет энергию малой или средней ядер- ной боеголовки.

Гражданам следует продолжать свою обычную деятельность, насколько это будет возможно, и оказывать повиновение властям. Сопротивление будет сурово наказано. Но нет оснований для каких-либо опасений, скорее наоборот — наступает рассвет надежды. В ближайшие шесть часов новый император выступит по видео с объяснениями, заверениями и воодушевлениями для своего народа.

«Оставайтесь с нами. Божественное — в какой бы форме Оно ни проявляло Себя для вас — Божественное с нами!»

— Эйяда шкор! — выдохнул Таргови. — Читал я когда-то про одно надгробие на Терре. Там было написано: «Я ждал этого, но не так рано»

— Что делать будем? — спросила Диана, погруженная в противоперегрузочное кресло, втиснутое у пульта управления. — Повернем?

— Нет. Нас уже Планетный Контроль засек. Они нас, правда, точно отпустили бы, но… с моей стороны было бы естественно продолжать, как задумано. Цель всей игры была поставить ногу на тот шарик.

Таргови нахохлился. И вдруг разразился речью:

— Послушай, не будь ты дочерью Марии Кроуфезер и Доминика Флэндри, я бы жалел, что втравил тебя в такое дело. Но теперь я должен работать с тем, что у меня есть, и слава богам, что это настоящая сталь. Я собирался рассказать тебе больше, когда будет случай, но сейчас это может подождать. И так я сообщил больше, чем нужно для твоей безопасности. Почти все, что у меня было, — это мои подозрения о том, что грядет, да еще страхи — как кое-кто сможет использовать этот хаос. Конечно, не я один до этого додумался. Если ты больше ничего знать не будешь, то больше ничего тебе скрывать не придется, и я не думаю, что тебя будут особенно сильно допрашивать, тем более что Аксор явно в этом не замешан. Сохраняй спокойствие, поступай по — своему, как ты всегда делала — и все будет в порядке.

Она протянула к нему руку, на полпути отдернула и сказала слегка неуверенно:

— Ты это о чем?

— О том, что для моего здоровья может оказаться не полезно, если я промедлю после посадки, — ответил он. — Так что я этого не сделаю. Представь себе, что меня подозревают в контрабанде оружия, в преданности династии Моллиторов, в не восторженном образе мыслей — да в чем угодно. Да, для тебя просто удар, что твой спутник в чем-то таком замешан. Ты знала только, что тебе предложили полет на Дедал, чтобы вы с Аксором были моим прикрытием в каких-то целях, которые у тебя не было никаких причин полагать противозаконными. Ты поняла?

И они ударили по рукам.

На Дедале погода не управлялась. Когда «Лунный кузнечик» спустился, над Аурейей бушевала буря с ливнем. Таргови это было на руку, хотя он бы и без этого обошелся.

Взвод Императорской Космической пехоты уже ждал приземления, чтобы арестовать находящихся на борту лиц. В последнюю минуту Таргови отключил наземный контроль и посадил корабль вручную в дальнем конце поля. Выскочив прямо через шлюз, он исчез за завесой ливня. От попыток отыскать его по химическим следам пришлось вскоре отказаться, поскольку их заглушали разнообразные запахи старого квартала. Известные властям его контакты, такие, как хозяйка гостиницы Жу Шао, отрицали осведомленность о его местопребывании. У сил безопасности было полно работы, и дальнейший розыск был прекращен. В конце концов, оказавшийся вне закона тигранин будет на Дедале абсолютно беспомощен и безнадежно подозрителен для каждого.

Тем временем взвод окружил его пассажиров и препроводил их в комендатуру. Поначалу космопехи нервничали и держали оружие наготове, но сопротивления никто не оказал. Симпатичная девушка приятно улыбалась, а дракон раздавал благословения.

Глава 6

— Настал наш час!

Тахвир Темный, Рука ваха Датир, выдержал паузу в тридцать ударов пульса, дабы слова его врезались в умы слушателей. Это были члены Великого Совета, на заседании которого он председательствовал — подвластные ройдхуну правители Мерсейи и ее доминионов.

Их лица заполнили многочисленные экраны коммуникатора, перенесенного на крышу башни замка. В эту великую минуту он желал, чтобы перед ним открывались все земли его ваха и чтобы древние боевые знамена плескались над его головой. Солнце Корих заливало сиянием лесистые склоны гор, широкие поля и редкие поселения долины, дальние снежные пики. В бескрайней высоте парил в охотничьем полете клыкастый гриф. Под ним на террасе стояли по стойке «смирно» его сыновья в древних доспехах, отдавая честь предкам и потомкам — целостности Расы.

— То, что готовилось в глубокой тайне, свершается ныне в кличе фанфар! — говорил Тахвир. — Ныне мы пожинаем плоды нашего терпения. Сегодня мне доложили, что Магнуссон восстал. Его корабли уже летят в битву.

Общее радостное шипение. Взгляды наполнились обожанием, граничащим с обожествлением. Он, Тахвир Темный, командор космических эскадр, унаследовавший титул Руки ваха Датир и получивший звание пэра Мерсейи — он, худощавый стареющий воин в простом черном мундире, привел их к этому триумфу.

Эту мысль он понимал и потому поднял предостерегающе руку.

— Но рано еще ликовать, — произнес он. — Mы только начали. И победа может ускользнуть от нас, как ускользала от поколений и поколений наших предков. Великий Брехдан Железный Рок создал план, который должен был окончательно погубить терран, и план этот рассыпался в руках его. Во имя Брехдана — после имени ройдхуна — должны мы преуспеть.

— Каковы в точности известия? — спросил Одхар Немногословный.

— Немногим подробнее, чем я уже сказал, — ответил Тахвир. — Сообщение попадет в ваши личные базы данных, на досуге изучите его, но не ждите особенных подробностей через океан глубиной во много парсеков.

Ему вдруг остро захотелось, чтобы был какой-то межзвездный эквивалент радиосвязи — мгновенный — вместо курьерских судов и посыльных торпед, которые в лучшем случае покрывали половину светового года в час. Вот если бы можно было модулировать пульсацию искаженного пространства, которая позволяла обнаруживать их на расстоянии вдвое большем… Да ее и можно было модулировать, но лишь в диапазоне обнаружения. Та же квантовая неопределенность, которая позволяла обходить релятивистские ограничения в скорости, не давала построить релейные станции. Но как бы там ни было, а технические ограничения были общими для всех. И многое в плане Тахвира зависело от того, удастся ли их использовать во вред противнику.

— Отправили инструкции в наше посольство на Терру? — спросил Ал вис Длиннохвостый.

— Пока нет. Сначала я хочу, чтобы здесь присутствующие рассмотрели мой проект этого письма. Хочу слышать ваши предложения, и вы в любом случае должны быть знакомы с его содержанием.

— Есть ли какие-то причины, по которым это важно?

— Нет, в этом отношении ничего не изменилось. Мы должны доверять Хвиоху в его действиях в любой могущей возникнуть ситуации.

Для такой веры были основания. Пусть Хвиох и носил в молодости кличку «Щеголь», но и тогда он уже был судьей Дхангодхана, а теперь ему больше подошла бы кличка «Проницательный» — хотя он предпочитал, чтобы терране его недооценивали. Он найдет — нет, создаст предлог для срыва переговоров по договору о ненападении, которые до сих пор так искусно затягивал. Это вызовет волну недовольства среди дворянства, богатых простолюдинов и интеллектуалов по всей Империи, а тогда начнут кричать о необходимости «новой политики», ведущей в более благоприятном направлении.

А тем временем Хвиох при каждом найденном или созданном им удобном случае будет объяснять, что в отсутствие подобного договора неизбежны инциденты, ведущие к вооруженным стычкам. Если один линейный корабль может нести оружие, достаточное для уничтожения целой планеты, и если Империя не может поддерживать порядок в собственном доме, Мерсейя обязана принять меры к защите спорных районов. Иногда это требует преследования по горячим следам и вторжения в пространство, объявленное Империей своим. Ройдхунат сожалеет о каждом таком случае и сохраняет готовность возобновить усилия по установлению прочного мира, как только терранское правительство готово будет к этим усилиям присоединиться.

К сожалению, терранское правительство будет в ближайшие годы слишком для этого занято собственными делами…

— Когда приведем Флот в полную боевую готовность? — спросил Гвинафон из Сверкающих Вод.

— Может быть, и никогда, — ответил Тахвир. — Если да, то не скоро, с учетом всех непредвиденных обстоятельств. В конце концов, терранское посольство будет докладывать обо всем, что узнает. Командиры выделенных частей уже готовы к делу. Но с этим тоже не надо торопиться. Пусть какое-то время все идет своим чередом.

Вопрос был просто смешной — стратегия обсуждалась на совете неоднократно и подробно. Но Гвинафон был в Совете новичком, да к тому же не слишком умным, а еще — племянником ройдхуна. Приходится работать с тем материалом, что дает тебе Бог.

Тахвира кольнула внутренняя боль. Был бы жив Айхарайх исходный план принадлежал ему, и на всех этапах разработки он тоже участвовал. Но Айхарайх погиб при бомбардировке его планеты денницианами. Во всяком случае, он тогда пропал без вести — с херейонитами никогда ничего нельзя точно сказать. И после него вся машина мерсейской разведки забуксовала. Ройдхунат наполовину ослеп, оказался до ужаса уязвимым, неспособным ни к какой инициативе, и так было десятилетие, пока не удалось создать новые структуры. Да, если бы Терра ударила в тот момент…

Но это не было в природе Империи — старой, сытой, коррумпированной. Вместо того терранские политики недоумевали, почему бы это им с Ройдхунатом не прийти к мирному соглашению. Неужто они не могут поделить целую Галактику?

Как будто хоть сколько-нибудь разумный мерсейский лидер мог думать о чем-то другом, когда за спиной у него затаилась такая сила! Когда-то, давным — давно, у человечества были такие же вселенские амбиции, какие были ныне у его Расы. И никто не сказал, что они не могут возродиться снова — пусть не на Терре, так в ее дочерних мирах. Или у других, но союзных им рас, у цинтиан, например, или у шотлан. Даже в упадке своем Империя была смертельной угрозой. И чтобы Раса могла пойти навстречу своей судьбе по дороге, уготованной ей Богом, Империя должна быть уничтожена.

Мы сделаем это, о тень Айхарайха, сделаем. За эти годы нашего унижения плоды твоего плана созрели. Сегодня — день начала победы.

Глава 7

Когда военные корабли ушли с орбиты, направляясь к звездам, фактическим правителем Дедала стал генерал — лейтенант Чезаре Гатто из Императорской Космической пехоты. Гражданский губернатор и чиновники продолжали свою рутинную работу, но они мало что значили. Поскольку Дедал стал штаб — квартирой сектора, почти все функции управления взял на себя Флот — от обязанностей планетарной полиции до посредничества между общинами. Гатто действовал как заместитель Магнуссона, почти вице- король.

И было несколько удивительно, что человек, столь перегруженный работой, велел привести задержанную Диану Кроуфезер к себе в кабинет. А может быть, и не было. Чезаре Гатто, муж и отец, никогда не терял чувствительности к женскому обаянию. А кроме того, здесь был случай необычный, который он не хотел перепоручать своим подчиненным.

— Прошу вас присесть, — сказал он, когда за Дианой закрылась дверь. Она села в кресло и поглядела на него через стол. Перед ней был невысокий, отлично сложенный мужчина с высоким лбом, крючконосым заросшим бородой лицом и бледноголубыми глазами. Воротник его был расстегнут, на мундире не было ни одной из заработанных им наград. Между пальцами дымилась сигарета.

Диана же выглядела вполне прилично, хотя слишком просторный комбинезон сидел на ней мешковато.

— Боюсь, что последние две недели были для вас не очень приятны, — продолжал генерал. — Надеюсь, что хоть физические условия были приемлемы.

— Вполне, — ответила она. — Меня, конечно, утомили допросы, а главное — тревога за моих друзей. Мне никто ничего не хотел говорить!

В ее голосе звучало скорее возмущение, чем жалоба.

— Раздельный допрос — это стандартная процедура, донна. Но могу заверить, что воданиту не причинили никакого вреда. Мне докладывали, что он почти все время сканирует книги из общей базы данных. Ученые труды и слезливые романы.

— А Таргови?

— Тигранин с Имхотепа? Я сам хотел бы знать. Скрылся из виду. Можете ли вы или воданит что-нибудь добавить к своему заявлению, что не знаете причины его бегства? У вас нет на эту тему новых мыслей?

— Нет, сэр, — она выставила подбородок. — Может быть, если бы мы знали, за что нас немедленно схватили, это навело бы на мысль.

Гатто взглянул на дымящуюся сигарету, затянулся, поднял глаза на Диану и сказал:

— Хорошо, я буду откровенен. Видите ли, вы и ваш спутник признаны абсолютно чистыми. Вас хорошо знают на Имхотепе, а проверка рассказа воданита подтвердила религиозную цель его путешествия — экзотическую, может быть, но безвредную. Ни его, ни вас нельзя представить себе участниками заговора, и допросы тоже ничего такого не выявили. Самое худшее, что за вами есть, — вы настойчиво искали оправданий для тигранина. Вас обоих можно было бы освободить раньше, если бы из-за срочности подготовки отбытия императора Олафа не пришлось отложить все остальное.

— Так мы можем идти? — просияв, вскочила на ноги Диана. Отлично!

— Прошу вас сесть. Мы еще не закончили. Слушайте. Я мог бы даже не узнать о вашем существовании — у меня много других дел, — если бы не особые обстоятельства. Главой разведки флота в нашем секторе является капитан Джерродд Ронан. Он лично приказал поставить на контроль все данные по этому, э-э, Таргови. Поэтому но его прибытии на Дедал приказ о задержании для расследования был издан автоматически. При обычных обстоятельствах ведомство капитана Ронана решало бы этот вопрос по своему усмотрению. Однако капитан отбыл с императором для выполнения аналогичных обязанностей в период кампании. Поскольку приказ о задержании был отдан на столь высоком уровне, он среди прочего был передан мне, когда я принял должность коменданта. В противном случае вас бы, несомненно, освободили намного раньше. Но вышло так, что никто не знал, что с вами делать, а движение информации по бюрократическим каналам — дело не слишком быстрое. Меня заинтересовал рапорт, и я решил лично исследовать чуть глубже. Что-то делалось не совсем понятное.

Диана снова увяла.

— А что именно? Я понимаю ничуть не больше вашего. Таргови бросал намеки на какую-то большую игру, но так, ничего определенного.

— Это мне известно.

Диана гневно вспыхнула. Допрос под наркозом — унизительная процедура, хотя у них хватило такта поручить ее офицерам- женщинам.

— И радуйтесь, что вы ничего другого не знали, как выяснилось. Тогда понадобилось бы гипнозондирование — все вытащить. В конце концов, у нас нет ни наркотиков, ни оборудования для обработки воданита.

Диана сглотнула слюну, подавляя гнев и возмущение, и смогла лишь сказать:

— Тогда вы знаете, что мне известно, что Таргови был — и есть — секретный агент разведки. Аксор об этом, кстати, не слышал. Он бы только расстроился из-за такой… такой двойственности. Но какого лысого черта собственный начальник Таргови — капитан Ронан — захотел его проверять?

— Это в деле отсутствует, — ответил Гатто. — Но и так все очевидно. Императора Олафа поддерживают не все. У капитана Ронана были основания подозревать, что Таргови симпатизирует режиму Герхарта и может каким-то образом создать помехи. Тот факт, что он сбежал от ареста и скрылся, вполне подтверждает эту мысль. — Гатто сощурился: — Ваш допрос показал, что это его действие не было для вас полной неожиданностью.

— Ни один тигранин никогда не согласится по доброй воле попасть в клетку. И я его понимаю.

— Каково ваше отношение к текущему кризису престолонаследия?

Диана осторожно подбирала слова:

— Это должно было выясниться на допросе. Но, быть может, не слишком отчетливо, поскольку мне самой не очень это понятно.

Может быть, Магнуссон лучше будет править Империей. Я — всего лишь деревенщина и в политике не очень разбираюсь, — она подняла голову и заговорила уверенно: — Чего я боюсь — это гражданской войны, и черт меня побери, если я собираюсь стоять в толпе и хоть кому-то кричать «ура!».

Гатто улыбнулся:

— Ваша откровенность мне нравится. Но на людях лучше ее не проявлять… Ладно, вас с Аксором освободят, как только я отдам приказ. Я также выдам вам обоим разрешения на отъезд первым доступным транспортом на Имхотеп, хотя такого случая придется подождать. Держите контакт с управлением космопорта, и вас известят.

Она покачала головой:

— Спасибо, но мы прибыли сюда для поисков следов Древних, и я не хочу подводить Аксора.

— Ха, а я бы сказал, что вас просто тянет на приключения. Будьте осторожны. Воздушные сообщения жестко ограничены и контролируются, наземный транспорт — медленный и ненадежный, — его голос посуровел: — А если вы хотите связаться с предателем, из ложно понятого чувства верности — даже не думайте. Если встретите его, немедленно сообщите патрулю. Любое другое действие будет сочтено изменой и наказано соответственно.

Диана вздохнула:

— Не знаю, как бедняга Таргови мог бы со мной встретиться.

— Действительно, он скорее всего погиб. Иначе его бы уже обнаружили. Я очень сожалею, донна Кроуфезер. Мне понятно, что он был вам дорог. Но вспомните, как он вас обманул и использовал.

Она издала какой-то странный звук и встала:

— Хорошо, так я пойду.

— Еще секунду. На меня ложится определенная ответственность. Вы — молодая привлекательная дама, непривычная к космополитической среде. А на Дедале сейчас очень неспокойно. Большая часть личного состава Флота отбыла на битву за его величество, и в патрулях людей осталось мало. Приходится сосредоточиться на охране самых важных объектов. Вы хотите отправиться в дальние земли. С моей точки зрения, это крайне неблагоразумно.

— Почему? — Диана снова села. — Разве не поддерживает народ вашего славного вождя?

Гатто сморщился:

— Я говорю об обычных гражданских беспорядках и преступности. Любая контрреволюционная деятельность будет немедленно и беспощадно раздавлена.

— Вы и в самом деле отдали ему свое сердце? — тихо спросила Диана.

Он покраснел и зажег новую сигарету.

— Донна, я офицер Космофлота Империи. И в качестве такового выполняю приказы вышестоящих начальников. Но присягу я давал самой Империи, ее цивилизации — нашей цивилизации. И я верю, что сэр Олаф может обеспечить такое правление, которое нам остро необходимо.

— Вы не сказали, какой ценой.

— Не мое дело выражать политические мнения, — Гатто сделал рубящий жест рукой. — Хватит. — Он улыбнулся и сменил тон. — Тема моего разговора еще на две минуты — это вы. Ваша судьба меня заботит. Корабль и планетарный экипаж Таргови под арестом. Вам и Аксору будет разрешено взять оттуда лишь деньги и личные вещи. Согласно описи, денег у вас немного. Какое-то время на это можно прожить, но у воданита серьезные пищевые потребности, и любое путешествие, которое вы предпримете, быстро истощит ваш кошелек. Прошу вас, оставьте ваше сумасбродство. Я вам обоим обеспечу уютное и безопасное пристанище, пока вы не сможете вернуться на Имхотеп. И вы, может быть, захотите полюбоваться видами планеты с э-э — местным гидом, когда у меня выдастся свободная минутка.

— Благодарю вас, сэр. Но у меня есть обязательства, которые надо выполнить. А о моей безопасности, когда я с Аксором, можно не волноваться. Он-то на самом деле и мухи не обидит, но ведь людям не обязательно это знать, правда?

Как бы нетерпеливо ни рвалась Диана на волю, она сознательно потратила еще полчаса на очаровательную беседу с генералом.

Глава 8

Два лица у войны.

Первое — техника, организация, стратегия, тактика и — да, и философия. Именно оно было обращено к адмиралу Магнуссону, будущему императору, и к служащим ему высшим офицерам.

У Патриция собрался не весь его флот. Адмирал собрал больше кораблей, чем обычно, но по необходимости многие базировались по всему сектору — на куда меньших станциях, чем были на Дедале и Икаре. Другие несли караульную службу вдоль космических дорог. Он знал, что многие командиры этих соединений бросятся на его зов, когда услышат. Другие, если предоставить их самих себе, — нет. Нужно было привлечь на свою сторону как можно большую часть Космофлота.

И потому его передовые силы устремились, опережая все сообщения, по сложному пути, выводившему их на расстояние связи с большинством эскадр. По пути всем встречным кораблям он объявлял свою прокламацию и отдавал приказ следовать за ним. Поскольку в каждом случае на его стороне было огромное огневое преимущество и поскольку именно он был комендантом сектора, сопротивления он не встречал. Кое — кого из командиров кораблей он заменил — собирая многие годы досье на всех, он хорошо знал каждого, — но смещенных он просто отправил чуть остыть, не выказав немилости. Очень вероятно, что добрая половина этих капитанов, обдумав все еще раз, принесет ему присягу на верность.

Но было неизбежно, что курьерские суда и посыльные торпеды будут разлетаться, разнося вести о восстании. Почти половина соединений, их получившая, оставалась на месте, поджидая его — пусть даже всего лишь потому, что их командующие не знали, что еще делать. Другие снимались с места, чтобы соединиться с силой Герхарта. Но не все корабли доходили до цели. На некоторых случались перевороты, матросы и офицеры сменяли командиров и возвращались к Магнуссону. Он был кумиром многих — и мужчин, и женщин, и других рас.

Второе лицо войны — для каждого свое. Вот, например, младший лейтенант Элен Киттредж. Имя выбрано наугад из списка личного состава. Там говорится только, что ей двадцать терранских лет, родилась и воспитывалась на бедной планете Виксен, прошла по конкурсу в Фаундри, была отличным кадетом, недавно получила назначение в качестве специалиста по лучевому оружию на легкий крейсер «Дзета Стрельца». Корабль входил в отряд капитана Фатимы бинт — Сулейман и действовал в поясе астероидов безжизненной планетной системы безымянного солнца. Бинт-Сулейман была среди добровольно примкнувших к эскадре Магнуссона. Можно предположить, что Юптредж от всего сердца это приветствовала. Помимо идеализма молодости, она должна была понимать, что теперь продвижение по службе пойдет быстрее.

Магнуссон не думал об обороне своего сектора, если не считать систему Патриция и других ключевых звезд. Нет, он сам перехватил инициативу, направив свои силы, как копье, внутрь Империи. Можно было бы предположить, что он таким образом оголял свои линии снабжения и коммуникаций, давая противнику их перерезать. Но дело в том, что межзвездное пространство невообразимо широко. Чуть изменить маршруты, варьируя их от рейса к рейсу — и корабли уже не перехватить, разве что по самой невероятной случайности.

Еще Магнуссон не собирался долго держать все корабли вместе. Даже выросший, его флот был в пугающее число раз меньше той мощи, что могла собрать против него Империя. И все же адмирал разделил его на пять частей. Четыре из них, под командой надежных адмиралов, разлетелись на север и на юг по часовой стрелке и против, по сути лишь маскируя его намерения. Основные силы с самим Магнуссоном во главе взяли направление на сектор Альдебарана. «Дзета Стрельца» шла вслед за флагманом, супердредноутом «Туманность Орла».

Это была здравая мысль. На самом деле Империя не могла бросить против него больше малой доли своего Флота — остальные корабли должны были оставаться на своих постах, иначе варвары, бандиты и сепаратисты устроили бы такой хаос, что не осталось бы чем править. Еще была страшная угроза со стороны мерсейцев. Кроме того, навязать бой в космосе практически невозможно. Тот, кто не хочет драться, всегда может сбежать. Дальше чем за один световой год вибрации гипердрайвов не засечь.

И потому Магнуссон мог ударить с огромной силой куда захочет, по крайней мере в наружных секторах Империи. Районов, близких к Солу, самых населенных и хорошо защищенных, он должен избегать, пока не наберет достаточно сил для вторжения. Этим он и собирался заняться.

Может показаться, что он слишком растянул свои силы и что сторонники Герхарта могли просто взять его измором, если ничем другим. Но у него были причины считать, что для этого его продвижение будет слишком быстрым и слишком решительным. Так или иначе, начальные этапы кампании носили прямолинейный характер.

На поверхностный взгляд процедура была проста. Пять повстанческих флотов направлялись к планетным системам, важным из-за своего расположения, населенности, промышленности, природных ресурсов или вообще чего-нибудь, имеющего значение. Каждый флот разбивал вдребезги местный гарнизон, превосходя его по численности и огневой мощи. После чего планета оказывалась под угрозой ядерной бомбардировки с орбиты. Даже если у нее и были оборонительные сооружения, их применение обошлось бы так дорого… А кроме того, кому какая разница, кто там император? Что такого хорошего сделал этот Герхарт, чтобы за него умирали живые существа, города, континенты? Военное положение, объявляемое людьми Магнуссона, обыденной жизни рядовых граждан почти не мешало. Приверженцам Магнуссона обещали славу и лучшие времена. Чаще всего они и были рождены на этой планете и завербованы заранее.

Дисциплина у сшафистов была строгая. За некорректное поведение следовала быстрая, справедливая и публичная кара. И потому отношения с местными жителями складывались доброжелательные.

А сами ребята были молодые, дружелюбные, энергичные, и рассказы их вносили оживление в унылую жизнь провинциалов.

Можем представить себе младшего лейтенанта Элен Киттредж в увольнении — на Ансе, например, которая похожа на терранскую идиллию. Переливается на озере лунный свет в теплую летнюю ночь, из павильона слышится музыка, но она и местный молодой человек ушли с танцев и теперь бредут вдоль кромки воды под деревьями, насыщающими воздух ароматом. Чуть раньше она серьезным голосом читала ему лекцию о новом дне, который принес император Олаф, но теперь она покачивается в его объятиях и счастливо смеется, и они садятся на мягкий дерн, и, может быть, она отвечает ему: да, когда закончится война, она приедет сюда в долгий отпуск, но это еще может быть не скоро, а пока что вся ночь наша…

Увольнения были краткими, поскольку эскадра должна была лететь к следующему солнцу, и к следующему, и к следующему… Можно бы спросить, почему герхартисты не поступали так же после отбытия противника и не отвоевывали планету обратно. Ответ был бы неоднозначен. Во — первых, такие попытки стоили бы дорого как Флоту, так и мирам: оставленные гарнизоны олафистов, пусть очень малочисленные, сильно укрепляли оборону и были готовы драться, пока есть надежда. Во — вторых, Империя была дезорганизована, захвачена врасплох, высшее командование никак не могло составить себе ясную картину по нечетким и запаздывающим рапортам. В — третьих, имела место разумная мысль, что отвоевывание нескольких миров будет не слишком осмысленным, пока вокруг рыщет волчья стая Магнуссона. Сначала надо уничтожить ее. Тогда у мятежников не останется другого выхода, кроме капитуляции, особенно если им будет обещана полная амнистия.

И потому медленно, зачастую беспорядочно, регулярный Флот собирал силы и искал битвы.

Первое серьезное столкновение случилось возле тусклой звезды — красного карлика, — имевшей тогда только номер в каталоге; потом уже странники космоса прозвали ее Солнцем Битвы. Там рыскали корабли — разведчики обеих сторон, зондируя, наблюдая, скармливая компьютерам каждую крошку данных, возвращаясь с рапортами. Постепенно стала вырисовываться общая картина, и командиры пришли к решению. Будет схватка.

Контр — адмирал Ричард Бленкирон, командующий сектором Альдебарана, лично вел армаду. Он не был трусом. Уроженец Терры, он отличался еще остроумием и определенным обаянием. К сожалению, он не слишком подходил для своей должности — был политическим назначенцем, отбывающим необходимое время на этой должности с прицелом на что-нибудь менее опасное и

более заманчивое. Никто ведь не предвидел, что до такого глубинного сектора Империи может добраться война.

Это предвидел Магнуссон, и от нескольких возможностей сражения по дороге уклонился. По аналогии с войной на поверхности планеты можно было бы сказать, что он совершил обход ради определенной цели. Если удастся разбить альдебаранский флот, вражеские силы в тылу угрозы представлять не будут. С гарнизонами можно будет разобраться поодиночке. И ужас на Терре станет его союзником. Поэтому он тоже искал битвы.

«Внимание всем!» — произносит интерком «Дзеты Стрельца». Далее следует речь адмирала Магнуссона, обращенная к экипажам. Он ожидает, что каждый выполнит свой долг и вместе они добудут победу, которая никогда не будет забыта. Конечно, младший лейтенант Киттредж присоединяется к обычным приветственным крикам. Потом, с бьющимся сердцем, но холодной головой, заступает на свой пост.

Поскольку оба полководца хотят встречи, они объявляют о себе, идя строем с максимальной сферой обнаружения. После контакта каждый перестраивается согласно своим планам. Столкновение внезапно.

Межзвездная война похожа на межпланетную не больше, чем та — на войну на поверхности. Уход и выход из квантового мультипространства тысячи и даже миллионы раз в секунду делают корабль с гипердвигателем практически неуязвимым для обычного оружия. Луч сосредоточенной энергии или материальное заграждение может случайно нанести ему существенное повреждение, но шансы против этого очень высоки, да и к тому же у военного корабля есть защита — броневые плиты, поглотители, компьютерно управляемые поля, отталкивающие встречную материю. И лишь когда двигатели двух кораблей оказываются в совпадающей фазе, они становятся друг для друга материальными, видимыми и уязвимыми.

В фазу попасть не так уж сверхъестественно трудно. Есть определенный диапазон частот прыжка, которые можно использовать, и этот диапазон свой для каждого типа корабля. Такой диапазон не бесконечно делимый, а квантованный. Разумеется, стандартной тактикой бегства является смена частот, и от преследователя требуется умение предсказать следующую. В этом очень помогает высокоскоростной стохастический анализ, хотя и он не безошибочен.

Поскольку корабль стремится поразить противника, уход путем изменения фазы — это только один маневр из многих. Разумеется, не так уж редко по странному молчаливому соглашению корабли выключают гипердвигатели и дерутся в релятивистском режиме на скоростях намного меньших световой.

Достаточно сблизившись, Бленкирон на квазимгновенных модулированных гиперволнах вызвал Магнуссона и потребовал капитуляции. Ответ был вежлив и холоден. Обмен посланиями был всего лишь формальностью.

Передовые линии флотов смешались друг с другом, и битва началась. Летели лучи и ракеты. Мертвенной мгновенной красотой вспыхивали ядерные разрывы. Там, где они достигали цели, плоть и металл обращались в раскаленный газ, и тот уносился в пространство. Через миллиарды лет он станет кирпичиком в строительстве новых звезд.

Старые звезды окутывают все сиянием. Призрачно ярко светится Млечный Путь. Таинственно сверкают туманности и другие галактики. Мелькая, вертятся корабли, грациозные, как танцоры. Элен Китгредж ничего этого не видит. В ее вселенной — лишь сталь, приборы, показания, ручное управление, короткие команды из невидимых уст. В воздухе пахнет озоном. Раз или два содрогается корпус от дальнего взрыва.

В середине армады Магнуссона величественно движется «Туманность Орла». Ее планетоидные размеры, ее сотни живых космолетчиков и тысячи машин — они не для нападения, хотя она способна опустошить целый мир. Нет, их задача — создать такой барраж оборонительных ракет, снарядов, лучей, такую плотность защитных экранов, чтобы адмирал и его штаб оставались живы и могли принимать решения и отдавать приказы.

«Дзета Стрельца» защищена куда слабее. Ее цель — сбивать корабли противника.

Права древняя пословица, что первой жертвой битвы становится составленный штабом план. Магнуссон это знал и на это рассчитывал. У него была главная идея, поставленная цель, но он был гибок и предоставлял своим капитанам достаточную свободу.

Бленкирон же не мог придумать ничего другого, как держать свою армаду в стандартном строю или так близко к нему, как это удастся. Это увеличивало общую оборонительную способность его кораблей. Снизив в достаточной степени численность противника, строй должен был раскрыться, охватить уцелевших и обрушить на них смерть из каждого квадранта. Так гласила теория.

Магнуссон заманил его как раз туда, куда хотел, и подготовил это заранее. Его корабли находились на орбите вокруг Солнца Битвы в нормальном пространстве, затемненные, работа электрогенераторов была сведена к жизнеобеспечивающему минимуму. Они стали практически необнаружимы. Обнаруживающая себя часть флота была меньше. Флоту Бленкирона надо было бы осмотреться в поисках спрятанного резерва, но он был слишком занят, а к тому же Солнце Битвы окружено газом и пылью — остатком мертворожденной планетной системы, что затрудняло наблюдение. Когда Магнуссон решил, что момент созрел, он отдал приказ.

Его резервные силы резко вошли в гипердрайв — рискованно столь близко от звездной массы, но их двигатели были особенно хорошо отрегулированы, так что потери были невелики — и ринулись в битву.

В этом ударе участвовала «Дзета Стрельца» и получила снаряд в кормовую часть. Попадание было касательным, еле зацепило, и потому корабль не испарился. Но сектор двигателей был разрушен, и весь корабль заполнила радиация и летящие осколки раскаленного металла. По крайней мере так можно предположить. Единственное, что мы знаем, — что корабль погиб.

Бленкирон впал в панику. Не настолько, чтобы потерять дар членораздельной речи, но он видел, как разносят его флот, а что делать — не знал. Капитан его флагмана, некто Тецуо Огава, стал героем, спокойно подавая ему «советы». Потрепанным и разбитым, терранам удалось выйти из боя. В основном даже не очень нарушив строй. Большая часть кораблей спаслась.

Но флот потерял возможность продолжать бой. Магнуссон мог теперь наложить руку на весь сектор Альдебарана.

А тем временем «Дзета Стрельца», остывший и перекрученный кусок металла, дрейфует на субсветовой. В меньше других пострадавших отсеках компьютеры поддерживают нормальную температуру и циркуляцию воздуха. Но этого не хватает. Спасательное судно, рыщущее среди обломков битвы, не успеет подойти к нему на расстояние обнаружения — слишком огромны межзвездные просторы, — как эскадра должна будет идти вперед. Уцелевшие будут умирать от жажды — те, кто не изойдет кровью и рвотой от радиационного поражения.

Можно себе представить, что случилось с младшим лейтенантом Киттредж. Допустим, орудийный отсек треснул от взрыва. В вакууме космоса она потеряла сознание за тридцать секунд. Осколок металла в сердце или в висок был бы еще быстрее.

Победа адмирала сэра Олафа Магнуссона вошла в анналы военного искусства как образец.

Глава 9

Гость поразил Диану. Ей приходилось встречать цинтиан — поскольку они бывали повсюду — но не часто, и не именно этого. Какое-то мгновение они обменивались оценивающими взглядами. Это был самец, что было заметно. Будь на нем что-нибудь, кроме сумки и собственного шелковистого белого меха, это было бы не так очевидно — вторичные половые признаки у цинтиан мало заметны. Двуногий, хотя руки были почти не короче ног, роста он был около девяноста сантиметров. Пальцы на руках и на ногах — их было по шесть — обладали почти одинаковой хватательной способностью. Пушистый хвост торчал вверх над круглой головой и остроконечными ушами. На тупоносом лице с длинными бакенбардами была естественная серо — голубая маска вокруг блестящих изумрудного оттенка глаз. Голос высокий, визгливый, речь на англике вполне разборчивая, хотя из-за заостренных зубов приобретала какой-то дребезжащий и шипящий оттенок.

— Не вы ли будете миледи Кроуфезер? — спросил он. — Разрешите самопредставление. Я буду Шан Ю из Лулаха. Присутствует ли ваш воданитский товарищ?

— Нет, — ответила она. — К сожалению, не знаю, когда он будет. Чем я могу вам помочь?

— Может быть, это я могу оказать вам услугу, миледи. Я слышал, что ваше товарищество находится в поиске реликтов Древних.

Ну что ж, подумала Диана, это понятно. Она — просто человек, каких много, но насчет Аксора не могли не пойти слухи.

— В общем, да. И пока что мы ничего не нашли. В общедоступных базах данных не обнаружено ничего, что было бы хоть как-то перспективно. Воданит сегодня отправился говорить с местным священником своей церкви — на случай, если падре что-нибудь известно. Я так поняла, что его приход занимает обширную территорию, — Диана криво улыбнулась. — Не сомневаюсь, что они двое устроили долгий богословский диспут.

— Нельзя ожидать найти много записанной информации о планете, где почти вся поверхность дикая и не поддается колонизации, — заявил Шан Ю. — Геологи, плотогоны и прочие исследователи без научных целей мало имеют желания составлять научные отчеты. Географическая разделенность общин препятствует распространению доступной информации, — он согнул хвост дугой. — Но я, быть может, могу навести вас на некоторые следы.

У Дианы подпрыгнуло сердце.

— Вы? Как? Сейчас?

— Покой, прошу вас. Я не квалифицирован лично, чтобы быть вашим проводником. Я буду капитан речного судна. Вскоре оно будет отплывать в Лулах. Плавая по великой реке год за годом, слышишь много историй, и в них я вспоминаю о говорении там и тут о впечатлительных руинах. Слухи о вас и еще более о вашем спутнике дошли даже до водных границ, и я подумал, что мне следует пойти побудить вас к дальнейшему поиску информаторов.

— А где?

— Ну, вдоль самой реки. В одном Лулахе есть много купцов, которые широко путешествовали по этой планете, много искателей естественного богатства, испытавших различные приключения на дикой территории. А еще за Лулахом… как бы там ни было, я могу перевезти вас туда и снова обратно, после того как вы откроете ноль и решите не искать шире. Хотите ли вы осмотреть мой корабль?

— А где он?

— В долине, возле Пас де ла Фронтера, где начинается навигация.

Диана думала недолго. Ей уже до чертиков надоел дешевый отель, где они с Аксором нашли себе жилье. Сперва ей нравилось шататься по Аурейе, разглядывая то, что того стоило, и, когда предоставлялась возможность, расспрашивая о непонятных строениях. Потом это себя исчерпало, и Диана просто сидела в номере и смотрела от скуки телевизор. К концу этих двух недель она уже просто не знала, куда себя девать.

Она даже начинала жалеть, что отказалась от предложения Гатто. Непосредственной причиной этого было то, что они с Аксором уже на Дедале, а если сейчас улететь, то они сюда еще долго не вернутся, если вернутся вообще. Почему тогда не остаться и не вести исследования, как изначально намечалось? Она была уверена, что комендант по — прежнему согласится обеспечить им место на корабле, если Дедал окажется тупиком — хотя в ожидании корабля придется отбиваться от его ухаживаний. Последние несколько дней почти подвели ее к решению — спрятать гордость в карман и обратиться к коменданту. Какая, черт побери, потеря времени — теперь исследования на Имхотепе придется начинать сначала.

Второй причиной остаться было, как и предположил Гатто, абсолютно нелогичное желание узнать, что же случилось с Таргови. Когда прошла первая радость освобождения, ее все сильнее начали терзать гнев и горе из-за него. Здесь был шанс забыть их хоть на время, а может быть, и чего-то добиться.

— Отлично! — радостно завопила Диана. — Одну минуту!

Оставив для Аксора записку, она сбросила домашнюю одежду и скользнула в узкие шорты и короткую блузку. Прицепила к поясу кошелек и нож. Всунула босые ноги в сандалии.

— Побежали, друг!

Воздушное сообщение было ограничено из-за тумана, но все еще работала система поездов, построенная в дни пионеров, и ее станция была вблизи отеля. Когда вагон, в который они залезли, загудел, поднялся с земли и двинулся вниз по холму вдоль ведущего троса, Диана и Шан Ю устроились на сиденьях. Она села у окна и уставилась на проплывающий пейзаж. Шан Ю, ничуть не обидевшись невниманием, вытащил трубку, набил ее сухими листьями, запахшими мокрой седельной кожей, когда он их зажег, и завел беседу.

— Разбойничья река всегда была главной транспортной артерией, — ответил он на какое-то ее замечание. — Теперь ее важность еще вырастет. Дороги между поселками вдоль нее разнообразного качества — от разбитых до отсутствующих. Что до полетов, теперь омнибусы являются объектом бесконечных и неожиданных проверок, задержек и прочих неприятностей. Лодки пока не трогают. Если вы решите, что хотите в Лулах — что ж, мой «Водяной цветок» — не гоночное судно, это точно, зато плата скромная, каюты удобные, еда хорошая, а прогулочная скорость позволит вам узнать по дороге побольше о нашей планете — что весьма рекомендую, если вы хотите забираться в ее глушь. И компания вас развлечет. В этом рейсе у нас будет настоящая странствующая труппа.

— А? — переспросила Диана. Ее взгляд был устремлен на горы, туда, где кручи и обрывы переходили в заросшие джунглями холмы. Вдали громоздились тучи, готовые пролиться дождем, в их толще сверкали зарницы. Ветер посвистывал, врываясь в щели ветхого вагона.

— Цинтианка, только с Катавраянниса, не из родного мира. Привезла свои фокусы, а еще — дрессированного зверя и отрабатывает затраты в путешествиях по Дедалу, как всюду делала. В моей расе часто встречаются подобные непоседливые индивидуумы.

Дианой овладела задумчивость. Может быть, ей тоже придумать что-нибудь подобное и отправиться к звездам, зарабатывая себе на дорогу и жизнь?

— А тут вдруг космические рейсы к Дедалу и обратно, ранее полностью неограниченные, оказались так же полностью запрещены, — продолжал Шан Ю. — Бедняга Во Лиа оказалась заперта в Аурейе, и народ из-за событий сидел по домам и смотрел новости, так что на ее представления было некому ходить. Она что-то пыталась сделать, но была уже близка к отчаянию, когда я пришел в гостиницу Жу Шао, где она остановилась.

Имя привлекло внимание Дианы. Жу Шао — где она слышала это имя? От Таргови? Вспомнить не удавалось.

— А что это за гостиница?

— О — ай, такое место в квартале трущоб, с самой различной клиентурой, — потому что там дешево и вопросов не задают. Я предложил Во Лиа вложить остатки средств в путешествие со мной. В наших портах народ будет рад увидеть ее представление, а в Лулахе, среди представителей ее расы, она сможет найти работу, которая позволит ей подняться.

Диана понадеялась, что шкипер — не просто красноречивый торговец. Ладно, она поспрашивает его команду, и если ее это устроит — путешествие по реке обещает быть занимательным во всех смыслах.

Поезд остановился на центральном вокзале Пас де ла Фронтера. Это было довольно далеко от реки. Диана двинулась туда, направляемая Шан Ю, скользившим рядом походкой древесного жителя, и по дороге с интересом осматривалась по сторонам.

Воздух был как в парной бане, наполненный запахами — прогорклыми, дымными, сладкими и вообще ни на что не похожими. Пасмурное небо нависало низко, но дождь падал лишь случайными тяжелыми каплями, разбивавшимися на земле в брызги. Ка- кое-то время они пробирались через плотную толпу между стенами и вдруг оказались на открытом пространстве. На пыльной почве росли далеко отстоящие друг от друга кусты и колючие деревья. Вдали можно- было заметить фермы, там паслись на земных травах животные, на полях колыхались под ветром колосья. Поближе по обе стороны были застроенные жильем участки. Каждая группа домов, магазинов, общественных зданий имела собственный стиль — тут фасады квадратные и гладкие, там — купола и шпили, подальше — широкие окна из стекла и металла, и так далее, и так далее. Дома не поднимались выше нескольких этажей, большинство были одно — двухэтажными. Расстояние между ними было различным — от ширины дороги до двух сотен метров, но всегда были ясно, что это — границы, буферные зоны. Движение было редким, в основном — закрытые наземные машины, водители которых осторожно поглядывали на пешеходов. По деревянной эстакаде прохаживалась группа мужчин в обыденных субтропических костюмах, но с алыми нашивками. Огнестрельного оружия при них не было — только ножи и дубинки, но это явно была местная милиция.

— Из-за последних событий, переворота, неуверенности ни в чем в Пас де ла Фронтера стало напряженно, — заметил Шан Ю. — Случаются беспорядки. Я рад буду отсюда отбыть.

Диана кивнула. Историю этой области она знала — в общих чертах. Основана на заре Империи как колония ветеранов, решивших после отставки остаться с семьями на Дедале. Каждое домовладение получило помощь на обустройство — в особенности на преобразование земельного участка для земной флоры. Такая практика сохранилась до сих пор.

Беда была в том — и с каждым десятилетием ситуация становилась все хуже, — что Империя набирала своих защитников из самых пестрых человеческих обществ дочерних и внучатых планет Терры. И эти люди, вполне готовые осесть рядом с себе подобными, никак не хотели жить рядом с отличными от них. Положение могло бы быть не столь серьезным, если бы было больше связей с внешним миром, но Дедал, находящийся в пограничном районе, был относительно изолирован. В результате здесь царила вражда. Негуманоиды давно уже оставили мысль жить в Пас де ла Фронтера.

Она вспомнила едкое замечание отца, которое мать любила цитировать: «Терранская Империя — огромный плавильный тигель. Только плавится сам тигель».

Пройдя сквозь пару деревушек, где жизнь, казалось, течет обычным порядком, дорога привела их в еще одну, где на улицы выходили лишь глухие каменные стены. Никого не было видно. Двери были заперты на засовы, окна занавешены или закрыты ставнями. Нависала тишина, нарушаемая только дальними раскатами грома и шлепаньем редких дождевых капель по мостовой. Шан Ю беспокойно оглянулся.

— Нам бы лучше поспешить, — посоветовал он. — Тут происходили беззакония, и мирные жители ушли до тех пор, пока Флот не пришлет патруль.

И тут из переулка вышли четверо и встали поперек дороги. Были они грязными, нечесаными, воняли кислятиной, заросли щетиной. У одного за поясом был заткнут пистолет, другой помахивал дубинкой, у третьего был нож, а у четвертого в руке раскачивалось боло.

— Ага, — сказал первый. — Ну — ну — ну. А стойте-ка, где стоите, если вам не трудно.

Шан Ю сжался, съежился, поджал хвост. У Дианы по спине пробежал холодок.

— Что вам нужно?

— О, ничего такого, ничего плохого, — они, пригнувшись, шагнули вперед. — Добро пожаловать в нашу честную компанию, юная леди. Не желаете ли поразвлечься?

— Будьте любезны нас пропустить.

— Ну — ну, не надо так торопиться, — человек с пистолетом погладил рукоять. Большим пальцем другой руки он дал знак человеку с боло, и тот ухмыльнулся, со свистом махнув в воздухе шаром на веревке. — Спокойней, спокойней, не надо горячиться. Просто дружеское предупреждение. А то вы можете побежать, а у нас Чело — так он, понимаете, уже несколько дней живой мишени для тренировки не имел. А такая штука может вам ноги переломать, леди. Мы только и хотим вас как следует развлечь, ну и еще чуть повеселиться с этой кошачьей макакой. Давай-ка сюда.

Диана бросилась на бандита. Нож вылетел вперед. Это была тигранская сталь, черная, тяжелая, шероховатая, заточенная так, что могла волос на лету перерубить. Рубашка пистолетчика вдруг покраснела. Он взвыл. Диана толкнула его на человека с дубинкой, и они упали оба. Она ударила ногой по кадыку того, кто был с дубинкой, услышала, как хрустнул хрящ, и тут же бросилась на человека с ножом. Он взмахнул клинком, проявив некоторое умение, но она парировала выпад, ударила его по лицу плашмя и взрезала руку с ножом от локтя до кисти, после чего он потерял интерес к чему бы то ни было, кроме попыток остановить кровь. Искусник с боло на таком расстоянии не мог как следует воспользоваться своим умением. Диана рассекла веревку между летящими к ней шарами, уклонилась от них и гналась за бандитом еще несколько метров, прежде чем позволила ему удрать.

— Давай! — бросила она цинтианину. — Валим отсюда, пока легавые не приперлись!

— Хии — йо! — вдохнул Шан Ю, когда они оказались за пределами деревни. — Я-то думал, что умею выбираться из передряг, но ты…

— Ну, я драк не ищу, — ответила Диана. — На самом деле я их не люблю. Мне бы надо было попробовать их уговорить или запугать и пройти мирно. Но ведь они не слушали. А вообще я выросла среди тигран Имхотепа, а они, когда видят опасность прямо перед собой, не тратят времени на мандраж.

Ее пронзила боль.

«Таргови, это ты меня научил. Какая судьба тебя постигла, брат мой?»

— Как ты думаешь, эти… пострадавшие — выживут?

— Я не старалась бить насмерть, но и миндальничать было некогда, правда? А вообще, какое нам дело?

Хотя ей удавалось внешне сохранить хладнокровие, она испытала потрясение и ощущала его все сильнее. Ей не приходилось раньше делать ничего такого — взаправду, — хотя Таргови ее заставлял много тренироваться, и она бывала поблизости, когда у тигран ссора вдруг становилась кровавой, и ей самой три или четыре раза приходилось как следует применять физическую силу, когда людям — мужчинам приходила в голову неверная мысль и убедить их по — другому не удавалось.

«Меня еще немножко потрясет, пока адреналин вернется в норму. Только недолго, надеюсь. Нельзя слишком долго об этом задумываться. Я сделала лишь то, что было справедливо. Война — война другое дело. Там убивают тех, против кого нет никакой злобы, кого даже не видели ни разу. И все же есть в истории войны, которые оказывались меньшим злом? Или нет?

Не знаю, — подумала она с возрастающей усталостью. — Просто не знаю. Как будет хорошо плыть себе по реке с Аксором, если это выйдет».

Она потеряла ощущение времени и слегка удивилась, когда они вышли к воде. Возле причалов, где стояли суда, громоздились склады, сновали представители самых разных рас. Между ними пробивали себе путь машины. За причалами мощно текла широкая коричневая река. Другой берег был еле различим за усиливающимся дождем. Шан Ю по-кошачьи недовольно поежился от воды, но Диану радовали ее теплые струи. Они очищали.

Шан Ю с Дианой вышли к причалу, где стоял «Водяной цветок». Корабль был длиной в добрых сотню метров, но такой широкий, что это не бросалось в глаза. Четыре погрузочные башни и пара трехъярусных рубок не слишком его загромождали. Низкий борт был ярко раскрашен красными и золотыми полосами, надстройки были белые с бронзовой отделкой. Капитан сказал, что корабль построен из терранского и цинтийского леса, который для организмов Дедала неуязвим, и оборудован электродвигателем. На случай, когда не удается зарядить конденсаторы, есть паровой генератор, работающий практически на любом топливе.

На палубе оказались с полдюжины цинтиан и два человека, весело закатывавшие клетку на колесах под навес от дождя.

— Ай — ах, вот это Во Лиа, артистка, — показал Шан Ю. — Пойдем на борт, познакомишься. Выпьем по чашечке доброго сидра.

Диана нахмурилась. Она не любила, когда хоть кого-нибудь сажали в клетку. Однако с этим зверем, похоже, обращались хорошо. Размером примерно с человека, четвероногое тело было покрыто черным мехом, голова скрывалась в густой гриве. Сзади Диана заметила короткий хвост, а передние лапы выглядели как- то странно — как сложенные вдвое. Ладно, кто может знать все формы жизни, все чудеса всех видов на всех планетах Империи, не говоря уже о Галактике и всей Вселенной? Вперед, в путешествие!

Шан Ю провел ее на борт, и Диана прошла мимо клетки.

— Тс — с-с, маленький друг! — послышался шепот. Этот звук, глубокий и грудной, показался бы обычным звериным голосом любому, кто не знает языка тоборко. — Стой спокойно. Поговорим потом. Постарайся, чтобы ты с твоим камарадо уехали на этом корабле.

Диана еле смогла себя не выдать. Люди, несомненно, заметили, как она напряглась, но могли отнести это за счет экзотического окружения. Цинтиане же на ее резкое движение даже внимания не обратили.

Диана заставила себя снова поднять глаза вдаль, к другому берегу реки. Из-под спутанных прядей гривы на нее смотрело лицо Таргови.

Глава 10

«Водяной цветок» отошел, когда шторм, достигнув высшей точки, уже пошел на убыль. Пронесясь по долине с огромной силой и скоростью, порожденными быстрым вращением планеты, он очистил воздух. Устроившись на носу, Диана смотрела на запад и видела на тысячу или больше километров вперед.

Это была первая спокойная минута за последние несколько часов. Время летело как бешеное, пока она возвращалась в Аурейю, искала Аксора, убеждала его — что было нелегко, потому что аргументы у нее оказались не слишком убедительны, а ее возбуждение их не усиливало, — паковала багаж, возвращалась среди пронизанного молниями водопада дождя, разбиралась в своей крохотной каютке и организовывала помещение для воданита в трюме с грузом. Обед подали, когда шторм прекратился. Команда отдала швартовы, и корабль отошел от берега.

Двигателя Диана не слышала, но стоящие на палубе босые ноги ощущали дрожь, как от мурлыканья огромной кошки, и еле слышное бурление воды за кормой выдавало работу турбодвижителя. Скорость была небольшой, как и следовало ожидать от такого пузатого и тяжело нагруженного судна. Поначалу движение на реке было оживленным, от весельных лодок до судов на подводных крыльях, но Пас де ла Фронтера остался позади, и река постепенно стала пустынной — коричневая гладь шириной два километра от одного лесистого берега до другого, бурлящая на каменистых и песчаных мелях, и только пара барж и ведомый на буксире лесосплавный плот маячили вдали. Стало тихо и намного прохладнее. Пикировали и взмывали какие-то летающие создания, отсвечивая на солнце янтарными крыльями.

Диане никогда еще не открывался такой широкий вид на мир без горизонта. Впереди тянулась вдаль река, окруженная широкой долиной. Чем дальше, тем сильнее они сужались, сливались в тонкую блестящую линию в зеленой тьме и все же были различимы. Там, где в окружающих лесах открывался просвет, была видна такая же неохватная даль. Слева зелень становилась светлее — там лес переходил в прерию, скрывавшуюся в дымке тумана. Справа за холмами можно было разглядеть игрушечные снежные пики, горную гряду, сохранившую лед еще с ледникового периода Дедала.

Заходящее солнце вдруг вспыхивало отсветами где-то далеко впереди. Это же океан там! Сердце Дианы забилось быстрее. Испарения окрашивали опускающийся диск в красное и золотое, смягчали его сверкание, так что стало можно смотреть прямо вперед. Светило стало раздаваться в нескольких направлениях, пока не превратилось в огромную уступчатую пирамиду, раскидываясь все дальше и дальше, выгибаясь светящимися арками на север и на юг вокруг того, что на другой планете считалось бы краем света.

Настоящей ночи не было. День медленно превращался в мерцающие сумерки без теней и звезд, только сверкал ослепительный Имхотеп. При этом свете можно было свободно читать, хотя дальность видения снизилась до трех — четырех километров и все, кроме Пас де ла Фронтера позади и нескольких деревенек впереди, скрылось за дымкой. Постепенно солнечное сияние слилось в цельное кольцо. В стороне Патриция оно было толще и ярче, чуть шире, чем дневной диск. Оно сияло всеми оттенками оранжевого и лишь снизу чуть — чуть — пронзительно белым. Кольцо сужалось и краснело, уходя вдаль, пока не замкнулось с другой стороны, и тогда оно стало огненной полосой. Небо в кольце меняло цвет от бледно — голубого на стороне солнца до фиолетового в зените, ниже кольца была темнота — поверхность планеты.

Взошла луна — Икар, — сначала хаос серебра, превратившийся, поднимаясь, в сверкающий щит.

В прибрежных лесах лежала густая тень, но шепчущая река сияла, как ртуть.

Диана не знала, сколько времени простояла она на палубе, глядя на смену красок, форм и теней. Когда палуба содрогнулась под копытами и зарокотал глубокий бас, она пришла в себя, вздрогнув, как от падения с обрыва.

— Ах, какое красивое, просто невероятное зрелище! — произнес Аксор. — Что за художник Создатель наш! Одно то, что мы это увидели, может почти оправдать это наше путешествие.

Диану кольнуло предчувствие.

— Почти?

— Да, я боюсь, что наша экспедиция не имеет под собой основы. Я был в салоне, говорил со всеми по очереди, командой и пассажирами, в том числе с обоими людьми. Никто не может охарактеризовать ни один объект как след Древних. Один говорит о больших развалинах в предгорьях северных гор, другой, кто там бывал, говорит, что это следы терранской шахтной разработки, заброшенной столетия назад, когда золото истощилось.

Раздался тяжелый вздох:

— Нам следовало остаться на Имхотепе и закончить наше исследование. Теперь же мы заперты на Дедале неопределенное время, а я… я ведь уже немолод.

Диана ощутила свою вину — к горлу подступил комок.

— Прости меня.

Аксор поднял руку:

— О нет, нет, мой дорогой друг. Я не виню тебя ни в малейшей степени. Ты побуждала меня к тому, что тебе казалось лучшим в твоей — твоей стремительности. И жалости к себе у меня также нет. Это самое презренное из всех чувств. Мне не следовало соглашаться на это поспешное путешествие. Ошибка эта моя, но не твоя. Зато вдоль всего пути мы будем видеть чудеса.

Диана собралась с мыслями.

— Мы даже можем найти то, что ты ищешь, — сказала она как могла уверенней. — Эти пассажиры — просто обычные речные путешественники, да еще одна из другого мира. А в Лулахе мы найдем таких, кто больше ездил по планете. Скажем, захарийца. — Она помолчала. — Это вообще загадочный остров. Ты мне, помню, говорил, как реликты Древних на Энее повлияли на всю культуру поселенцев. Может быть, так было и на Захарии.

— Что ж, надеяться мы можем, — голос Аксора чуть оживился. — И да будешь ты держаться веры, надежды и милосердия — трое их, но важнее всего милосердие, — процитировал он. — Но и надежда — не младшая в этой триаде.

Ей снова стало противно от того, как она с ним поступает, и она подумала, удастся ли ей когда-нибудь это искупить. Пока что трудно было сказать. Она сознавала, что действует согласно вере — вере в Таргови, и надежде — надежде на приключение, но чертовски мало занята милосердием.

Диана расправила плечи. Даст Бог, где-нибудь на Дедале найдется что-нибудь и для ее старого пилигрима.

Аксор от души потянулся — угрожающее зрелище для тех, кто его не знал.

— Я так думаю, перед сном недурно бы поплавать. Не хочешь ли пойти со мной? Я потом легко догоню корабль и тебя довезу.

Минуту Диана боролась с искушением. Понаслаждаться купанием в мощном течении… Но у нее не было купальника, а рисковать показываться обнаженной мужчинам наверху она не хотела. Они с виду были весьма достойными, старого закала людьми, но после инцидента в Пас де ла Фронтера ей не хотелось создавать у кого-нибудь ложное впечатление.

И что еще важнее, до нее вдруг дошло, что это ее шанс поговорить с Таргови.

— Нет, спасибо, — ответила она так поспешно, что он взглянул на нее вопросительно. — Я, знаешь, устала и к тому же хочу еще посмотреть на это зрелище. Давай, доставь себе удовольствие.

Воданит скользнул через планшир. Удивительно, как грациозно мог он двигаться, когда хотел. В воду он вошел почти без всплеска. Рассеянный свет поблескивал на чешуе и спинном гребне. Мощный хвост быстро понес его прочь.

Диана огляделась. Кто-то — по виду цинтианин — сидел на мостике, где лоцман вел корабль. Никто из них не обращал на нее внимания и тихий разговор тоже не смог бы подслушать. Все остальные ушли вниз: они привыкли к созерцанию волшебных колец, в отличие от нее. Диана сбежала по трапу.

За задней рубкой был натянут тент, защищавший от дождя дрессированного зверя Во Лиа. Он несколько затенял сидящего в клетке Таргови. Диана видела его как неясное очертание, ритмически двигающееся — тренировка, чтобы и в плену сохранять форму. Она скрючилась у прутьев.

Его кошачьи глаза узнали ее тут же.

— А — а-ах, наконец, — выдохнул он и присел с другой стороны лицом к лицу с ней. — Как оно там, эльфенок?

— Я нормально, только ничего не понимаю, а бедный Аксор здорово обескуражен, — сказала она полушепотом. — Слушай, что вообще происходит?

Он перешел на тоборко. Хотя в монотонном бормотании пропадали бесчисленные нюансы этого музыкального языка, зато случайный наблюдатель увидел бы только, как человек слушает странную звериную песню.

— Ты вполне заслужила любого объяснения, которое я мог бы дать, о бесценное дитя, тем более что я не раз еще обращусь к тебе с просьбой послужить мне и принять на себя риск, который никто из нас предвидеть не может. Высоки ставки в этой игре, а правил никто не знает, и они меняются, как погода весной.

Ты поняла, что я не просто бродяга — торговец, но еще и тайный агент разведки Империи. Моя роль была в основном передавать начальству все, что я находил интересного в этом мире невдалеке от мерсейских дорог, посещаемом самыми разными расами. Но мне довелось открыть один случай шпионажа и найти следы других.

И все равно, когда я унюхал в воздухе что-то по — настоящему большое, то не только мои предупреждения были оставлены без внимания, но мне было запрещено их повторять или продолжать расследование. Об этом позже, когда будет время для подробного разговора. Сегодня достаточно только сказать: у меня была причина верить, что бунт Магнуссона — это не просто восстание разозленного человека против плохих хозяев. А с Захарии Запретной доносилось дыхание еще чего-то куда более странного.

Правда, я хотел использовать Аксора как передвижное прикрытие для себя самого. Внимание он привлечет, но вряд ли попадет под подозрение. Такого безвредного пропустят и туда, куда заказана дорога другим, а я — я тем временем затаюсь позади. Ты же, Диана Кроуфезер, пойдешь посередине и между. Какую роль придется играть тебе — скрыто пока рассветным туманом. Думаю, ты сыграешь ее хорошо. Ты знаешь мою тигранскую натуру — тяжело мне было бы потерять тебя, но бесчестно было бы беречь тебя от риска. И я не думаю, что ты на меня гневаешься. Тебе предстоит заслужить славу со всем тем, что она несет. И как бы там ни было, лишь через тебя мог я завербовать простодушного Аксора.

Несчастье наше, что мятеж вспыхнул, когда мы подлетали к Дедалу. Иначе мы могли бы сесть и направиться своими путями, исчезнув в глубине материка, и никто и не думал бы за нами следить. Но теперь я, зная стандартные процедуры, предвидел, что мое возвращение в критический момент автоматически вызовет превентивное задержание — если ничего больше. И тогда учуянный мной гигантский заговор развернется без помех.

И потому я сбежал. Было вероятно, что вас с Аксором освободят после допроса, потому что на самом деле вы ничего не знали. Проблема была в том, как мне сохранить свободу, когда на меня шла облава, и как воссоединиться с вами.

Так что я спрятался до той поры, пока не уверился, что патрули посетили Жу Шао в Нижнем Городе, а тогда направился к ней. Мы давние друзья, и я ей оказал несколько услуг, когда имперские власти занимали… гм… слишком официальную позицию. Ты понимаешь, что такие связи тайному агенту необходимы. Она меня спрятала, кормила и тем временем наводила справки.

Вскоре появилась Во Лиа. Она и в самом деле межзвездная авантюристка — да, с Катавраянниса, хотя возвращаться в родной мир ей не рекомендуется — в основном она профессиональный игрок, но не брезгует и случайным мошенничеством. Корабль, на котором она прилетела, отбыл, запрещение на гражданские космические полеты длилось, а суматоха да еще то, что все заняты политическими событиями, давали ей в Аурейе мало возможностей. В Лулахе она тем или другим способом могла бы поправить свои дела, пока обстановка в Империи не нормализуется, и Во Лиа убедила нашего доброго капитана, что если он уговорит тебя на поездку, то еще пару билетов продаст.

И так мы отбыли. Мне придется находиться в клетке до прибытия в Лулах. Там я сбегу, и все будут сочувствовать бедной Во Лиа, у которой сбежал дрессированный зверь и которой теперь придется умирать с голоду в джунглях с несъедобной жизнью. А я… у меня в Лулахе кое — какое дело.

— А ей можно доверять? — шепнула Диана. — Она может выдать тебя за награду. Боюсь, ее уже назначили.

— Она, как и Жу Шао, рассчитывает на куда более весомую награду, если нам удастся наша затея. А почему нет? Тогда откроются огромные средства, да и путь к звездам.

— Если нам удастся — что? Ты на стороне императора Герхарта? Зачем? Предотвратить гражданскую войну? Поздно, она уже началась. А вдруг Олаф Магнуссон окажется на этом месте лучше? И что мы вообще можем сделать, мы, застрявшие на Дедале, что изменит хоть что-нибудь?

Она, забывшись, перешла на англик.

— Т — с-с! — прошипел Таргови. — Иди с миром. Поговорим потом.

Он устроился на подстилке и притворился спящим.

Диана ощутила чье-то присутствие. Обернувшись, она увидела, что к ней, спустившись с палубы, подходит молодой человек.

— Привет! — окликнул он. — Я думал, что вы на палубе, наслаждаетесь видом и свежим воздухом. Что такого интересного в этой живности?

Диана поднялась и вышла из-под навеса.

— Я просто раньше таких не видала, — ответила она. — Даже не знаю, с какой оно планеты. А вы?

— Тоже нет. Во Лиа на вопросы отвечает уклончиво. Может быть, их запрещено вывозить.

Молодой человек улыбнулся. Был он действительно молод и с виду симпатичен.

— Слушайте, не хотите пройтись по палубе? Такой прекрасный вечер. У меня сна ни в одном глазу.

— И у меня тоже почему-то, — согласилась Диана.

Они вышли на палубу.

— Нам всем следует получше познакомиться, — сказал он. — На этом судне нам еще очень долго вместе плыть. Могу вам показать все порты по дороге, если захотите, и Лулах, когда дойдем. Мне это было бы приятно.

— Большое спасибо, — улыбнулась Диана.

Пофлиртовать будет неплохо, если не выходить за рамки.

А кроме того, можно узнать что-нибудь полезное.

Глава 11

За дюжину световых лет отсюда сияли два голубых гиганта-солнца, составляющие альфу Креста. Даже их изображения на экране оставляли длительный послеобраз, и было опасно смотреть на них незащищенным глазом.

Но ближе была более непосредственная опасность, там, где экспедиционный корпус мерсейцев столкнулся с терранской флотилией, которой, на свое несчастье, случилось оказаться у него на пути. Синтас Гадрол из ваха Инвори, прозванный Пушечной Броней, откомандированный с дредноута «Ардвир», поставил западню и постарался нанести как можно большие повреждения, прежде чем теснимая численно превосходящим противником имперская флотилия смогла оторваться и удрать. Где взрывались ракеты, там зажигалась на мгновение ужасающая красота новых звезд. Где взбухало розовое клубящееся облако, быстро растворяясь в черноте, там погибал корабль. На триллионы километров раскинулось в космосе поле битвы.

Но это была лишь акция сдерживания, прикрытие для эскадры, проскользнувшей незаметно и направляющейся к истинной цели на предельной псевдоскорости. Канриф Брайадан Скорая Стрела из ваха Халлен час за часом глядел на желтый клуб с остриями света, пока на исходе пятого часа он не стал ярче альфы Креста и не превзошел ее по размерам. Несмотря на свою кличку, вполне заслуженную дома, Брайадан умел сохранять спокойствие сколько надо: он вышел на охоту. Странными вибрациями, пронизывающими до костного мозга, проходили сквозь него импульсы энергии, несшей крейсер «Тринтаф». В потоке воздуха из вентиляционного отверстия — холодном, потому что дом синтаса был на арктическом берегу океана Дикого Простора, — угадывался запах озона и машинного масла. Мигали сигнализаторы, щелкали счетчики, экраны дисплеев вспыхивали и гасли в этой пещере — рубке управления. Операторы, сидевшие на своих местах, обменивались только необходимыми словами, но их, казалось, не говорили, а выпевали, как в мечте о будущем триумфе.

Когда крейсер и его армада вошли в кометное облако, Брайадан стукнул по кнопке интеркома. Появившееся на небольшом экране лицо принадлежало юноше с зеленым цветом лица, но с примесью легкой желтизны — наследие лафдиганских предков. И он был удивлен.

— Впередсмотрящий! — воскликнул афал Урох из ваха Руэт. И тут же, приложив руку к груди и щелкнув хвостом по сапогам в формальном салюте, добавил: — Жду приказов капитана!

— Во имя его превосходства ройдхуна, — столь же формально ответил Брайадан. — Вы готовы?

— Да, впередсмотрящий. Команда готова и горит рвением. Хочет ли канриф сказать нам нечто новое?

— Да и нет, — Брайадан наклонился вперед. — Я хочу подчеркнуть некоторые подробности вашего задания. Вам поручается самое важное дело во всей операции. Если вы выполните его как следует, велика будет сердечная радость.

Урох позволил себе улыбнуться:

— Храйх, меня прозвали «Счастливчиком» не за просто так.

— Никак не задевая вашу честь, — сказал Брайадан, подбирая слова, — напоминаю вам, что молодые и честолюбивые офицеры иногда не различают храбрость и опрометчивость. Согласно вашему послужному списку вы были выбраны для данного задания. Однако до сих пор ваши действия требовали больше решительности, чем мудрости. Не то чтобы ваше решение было когда-либо неразумным — в тех конкретных обстоятельствах, в которых вы действовали. В этот раз обстоятельства будут другими. В наших руках не меч, а скальпель хирурга. В вашем случае особенно важно их различать. Бог один знает, как выйдет на самом деле. Вас могут застигнуть врасплох, в отчаянном положении, и у вас будет искушение пустить в ход всю огневую мощь — ибо вы отвечаете за ваших подчиненных, тем самым за их жен и детей. Или вы можете увидеть, как противник раскрылся, подставляя себя под полный разгром. В обоих случаях, афал, вы устоите перед соблазном. Умрите, если будете должны, умрите со всеми, кто верил вам, или возвращайтесь без успеха, если придется, и живите годы и годы под презрительными взглядами ваших братьев — офицеров, объясняться с которыми вам будет запрещено, но ограничьтесь точно той задачей, которая вам поставлена.

Легкая перемена цвета и позы, почти незаметное движение губ, обнаживших зубы, — все, что выразило чувства Уроха.

— Есть, впередсмотрящий!

Брайадан сделал жест признательности — редкий у старшего по отношению к младшему — и смягчил тон:

— Повторяю, афал, мое уважение к вашей репутации — высочайшее. И таково же мое уважение к вашему разуму. Разве иначе утвердил бы я вас на это задание? Если угодно Богу — а я в это верю — вы вернетесь покрытый славой. Да, мы не сможем объявить об этом на всю Вселенную — но будут знать равные вам, а может быть — и ваш ройдхун.

Боль на лице сменилась строго сдерживаемой радостью.

— Это я должен был сказать и потому именно к вам обратился, — говорил далее Брайадан. — Перед потерей связи с главными силами синтас Гадрол передал сообщение. Корабли — разведчики доложили о подходе терранских подкреплений, но таких небольших, что мы их можем оттеснить. Если на выполнение нашей задачи понадобятся дни, то так и будет — раньше противник не сможет подтянуть такие силы, что вынудили бы нас отойти. Так что, афал, время у вас есть. Перед принятием решения исследуйте все возможности. Помните, что как бы ни была полезна наша работа, она лишь часть скрытого пока пути, по которому ведут нас наши командиры. Судьба Расы решается на миллионы лет вперед. Доброй охоты, афал!

— И вам, впередсмотрящий! — ответил Урох.

Мелькнуло его торжествующее лицо, и экран погас.

Мерсейцы вошли на гипердрайве в гравитационный колодец солнца Горзуна так глубоко, как только могли. Вернувшись в релятивистское пространство, они обладали тщательно согласованными внутренними скоростями, нацеленными на обитаемую планету системы. Зазор они прошли меньше чем за три часа с таким торможением, что живая ткань была бы размазана в молекулярный слой, если бы не внутренние поля.

Собственный флот горзуни не имел ни единого шанса. Те корабли, что находились на орбитах вокруг планеты, могли представлять собой лишь символическую защиту. Команда Брайадана ее смела. Прибывали другие эскадры, он разносил их в клочья. А тем временем его радиостанции на частоте местных передатчиков вещали на основных языках региона:

— Как понимает народ, мы не желаем никому вреда. Мы здесь только по просьбе ваших законных вождей — Совета Освобождения, желающих положить конец векам гнета. Его превосходство ройдхун признает Совет Освобождения легитимным правительством Царства Горзуни. Но даже при этом мы, мерсейцы, не желаем вмешиваться в ваши внутренние дела. Вспомните хотя бы, как далеки друг от друга наши регионы. Лишь ради чистого альтруизма пересекли мы столь обширные просторы космоса, с риском нападения со стороны агрессоров Терранской Империи, чтобы ответить на призыв — не оказать военную помощь, нет, не ради каких-либо военных целей, но лишь для того, чтобы доставить госпитальное оборудование и лекарства доблестным армиям вашего Совета Освобождения. Если мы вооружены, то лишь для самообороны. Если мы сражаемся, то лишь в ответ на нападение, совершенное без малейшей провокации с нашей стороны. Обратите внимание, что мы не преследуем удирающие корабли беззаконного и дискредитировавшего себя режима Фолькмута…

Урох этого не слушал. Ему было достаточно знать: лидеры Расы в мудрости своей решили, что следует выполнить здесь определенные действия, порученные ему, и что это должно сопровождаться определенной трепотней. А кроме того, он был занят.

Когда «Тринтаф», проносясь по гиперболе, мелькнул вблизи планеты, из его люков вылетела эскадрилья Уроха. Это были корабли типа «Клыкастый гриф», нечто среднее между терранскими кораблями класса «Комета» и «Конкистадор» — шестиместный корабль, узкий и смертоносный, одинаково уверенно чувствующий себя в атмосфере и в межпланетном пространстве. Они врезались в атмосферу на такой скорости, от которой прошла дрожь по корпусам, вспыхнуло вокруг красное пламя и гром пронесся за ними от горизонта до горизонта.

В резком торможении находящийся за пилотским пультом своего корабля Урох увидел проносящиеся под ним море и сушу: морщины гор, зеленеющие долины, сияющие воды. Дома, видимые на увеличивающих экранах, были в основном круглыми, низкими, широкими, вздымались к небу немногочисленные башни, подобно своим гордым сестрам на Мерсейе и на Терре. В натуре этой расы было строительство обширных подземных помещений — «в груди Матери», как они говаривали. Несмотря на редкость наземных ориентиров, Урох знал свой путь. Он его хорошо выучил на выматывающих инструктажах.

Чего он не знал, это того, что на пути попадется — хаа, теперь уже знал! Из-за облака вынырнула стайка истребителей — на перехват.

— Маневр ухода! — хладнокровно скомандовал он по рации. — Плотным строем. До приказа огня по противнику не открывать. Сосредоточьтесь на собственной безопасности.

Но сердце его стучало от возбуждения.

Группа мерсейцев резко свернула на северо — запад, несясь всего в километре от поверхности. У горзуни ушло какое-то время на перестройку и переход к преследованию. Засверкали пули, ракеты, лучевые пучки. Канониры мерсейцев, превосходящие противника мощью компьютеров, сбили почти все снаряды. Те, что прорвались, по большей части прошли мимо цели. Те, что попали в цель, были отбиты силовыми полями и броней. Летевший в арьергарде корабль эскадрильи был сбит — вспышка света, хвост дыма, удар, сотрясший землю. Урох вскинул руку в салюте. Храбрецов будут помнить, пока живы их товарищи.

Солнце скрылось сзади. Он летел сквозь ночь, под звездами и скользящей над ним луной. Идущая в космосе битва обозначалась случайными вспышками над головой. Вокруг пульсировал металл. Визжал раздираемый кораблем воздух. На дисплее появилась информация с орбиты: с востока на перехват идут новые силы противника.

Но впереди, зияя черными обрывами, сверкая снежными вершинами и ледниками, возвышался горный хребет. Его контуры врезались Уроху в мозг не хуже чем в программы его компьютеров. Вот почему он так, не щадя себя, долбил географию планеты на всем долгом пути от Мерсейи — теперь он мог построить правильный план. Найденный им маневр был абсолютно в его стиле, а своих пилотов он подбирал сам и заставил их выучить местную географию не хуже себя.

Он взмыл резкой свечой. Когти утесов протянулись к брюху корабля. Впереди был проход между пиками, а после него — обширный разветвленный каньон. Ни один пилот из плоти и крови не мог бы провести по нему корабль на таких скоростях, еле — еле мог бы робот. И живой мозг отдал приказ роботам.

Из бездонной тьмы взмывали утесы. Звуковой удар потрясал снеговые поля и бросал их вниз лавинами, взмывали в воздух снежные тучи и протуберанцы, блестя под луной. Грохот лавин заглушал вой разрываемого воздуха.

Немало горзунских летчиков не успели отвернуть и врезались в хребет. По склонам покатились обломки и трупы. Остальные закружились в отчаянии. Контакт с противником был потерян.

Вынырнув над зимней равниной, Урох преодолел искушение. Он мог быстро вернуться обходным путем и ударить по преследователям сзади, поймать их врасплох и разгромить противника, имеющего численное превосходство от трех до четырех к одному. Вот это было бы дело! Песни о нем не смолкали бы столетиями на кораблях и в пиршественных залах Ройдхуната!

Он вспомнил слова капитана, стиснул зубы и продолжал лететь вперед. Приказ был ясен: «Ущерб, не связанный с непосредственным выполнением задачи, должен быть сведен к минимуму. В случае, когда это не противоречит заданию и ради максимального сохранения собственных сил, следует уклоняться от схватки. Если выяснится, что для выполнения задачи требуются крупномасштабные действия, со всей возможной быстротой отступить на корабль — носитель или на любой другой транспорт, ориентируясь по обстановке».

Никогда еще не было ему так трудно следовать приказу. Становилось понятно, что значит быть старшим командиром. Может быть, мелькнула мысль, была и другая причина, что для этого задания выбрали его. Не намечен ли он для чего-то большего? Брось это, сказал он себе. Веди свою охоту.

Ему неизбежно была предоставлена большая свобода выбора. Быстро просмотрев данные, он принял очередное решение и отдал приказ. Мерсейская эскадрилья взмыла вверх.

Под ним серебром и сапфиром сияла планета, восходящее солнце окрасило ее край в рассветные переливы, но внимание Уроха было приковано к пространству впереди, где два военных корабля метали друг в друга молнии. Как бы ни была разрежена оболочка ионизированного газа, держащаяся несколько секунд после ядерного взрыва, ее хватало, чтобы скрыть эскадрилью Уроха от обнаружения, когда они вышли по его приказу на орбитальную траекторию свободного падения. Так он стряхнул с хвоста очередную флотилию наземного базирования, вышедшую на перехват.

Орбита вскоре снова привела флайеры в атмосферу. Спрятавшись в тени урагана, пересекавшего южный океан, они пристроились ему в хвост. Это требовало везения не меньше чем искусства, но не зря Урох носил кличку «Счастливчик».

И удача ему сопутствовала. Ураган шел к тому самому берегу, куда летел Урох. Иначе пришлось бы придумать что-нибудь еще, может быть, потратить несколько дней. А теперь можно было крикнуть: «Хаа-аа и домой!»

Его воины вырвались из туч и ветров. Как стреляющие звезды, пронеслись они над иссушенными холмами и широкой зеленой долиной с жилками каналов.

Она была слабо защищена. Горзуни полагались в основном на космические силы. Единицы наземного базирования были рассеяны по всей планете, немалая их часть еще была в другом полушарии — пыталась найти рейдеров Уроха. Ракет и самолетов взлетело мало.

Мерсейцы их смели и вышли на цель, зависнув над ней на гравитаторах.

Там, кроме мачт обнаружения и коммуникаций да еще башни местной метеостанции, ничего особенного не было видно. В ландшафт среди зреющей зелени были вкраплены несколько куполов. В нескольких километрах сгрудились три сонные деревушки: архаические земного типа строения — горзуни были консервативным племенем, сколько бы солдат — наемников ни вышло из этого мира. Большое современное здание, угловатое и ярко раскрашенное, как требовали их вкусы, могло быть школой или музеем или чем-нибудь в этом роде.

Урох этого не знал. Официально ему даже не сообщалось, какой объект предстоит уничтожить. В процессе изучения он пришел к выводу, что это, возможно, ключевой командный центр — полицейский, военный — как бы там ни называть силы, старающиеся подавить революционную герилью. Без него Совет Освобождения тоже не будет иметь сокрушительного преимущества над Фолькмутом, но войну с повстанцами придется начинать сначала.

Слишком тривиальная причина послать эскадру через сотни световых лет и влезать в драку с самими терранами. Но Урох был приучен сдерживать недоумение. Правители государства составили план. Его долг — сыграть отведенную ему роль.

И во имя Бога, во имя всех языческих богов его праотцев — он был готов!

— Вышли на цель, — сказал он спокойно по внешней связи, хотя кровь пела от радости. — Огонь по номерам!

Первая ракета сорвалась с его флайера. Она блеснула в лучах солнца, ударила, расцвела бело — голубым пламенем ярче альфы Креста. Поднялся столб пыли, дыма и пара, заклубился серым, достиг стратосферы и расплылся по небу. Летели мегатонна за мегатонной. После них остался огромный кратер, оплывающий расплавленным стеклом. Темнели отравленные каналы. Посевы пылали до горизонта.

— Уходим, аррах! — крикнул Урох.

Как он со своими ребятами пробился сквозь мстительные рои металла, как они вышли к «Тринтафу», как «Тринтаф» со своими собратьями вернулись к победоносному флоту Гадрола, как мерсейцы, понеся минимальные потери, ускользнули от преследования терран и вернулись домой без дальнейших боев — это был героический эпос. Но в его основе лежала хладнокровная работа интеллекта, чье дорого добытое знание и тщательно разработанные планы сделали возможным героизм.

Уроху было достаточно лишь того, что он вернулся к жене — единственной пока что своей жене и к первому сыну, которого она успела ему родить, с рассказом, который будет манить парнишку к собственным свершениям в начале тех бесконечных славных лет, что предстоят Расе.

После налета опустилась ночь. Над тем, что было когда-то деревней, взошла луна. Свет мерцал, шевелились тени под ее белым щитом. Шуршал ветер. Он был холодным, едким от пепла, смертельность его не ощущалась.

Большая и мохнатая, сидела под развалинами стены самка-горзуни. В своих четырех руках она укачивала мертвого ребенка. Грубый голос напевал колыбельную — ту самую, что он всегда любил.

Глава 12

Мириам Абрамс Флэндри собралась домой как раз вовремя. Новость о гражданской войне пронеслась недавно, и на линиях между Солом и Нику еще ничего не случилось, но обстановка в Империи становилась напряженной. Ходили слухи, что то здесь, то там недовольные всех мастей объявляли себя приближенными будущего императора Олафа и устраивали беспорядки или настоящую смуту. Страховочные тарифы пошли вверх галопом, и фирмы- перевозчики закрывали маршрут за маршрутом. Естественно было ожидать прекращения сообщений с планетой Рамну-Нику-IV — в любой момент. Продолжать их не имело бы экономического смысла, поскольку вскоре было объявлено о приостановке проекта изменения климата до прекращения чрезвычайной ситуации.

Мириам была на поверхности, в поле, среди примитивных туземцев. Она исхитрилась поймать последний транспорт к Майе. Конечно, если бы она застряла, то адмирал Флота сэр Доминик Флэндри предпринял бы шаги для возвращения своей жены. Он мог бы вывести из дока скоростного «Хулигана» и сам отправиться за ней. Но выжила ли бы она тем временем в суровом мире, который так любила, — сомнительно.

Но вышло так, что сообщение с Майей-III-Гермесом — из-за своей важности все же еще не прервалось, и ей удалось отправиться оттуда прямо на Терру. Корабль, на который она попала, был роскошным лайнером с целой толпой благородных пассажиров на борту. Весь путь его сопровождал вооруженный эскорт, хоть эти корабли могли бы оказаться очень полезны на линии фронта.

Мириам в путешествии довольствовалась собственным обществом, не принимая участия в развлечениях и интригах пассажиров. Во время еды с соседями по столу она была минимально вежлива. Они и их игры не то чтобы ей были скучны. (Одинокая красивая женщина могла бы выстроить в очередь любовников; и после месяцев в обществе негуманоидов это было бы отличное ощущение, но с ними пришлось бы говорить и, хуже того — их слушать. Лучше уж подождать Доминика. А то, что он ее, быть может, и не ждет — в этом смысле — роли не играло.) Дело было в том, что горе и страх наполняли ее.

Горе по милым ее рамнуанцам, которые дали ей имя «Знамя» — имя, носимое ею до сих пор. Она прибыла посмотреть, как подвигается проект, который должен был положить конец разрушающим цивилизацию обледенениям планеты, и как он сказывается на изученных ею задолго до отставки культурах. И вскоре после ее прибытия пришел приказ о прекращении работ. Прикинув, каковы будут действия правительства, если восстание Магнуссона будет подавлено немедленно — а этого, никак не произойдет, — она решила, что работы не возобновятся еще много месяцев. Погибнут еще тысячи рамнуан, если не больше.

Страх за Империю, Техническую цивилизацию и — да, и за другие общества, входящие в Империю. Пусть она стара и прогнила, ее форпосты рассыпались не потому, что исчезла сила, а потому, что воля быть сильной иссякала. И все же Империя была тем единственным, что защищает наследие людей и союзников людей. Когда-то Флэндри сбросил при ней маску спокойствия и сказал о Долгой Ночи, что последует за падением Империи.

И еще ей нужно было думать о своих родичах на Дайане, о туземцах на Рамну, о друзьях на всех звездах и… и у них с Домиником могут быть еще дети в их возрасте. Не то чтобы наверняка — ему было около семидесяти, ей — близко к пятидесяти, но за лечение против старения и восстановление ДНК они смогли себе позволить заплатить. И к тому же она когда-то поместила в биобанк несколько своих яйцеклеток.

Но они всегда были слишком заняты, он и она, а теперь еще эта заваруха затеялась.

Он встретил ее у выхода, одетый в мундир, из-за которого их пропустили через таможню, не задерживая, и повез в квартиру, которую они держали для себя в Архополисе. Там были приготовлены икра и шампанское, но деликатесам пришлось подождать.

После праздничного ужина они выключили свет. Мириам попросила сказать ей правду — не новости, а именно правду. Доминик неохотно рассказал:

— Последние полученные сообщения очень неприятны. За последние недели Магнуссон вбил клин чуть ли не до Альдебарана. Конечно, он не может всем руководить со своей базы у Патриция. И блицкриг его не может не замедлиться, когда он станет консолидировать свои приобретения. Но это ему не очень нужно, сама понимаешь. У него под контролем хороший кусок пространства. Он может перерезать любые транспортные потоки, если они пойдут не так, как ему нужно, и опустошить начисто любую планету, которая откажется выполнить его требования. И ни одна не откажется, и кто ее может осудить?

Пока что его войска выигрывали все битвы, кроме пары мелких стычек. Сражения пока что не очень масштабные, но, если учесть, что может сделать один линейный корабль, каждая такая победа дает колоссальный перевес его стороне. Он блестящий тактик, а стратегия у него та же самая, что привела на трон Ханса Моллитора… — тут Флэндри сощурил серые глаза и потрогал усы. — Та ли? — задумчиво произнес он.

Мириам посмотрела на него через стол и развела руками — раньше этого жеста у нее не было. Она была худой, с резкими чертами лица, сияющими зелеными глазами и спадающими до плеч каштановыми волосами, чуть тронутыми сединой.

— Ты думаешь, он может победить?

— Мог бы, — Флэндри закурил и глубоко затянулся. — В свете последних событий шансы у него очень и очень не слабые. Когда я последний раз видел нашего дорогого императора Герхарта неделю назад, он просто слюной исходил.

Одной из причин такой высокой платы за квартиру было включение в контракт самой современной системы против подслушивания. Лично преданные Флэндри техники регулярно ее проверяли и удостоверялись, что она по — прежнему работает.

Мириам вздохнула:

— Риторический вопрос — или не совсем? Что такого ужасного будет, если Магнуссон и в самом деле возьмет верх? В конце концов, как пришла к власти нынешняя династия, и чем так уж хорош Герхарт?

— Не раз я тебе говорил, милый ты мой ученый, что побольше надо было бы интересоваться историей и политикой человечества, — ответил Флэндри. — И не потому повторяю, что это так непонятно, а потому, что ты этого не делаешь. Грязная тема. Хотел бы я быть рожден в эпоху вроде сегуната Сугимото, когда каждый мог культивировать свои виноградные лозы или винные ягоды, или собственные искусства, или пороки, не особо волнуясь, кто там следующий лезет наверх, — он перегнулся через тарелки и бокалы и потрепал ее по щеке. — И тогда бы я, уж конечно, тебя не встретил.

Он резко поднялся на ноги. Халат заколыхался вокруг его лодыжек, когда Флэндри широкими шагами подошел к оконному экрану и остановился там, затягиваясь сигаретой. Сколько хватал глаз, сквозь завесу слабого дождя переливался лихорадочными огнями в начинающемся рассвете город. А в комнате напоминанием о бесконечности веял запах роз и еле слышно звучал концерт Моцарта.

— Я — против революций, — тихо, но твердо произнес Флэндри. — Пусть они оправданы, но никогда они не стоят непосредственной цены — жизней и достояния, которых не сосчитать — или, в долгосрочной перспективе — разрыва ткани общества. Ты помнишь, как в дни моей молодости я сделал, что мог, чтобы сорвать пару таких попыток. Если я потом встал на сторону старого Ханса — ну что ж, династия Ванг пришла в полнейший упадок, а привлечь на свою сторону военачальников он никак не умел. Зато Ханс оказался терпимым императором, верно? Не марионетка, но и не чудовище. Чего еще можно ждать? А сейчас у нас что-то намечается вроде Эдвина Кэрнкросса, и хотя его попытка узурпации и привела к нашему знакомству, ты согласишься, что такая личность крайне нежелательна.

Она затянула пояс кимоно и подошла к нему. Он обнял ее за талию. Жесткие черты его лица смягчились в улыбке.

— Прости за это ораторство, — сказал он тихо. — Отныне постараюсь держать его в узде.

Она прижалась к мужу:

— А я не против. Приятно видеть, как ты хоть на секунду отдыхаешь от вечной необходимости паясничать, — и тут ее врожденная серьезность взяла верх. — Но ты ведь мне не ответил. Ладно, пусть Империя мирно себе паслась, а мятеж Магнуссона — катастрофа. Будто я этого сама не знала? И все же — мои родители учили меня смотреть на любой вопрос с двух сторон — успех Магнуссона тоже будет катастрофой? Я хочу сказать: ты ведь сам говорил, что такой вещи, как легитимное правительство, у нас уже давно нет. Так не будет ли Магнуссон лучше Герхарта, который, надо сказать, свинья порядочная?

— Свинья-то он свинья, — согласился Флэндри, — хотя и хитрая свинья. Вот тебе пример средней важности: ты знаешь, что он меня не любит, однако принимает мои советы, поскольку считает это практичным. И к тому же кронпринц Карл высокого обо мне мнения, а он весьма достойный юноша. Если, когда он взойдет на трон, я буду еще жив, — заговорщицки подмигнул Флэндри, — я постараюсь излечить его от этого.

Она выглянула наружу, подняла глаза вверх. В свете стоящих повсюду башен терялся блеск звезд, но…

— Такая ли разница, кто именно будет императором? Что может изменить один человек, одна планета?

— Как правило, очень немногое, — согласился Флэндри. Это был первый раз, когда у них совпали точки зрения. Они оба хорошо разбирались в обстановке и интересовались ею, но она была менее цинична, чем он. Но есть открытые раны, которые не дают себя забыть, и сегодня они оба ощутили, что появилась еще одна. — Политический Совет, провинциальное дворянство, чиновники и офицерство, просто огромные размеры… но даже ничтожное изменение курса коснется миллиардов жизней, а некоторых из них перемелет. Иногда же случаются поворотные события. И я все больше и больше сомневаюсь: не происходит ли такое сейчас.

— Что ты имеешь в виду?

Флэндри запустил пальцы в седые приглаженные волосы.

— Сам точно не знаю. Может быть, и ничего. Но понимаешь, каждый шепот интуиции, каждый чувствительный нерв, что выработались у меня за десятилетия, бесплодно потраченные на службу тайного агента, когда можно было посвятить их рыбалке — какое- то животное чувство мне подсказывает — творится что-то странное.

Он привычным щелчком отбросил сигарету точно в пепельницу и повернулся к Мириам, кладя руки ей на плечи:

— Слушай, Бэннер. Ты была в дальних краях и не следила за приходящей информацией, которую ты читала бы вместе со мной, если бы осталась дома. Мерсейцы должны ударить.

Она скупо улыбнулась:

— Это тебя удивляет? Разве они не использовали всегда любое преимущество, связанное с беспорядками в Империи? Укусы там и тут, никакого casus belli[154], который нас бы против них объединил, — так чего им упускать этот случай, если они о нем узнали?

— Здесь как-то все странным образом по — другому, — ответил Флэндри. — Да, были вполне предсказуемые стычки на окраинах. Без крупных столкновений. Но вот они послали экспедиционный корпус, прошедший напрямую через пространство Империи — ударный корпус к Горзуну на противоположной от них стороне.

— Как? — она напряглась. — Зачем? Это же бессмысленно.

— Осмысленно, и еще как осмысленно, если посмотреть на это под нужным углом, — он говорил тихо и спокойно, как и всегда при обсуждении страшных вещей. — Да, Царство горзуни — опереточная попытка создать империю, несколько колоний и сателлитов на второстепенных мирах одного солнца. Да, у его правительства хлопот полон рот с восстанием под знаменами новой блестящей идеологии — о Боже, сколько еще будет терпеть Вселенная новые и блестящие идеологии? Да, и все знают — кроме наших журналистов и академиков, — что повстанцев вдохновляет и поддерживает Мерсейя. А как же — заварушка у нас в тылу. Да я бы сам устроил такую штуку в мерсейском тылу, будь у меня возможность.

Но теперь… — он перевел дыхание. — Теперь настал новый день. Мерсейцы послали «миссию милосердия». Они объявили необходимость столь срочной, что им пришлось пересечь наше пространство, в надежде, что мы не станем замечать, но у нас хватило злобности наброситься на них в секторе альфы Креста — возле места их назначения. Стыд и позор, что мы заставили их разгромить те силы, которые смогли собрать. Теперь дипломаты будут спорить, кто виноват, и кто кому должен платить репарации, и прочий треп еще на годы вперед. Да, обычное дело.

Но штука в том, что мерсейцы могли бы проскочить незамеченными, если бы в самом деле хотели. Они специально обозначили свое присутствие при подходе к нашей границе у альфы Креста. У наших сил не было выбора, как только атаковать и нести потери. А тем временем отряд мерсейцев прошел к самому Горзуну. Разнес в клочья местный оборонительный флот. И мог взорвать все правительственные здания. Мятежники одержали бы полную победу. Нам бы оставалось либо совершить интервенцию и влезть по колено в болото мерзкой и долгой локальной войны, либо, что более вероятно, мы бы ничего не сделали и по всем правилам получили бы промерсейскую силу в нашем тылу — мелкую и слабую, но источник постоянной головной боли.

А рейдеры ограничились разрушением главного центра управления Фолькмута. Правительству нанесен сильный удар, но оно сохранило боеспособность. Гражданская война на Горзуне продолжается.

— И что из этого следует?

Ответ она знала сама.

— То, что когда об этом узнают, как неизбежно случится, среди основных сил Империи начнется страшный спор. Одни предложат собрать силы и вести пристальное наблюдение там, на противоположном конце от сектора Магнуссона, пока не разразился взрыв у нас в тылу. Другие будут заявлять, что там нет никакой опасности — то ли потому, что Совет Освобождения еще не победил, то ли потому, что этот Совет представляет собой прогресс, а прошлые инциденты показывают, как мы были не правы, провоцируя мерсейцев. Распыление сил и путаница, которые при этом настанут, могли бы показаться невероятными, если бы не было так много прецедентов, — Флэндри пожал плечами. — О, мерсейцы нас изучили. Они нас понимают куда лучше, чем мы их. И… за Магнуссоном тянется слава победителя мерсейцев в битве, но он же обещал, что, когда станет императором, договорится с ними о вечном мире.

— И как ты это трактуешь? — прошептала она.

— Ты имеешь в виду внутренний смысл? — смех его перешел в стон. — Я не пытаюсь. Слишком хорошо знаю последствия. Я только вижу, что самые полезные элементы психологической войны оказались на стороне Магнуссона. Совпадение? Или попытки форсировать желанный мир? Я могу лишь лелеять подозрения. Отсюда, с Терры, как я могу узнать что-нибудь наверняка? Каким образом?

Он снова рассмеялся, на этот раз от души, и притянул ее к себе:

— Так что не думай ни о чем, милая! Давай лучше радоваться тому, что мы вместе. Пока можем.

Глава 13

Населенный в основном цинтианами Лулах казался меньше, чем был на самом деле. Дома прятались под деревьями, крыши зачастую были полными зелени террасами, а по стенам вились цветущие лианы. Много домов стояло на ветвях — где листва скрывала их в игре света и тени. Улицы были покрыты дерном, узкие, извилистые, экипажей по ним ездило мало, и те небольшие. Где только возможно, жители предпочитали передвигаться по деревьям, а не по земле.

Вдоль берега стояло несколько зданий побольше, среди них кое-как сколоченная бревенчатая гостиница. Диана с Аксором остановились в ней и решили исследовать местность. Во Лиа заняла номер там же и поставила своего зверя в конюшню — местные жители использовали животных под седлом и в упряжке, хотя к северу фермы были механизированы.

К рассвету, когда туман с реки приглушил ночной свет Дедала, Во Лиа вышла из гостиницы, объяснив на ходу сонному поваренку, что должна проведать зверя. Поваренок не обратил особого внимания на какой-то сверток тряпья в руках Во Лиа — наверное, клетку почистить.

В конюшне было тепло, полутемно, в воздухе ощущался сладковатый запах лошадей и терпкий — чангтасов. Во Лиа пробралась к клетке и открыла защелку. Таргови выскочил наружу.

— Хар — руу! — зарычал он. — Долго же ты возилась.

— Должна я была подождать, пока ты сможешь выскочить незаметно, нет? — ответила она. — Антрепренерам этот солнечный круг сильно жизнь портит.

Таргови потянулся и широко зевнул:

— До чего же хорошо! Молись своим маленьким богам, чтобы никогда не дали они тебе попасть в клетку.

По его расчетам с момента отхода «Водного цветка» из Пас де ла Фронтера прошло две терранские недели. Вряд ли выдержал бы он заточение, если бы Во Лиа не выводила его на цепи на каждой остановке — танцевать и делать фокусы под ее аккомпанемент на флейте.

— Что-нибудь новое слышала? — спросил он.

— Пришло свежее слово с фронта войны, его принесла курьерская шлюпка на Аурейю. Все просто кипят. Адмирал Магнуссон предложил императору Герхарту переговоры. Хватило же у него духу?

— Ну, немедленного мира ему бояться не надо. Просто звучит хорошо и подготавливает почву для следующего его нападения. Даже если Империя всерьёз готова на переговоры, для нее уже слишком поздно — разве что Магнуссон может позволить Герхарту с советниками уйти в отставку, поселиться в далеких дворцах и пировать до смерти, — Таргови развернул сверток и осмотрел его содержимое. — О мерсейцах что-нибудь слышно?

— А как же. Кто же на Дедале откажется посплетничать о ближайших соседях? Только все как-то туманно, лишь представитель Флота настоятельно заявил, что нам с их стороны бояться нечего. Потом несколько ученых академиков указали, что, поскольку мерсейцы хотят долгосрочного мира не меньше чем трезвомыслящие терране, они предпочтут видеть на троне Магнуссона, пусть он им не раз в прошлом наносил поражения. И потому они воздержатся от действий, могущих создать впечатление, будто мерсейцы пытаются воспользоваться созданной им для них возможностью.

— А что же еще говорить ученым академикам? — Таргови открыл кошелек и пересчитал деньги. — Что-то мне помнится, их тут было больше.

— У меня были расходы, — вежливо возразила Во Лиа.

— Что ж, ты не слишком была к себе щедра, как я вижу. Эти средства все равно должны были к этому времени истощиться — как и, боюсь, средства моих спутников.

Гораздо важнее, что его боевой нож был на месте. Таргови поднялся:

— Мне лучше отбыть. Не подведи в той роли, что тебе осталось сыграть — неудача может быть роковой. А если справишься — бакшиш может быть колоссальный.

— Знаю. А если ты провалишь свою роль, я поставлю свечку твоему призраку. Ван дзин рао.

Таргови скользнул в дверь и исчез в тумане. Во Лиа подождала, а потом влетела в гостиницу и завопила, призывая хозяйку. Ее зверь, бесценный дрессированный зверь — где он? Ее единственный кормилец! Она все вокруг обегала — нигде никаких следов! Конюхи ночью проспали, и он убежал? Украли? Она требовала, чтобы ей тут же, немедленно помогли организовать поиски! Все работники гостиницы, патрули, жители — добровольцы! Если не найдется это несравненное, незаменимое животное, она потребует компенсации. Она потребует справедливости, она в суд подаст, она этого так не оставит, пока не получит, что ей положено!

У берега за причалами, надежно скрытый кустами Таргови с облегчением снял гриву с головы. Она не только спуталась и вызывала зуд, но еще и мешала работе оксигилла, создавая Иронический недостаток кислорода. Быстрое протирание химикатом из бутылки, что дала ему Во Лиа, и последующее купание в реке сняли с меха черную краску. Таргови насухо вытерся и надел одежду, что принесла ему сообщница. Кроме бриджей с ремнем, там была еще свободная длинная рубаха с капюшоном, которую Во Лиа купила в Аурейе по его указаниям. Поскольку пока что дальнейшие попытки маскарада не планировались, полный костюм может оказаться впоследствии полезным.

Солнце снова стало диском, поднявшись невысоко над горизонтом. Хотя кишки Таргови терзал голод, он решил найти сначала пристанище, а потом еду. Таргови отправился обратно в город сквозь синий полумрак, сохранявшийся под деревьями. Прохожие на него поглядывали, но тревогу никто не поднимал.

На это он и рассчитывал — собственно говоря, поставил свою жизнь. Шумные объявления о его розыске вряд ли были ограничены окрестностями Аурейи. Но никто бы и не вообразил, что он так далеко заберется необнаруженным через обжитые места: вот попробовал бы он пройти лесными чащами — это было бы действительно опасно. Разосланные по планете бюллетени просто добавили неразберихи в и без того неспокойную обстановку.

Здесь, в Лулахе, он представлялся все тем же простым торговцем с Имхотепа, каким его здесь знали. Он вполне мог приехать на одном из кораблей, приходивших и уходивших круглые сутки. Цинтиане по натуре любознательны, даже, может быть, больше чем люди, но здесь в этой общине у каждого был свой маленький бизнес, а потому никто в чужую частную жизнь не лез.

Таргови знал, что он включен в список разыскиваемых, висящий на каждой станции патруля. Такая информация распространялась автоматически. Каждый, кто обращался в банк данных местного штаба, получал полное описание его и его преступных деяний, а также информацию о вознаграждении. Сидя в клетке, Таргови много думал о том, как это обойти.

Здание патрульной станции представляло собой куб в охряной роще цветущих плодовых деревьев. (Позор, что ни одному колонисту от них не было пользы — только красота. Мякоть плодов не была ядовитой, зато практически безвкусной, а в желудке ложилась бесполезной массой.) Поскольку на Дедале находилась большая база Флота, то Флоту и подчинялись почти все полицейские станции, кроме таких мест, как Захария, пользовавшихся автономией. Мало где поддержание законности требовало больших усилий. И потому персонал почти всегда состоял из местных жителей, служивших ранее в других местах, а теперь подошедших к возрасту отставки. При необходимости они могли быстро вызвать помощь извне.

Войдя внутрь, Таргови обнаружил цинтианку, щеголявшую кометой лейтенанта на воротнике (который и составлял большую часть ее наряда), занятую болтовней с двумя местными унтер — офицерами.

— Привет! — удивленно сказала она. — Что тебя сюда привело?

— Нечто такое, что требует конфиденциального разговора, Риху Ан.

Она засмеялась мурлыкающим смехом:

— Контрабанду привез на продажу, старый негодяй? А то на рынке все стало так дорого — не по моему тощему карману.

— Нечто более интересное.

Она провела его в приемную, закрыла дверь и свернулась в ожидании.

— Я доверю тебе тайну, которую ты должна сохранить, — сказал он. — Я только с виду бродяга — торговец. На самом деле я давно уже секретный агент разведки.

Ее хвост распушился.

— Как ты говоришь?

Он предостерегающе поднял руку:

— Да нет, я же не Флэндри. Я один из тех, кто бродит вокруг, докладывает, что узнает, а иногда помогает во всяких мелких операциях. Ты про нас знаешь. Ты только не знала, что я один из таких. Теперь мне приходится тебе открыться.

Риху Ан была неискушенной, но достаточно сообразительной.

— Доказательства?

— А как же, — он показал на компьютерный терминал. — Нг-нг-рр, чтобы не было ловкости рук, сделаешь сама?

Она прыгнула к компьютеру.

— Вызови Центральную Базу Данных. Теперь запроси ограниченный доступ — я отвернусь, пока ты будешь вводить свои данные и подтверждать, что имеешь право знать… Готово. Так, теперь — вот это, — он произнес строку букв и цифр.

Внутри его росла готовность к бою. Но он не напрягся — это было бы опасное ограничение собственных возможностей. Наоборот, он расслабил мышцы, как можно сильнее напрягая все чувства, пока не уловил малейшие завихрения воздуха и пыли, самые

слабые звуки городского утреннего шума. Это был критический момент.

Могли измениться все коды агентов. Он лишь надеялся, что никто не взял на себя мороку выполнять этот неуклюжий и трудоемкий процесс вне расписания в разгар кризиса.

Объявление о розыске сбежавшего из-под ареста преступника характеризовало его просто как Таргови, купца. Никто никогда не вскрывает прикрытия без необходимости. В этом случае народ стал бы думать: а кто еще из незаметных личностей может быть агентом? Таргови полагал, что ордер на его арест был введен в базы данных патруля, но не его тайной службы. Это было бы лишь ненужным напоминанием о том, как разделен внутри себя Флот, а поймать его вряд ли помогло бы.

Куда разумнее было бы продолжать, как есть, и вносить перекрестные исправления. Но Таргови считал, что такая мудрость в наши дни — товар редкий. Восстание Магнуссона неизбежно внесло общую и нескончаемую путаницу. И более того, наверняка напугало многих в вооруженных силах. На Дедале они не решались протестовать, но приказы будут выполнять спустя рукава, особенно если эти приказы менее конкретны, чем были бы при нормальных обстоятельствах.

Если он в своих предположениях ошибся, то он сгорел. Если удастся, он не причинит особого вреда Риху Ан и ее подчиненным, которых знал и с которыми был в хороших отношениях. Поблизости у него были друзья, которые дадут ему приют, пока он состряпает новый план.

Наконец она повернула к нему расширенные глаза и выдохнула:

— Ты, грязный торговец и пьяный скандалист, ты тоже среди защитников? Ладно, что ты требуешь?

По телу прошла волна освобождения от тревоги.

— Я мало что могу сказать на это, разве что всегда держал свою шкуру не менее чистой и ухоженной, чем твоя. Плохие сейчас дни.

— Правда, — уныло согласилась она.

— Мы, ты и я, и все нашей породы, мы не можем встать на сторону ни одного из императоров — соперников, верно? Чему мы служим — это самой Империи. Чему мы подчиняемся — это приказам нашего начальства.

— Верно, — снова сказала она.

Ясно, ей все это не нравилось. Зная ее так, как он, Таргови на это и рассчитывал. Она не восстанет против восстания — это было бы бесполезным самоубийством, — но и ревностно служить ему не будет. Оказался бы сейчас на службе ее начальник, лейтенант-коммандер Мигель Гомес, Таргови подождал бы, пока он уйдет. Гомес был вполне достойным офицером, но слишком далеко заходил в обожании сэра Олафа Магнуссона. К счастью, коменданты обычно не несут ночные дежурства.

— Так вот, — сказал Таргови, — моя просьба касается возможных шпионов и подрывных элементов. Неважно, на кого они работают — на его величество Герхарта, или на мерсейцев, или еще на кого. Я подозреваю некую Во Лиа, только что прибывшую на корабле Шан Ю «Водный цветок» из Пас де ла Фронтера. Жуликоватая личность. Следя за ней, я стал подозревать, что этим дело не ограничивается. И раньше, чем ей представится возможность выполнить ту задачу, которая ее сюда привела — что бы это ни было, если это не просто добыча нескольких левых кредитов, — мне нужно посмотреть, что за ней есть — все, что записано.

Риху Ан махнула на терминал:

— Угощайся.

— М-м-м, тут не просто надо выбирать данные. Ты понимаешь, какое было сложное и неустойчивое положение в момент заявления сэра Олафа — а примерно тогда она и высадилась на Дедале. Можно воспользоваться вашим служебным компьютером?

Он снова приготовился к неприятностям. Просьба была против правил. Риху Ан вполне могла настоять на обращении к Гомесу, а тот мог бы начать задавать трудные вопросы. Но надежда Таргови на хаос снова оправдалась. Она легко согласилась, провела его во внутренний кабинет и оставила одного.

«Хо-хо», — подумал он в терранской манере, усаживаясь за клавиатуру.

Жизнь убедила его в том, что у каждой силы есть своя внутренняя слабость. Здесь был еще один тому пример. Если важные данные доступны любому, кто знает код доступа, то они доступны с любого терминала. Выход из этого затруднения был найден в том, чтобы сделать их доступными лишь с определенных устройств, которые можно было физически охранять — дополнительный уровень защиты. И вот он сквозь него проник. Теперь он может не только черпать сведения из базы данных, но и делать в ней записи.

В его тайное обучение входила, разумеется, и компьютерная техника. Изучение ее он продолжил самостоятельно. А многолетнее пилотирование слабо автоматизированного межпланетного корабля давало ему широкие возможности тренировки и импровизаций.

Его мощные короткие пальцы затанцевали по клавишам. Нужна была осторожность. Попытка сделать слишком много могла поднять тревогу, а он не знал точно, что было бы «слишком много». И потому введенная им информация была строго местного значения и лишь слегка фальсифицированной. Она сообщала, что он, Таргови, был задержан в момент прибытия в Аурейю с Имхотепа. Это было вполне понятно в связи с неразберихой и с тем, что о лояльности граждан приходилось в основном строить догадки. Расследование очистило от подозрений его и его спутников. Они были признаны безвредными, пусть и эксцентричными.

Как секретный агент он сообщил, что согласно произведенной им проверке Во Лиа не замешана ни в каком политически значимом неблаговидном деле — на случай, если кто-то, может быть, сама Риху Ан, решит проверить. Факт, что этим агентом является он сам, остался секретной информацией.

Ничто из его стряпни не пошло в Центральную Базу Данных в Аурейе. Тамошние программы легко могли бы обнаружить вмешательство. Таргови удовлетворился тем, что модифицировал записи в Лулахе и добавил команду: «Коррективы: Внести». Откуда бы у дальнего поста могла быть слишком мощная система защиты?

Конечно, тот, кто решил бы справиться в самой Аурейе, получил бы иные сведения. Если бы после этого сравнили, что говорят два разных терминала, чья-то шкура сильно запахла бы паленым.

Но этого Таргови не ожидал. В Аурейе, если официальные инстанции о нем еще иногда вспоминают, его считают мертвым. В Лулахе он никаких сомнений не породил. Гражданский чиновник, решивший его проверить, без сомнения обратится в общедоступные записи собственного города. Там будет сказано, что он простой торговец с Имхотепа. Если этот чиновник имеет доступ к записям патрульной службы. — против чего страховался Таргови, поскольку это вполне вероятно — они тоже ничего особо отличного не покажут… в Лулахе. И очень маловероятно, что это лицо вызовет вместо этого — или в дополнение к этому — Аурейю. Зачем? Шум насчет тигранина вне закона давно стих и хорошо забыт. И практически невозможно, чтобы запрашивающий мог прорваться через упрямое сопротивление, с которым давала доступ к своим файлам разведка.

Конечно, существовала вероятность, что такой чиновник окажется ультраперестраховщиком. Маленькая вероятность, но была. Если она реализуется, то остаток жизни Таргови будет коротким и неприятным. Это его не волновало. Риск придавал его жизни дополнительную пряность.

На выходе он нагнулся и шепнул в ухо Риху Ан:

— Ошибся я. Нам до Во Лиа дела нет. Она собирается чуть облегчить карманы местных жителей, но не так, чтобы они потом тебе жаловались. Мне придется последить кое за кем другим. А ты помни — я всего лишь торговец, которого каждый знает. Неплохо было бы, если бы ты объяснила своим, что я приходил с деловым предложением, которое ты должным образом отвергла.

— Так и будет, — ответила она столь же тихо.

Пока он сидел во внутреннем кабинете, она оставалась одна в приемной, будто продолжая с ним разговор. В секретной работе чем меньше даешь людям видеть, тем лучше.

— Пребудь в мире и изобилии, — попрощался Таргови. Ему нужно было заглянуть еще в одно место, но сначала он хотел позавтракать.

Глава 14

Со своего острова захарийцы экспортировали разнообразные пищевые продукты и высококачественные товары на весь Дедал. Держа деловые связи в своих руках, они имели торговые представительства во всех основных общинах. Здешнее занимало целое здание недалеко от берега. Оно надменно выделялось искусственным материалом, закругленными контурами и металлическими переливами цвета. Таргови пришлось встать перед сканером и попросить впустить, чтобы дверь открылась.

Вышедшая к нему женщина была на его взгляд красива, а на человеческий взгляд — соблазнительна. Среднего роста, с полными бедрами, но изящная, с несколько маленькой грудью, она двигалась так же грациозно, как он сам. Короткое белое платье обнажало сверкающе — оливковую безупречную кожу. С округлой головы стекали на плечи светло — каштановые пышные волосы. Высокие скулы, прямой нос, твердый подбородок, тонко вырезанные губы и брови дугой над золотисто — карими глазами, величина которых не скрадывалась складкой век, делали ее красавицей.

— Приветствую тебя, Минерва Захари! — произнес Таргови.

Она улыбнулась:

— Минерва отслужила свой срок и отправилась домой, — голос был певучим контральто. — Меня зовут Пеле. Кто вы, что знаете ее?

— Прошу вашего прощения, донна.

— Поскольку даже представители нашей расы часто не могут нас различить, я вряд ли могу быть к вам в претензии.

Захарийцы всегда вежливы настолько, насколько требует случай — по их мнению.

Приглядевшись, Таргови заметил различие. Тонкие черты лица показывали, что Пеле заметно старше Минервы. Люди их породы старели медленно, но бессмертными не были. Она говорила с легким акцентом, заставляющим предположить, что у нее в доме в детстве англик не был основным языком — у островитян в повседневном быту использовались несколько других языков. И ходила она не в точности так, как ее предшественница.

— Ваше имя, прошу вас? — скорее потребовала она, нежели просила.

— Таргови — с Имхотепа, что очевидно. Я — торговец, который уже много лет мотается между своей планетой и этой. На Дедале я часто ездил вдоль Разбойничьей реки. Меня тут отлично знают.

Пеле посмотрела на Таргови оценивающим взглядом. Он явно пришел не заказывать ее дорогие товары.

— Мне не нужны безделушки.

— Мы могли бы поговорить наедине? Я уверен, что миледи это будет интересно.

— Ладно, — она пожала плечами и провела его внутрь.

Передняя часть дома была офисом, задняя, отделенная от нее, — резиденцией. Те гости, которых факторы считали нужным занимать, говорили, что комнаты в ней — те, которые гости видели, — были слишком уж убраны и украшены, хотя все было самое лучшее, и все красиво — в своем роде. В комнате, куда провели Таргови, мебель была обычной, хотя и регулируемой для удобства. Коммерческое оборудование не бросалось в глаза, но было первоклассным — давало возможность одному оператору управлять всем. Немногочисленные картины были заменены — Пеле предпочитала ландшафты чужих планет более обычным сценам, которые выбирала Минерва. Музыкальный фон стал теперь сложным, атональным, почти недоступным восприятию тигранина. Не менялись ли вкусы захарийцев с возрастом?

— Прошу сесть, — предложила Пеле. Они сели на повернутые друг к другу кресла на синем ковре с богатой текстурой. — Каково ваше поручение?

Он мало знал эту породу. Знакомство с Минервой было поверхностным, инициировано ею, когда он ее заинтересовал, и не длилось долго. Других захарийцев он видал только случайно, в основном в Аурейе. Они никогда не покидали свой остров помногу сразу, если только не летели космическим рейсом не из своего космопорта. Они были обществом отшельников. Это не было результатом секретности, не требовалось правительством или что-то в этом духе. Они просто мало общались с внешним миром и не принимали никого, кроме нескольких специально допущенных гостей. Ни одного журналиста среди таковых не бывало. Возвращавшиеся свободно рассказывали о виденных там уникальных вещах, двое или трое написали книги об этом острове. Но ничего больше. Как будто каждое захарийское лицо было улыбающейся маской.

И все же Таргови мог заметить, что Пеле ждет, когда он перейдет к делу.

— Я пришел к вам, донна, более от лица своих двух друзей, чем от своего собственного, — начал он. — Не будет оскорблением для вас сказать, что у меня в этом деле нет личного интереса. Мое положение ненадежно. Я приземлился в Аурейе как раз тогда, когда сэр Олаф Магнуссон провозгласил свою… гм… декларацию. Гражданское космическое сообщение было запрещено без специального разрешения, которое пока что мне не светило. Привезя с собой пассажиров — тех двоих, о которых я говорил, — вместо товаров, я не имею ничего, чем торговать для удовлетворения жизненных потребностей, и в кошельке у меня осталось немного.

Женщина нахмурилась:

— У нас не благотворительная организация, и работы у нас тоже нет.

Таргови изобразил человеческую улыбку, не разжимая губ, поскольку клыки хищника могли создать неверное впечатление.

— Я не прошу об одолжениях, донна, — сказал он любезно. — Я и так у вас в долгу, — он коснулся оксигилла, поднимающегося над его плечами. — Ведь этот предмет, позволяющий мне дышать, сделан на Захарии?

Лесть пропала зря.

— Вы за него заплатили, или кто-то заплатил вместо вас. Я слыхала, что вашему виду свойственна физическая сила. Постарайтесь устроиться грузчиком, матросом, поденным рабочим или кем-то вроде этого. В большинстве лесных общин не хватает механизации.

— Нет, дослушайте меня, прошу вас. Мои пассажиры с Имхотепа необычны. Я думаю, они могут предложить нечто, что ваш народ сочтет ценным. По крайней мере воданит может предложить.

Это привлекло ее внимание.

— Тот воданит, что вчера прибыл? Я видела, как он здесь шествовал, и хотела пригласить его для разговора. Может быть, и на обед, — тут Пеле добавила толику юмора, — хотя подавать пришлось бы много.

— Могу представить его вам, миледи. Позвольте рассказать его историю?

Он описал ей поиски Аксора — лаконично, поскольку хотел разжечь ее любопытство к подробностям.

— В Лагере Ольги он нашел проводника — девушку — бродягу по имени Диана Кроуфезер…

Пеле подняла руку:

— Постойте. Это та темноволосая оборванка, что шла рядом с ним?

— А кто же еще? — Таргови увидел, как она задумалась и в то же время слегка заинтересовалась. И продолжал: — Мы с Дианой старые знакомые. Я хотел оказать ей услугу и обеспечил проезд на Дедал, где, как я думал, будет вероятнее найти реликты того рода, что они искали на Имхотепе. Если даже ничего другого они не найдут, может быть, они получат материалы уже открытые, но не опубликованные. К тому же Диане должна понравиться эта планета, более ей близкая и совершенно новая. И я был уверен, что Аксор мне заплатит.

Быстро выдав эту ложь, Таргови говорил дальше:

— К сожалению, как я уже говорил, разразилась война, и мы застряли на Дедале. Нас даже арестовали и допросили.

Когда нас освободили, Аксор с Дианой стали собирать сведения о реликтах Древних. Найденная информация подсказала им решение отправиться вниз по реке. Я остался в столице, стараясь найти способ вернуться на Имхотеп, но не нашел ничего. Тогда я сам поехал в Лулах. Корабль оказался экспрессом, и я прибыл очень быстро.

Учитывая, сколько таких кораблей курсировало по реке и насколько быстро они оборачивались, Таргови не думал, что кто- нибудь станет проверять его рассказ.

— Занимательная история, — сказала Пеле, — но какое она имеет ко мне отношение?

— Существенное, миледи, по моему мнению, — ответил он. — Могу я задать вам вопрос? Есть ли на Захарии таинственные развалины?

Она пристально на него посмотрела:

— Нет.

— В самом деле нет?

— Мы живем на этом острове уже столетия и переделали каждый его квадратный сантиметр. Мы бы знали.

Таргови вздохнул:

— Тогда соображения моих друзей оказываются ложными. Ох как мне не хочется им этого говорить! Они так надеялись.

— Распространение таких необоснованных слухов о нас всегда неизбежно. Зачем мне вам лгать? — Пеле взялась за подбородок. — Я сама слыхала о массивных и непонятных стенах и о чем-то подобном — но далеко, в джунглях и на ледниках материка. Быть может, это всего лишь сказки путешественников. Вашим спутникам стоит продолжить поиски.

— Это может оказаться не так легко, донна, — у них кошельки тоже показывают дно. Вы лично ничего определенного не знаете о реликтах Древних, кроме существования их на других планетах. Однако за сотни лет жизни захарийцев на Дедале их исследователи и работники факторий должны были узнать всю планету, а также дальйие миры. Должны существовать обширные записи, а может быть, и конкретные люди, от которых мы можем узнать, что правда, а что нет. Это сэкономит нам — Аксору то есть — много усилий, которые иначе могут оказаться бесплодными.

— Значит, вы хотите, чтобы я для вас посмотрела в нашей базе данных? — женщина задумалась и сердечно согласилась: — Это я могу. Вы возбудили мое любопытство.

— Нг-нг, миледи более чем любезна, — сказал Таргови, — но это, честно говоря, не совсем то, что было у меня на уме. Не могли бы мы лично отправиться на Захарию и продолжить наши исследования? Вы знаете, что печатное слово и изображение, как бы ни были ценны, — это еще не все. Они не заменяют общения, взаимодействия умов.

Пеле выпрямилась, взор ее стал резче:

— Вы ищете бесплатного стола и крова?

Таргови хмыкнул:

— Откровенно говоря, это мой главный мотив. Дайте мне несколько стандартных дней вздохнуть свободно, ну неделю- другую, и я найду способ прожить на Дедале. Даже, быть может, заключу с вами торговые соглашения или любой ценой получу вашу помощь в попытках убедить Флот отпустить меня домой. У вас есть влияние.

— Я говорила вам, что мы не подаем милостыню.

— И я не нищий, донна. Мои скромные товары вас могут и не интересовать, но сейчас у меня в торговом активе сам Аксор. Кажется, он первый воданит на Дедале. И уж во всяком случае — на памяти нынешнего поколения. Он может рассказать вашим ученым не только о своем мире и народе — причем такие факты, которые не попадают в сводки, — но он еще и странствовал по всей Империи. Он не только выдающийся авторитет в исследовании загадочных Древних, у него большой опыт знакомства с многочисленными и современными обществами. Давайте признаем, что этот наш сектор — провинциальный, почти не затрагиваемый течениями цивилизации. Аксор для вас — глоток свежего воздуха, И могу вас заверить, что он весьма приятен как личность.

Таргови несколько секунд помолчал, чтобы важная мысль упала в подготовленную почву.

— И еще одно. Общая ситуация в Галактике так неустойчива… Случиться может все — от смертельной опасности до лучезарной возможности. Аксор — не политолог, не искатель богатства или могущества. Но он много путешествовал и глубоко задумывался над тем, что видел — со своей, не человеческой, не цинтианской, не мерсейской точки зрения. Кто может знать, сколько будет полезного для выбора между действием или воздержанием в том, что он расскажет? Решитесь ли вы отказаться от сведений, которые он может вам дать?

Наступившее молчание затянулось. Наконец Пеле спросила:

— А что хочет от нас девушка?

— Да просто прелести новизны. Все, что вы захотите ей показать. Она молода и любит приключения… Мы, видите ли, путеше- ствуем вместе.

Пеле смотрела куда-то за него.

— А она и в самом деле хороша, — пробормотала она.

Репутацию мужчин — захарийцев Таргови знал. Практически никогда они не женились вне своей общины — это влекло за собой изгнание. Однако они раздавали свои великолепные гены низшим людским породам при любой возможности и старались почаще такие возможности для себя создавать. Пеле могла задуматься — а не доставить ли развлечение своим собратьям.

До некоторой степени Таргови и это включил в свои расчеты. Он не считал при этом, что предает Диану. Она была способна сама принимать решения и заставлять других с ними считаться. Если нет — ей все равно должно понравиться, и вряд ли шрамы останутся на всю жизнь.

Захарийские женщины вели себя по — другому, это он тоже помнил. Они принимали иногда любовников — чужаков, и те до конца жизни тосковали по такому счастью. Но от этих мужчин они никогда не беременели. В крайнем случае, если кандидат признавался достойным, они отдавали яйцеклетку для оплодотворения ин витро. Собственное чрево было лишь для детей своей породы.

Пеле очнулась от задумчивости.

— Я свяжусь с Домом и сделаю запрос, — сказала она деловым тоном. — Со своей стороны я буду рекомендовать дать согласие. Ваша причина вполне уважительна. Они кого-нибудь пришлют для более тщательной проверки, и с вами захотят поговорить с каждым. Где вы остановились?

— В гостинице «Спокойный сон». То есть мои друзья там, и я тоже там хочу поселиться.

— Когда мы вас пригласим, вы найдете этот дом более гостеприимным, — сказала Пеле. — Совместный пир открывает возможность лучше узнать сотрапезника. — Сейчас же у меня есть работа. Будьте здоровы.

Диана, прыгая по замощенному двору гостиницы, бросилась ему навстречу.

— Таргови, черт тебя побери! — она так стиснула его в объятиях, что затрещали его ребра под слоем крепких мышц. Обонятельные вибриссы наполнились ароматом ее плоти и волос. — Как здорово, что ты здесь!

— Как у вас дела?

Она отпустила его и затанцевала в солнечных лучах.

— Расчудесно! — пропела она. — Слушай. Мы тут всюду разговариваем и только что услыхали про одну штуку, которая точно должна быть древними развалинами, даже с надписями! Это в джунглях к югу от Гудрунга.

— Доннарианский поселок? Да это же куда ниже по течению, и вам потребуется снаряжение для сухопутной экспедиции. Откуда взять денег?

— А, заработаем! У Аксора уже есть предложение от лесопильной компании. Он может протащить бревно через лес куда дешевле, чем любой гравитрейлер. А я всю сознательную жизнь живу на случайные заработки. И тут без труда найду — город-то оживленный! — Диана постаралась стать серьезней: — Мы и тебе что- нибудь найдем, если хочешь.

— Столько, сколько вам нужно, еле — еле за год заработаешь! — возразил Таргови. — А война пока что идет.

Диана склонила голову набок и внимательно посмотрела на тигранина:

— А нам-то что до этого? То есть война — это, конечно, ужасно, но мы же ничего не можем с этим сделать, да?

Глава 15

Таргови глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Отойдем отсюда и поговорим.

Ее веселье испарилось, как только она заметила его озабоченность.

— Давай, — она взяла его под руку и повела в сторону. — Я тут нашла дорожку из города, ведущую прямо в лес, где никто нас не подслушает, — улыбка Дианы стала слегка натянутой. — И вообще я хотела узнать, что ты собираешься делать, и как ты будешь прятаться от ареста, и вообще, ну, все…

— И ты узнаешь — столько, сколько будет для тебя безопасно.

Тут она вспыхнула:

— Погоди-ка! Либо ты мне доверяешь, либо нет. Я дала тебе затащить меня сюда, и Аксора уговорила с нами ехать, поскольку у тебя не было случая объяснить — по крайней мере так ты говорил. Больше так не будет, друг.

Он поднял уши торчком.

— Да, ты дитя своего отца — и своей матери тоже, да, маленький друг? Ладно, ты не оставляешь мне выбора. Хотя после сегодняшних переговоров у меня и так немного степеней свободы. Я просто считал, что такая честная девочка будет лучше играть нужную роль, если будет думать, что это взаправду.

— Ха! Не так ты меня хорошо знаешь, как я думала, — поморщилась Диана. — Но от Аксора правду надо будет затенить. Мне это не по душе, но надо.

— Может, я и в самом деле все эти годы тебя недооценивал? — мурлыкнул Таргови.

И они не сказали больше ни слова, пока не углубились в лес к востоку от города. Тропа бежала вдоль реки, невдалеке от обрыва высокого берега, и вода проглядывала между стволами деревьев за камышовыми зарослями. Под кронами темнеющих листьев, в испещренной солнечными пятнами тени было прохладнее, чем на открытом месте, но все равно это была субтропическая жара. Воздух был полон незнакомых запахов — сладких, гнилостных, пряных и не имеющих названия в англике или тоборко. Вокруг порхали крошечные бледные создания. Пения птиц не слышалось, но время от времени сверху доносились загадочные свисты и глиссандо. Ошеломляло чувство неистощимого, неутомимого плодородия. Становилось понятно, что за войну приходится вести для удержания земной жизни в этом — неожиданно похожем на Терру — мире.

Диана это заметила.

— Правда, все здесь заставляет задуматься: как крепко мы вцепляемся во все? — голос ее звучал приглушенно. — В нашу собственную Империю, в самое цивилизацию.

— Зато мерсейцы давно уже пытаются нас заставить выпустить из рук само наше существование, — буркнул Таргови.

Она тревожно взглянула на друга:

— Не могут же они быть такими чудовищами! Или могут? Для тигранина естественно так о них думать. Они бросили всю вашу расу — и морян тоже — умирать на Старкаде; от этого зависел успех всего их плана. Только это были не «они», не десять миллиардов мерсейцев — заговор плело правительство: несколько личностей на ключевых постах. Никто другой этого не знал и на события не влиял.

— Согласен. Заговорился. Людей слишком много и слишком много места они занимают, чтобы просто их истребить. Но их можно разгромить, рассеять, завоевать, лишить силы. Такова цель мерсейцев.

— Зачем? — спросила Диана с болью. — Вся Галактика, вся Вселенная перед ними, техника, которая может сделать богатой всех живущих до последнего — почему они так замкнулись на этой бессмысленной кровной вражде?

— Потому что и у нас, и у них есть правительство, — ответил Таргови, успокаиваясь. И добавил: — Терра спасла достаточно представителей моего народа, чтобы у нас был шанс выжить. Я не неблагодарен и знаю, в чем истинный интерес Имхотепа. Моя мечта — служить Терре на поле шире, чем любая одиночная планета. Вот это была бы игра!

— И я бы тоже отсюда выбралась, — Диана встряхнулась. — Ладно, бросим этот разговор, достойный умудренных жизнью восемнадцатилетних…

— Здравая мысль, особенно в устах семнадцатилетней.

Она рассмеялась и продолжала свою мысль:

— Ладно, к делу. Ты — тайный агент Флота, неважно, насколько низкого ранга. Ты нашел что-то, имеющее отношение к схватке за трон. Тебе нужна помощь от меня и Аксора. Это все, что мне известно.

— Я сам знаю ненамного больше, — сознался Таргови. — У меня только намеки, следы, несовпадения. И это мне подсказывает, что сейчас творится не то, что кажется, что мы — жертвы гигантского обмана, как ледовый бык, которого охотники гонят к обрыву. Но доказательств у меня нет. Кто будет слушать меня, объявленного вне закона?

Диана стиснула его руку, ощутив бархатистость меха.

— Я буду.

— Спасибо тебе, маленький друг, который уже больше не маленький. Но даже и тебе трудно плохо думать об адмирале Олафе Магнуссоне.

— Как? — она на секунду удивилась, но потом вспомнила, что тигранин уже заводил об этом разговор. — Ну, он слишком честолюбив, слишком высокого мнения о самом себе. Но у нас тут было дело швах, и если бы не он, мерсейцы бы нас задавили…

— Команды его кораблей тоже кое-что сделали. Многие погибли, другие остались калеками.

— Правда, правда. Но это не отменяет факта, что вел их сэр Олаф и что он нас спас. И не в первый раз. К тому же он хочет мира. Сильный и честный человек на троне, человек, имевший дело с мерсейцами и заставивший их себя уважать — а вдруг он даст нам то, чего никто другой не может? Длительный мир? Может быть, это стоит той крови и скорби, которой будет стоить сопротивление Герхарта?

— Может быть, и нет.

— Кто знает? Только не я. В Империи случались кризисы престолонаследия. Вероятно, будут и еще. Что можем мы, обычные граждане, кроме как пытаться их пережить?

— Этот кризис может оказаться особым, — Таргови тщательно подобрал следующие слова: — Давай я сначала дам тебе общее описание, а детали потом. Не только терранские военные злились из-за стычек последних лет. Мерсейские военачальники вели себя непроходимо глупо. А это совсем на них не похоже. Все поводы для драки не стоили того топлива, которое требовалось для перелета — если не использовать их как предлог для тотальной войны против Терры, а все, кто занимался этим вопросом, знают, что Мерсейя к ней не готова. С виду вышло так, что их дипломаты сильно лопухнулись, линии коммуникаций запутались, кое-кто из слишком горячих офицеров взял на себя слишком много — вот и полыхнуло.

Но уж когда конфликт разразился, мерсейцы должны были победить. У них в этой части Галактики несомненное превосходство в силах. Все шансы были за то, что они взломают нашу оборону, захватят сектор и только тогда согласятся на прекращение огня, и за столом переговоров у них на руках будут карты лучше, чем у Терры. Так что они должны были остаться в большом выигрыше.

Но они проиграли битву в космосе. Флот Магнуссона при всем численном превосходстве противника заставил их отойти с большими потерями. Нам говорят, что дело тут в его блестящей тактике. Это не так. Во всем виновата глупость командования мерсейцев.

Глупость ли?

Он замолчал. Под впечатлением его речи Диана молча шла по тенистым джунглям среди испарений и мелькающих световых пятен.

— Я потом объясню, как получил эту информацию от самих мерсейцев, — сказал Таргови после долгой паузы. — Кое-что было очевидно, если бы кто-нибудь позаботился записать и сравнить показания пленников. Никто этого не сделал. Странно, нг-нг? И когда я копнул более точные данные на более высоком уровне, на меня обрушился водопад неприятностей. Тебя позабавит эта история.

Я случайно услышал рассказы очевидцев, что космические корабли стали прилетать и улетать в районе Захарии чаще, чем раньше. Никто не сомневается, что захарийцы используют свои привилегии по трактату для небольшой контрабанды. Им нужно всякое сырье и детали из разных мест. Взамен они обслуживают клиентов вне системы Патриция. Зачем платить больше пошлин, чем это неизбежно? Захарийцы никогда контрабандой не злоупотребляли, а Дедал в целом получает выгоду от свободной торговли. Однако в последние полгода народ на материке или вдали от моря — на этой планете без горизонта — стал замечать посадки и взлеты вне расписания кораблей неизвестного класса. Очевидцы мало об этом задумывались. Я, сопоставив их свидетельства, задумался всерьез.

— Тебя беспокоят захарийцы? Этот клонированный народ? Да ладно, сколько их хотя бы нос высовывают со своего острова?

— Если быть точным, они не клонированные, — напомнил он.

Диана мало жила в этом мире, да и то лишь когда была

ребенком. Ее невежество объяснялось этим. Нужно было ввести ее в курс дела.

— Они размножаются обычным образом. Но генетически они почти идентичны, если не считать половых различий. Это замкнутое

сообщество, несмотря на широко ведущуюся внешнюю деятельность. Никто не знает, что в нем творится на самом деле — только захарийцы, живущие в других местах Империи.

— Ну, Таргови, — запротестовала Диана, — такой индивидуалист, как ты, последним должен ставить кому-то в вину отличие от других и желание оградить частную жизнь от вторжения.

— В опасные времена — а сейчас в воздухе прямо-таки воняет опасностью — нельзя позволить себе роскошь считать надежным хоть кого-нибудь. По крайней мере до проверки. С моральной точки зрения этого следует стыдиться, но тайные агенты не могут и морали себе позволить.

— И что ты сделал?

— Что требовала служба, дорогая. Учуяв этот след, я доложил своему начальству. Каковым является глава секретных операций на Дедале капитан Джерролд Ронан. Это логично, поскольку система Патриция никогда не нуждалась в слишком пристальном наблюдении. Что было нелогично — это реакция Ронана. Он запретил мне идти по этому следу хоть на шаг дальше или упоминать о нем кому бы то ни было и приказал немедленно вернуться на Имхотеп, несмотря на то что для торговца с наполовину нераспроданным грузом это было бы по меньшей мере странно.

— Но ты этого не сделал! — воскликнула Диана. — Ты пошел по следу на свой страх и риск. Да, ты истинный тигранин!

— Да, это было непреодолимо, — признался Таргови. — Мне не было прямо запрещено появляться на Дедале — просто предупредили, что я могу тут застрять в изоляции, что тоже было странно, потому что откуда бы могло командование этого сектора ждать новой опасности? В вас с Аксором я увидел отличных… подсадных уток, так на человеческом языке? Слегка подталкивая вас туда или сюда в ваших вполне невинных поисках, я отвлекал бы внимание от себя на вас. Никак не собираясь подвергать вас опасности…

— Ты все же не задумался нас использовать, — Диана вновь поймала его за руку. — Не переживай. Я не в обиде. А в старого доброго Аксора кто же станет стрелять? И к тому же убить его — это работа ой какая непростая.

Блеснули клыки — это Таргови улыбнулся.

— Какая потеря, что он пацифист! — Он снова тут же перешел к делу: — Итак, мятеж начался — не так уж неожиданно для нас — когда мы подлетали к Дедалу. Я должен был принять решение. Мы могли вернуться на Имхотеп и пересидеть там в безопасности и бессилии, а тем временем события разворачивались бы своим ходом. Мы могли продолжить путь и приземлиться. В этом случае очень было вероятно, что в компьютерную программу уже заложен приказ о немедленном задержании этого настырного типа — меня то есть. Я решил рискнуть. Удастся мне удрать — вам с Аксором вряд ли придется претерпеть больше чем небольшое неудобство.

Остальное ты знаешь вплоть до сегодняшнего дня.

Они шли дальше. Тропа выводила из леса к берегу реки. Под легким ветром шелестели длинные зеленые листья, напоминавшие стекло, но не стеклянные. По реке шли суда. Отсутствие в воздухе летательных аппаратов создавало странное ощущение. Патриций тонул в тумане, окрашенный им в цвет серы, скрывавшем морскую даль. Хотя стояло лето, а ось Дедала наклонена сильнее, чем у Терры, световой день был всегда короток — или, если считать солнечное кольцо, никогда не кончался.

— А что было сегодня? — тихо спросила Диана.

Таргови рассказал. Она в восторге захлопала в ладоши:

— Вот так трюк, вот так фокус!

— Будем надеяться, что никто не видел этой mise-en-scene, — Таргови много нахватался слов из разных языков людей, помимо англика. — Я думаю, основной твоей ролью в этой пьесе будет отвлекать мысли зрителей от истинного положения дел.

Диана, прищурившись, глядела на закат:

— Твоя цель — попасть на Захарию?

— Ага, и там порыскать.

— И что, ты думаешь, может найтись?

Таргови пожал вибриссами, как человек плечами:

— Фундаментальная ошибка — строить теории до получения данных. У меня, естественно, есть подозрения. Кажется ясным, что у захарийцев тесный контакт с Магнуссоном. Например, леди Пеле упомянула о скором прибытии некоего лица — значит, по воздуху, и это тогда, когда воздушные сообщения запрещены. Может быть, с их точки зрения Магнуссон будет лучшим императором. Но в любом случае — какую поддержку могут они ему оказать? Точно можно сказать, что важную. Что они надеются выиграть? Не думаю, что им так уж дорого мистическое обаяние Терранской Империи само по себе.

— А кому оно нынче дорого? — вяло заметила Диана.

— Кое-кто из нас считает его существование меньшим злом. Но не в этом дело, — и тут тигранин остановился. — Здесь я замолкаю. Скажи я тебе о своих догадках, и ты можешь занервничать, насторожиться, собраться — и захарийцы это заметят. Они не глупы. Ох, до чего не глупы! И потому я редко даже себе признаюсь в своих мыслях. Захарийцев можно не так понять. Я надеюсь оказаться там с открытыми глазами, без собственных шор.

— А я? — спросила, помолчав, Диана.

— Веселись и радуйся, — ответил он. — Это лучшее, что ты можешь сделать.

— И быть готовой, — она дотронулась до рукояти своего тигранского ножа.

— И вот еще — не давай Аксору как-нибудь неуклюже проговориться, — сказал Таргови. — Сможешь?

Диана задумалась.

— М-м… он вряд ли знает больше, чем ты хочешь, чтобы он знал. Главная неувязка в том, что ты говоришь, будто заработал на его поездке на Дедал — ты ведь рвач — торговец и сшибаешь кредиты, где только можешь — а он считает, что ты отвез нас исключительно по доброй воле. Я ему намекну, что заплатила тебе из заначки, о которой ему не говорила, — чтобы путешествие не сорвалось. Вряд ли его будут спрашивать, но если спросят — такой ответ должен их устроить. Что еще? Он видел, как ты удрал в Аурейе… ага! Есть. Ты запсиховал, потому что тигране не переносят долгого заключения. Тебе было неудобно сказать об этом Пеле Захари, потому что тебя вскоре поймал патруль. Но тебя проверили и выпустили, и ты догнал нас на экспрессе — как ты и говорил, — она засмеялась. — Слушай, это выставит тебя именно таким полу- цивилизованным бродягой, каким ты хочешь казаться!

В его взгляде мелькнуло уважение.

— Да, ты отлично придумала. — И все же он не мог не сказать: — Помни, не дай себе на этом слишком сосредоточиться. Играй спокойно и осторожно. Меньше всего нам нужен шум.

— Это я понимаю, — ответила она, — только спорить могу, он так и так начнется.

Глава 16

Аэрокар прилетел с востока.

А значит, почти наверняка — из Аурейи, а это могло значить что угодно: драку, бегство, объявление вне закона по всей планете. В обычной ситуации у Таргови таких предчувствий не было бы. Кое — какие летательные аппараты все еще летали, бывало, садились в Лулахе, и не все они были военными. Даже не большинство. Были потребности и у гражданской службы, если Лулах должен был продолжать военные поставки Магнуссону.

Но этот вышла встречать Пеле.

Сначала у Таргови не было причин для опасений. Скорее даже кровь стала струиться по его жилам быстрее, когда он увидел, как она вышла из дома и зашагала к аэродрому. Ему уже надоело ждать. Игра, которую он вел, начинала становиться рутиной, а это немедленно вызывало у него скуку.

Большую часть каждого суточного периода хорошей погоды он проводил под тенистым деревом кура недалеко от главной улицы, пополняя свои финансы: рассказывал народные сказки тоборко всем, кто только останавливался, получая за это монетку — другую. В таком способе заработка не было ничего подозрительного, а что эта позиция открывала вид на Дом Захарии — так это ведь ничего не значило, правда?

Иногда же он просто прохаживался вокруг, когда никто не смотрел, забирался на необитаемые деревья, сквозь листву которых можно было наблюдать, оставаясь незамеченным. Он редко выпускал Дом из виду и в таких случаях заранее договаривался с Дианой.

Девушка проводила время «шатаясь туда — сюда и треплясь с кем попало», так что ничего не было удивительного, если она вдруг иногда оказывалась вблизи от дерева кура и смотрела на разыгрывавшиеся под ним сцены. Цинтиане часто останавливались перекинуться с ней парой слов. Несколько местных мужчин — людей тоже претендовали на ее общество. Иногда она принимала приглашения, но лишь тогда, когда Таргови оставался на вахте и — как потом обнаруживали ее кавалеры — действительно лишь полюбоваться природой, покататься на лодке или потанцевать в таверне.

Аксора она убедила пока не принимать предложенную ему работу в надежде на что-нибудь лучшее. Он совершал многокилометровые заплывы, а в основном лежал перед терминалом, сканируя книги из публичной базы данных. Когда Диана спросила, не одиноко ли ему, он ответил:

— Ни в коем случае. С твоей стороны очень заботливо думать обо мне. Но у меня есть Бог, и я здесь нахожу великолепных новых друзей. Вчера я весь день провел с Монтенем.

Диана не спросила, кто это, потому что не было времени сидеть и слушать его часами.

Поскольку большую часть времени наблюдение вел Таргови, было вполне вероятно, что именно он увидит, когда Пеле покинет свой дом для важной встречи. День уже клонился к вечеру, и запахи дикой природы насыщали неподвижный жаркий воздух. Таргови что-то кольнуло изнутри. Пеле часто выходила по самым обычным делам или седлала лошадь, которую для нее держали при гостинице, и уносилась в ночь скакать по звериным тропам леса. Там он за ней не мог проследить, но считал, что это и неважно. Сегодня она шла быстро, энергичной походкой, и на лице ее отражалось оживление. Дорожка, которую она выбрала, вела к аэродрому.

Таргови как раз был в середине рассказа, и его слушали полдюжины взрослых цинтиан и приведенный ими молодняк. Тигранин уже приобрел популярность.

— И тогда, — быстро проговорил он, — Эльга — воительница и спутницы ее услышали от колдуньи Дзаннит, что должны они совершить путешествие к Двери Корня Зла. Дзаннит сказала им, что за дверью с этим страшным названием лежит сокровище — не деньги, как могли бы подумать терране, но знание многих вещей. И будет их дорога долгой и трудной, и больше приключений будет на ней, чем можно сейчас рассказать.

И в ответ на хор протестов:

— Нет, хватит. Кое-кому пора спать, да и дождь собирается, и лучше мы остановимся сейчас, чем на середине страшного и леденящего кровь рассказа о битве с ужасным и кровожадным чудовищем Ире. Завтра, завтра!

И, убегая прочь со всей скоростью, которую только могли обеспечить развитые при высокой гравитации мышцы, он подумал, удастся ли ему на самом деле досказать сказку до конца. Если нет — то, быть может, кто-нибудь из этих детенышей, когда вырастет, услышит ее на Имхотепе и вспомнит его, или — сладкая надежда — приедет на Лулах другой тигранин, и его попросят рассказать.

Пеле исчезла из виду. Это было хорошо. Она не должна была знать, что за ней следят. Вибриссы Таргови уловили в воздухе исчезающие следы свойственного ей комплекса запахов. Да, она определенно идет к аэродрому. Он пошел крадучись, бесшумно, скрываясь в каждой тени, за каждым стволом. Этот город — лес был раем для сыщика.

К тому же деревья не давали аэрокарам снижаться где угодно, а заставляли садиться на аэродроме, как и машины побольше. Аэродром — это был замощенный гектар на окраине с парой ангаров и ремонтной мастерской для тех, кому она понадобится. Периодическое опрыскивание ядами не давало джунглям Дедала захватить эту площадь. Повсюду вокруг под низким серым небом кипели их зеленые волны.

Пеле Захари ждала у ворот. Больше никого не было видно. Дорога была пустынной. Ни у кого не было причины сюда приходить иначе как ради встречи определенного рейса. О прибытии именно этого аэрокара Пеле наверняка известили. Таргови затаился в чаще.

Мелькнул, снижаясь, каплевидный аэрокар. Таргови оскалил зубы. Он прибыл не с запада, а с востока!

Машина затормозила резко, как гоночная, и застыла на стоянке. Оттуда выпрыгнул мужчина с чемоданом. Он прошел к воротам и обменялся с женщиной приветственным поцелуем, а потом — несколькими словами. Бок о бок они пошли к поселку.

Когда они миновали Таргови, он стал красться за ними вдоль стены кустов, обрамляющей улицу. Дерн, не слишком удобный для экипажей, был генетически запрограммирован на то, чтобы убивать любую другую растительность.

Таргови понадобилось все его искусство охотника, чтобы идти без шорохов и тресков. Дома было бы легче. Плотная атмосфера Имхотепа лучше передавала звуки, но там он лучше и слышал и мог лучше себя контролировать. В атмосфере терранского типа он часто вставлял в уши маленькие усилители. Сейчас они были в потайном отсеке «Лунного кузнечика» вместе с прочим специальным снаряжением. Приходилось обходиться тем, что дала ему природа.

Но это не было слишком большим ограничением. Он слышал почти так же хорошо, как обыкновенный человек, а вибриссы могли улавливать вибрацию, что тоже помогало. Те, за кем он следил, говорили на англике. Акцент их был ему незнаком, но Таргови привык к самым разным диалектам. Он понимал почти все, что до него долетало, а об остальном догадывался. Разговор был не такой, чтобы нужно было переходить на шепот. Если кто-то случайно подслушает, ему это немного даст.

— Я ждала Ареса или Цермунноса, — говорила Пеле, — и раньше.

Мужчина пожал плечами. Он был ее копией, если не считать пола, но явно моложе. Рост его был сантиметров на десять побольше, плечи пошире, бедра уже, телосложение типично мужское, но столь же атлетическое, как и у нее, и разница не так бросалась в глаза, как могла бы. Тот же оливковый цвет кожи контрастировал с белизной короткой одежды, те же каштановые волосы на такой же брахицефалической голове. Когда он заговорил, оказалось, что его голос — баритон — вполне соответствует его внешности.

— Твою весть на Захарии рассмотрели без задержки, — сказал он, — но так как я оказался в Аурейе, было решено, что я остановлюсь у тебя по пути домой и проведу дальнейшее расследование. Да и я мог там получить полезную информацию.

У Таргови шерсть встала дыбом. Среди этой информации могли быть сведения, которые он с таким трудом стер в местной базе данных.

Что ж, если так, то он предупрежден и сможет спешно организовать бегство свое и своих товарищей. Уже одно это оправдало бы риск теперешней слежки.

— И ты так и сделал? — спросила Пеле.

Вслушиваясь изо всех сил, Таргови оступился. В чаще промелькнуло тельце уити, задев стебель камыша. Зашелестели листья, качнулись ветви. Мужчина замер, среагировав быстро, как тигранин.

— Что это было? — рявкнул он.

Таргови метнулся на ближайшее дерево. Человек не успел бы. Но у тигранина, кроме силы, было еще проворство, быстрая реакция и когти на ногах. Он ловко цеплялся за лианы и за кору. Тревожно каркнула и взлетела тварь с кожистыми крыльями.

— Да это просто… — начала Пеле, но мужчина не слушал. Сойдя с тропы, он стал продираться сквозь кусты, внимательно оглядываясь и держа руку на рукояти пистолета — у захарийцев было много законных привилегий. Таргови распластался на ветке.

— Ты слишком нервный, Кукулькан, — заметила Пеле. — Тут все время в кустах что-то шуршит. Звери эти несъедобные, понимаешь, и посевы не портят, так что на них вряд ли охотятся, и они непуганые.

Мужчину это успокоило.

— Да, ты, конечно, права. Должен признать, я что-то нервничаю.

— Почему?

Они пошли дальше. Еще минута — и их не будет слышно. Таргови прикинул шансы. Он не был цинтианином, чтобы передвигаться по деревьям, но…

Подобравшись, он прыгнул. Пролетев над людьми, он ухватился за ветку впереди и постарался с ней слиться.

Захарийцы уже не обращали внимания на лесные звуки.

— …тогда фазу два придется начинать раньше срока, — говорил Кукулькан Захари. — Если бы межзвездные сообщения были побыстрее! Все, что они могли мне показать, — единственное послание, хотя и прямо от Магнуссона. Как бы там ни было, а у нас вскоре может оказаться хлопот полон рот.

— Хм! — Пеле потерла подбородок. — Так ты думаешь, нам не следует приглашать этих трех чужаков?

— Это ни из чего не следует. Я не имел в виду, что мы неизбежно окажемся в ближайшем будущем под сильным давлением. Если же это случится, мы их сможем быстро отправить обратно на материк. А рассказы их интересны, и — кто знает? — они могут составить нам дополнительное прикрытие.

Пеле хихикнула:

— Я-то знаю, что ты хочешь прикрыть!

Кукулькан усмехнулся в ответ:

— Видеопортрет девушки, что ты прислала, вдохновляемое Аурейе был все время занят.

— И я тоже была и занята, и одинока, — мурлыкнула Пеле.

Теперь уже рассмеялся он и обнял ее за талию:

— Мы это поправим.

И они пошли дальше в обнимку.

Таргови отстал. Было очевидно, что ни о чем важном они по дороге говорить уже не будут, пока не окажутся в доме. И вообще они оказались теперь ближе к домам, и вскоре цинтиане заметят его на деревьях. Могут пойти сплетни.

Он спустился на землю и лениво побрел дальше. На душе у него было радостно. Удалось узнать больше, чем он смел надеяться. Захарийцы его не подозревают — пока что. Им понравилась мысль пустить их компанию к себе на остров. Что из этого выйдет — знают только боги, хотя и они могут не знать — протянет руку Джавак Огнеметатель и смешает карты судьбы.

Глава 17

В трехстах километрах от материка над оконечностью Захарии, как нос корабля, вздымался утес. От него на две сотни километров тянулся сам остров, достигавший в самом широком месте восьмидесяти километров с юга на север. Диана впервые увидела его, когда несший их аппарат вынырнул из облаков. Остров все еще был далеко впереди и внизу, но виден был весь из-за особенности перспективы на Дедале.

— О-о-о-х! — выдохнула Диана.

— Красивый вид, правда? — отозвался Кукулькан Захари. Диана сначала не заметила, как его рука обвилась вокруг ее талии, а потом не возражала. — Как я рад, что сейчас такая погода и все видно!

Они вместе с Аксором и Таргови стояли в наблюдательном отсеке. Поскольку для перевозки воданита с удобствами нужен был приличных размеров воздушный корабль, Кукулькан нажал на необходимые пружины и вызвал пассажирский прогулочный самолет первого класса: все равно он во время войны не мог летать по планетарным линиям.

В той секции, где они стояли, только шпангоуты были из металла, а корпус был витриловый — толстый, прочный, но полностью прозрачный. Если не считать переборок впереди и сзади, наблюдатель словно парил над миром посреди неба.

Из-за быстрого вращения Дедала люди в своей деятельности мало ориентировались на восход и заход Патриция. Полет проходил ночью, потому что так оказалось удобнее. Цвет неба менялся от фиолетово-синего над головой, где мерцали несколько звезд, до бериллового над водой. На востоке громоздились облака, их гребни и пики подсвечивал холодный отсвет скрытой за ними луны, ниже они отливали аметистовым блеском, и в свете солнечного кольца блестели бронзой и серебром струи дождя. Вокруг острова лежал Фосфорический океан: не как нечто ограничивающее, а как бесконечная даль солнечного сияния, в необозримости которой терялось закругление планеты. Там море блестело дамасской сталью, а ближе переливалось всеми оттенками — от аквамаринового до бархатно — черного. Над этой тьмой клубился и вспыхивал зеленый огонь — свет крошечных клеток жизни, несомых прибоем.

Среди этого великолепия лежала Захария, прекрасная и загадочная. Она казалась смутной зеленой тенью со сложными контурами берегов, серебряными блестками вспыхивали реки, озера, полосы тумана. Недалеко от северного берега с запада на восток тянулась горная гряда, и ее пики розовели в ночном свете, склоны уходили в сине — черные лабиринты долин. Огни городов и поселков блестели алмазной пылью по всему острову. Светлячками обозначали себя движущиеся по воде или воздуху экипажи.

Самолет вздрогнул, и палуба чуть накренилась под ногами — аппарат начал спускаться.

Кукулькан обнял Диану чуть крепче, увлекая к переборке.

— Здесь нет компенсаторов ускорения, как на космолете, так что нам лучше занять свои места перед посадкой, — его голос был куда многозначительней слов. — Давайте выпьем по бокалу шампанского — впрочем, потом их будет еще много.

— Вы так, э-э, любезны, — проговорила Диана, запинаясь.

Его лицо осветилось улыбкой.

— Элементарная учтивость, донна, — сказал он, наклонившись к ее уху, так что дыхание его шевелило ее волосы. — Хотя в вашем случае… — рука Кукулькана соскользнула с ее талии; он налил вина в два бокала, вопросительно взглянув в сторону Таргови и Аксора. Это была лишь формальная учтивость, поскольку оба инопланетянина были равнодушны к вину. Но как это для него характерно, подумала Диана.

Там, в Лулахе, он был столь же любезен. И, конечно, Пеле Захари — его сестра — тоже. Но она была сдержанна и официальна, а Кукулькан — душа нараспашку.

Да, конечно, Диана отлично знала, когда мужчина дает себе труд быть очаровательным. Вопрос был в том, насколько это ему удается, а ответ зависел от того, сколько истинного внимания под этими отличными манерами. Например, как бы искусно он ей ни льстил, Диана отвергла бы его немедленно и с презрением, если бы он пренебрегал ее друзьями. Но Кукулькан проявлял к ним истинное внимание, не только уделял им время, но и в самом деле слушал. Особенно Аксора — хотя, разумеется, ведь именно он принял на себя ответственность за решение впустить столь странного пилигрима. Однако и в этом случае Кукулькан мог вести себя просто как сотрудник по работе с персоналом — решительный и властный. В конце концов, это же странники просили их впустить, а не наоборот.

Кукулькан так не поступил. Он дал великолепный завтрак в доме Пеле и был радушен со всеми. Диана еще не разобралась в своих воспоминаниях об этом разговоре. Они были слишком увлекательными. Кукулькан бывал ВНЕ, путешествовал через всю Империю, от мира к миру… И в то же время Диана не могла забыть его замечание: «О да, нам нужна новизна — нам, захарийцам, особенно сейчас, в ситуации изоляции, нужна, как еда, как воздух и свет. Я начинаю верить, что вы ее нам доставите, и мы окажемся у вас в долгу».

Больше ничего сказано не было — разговор перешел на другие темы. Диана все пыталась понять, что же крылось за этими словами. Вправе ли она шпионить против него, предать гостеприимство и доверие? Но она дала обещание Таргови, своему брату, Таргови, сыну Драгойки, которая была ей как мать, когда умерла ее мать по крови, Мария — и если он не видел в этом ничего плохого, какой туг может быть вред?

Как она могла судить? Как она решилась бы судить?

Бокал Кукулькана зазвенел о ее бокал.

— За счастливые будущие дни! — провозгласил он тост.

Она улыбнулась в ответ и отпила куда больший глоток, чем рекомендовали бы правила хорошего тона. Терпкая жидкость полилась по горлу, пузырьки защекотали в ноздрях. Она почувствовала себя почти свободно — не испытывая никакой враждебности, она ощущала мышцы у себя под кожей и тигранский нож на поясе. Она надеялась, что все, что случится, кончится благополучно, но что бы это ни было, ее ждут приключения.

Бухта Перламутровая вдавалась широким полукругом в северный берег. Дугу обрамляли холмы Мениска, оставляя узкую полоску равнины между собой и водой. Сквозь них текла река Аверроэс, питаемая ледниками гор Эллады дальше к югу. Януа раскинулась на берегу и склонах холмов.

Это не был город. Кукулькан объяснил, что городов на Захарии нет. Большинство зданий на острове стояли сами по себе, обычно довольно далеко друг от друга. Их связывало воздушное сообщение и телекоммуникации, как будто дома составляли деревню. Однако на практике было удобно, чтобы определенные объекты располагались поблизости друг от друга — небольшой космопорт, обширное летное поле, гавань для водных судов, сопутствующие службы — а часто и многие предприятия и учреждения тоже естественным образом располагались в той же местности, а это означало еще большую концентрацию домов и фабрик. Вот такой район относительно концентрированного населения носил имя Януа. По обычным меркам он был достаточно разбросанным, расползаясь без каких-либо четко очерченных границ на двести квадратных километров. Когда пилот повел лайнер вниз, Диана разглядела такую же смесь домов и леса, как в Лулахе.

Нет, поняла она, совсем не такую. Склоны холмов уходили вдаль террасами, на них виднелись цветники, посадки, изящные зеленые лужайки. Вокруг тянулись сады. Вдоль дорог или в рощах, иногда довольно обширных, росли деревья, явно искусственно посаженные и ухоженные. Они, как и вся прочая растительность, были терранских видов — насколько она могла судить. Судить, правда, она могла не очень, поскольку растительность планеты- матери знала в основном по картинкам, но Кукулькан ей сказал, что первые поселенцы всю местную растительность искоренили и обустроили новый дом согласно своим желаниям.

Таких домов, как мелькали внизу, Диана еще не видела. Они с виду были каменные или из похожей на камень синтетики, в плане прямоугольные, с островерхими крышами, окруженные портиками или колоннами по фасаду, окрашенные либо под цвет местности, либо чисто белые. Даже большие утилитарные здания вдоль побережья не выпадали из общего стиля. Диана подумала, что это красиво — пышно, конечно, если приглядеться, — но спросила себя, может ли это не казаться однообразным. Хмурый блок высоких стен из необработанного камня оказался тем, на чем отдохнул ее взгляд.

Космопорт был построен по обычным стандартам. Она не была в этом полностью уверена, поскольку видела его лишь вскользь на подлете. Он находился на не населенном южном склоне хребта, напротив этого похожего на крепость сооружения, будто скрывал неизящное строение от постороннего глаза. Аэродром на восточном берегу бухты был скрыт высокой изгородью, вдоль которой тянулись цветочные клумбы.

Самолет приземлился. Пассажиры отстегнули ремни и встали с кресел.

— Добро пожаловать на Захарию! — серьезно провозгласил Кукулькан и предложил Диане руку. Она не поняла этого жеста. Он усмехнулся, другой рукой взял ее за руку и показал, что имел в виду. У Дианы по спине пробежал приятный холодок.

— Завтра начнем показывать вам наши виды, — сказал он.

Аксор прочистил горло, будто громыхнул вулкан.

— Мы не должны напрасно злоупотреблять вашей любезностью, — загудел он. — Если я смогу встретиться с нужными лицами и воспользоваться соответствующими материалами…

— Обязательно, непременно, — обещал Кукулькан. — Но сначала вас надо устроить и дать отдохнуть с дороги.

Полет не был ни долгим, ни утомительным, но Диана созналась самой себе, что несколько устала. Слишком велико было возбуждение.

Кукулькан проводил ее к зданию аэровокзала. Диану заинтересовала фреска на стене — мужчина и женщина, обнаженные, того типа, который, как она слышала, называется «монголоидный». Фигуры выплывали из облаков, за которыми угадывались звезды, как зарождающаяся галактика.

— Древний миф сотворения, — объяснил Кукулькан. — Для нас он символизирует… а, вот и комиссия по встрече!

Людей было четверо (кроме них, в порту почти никого не было), и они, как и пилот лайнера, были так схожи между собой и похожи на Кукулькана и Пеле, как те друг на друга. Когда генный пул популяции устоялся, гомозиготность каждой желательной черты — в том числе не связанной с полом — становится биологической необходимостью. Различные комбинации появляются в каждом поколении, если учесть малейшие изменения в каждом звене, они становятся весьма разнообразны. Но все же «фамильное» сходство подавляет небольшие различия в росте, окраске волос, чертах лица. Основную же разницу между захарийцами составляли признаки пола и возраста. Все встречавшие были старше прибывших и, помимо общей для их породы горделивости, несли на себе печать высокого ранга.

Их костюм, как узнала позже Диана, был официальным: сандалии на ногах, венок на голове, двое мужчин в туниках и две женщины в простых свободных платьях, белых с цветными каймами. Имена их были для нее непривычными: мужчины — Вишну и Хеймдаль, женщины — Кван Ин и Изида. Вторая женщина произнесла, глядя на Аксора:

— Добро пожаловать! Для нас честь и радость принять ученого из внешнего мира. Я буду той, кто представит вас в Аполлониуме, ибо среди нас я наиболее знакома с темой, которая, как мы слышали, вас интересует. Но и остальные мои коллеги надеются, что узнают от вас многое.

— Охла, я пришел просить о знании вас, — смешался Аксор. — Хотя… нет, я не буду заводить религиозных диспутов, если не будет такого вашего желания, но обмен идеями, информацией…

Он просто дрожал от возбуждения, предвкушая ученые беседы. Эта дрожь отдалась под ногами, как землетрясение, его спинной гребень шевельнулся, как пила, на чешуйках задрожали световые блики.

Хеймдаль обратился к Таргови тоном вежливого скептицизма:

— Как человек, занимающийся межпланетной торговлей, я хотел бы обсудить с вами наши возможности. Не могу пробуждать излишних надежд. Местный рынок диковин с Имхотепа уже давно насыщен.

— По крайней мере мы можем это обсудить, — ответил тигранин, — и, может быть, я, с вашего разрешения, смогу осмотреться в окрестностях. Может быть, я что-нибудь найду, что будет выгодно обеим сторонам.

За его небрежной манерой Диана угадывала осмотрительность.

— Пойдемте, — тихо сказал ей на ухо Кукулькан. — Если у вас здесь нет никакой собственной цели, я буду счастлив быть вашим гидом, переводчиком и слугой — если смогу отбиться от завистливых братьев.

— Разве у вас нет своей работы? — спросила Диана, стараясь не слишком все же его оттолкнуть.

Он улыбнулся и пожал плечами:

— Моя работа — несколько особая, а сейчас я — скажем так — в резерве.

Они вышли из здания. После жары и сырости долины морской бриз был благословением. Аксора ждал экипаж в виде платформы, где к нему присоединилась Изида, остальные сели в наземный лимузин. Из его окна Диана видела бульвар, обсаженный деревьями и уставленный абстрактными скульптурами, отблескивающие на солнце окна других автомобилей — правда, немногочисленных — пешеходов и случайных всадников — красивых, физически совершенных и странно друг на друга похожих. Поездка закончилась у дома, стоящего, как оказалось, в университетском городке, окруженного лужайками, деревьями и домами побольше.

В приглушенном ночном свете был виден портик с резными колоннами и капителями приятной для глаз геометрической формы. На фризе сверху были изображены представители различных разумных рас, справа и слева подходящие к сидящему в середине на троне захарийцу — Диана не могла понять, мужчина это или женщина. Внутри дома из украшенной мозаикой передней путь вел в просторную комнату с удобной мебелью, дорогой драпировкой, хорошо подобранными картинами, полками книг, архаического стиля камином — всеми удобствами для беседы.

— Это приют для прибывающих студентов, — пояснила Кван Ин. — Обычно они приезжают с самого острова для личных встреч или работы на специальном оборудовании, но и посетителей извне нам тоже приходилось принимать.

Любезность ее тона ничуть не изменилась, когда она произнесла:

— Вы понимаете, что быть слугами ниже нашего достоинства. Кроме того, мы полагаем, что вы предпочтете определенное уединение. Поэтому на все время пребывания этот дом ваш. Мы покажем вам, как работает все домашнее оборудование. Оно полностью автоматизировано и ручной работы не требует. Вот выбор блюд, которые, как мы надеемся, вам понравятся — их можно подать горячими, когда вы не обедаете вне дома с коллегами. Сюда Же включены вещества, необходимые для здоровья воданита и старкадца. Если чего-то будет недоставать, вам достаточно позвонить в отдел обслуживания Аполлониума. Дополнительные коды коммуникатора — в программе каталога. Не стесняйтесь обращаться с любыми вопросами и просьбами в любое время.

Диане вспомнилась поговорка, которую Мария подхватила у Флэндри, а тот у кого-то еще: «Здесь свободный дом. Можете плевать на пол и обзывать кошку заразой». От такого внутреннего непочтения ей стало неловко, будто она была виновна в неблагодарности.

— Для наших гостей — ксенософонтов мы переоборудовали две комнаты, стараясь сделать все как можно лучше, — добавил Вишну. — Надеюсь, они вас удовлетворят.

Наконец все четверо оставили Диану одну в отведенном ей будуаре. Это было приятно. Картины на стене изображали жанровые сцены и исторические сюжеты, зато от вида из окна захватывало дух. К будуару примыкала ванная. В шкафу и ящичках было больше разнообразного белья ее размера, чем можно было ожидать. Присутствовали также обычные сигареты, которые ей не были нужны, сигареты с марихуаной — возможно, и пригодятся — и бутылка виски — вот это кстати.

Полоскаясь в теплой ванне перед легким ужином и долгим сном, Диана подумала: как может Таргови приписывать этим людям дурные намерения? Это же невероятно! И призналась самой себе: она не хочет, чтобы это оказалось вероятным.

Для прогулки с обзором видов и лучшего знакомства Хеймдаль должен был зайти за тигранином, а Изида — за воданитом. Гидом Дианы должен был быть Кукулькан. Диана быстро проглотила ужин, ограничив свое участие в застольной беседе мычанием и междометиями, и поспешила к себе в комнату переодеться для этого случая.

Во что? Такая проблема была для нее нова. Когда была жива мать, ровесники начали уже застенчиво приглашать ее на пикники, на танцы, покататься на тобоггане и так далее. Но это были ребята ее круга, из семей, живущих на окраине, где утонченность встречалась редко. Повзрослев, она встречалась и со взрослыми мужчинами и научилась некоторой осторожности. Среди них были и достойные люди, и она давно могла бы удачно выйти замуж, если бы захотела. Но слишком сильно манили ее звезды.

А с Кукульканом Захари звезды были достижимы.

«Тише, девонька, спокойнее», — предупредила она сама себя. И все же рука ее слегка дрожала, когда она расчесывала волосы и скрепляла их серебряным наголовным обручем. После мучительных раздумий она выбрала широкое белое платье до колен с широким кожаным поясом, крепкие сандалии, пригодные для долгой ходьбы, и синий плащ с капюшоном и бронзово — рубиновой застежкой в виде змеи. При таком наряде ее нож выглядел вполне уместным аксессуаром. Она не ожидала, что он понадобится — просто среди всех этих ошеломляющих вещей ей хотелось заявить, прежде всего самой себе, что она сама собой и остается.

Кукулькан ждал в гостиной. Он поднялся и отвесил поклон, как при дворе императора. Сам он был одет в терранского типа рубашку (шафрановую, на груди до середины распахнутую), брюки (темно — синие в обтяжку) и туфли (крепкие, без каблуков, явно исходившие много дорог).

— Доброго дня, миледи! — произнес он приветствие. — Нам повезло. Отличная погода, и спешить некуда.

— Доброго дня, — ответила она, смутившись, что голос у нее вибрирует, как пульс. — Вы очень добры.

Он взял ее за руку:

— Мне это чистое удовольствие, заверяю вас. Просто радость.

Какие у него белые зубы, как блестят чуть раскосые глаза!

— Что ж, я… я полагаюсь на ваш выбор. Итак, что у нас задумано на сегодня?

— М-м, день уже начинает клониться к вечеру… Мы могли бы начать с прогулки по Соколиному парку на западном мысу. Он так называется из-за потрясающего вида. К тому же — вечер сегодня опять будет ясным, и все будет открыто круглые сутки. Все — это я имею в виду музеи и картинные галереи. Обычных развлекательных заведений или ресторанов у нас нет. Но еда и напитки из автоматов весьма неплохи, а если — ну, если мы попадем ко мне домой, я состряпаю яичницу, а винный погреб у каждого захарийца свой.

Она рассмеялась более сдержанно, чем было у нее в обычае:

— Большое спасибо. Посмотрим, что нам удастся до того, как я свалюсь.

Они отправились. По университетскому городку гулял ветерок, вея ароматом свежескошенной травы. Он шелестел в серебре тополей, в темных толстых ветвях каштанов. Между увитыми плющом зданиями встречались немногочисленные прохожие, идущие прогулочным шагом. Одеты они были в обычную одежду, и большинство было уже в летах. Но… были ли это студенты, ученые, мастера искусств, чей разум доставал за пределы этих небес?

— Вы себе построили настоящий рай, правда? — отважилась спросить Диана.

Ответ ее удивил.

— Есть и такие, кто считает его адом. Эта среда наша, как вода для рыб и воздух для птиц. Каждый отвергнет среду, предназначенную для другого.

— Люди живут и в воде, и в воздухе, — возразила Диана, чтобы просто показать, что у нее тоже есть мозги. — И вы, захарийцы, живете по всему Дедалу и по всей Империи, это ведь так? — Но тут до нее дошло, и она добавила: — Но мы, все остальные, не смогли бы ведь здесь жить? Даже если бы вы нам позволили.

— У нас есть особенные потребности, — ответил он деловым тоном. — Мы никогда не утверждали, что мы — обыкновенные люди. И первая среди наших потребностей — сохранение своей наследственности. Она же в безопасности только здесь. Во всех остальных местах наш род существует лишь в виде отдельных личностей или отдельных семей и слишком подвержен опасности одичания.

— Одичания?

— Потери породы. Браков с чужими, если угодно. Возвращения в сырое состояние.

Диана окаменела. Он это заметил и быстро сказал:

— Извините меня. Это звучало очень по — снобистски, что в мои намерения не входило. Так говорится на нашем диалекте. Если вы поинтересуетесь нашей историей, вы поймете, откуда у нас такая решимость сохранить свою идентичность.

Интерес прогнал обиду. К тому же Кукулькан был умен и хорош собой, и они шли по величественной улице вниз к бухте, где переливалась сиянием зажженная местными микроорганизмами вода. Прохожие окидывали ее взглядами — восхищенными у детей, понимающими у взрослых, полными восторга и желания у молодых людей. Эти последние часто окликали Кукулькана и подходили поближе в явной надежде, что их представят. Он отвечал жестом, который Диана перевела примерно как «Брысь! Я ее первый увидел». Это освежало не хуже морского ветра.

— Честно говоря, я насчет вашего прошлого невежественна, — призналась она. — Я же бродяга и знаю немногим больше только имени вашего народа.

— Ну, это можно исправить, — сердечно отозвался Кукулькан, — хотя и не за час, потому что наши истоки уходят на тысячу лет назад и лежат на самой Терре.

— Это я знаю, но и только — то есть ни как это было, ни почему. Расскажите, пожалуйста.

Сквозь его серьезно — торжественный тон пробивалась гордость. Рассказчик он был превосходный.

— Как прикажете. Итак, тогда еще только начинались путешествия по Солнечной системе. Мэтью Захари увидел, какие грандиозные задачи это ставит перед человечеством — не меньше опасностей, чем заманчивости, и задачи эти требовали умения надеяться, умения приспосабливаться, но не ценой потери целостности.

Как генетик он поставил себе цель создать расу, могущую справиться с неизмеримой новизной, с которой предстояло встретиться. Да, машины были необходимы, но недостаточны. В глубины Вселенной должны были уйти люди, иначе вся эта авантюра человечества закончится в жалкой беспомощности. И люди пойдут. Это в природе вида. А Мэтью Захари хотел дать им лучших из возможных вождей, — Кукулькан сделал жест левой рукой, поскольку за правую его держала Диана.

— Нет, не «супермена», никакой подобного рода чуши. Зачем терять принадлежность к человечеству, придавая биологическому организму свойства, гораздо лучше воплощаемые в машинах? Он искал способ выработать лучшего представителя вида — универсального, многоцелевого — если позволено будет употребить такой технический термин — человека. И какие черты должны были такого человека отмечать? Некоторые очевидны. Высокое развитие интеллекта, быстрого и широкоохватного, психологическая стабильность, физическая сила, координация, органы и их функции в норме или выше нормы, сопротивляемость болезням, быстрое восстановление после болезни или травмы — вы могли бы перечислить все это сами.

— Мне казалось, что многое из этого было уже достигнуто, — заметила Диана.

— Конечно, — согласился Кукулькан. — Развитие генетической коррекции вело к искоренению наследственных болезней. И в наши дни они редко возвращаются, несмотря на происходящие все же мутации и на то, что сравнительно многие родители не могут позволить себе услуги генетиков. Немногие могут, точнее сказать, а остальные доверяются природе. Я позволю себе сказать, что ваше зачатие было полностью случайным, «естественным». Но благодаря предкам, которые об этом позаботились, маловероятно ваше заболевание раком, или шизофренией, или каким-нибудь другим из древних ужасов, которым вы, быть может, даже названий не знаете.

И все же это не значит, что каждая зигота не хуже любой другой. Варианты и сочетания генов, которые мы воспринимаем как нормальные, настолько многочисленны, что для реализации их всех нужно больше времени, чем проживет Вселенная. И потому среди людей есть сильные и хилые, есть мудрые и глупые, и так далее до бесконечности. И еще Захари понял, что этот оптимальный человек должен быть неспециализированным — то есть превосходно умеющим делать многие вещи, но не склонным становиться абсолютным чемпионом ни в одной из них.

Что такое оптимальный человек, кроме того, что он может процветать в самом широком диапазоне условий? Захари нашел единомышленницу, Юкико Номура, которая повлияла и на его образ мыслей. Может быть, это от нее в нас столько монголоидных черт. Например, глазная складка полезна в сухом ветреном климате, а в других безвредна. По контрасту: черная кожа идеальна в первобытных условиях в тропиках Терры или сегодня на такой планете, как Ньянза, и не мешает ее обладателю жить в других условиях, но требует большего содержания йода в рационе, чем кожа более светлая, а дефицит йода в природе встречается не так уж редко. Можно и продолжить список, но это сейчас неважно. Я признаю, что многие решения были приняты произвольно, может быть, по личным предпочтениям, но что-то ведь надо было выбрать.

В результате после многих лет трудов и бесчисленных неудач Захари и Номура собрали те клетки, от которых мы и произошли. Легенда говорит, что они взяли собственную ДНК. Это не так. Их цель была слишком грандиозной для мелкого тщеславия. От себя они взяли лишь ту малую часть, что считали подходящей. Остальные брались откуда было лучше, и все фрагменты прошли коррекцию перед соединением в окончательную клетку.

Потом в этой клетке было вызвано деление. В одной из дочерних клеток Х-хромосому заменили на Y, и вторая клетка стала мужской. Обе клетки поместили в экзогенетические аппараты и вырастили. Детей усыновили и вырастили до зрелости для предстоящей им судьбы. Это были Изанами и Изанаги, мать и отец новой расы.

И мы всегда с тех пор оберегали свою наследственность.

Настало долгое молчание. Мужчина и девушка вышли с улицы на дорогу, вьющуюся среди деревьев и усадеб, уходя к оконечности западного мыса. Патриций клонился к горизонту, свет его становился бронзовым. Холодеющий ветер нес привкус соли.

— И вы женитесь только между собой? — спросила наконец Диана.

— Да. Мы обязаны, иначе перестанем быть тем, что мы есть. Постоянное общение с чужаками означает отлучение от рода. М-м… это не хвастовство, это просто реализм — но мы считаем наши гены закваской, которой мы рады поделиться с заслуживающими того представителями обычного вида. Вы лично — весьма выдающаяся юная леди.

У Дианы запылало лицо.

— Но пока что к материнству не готовая, так что спасибо!

— Простите, я никак не хотел вас обидеть.

Она быстро вернулась к прежней теме:

— А такое близкородственное скрещивание не ведет к появлению дефективного потомства?

— Нет, если родители лишены дефектов. Что до неизбежных мутаций, они выявляются рутинными тестами в самом начале беременности. Вас, может быть, заинтересовала бы наша неинвазивная техника сканирования ДНК. Оборудование для нее — статья нашего экспорта, но из-за протекционистских ограничений во внутренние районы Империи оно не попадает. Ни одна клиника на Имхотепе не может себе ее позволить из-за цены.

Диана поморщилась:

— А если эмбрион не будет совершенным, вы его — элиминируете, это правильное слово?

— Фактически очень редко, только если перспективы на удовлетворительную жизнь нулевые. Действительно, обычно мать решает удалить зиготу. Но ее выращивают в искусственной среде или… или во чреве добровольно вызвавшейся обыкновенной женщины. Пары, желающие усыновить такого ребенка, находятся легко. Видите ли, он рождается без серьезных недостатков — как правило, ничего нежелательного незаметно. Это — человеческое существо, и гораздо выше среднего уровня. Просто это не захариец.

— Ну, это несколько лучше. — Диана встряхнула головой и вздохнула. — Вы правы, это совершенно особенное место. А кстати, с чего оно началось?

Кукулькан нахмурился:

— Чего не предвидели Основатели — это эффекта одного неприятного свойства человеческого вида, и пока вы не успели о том сказать, я сам признаю, что захарийцы тоже от него не свободны. Возможно, если бы мы взяли верх, то стали бы кастой хозяев- угнетателей. Но мы были исчезающе малым меньшинством, неизбежно исключительным и потому столь же неизбежно раздражающим. Скажем, Астарта Захари могла быть лояльным членом экипажа Пьера Смита, могла взять его в любовники, но даже и думать не стала бы о том, чтобы выйти за него замуж — ни за него, ни за его брата — ни за кого, кроме такого же, как она, захарийца. Причины были просты и… оскорбительны. Обыкновенные люди стали отвечать на это собственным изоляционизмом, все сильнее и сильнее, и дискриминация превратилась в откровенное преследование. «Кровосмешение» — это еще самое приличное из слов, которые говорились в наш адрес. С крушением Торгово — технической Лиги пал последний барьер на пути нетерпимости — не индивидуальной, с которой мы могли бы иметь дело, но институционализированной — в обществе за обществом принимались дискриминационные законы. Многим из нас показалось легче бросить борьбу и слиться с большинством. И необходимость собственной родины стала очевидной.

Мы выбрали остров Захария. В те времена поселение на Дедале было молодым, небольшим и вело тяжкую борьбу с местной природой. Наши пионеры нашли эту землю незанятой и поняли ее возможности. Они были работниками и бойцами. Во время смуты они взяли на себя лидерство в борьбе с бандитами, варварами, случайными налетами мерсейцев. Взамен они потребовали договора об автономии. Когда сюда наконец дотянулась власть Терранской Империи, договор лишь слегка подправили. Почему бы нам не управлять у себя так, как мы хотим? Мы не вносим разлада, мы платим налоги, вносим существенный вклад в экономику региона. Как видите, жители Дедала принимают нас на наших традиционных условиях, а в других местах Империи мы — просто люди, занимающиеся бизнесом, наукой или географическими исследованиями. Короче говоря, оставив древние мечты о лидерстве, мы стали одной этнической группой среди тысяч.

— А что у вас за правительство? — спросила Диана.

Увлеченность Кукулькана уступила место улыбке:

— Его вряд ли можно назвать таковым. Взрослые граждане в основном сами справляются со своими личными делами и зарабатывают на жизнь наиболее подходящим с их точки зрения образом. При возникновении трудностей всегда помогут многочисленные друзья. В случае серьезных диспутов те же друзья выступают арбитрами. Всеми общественными делами, которые у нас есть, занимается комитет уважаемых граждан старшего возраста. Если дело выходит за рутинные рамки, в процесс принятия решения включаются с помощью дальней связи все взрослые. Нас для этого не слишком много. И, что важнее, консенсус для нас естествен.

Кукулькан умолк. Дорога вилась вверх по холмам около бухты. Вода тихо плескалась, но спереди до Дианы уже доносился грохот прибоя на скалах.

— О чем вы думаете, редкостная леди? — спросил Кукулькан.

— О, я не знаю, как это сказать. Вы были так со мной любезны, что я не хотела бы, чтобы мои слова прозвучали, как — э-э — неблагодарность.

— Но?

— Но такая ваша жизнь — разве она не страшно одинока? Каждый — твоя собственная копия, даже твоя жена, твои собственные дети — как вы это выдерживаете? Ведь вы же не тупицы! Уж если бы я должна была оставаться всегда наедине с собой, я бы выбрала пустую планету, где не было бы никого — никакой второй и третьей меня с моими же мыслями, чувствами и вообще…

— Вы напрасно боялись, — спокойно отреагировал он. — Этого вопроса я ждал, и обиды у меня нет совсем. Полный ответ невозможен. Чтобы понять, нужно быть захарийцем. Но попробуйте использовать ваш острый ум и построить небольшое логическое рассуждение. Мы не идентичны. Похожи, да, но не одинаковы. Помимо вариантов генотипа, нас отличает каждого его прожитая жизнь, его окружение. Так бывает и у близнецов обыкновенных людей. Они никогда не идут одним путем. Очень часто их пути расходятся весьма далеко. Вспомните, что сейчас Пеле отрабатывает свою очередь работником фактории, хотя ее основная специальность — промышленный администратор. Изида — планетолог- археолог. Хеймдаль — купец, Вишну — ксенолог, Кван Ин — специалистка по семантике — и так это и получается, бесконечно разнообразно, как разнообразен сам космос.

И у нас все время есть что-то новое, постоянно меняющаяся информация из внешней Вселенной. Приходят новости, книги, пьесы, музыка, живопись, наука — да, и моды, и развлечения. У каждой личности — свое восприятие, оценки, опыт — свои и только свои, и потом мы их сравниваем, спорим, пытаемся синтезировать — нет, Диана, мы не стоим на месте, нет!

Краем сознания она заметила эту фамильярность — обращение по имени, но не поняла, как реагировать: то ли быть польщенной, то ли насторожиться. Но главная мысль была — сформулировать ответ.

— Кстати — при том, что вы раньше говорили, и всем вашем отношении к нам, вы привозите сюда трех парий — бродяг, когда в течение целых столетий ступить сюда для чужака было редкой привилегией — поверьте мне, мы ценим вашу помощь и доброту, но я не могу не подумать, что — когда эта война перекрыла весь поток информации со звезд — что у вас отчаянная нужда хоть в чем-то свежем.

— Вы мудры не по годам, — медленно ответил он. — «Отчаянная» — слишком сильное слово. Отец Аксор очень нам интересен, а его спутники идут с ним в одном наборе. Есть и более глубокие мотивы — но их понял бы только захариец. Вы лично, Диана, здесь более чем желательны.

Но она продолжала видеть то же одиночество, подобное одиночеству Люцифера, и гадала, как же оно отражается на обществе, поколение за поколением. Вдруг Таргови показался ей куда менее чуждым, чем этот человек рядом с ней.

Но туг они дошли до края и остановились. Кукулькан широким жестом показал на раскинувшийся вид. У Дианы перехватило дыхание.

Утесы обрывались в шхеры, где ревели валы, разбиваясь белой пеной на синем, фиолетовом, зеленом. Дальше без конца и края лежал океан, скрываясь вдали в дымке, и штормовые облака отсюда казались не громоздящимися чудовищами, а скульптурной миниатюрой. Опалесцировали воды бухты, переливаясь цветом земных роз в нескончаемой игре золотистого света и иссиня — черной тени на глубоком изумрудном фоне. На западе начинал распускать крылья Патриций. На юге взгляд преграждала снежная вершина Эллады, зажженная пламенем.

Когда Кукулькан взял ее за руку, было естественно ее крепко сжать. Он снова улыбнулся и вернулся к прежней мысли:

— Человечеству нужны твои гены. Они драгоценны. И твой долг передать их дальше.

Глава 18

Адмирал и самопровозглашенный император сэр Олаф Магнуссон предоставил право безопасного прохода кораблю с Терры при условии, что его экипаж сдаст оружие и передаст управление людям адмирала. Не потому, что сам по себе одинокий корабль — легкий крейсер с уменьшенным для скорости вооружением — представлял хоть сколько-нибудь серьезную угрозу. А потому, быть может, что главой делегации, бывшей на борту корабля, был адмирал Флота сэр Доминик Флэндри.

Перелет был коротким — от звезды рандеву до солнца Сфинкса, планеты, на которой Магнуссон расположил свою ставку. Это был дальновидный выбор. Помимо положения, имевшего в сложившихся условиях стратегическое значение, планета была пригодна для жизни людей и была мощным промышленным центром, охватывающим всю систему. Не то чтобы людей там не было — имя планете было дано, когда люди отчаялись хоть как-то понять ее коренных жителей. Те просто платили свою дань Империи и продолжали заниматься своими загадочными делами. На прибытие Магнуссона они отреагировали так же равнодушно, не оказав никакого сопротивления, дав ему все, чего он требовал, приняв его обещание компенсировать затраты после победы, но сами ничего не предлагали. Это его вполне устраивало. Ему не было ни нужно, ни желательно еще одно общество под его управлением в дополнение к имеющимся — и так уже сильно растянутым и с трудом организованным.

Управление — понятие относительное. В контролируемом им пространстве — в настоящее время клин, занимающий десять процентов от того, что объявляла принадлежащим ей Империя, — жизнь большинства миров шла без заметных изменений, если не считать ограничений межзвездной торговли. Те же чиновники занимались примерно теми же делами, что и прежде. Разница была в том, что докладывали они — если докладывали — комиссарам Флота Магнуссона, а не наместникам Герхарта. Они следили за выполнением всех реквизиций. Они не пытались бунтовать — иначе их сбросили бы их собственные подчиненные под громкое одобрение населения, не желавшего подвергнуться ядерной бомбардировке.

Но пока что мало кто в открытую поддержал дело олафистов. Основное требование было — не оказывать ему сопротивления. Победит Герхарт — можно объяснить, что выбора не было. Победит Магнуссон — еще будет достаточно времени проявить лояльность.

Так, упрощенно говоря, обстояло дело с гражданскими. Некоторые офицеры Флота отнеслись к своей присяге с античной серьезностью и увели тех, кто пошел за ними, в космос или в горы — вести партизанскую войну во имя династии Моллитора. Их число было более чем уравновешено теми, кто принес присягу на верность самозванцу. Среди них были не только оппортунисты. У многих долго копилось недовольство режимом, который пожирал их жизни и службу без всякого толка. Другие видели в революции путь к восстановлению в обществе правды, чести, твердости и даже — что бы ни имел в виду избранный ими вождь — остановку жерновов бессмысленной полувойны с Мерсейей.

И потому Магнуссон достаточно прочно удерживал завоеванное, по крайней мере до серьезных поражений. Если он ослабнет, все это рассыплется под его пальцами. Более тесно сплоченная внутренняя Империя под властью сторонников Герхарта была менее уязвима. Но однажды пронзенная, она может вскоре разорваться на части: независимые нации и миры поспешат отделиться, пока гражданская война не обрушит их священное процветание.

И потому Магнуссон не рисковал слишком растягивать свои владения. Вместо этого он дал приказ авангардным силам захватывать быстро, что получится, и не искать больше боя. Тем временем он консолидировал защиту тыловых районов. При этом высвобождались одна за другой эскадры, необходимые для следующего большого броска.

И адмиралы Герхарта тоже не рвались в бой слишком скоро. Им задали хорошую трепку. Нужны были ремонт и замены, и не в меньшей степени — восстановление боевого духа. Общее их превосходство в силах оставалось подавляющим, но для противостояния Магнуссону можно было использовать лишь малую их долю — поскольку вся остальная Империя тоже нуждалась в защите, особенно от неожиданной атаки с фланга. Сбор данных, принятие решений, издание приказов, поиск средств, реорганизация флотов и сил поддержки — все это требовало времени.

Так что конфликт почти погас, остались лишь случайные вспышки. Магнуссон сделал предложение о переговорах. К его удивлению, ответ пришел положительный. Император Герхарт посылает делегацию из лиц высокого ранга и их помощников для ведения предварительных переговоров. И почти сразу за этим известием прибыл Флэндри.

— Зачем вы здесь? — спросил Магнуссон.

Флэндри улыбнулся:

— Ну, потому, что его величество лелеет достойную государственного деятеля мечту о мире, восстановлении спокойствия и возвращении заблудших детей своих на пути правды и верноподданности.

— Вы надо мной смеетесь? — вспыхнул Магнуссон.

Они сидели вдвоем в комнате бывшего дома резидента императора. Она была маленькой, с минимумом мебели и вполне подходила для человека, которому мало что приходится делать. Полностью прозрачная в одну сторону стена открывала вид на окружающие постройки туземцев. Они напоминали гигантскую трехмерную паутину. Оранжевое солнце клонилось к закату, и его лучи играли в паутине, меняя цвет с каждым мигом. Магнуссон притушил внутреннее освещение, и его гость мог насладиться зрелищем. Нефильтрованный воздух был холодноват и нес странный запах железа. Время от времени по небу пролетала группа искр — атмосферный патруль или соединение космических кораблей на высокой орбите — знак власти над чужим миром.

Флэндри полез в карман туники за портсигаром.

— Нет, цитирую комментарии из новостей, которые я слышал, готовясь к отлету. Если правительство не смогло перекрыть все сообщения о вашем предложении — а это было бы трудно — ему нужно объяснить свою реакцию, положительную или отрицательную. Осмелюсь сказать, что ваши болтуны пользуются той же лексикой.

Большое тело Магнуссона снова откинулось в кресле.

— Ах да. Я все забываю, как вы любите сардонически выставлять свое превосходство. Мы встречались много лет назад, а такие вещи забываются.

Флэндри вытащил из серебряной коробочки сигарету, постучал по ней ногтем, закурил и выпустил струйку дыма, затуманившую тонкие черты его лица.

— Вы спросили, зачем я здесь. Я мог бы спросить вас о том же.

— Не надо этих ваших игр, — отрезал Магнуссон, — а то я вас завтра же отправлю обратно. Я пригласил вас для частного разговора, поскольку это может быть важным.

— Вы не ожидаете результата от официальных переговоров между моей группой и назначенными вами членами делегации?

— Нет, конечно. Это с самого начала пустая игра.

Флэндри взял со стола бокал с виски и отпил глоток.

— Вы же ее начали, — мягко сказал он.

— Да. Как жест доброй воли. Можете называть это пропагандой. Но вы должны знать, что я снова и снова буду объявлять одну и ту же правду — что у меня нет другой цели, кроме процветания Империи, которую некомпетентность и коррумпированность ее правителей подрывали недопустимо долго, — Магнуссон, который не налил себе ничего, усмехнулся. — Вы думаете, что я начал верить собственным речам. Да, я им верю. И всегда верил. Но допускаю: я их столько произнес, что ораторство вошло в привычку.

Он наклонился вперед:

— На этом этапе я ожидал, что мое предложение будет с негодованием отвергнуто. Очевидно, Герхарт решил попытаться меня выслушать. Точнее, так решил его главный советник, у самого ума бы не хватило. Вряд ли секрет, что сейчас он — или, в любом случае, его Политический Совет — внимательно прислушивается к тому, что имеет сказать Доминик Флэндри. Подозреваю, что эта миссия — ваша идея. И вы лично ее возглавили, — он уставил палец в человека напротив. — И потому мой вопрос следовало бы поставить так: «Почему здесь вы?» Ответьте на него!

— То есть, — протянул Флэндри, — на основании моего присутствия вы полагаете, что у меня на уме что-то кроме пустых дебатов?

— Такая лиса, как вы, не станет тратить на них время.

— Ладно, вы меня приперли к стенке. Да, это я уговаривал принять ваше предложение, и поверьте мне, было не просто получить согласие на эти упражнения в пустословии. Не то чтобы все мои соратники их так оценивали. Кроме пары задубелых боевых командиров и одного старого задубелого ученого — чтобы не давать остальным совсем уж витать в облаках, в делегацию входят карьерные дипломаты и официальные лица с прекрасным академическим образованием. Они верят в силу ласковых уговоров и моральных резонов. Я полагаю, что на переговоры с ними вы назначили офицеров, которым надо позабавиться.

— Плевать мне на это. Вы признали, что это все было поводом для вас вступить в игру — как я уже и говорил. Чего вы хотели?

— Именно того, что сейчас происходит.

Тяжелая фигура Магнуссона застыла. Он ударил кулаком по подлокотнику. У него за спиной мигнули, сменились, еще раз мигнули и сменились огоньки в паутине домов.

Флэндри откинулся в кресле, забросил ногу на ногу, затянулся и отпил глоток.

— Спокойнее, адмирал, — сказал он. — Вам нечего бояться одного человека, пожилого и безоружного, когда за дверью стоит взвод охраны. Вы говорили, что мы пытаемся вас выслушать. За столом переговоров — чушь. Что будут делать там люди — что они могут делать — как не перекидывать друг другу избитые фразы? Но у меня есть мнение, что я, быть может, смогу вас выслушать, как человек — человека, — он сделал умиротворяющий жест рукой. — В ответ я мог бы рассказать вам кое-что, дать представление о ситуации на Терре и в Империи, что было бы неразумно делать открыто.

— А с чего мне вам верить? — хрипло спросил Магнуссон.

Флэндри снова усмехнулся:

— Доверие к моим словам не подразумевается. Но мои соображения — некоторая информация для вас, если захотите слушать, и я думаю, вы найдете, что они согласуются с известными вам фактами. Что может вам помешать мне лгать? Ничего. И я, разумеется, считаю за данность, что вы так и поступите или откажетесь отвечать, если разговор примет неудобное направление. Хотя в основном у вас вряд ли есть причины не быть откровенным.

Его серые глаза поймали взгляд Магнуссона и удержали.

— Ведь одиноко там, где вы сейчас, сэр Олаф? — тихо спросил он. — Так не хотите ли ненадолго ослабить поводья и поговорить, как говорят обыкновенные люди? Видите ли, это именно то, что мне нужно: узнать вас как человека.

— Что за фантазия!

— Нет, чистая логика, если использовать хоть каплю воображения. Вы понимаете, что я не способен составить ваш психосоматический портрет, что помогло бы нам предсказывать ваши дальнейшие поступки, на основе болтовни одного вечера. Я же не Айхарайх!

— Кто? — напрягся Магнуссон.

— А, — небрежно отозвался Флэндри, — вы же слыхали о покойном Айхарайхе, может быть, даже имели с ним дело, поскольку большую часть жизни провели на мерсейской границе. Интереснейший персонаж, правда? Обменяемся о нем воспоминаниями?

— Вернитесь к теме, пока я вас не вышвырнул, — отрезал Магнуссон.

— Хорошо. Видите ли, сэр Олаф, для нас на Терре вы — довольно таинственная фигура. Трепотню ваших пропагандистов отбросим. Мы нашли все достоверные данные про вас, какие только есть, это вы понимаете, и прогнали их через все оценочные программы, существующие в каталогах, но почти ничего не всплыло, кроме вашего послужного списка и кое — каких побочных эпизодов. Это понятно. Как бы вы ни отличились, это было на Флоте, где служат десятки миллионов офицеров, действующих среди десятков тысяч миров. Вся дополнительная информация из статей журналистов и прочих подобных источников — она вся на тех планетах, куда вы не даете нам доступа. Ваша личность, ваша внутренняя сущность — для нас темный лес.

Магнуссон вскинул голову:

— А зачем мне открывать душу перед вами?

— Я вас об этом не прошу, — ответил Флэндри. — Говорите так много или так мало, столько правды или лжи, сколько вам захочется. Я вас прошу лишь о разговоре — то есть чтобы вы и я отложили вражду на один вечер и поговорили свободно, как пара старых служак, травящих байки. Зачем? Чтобы мы на Терре лучше понимали, к чему нам себя готовить. Не в военном смысле, а в психологическом. Вы перестанете быть в наших глазах безликим чудищем и станете человеческой личностью, как бы искаженно мы вас ни видели даже после этого. Страх мешает пониманию, и еще хуже, если это страх неизвестного.

Не согласитесь ли вы прояснить себя для нас? И тогда второй раунд переговоров может иметь какой-то смысл. Допустим, вы проиграете, и тогда Империя вполне может не настаивать на уничтожении вас и ваших последователей. Вы победите — и, быть может, мы согласимся дать Вам то, что вы хотите, без дальнейшей борьбы, — Флэндри понизил голос. — В конце концов, сэр Олаф, вы можете оказаться нашим следующим императором. Неплохо было бы знать наперед, что вы будете хорошим императором.

Магнуссон поднял брови:

— Вы серьезно считаете, что такое различение можно будет сделать на основании вечернего трепа?

— О нет, — ответил Флэндри. — Особенно если он будет без записи. Если я приду к определенным заключениям, это будут мои заключения, и я не буду ожидать, что у меня дома многим хватит только моего слова. Но я не лишен влияния. И часто малые изменения приводят к великим различиям. А главное: какой вред от этого любому из нас?

Магнуссон задумался и после паузы ответил:

— И в самом деле, какой?

Обед был спартанским, согласно вкусам хозяина. За обедом он выпил единственный бокал вина и рюмку коньяка после кофе. Флэндри выпил два плюс бокал местного ликера, что было достаточно для услаждения вкуса и ни для чего другого. Тем не менее в столовой речи велись оживленнее, чем видали раньше ее стены. Споров почти не было — были воспоминания, излагаемые дружеским тоном. Оба они много всякого повидали в жизни.

Флэндри приучился скрывать настороженность за маской доброжелательности. У Магнуссона такой привычки не было — когда нужно было, он натягивал непроницаемую маску игрока в покер. Это случилось к концу, когда прислуга убрала стол, оставив только кофейник и чашки. Час был поздний. Паутина домов в окне становилась тоньше, свет звезд угасал. Сквозь решетку радиатора шелестел поток теплого воздуха, поскольку ночь была холодной. Он подхватывал дым от сигарет Флэндри, растягивая их вымпелами. Запах этого сорта табака напоминал о сжигаемых поздней осенью на Терре листьях.

Флэндри заканчивал рассказ о своей схватке с секретным агентом мерсейцев на нейтральной планете:

— До ваших возражений хочу сказать: согласен, что отравить его было не слишком благородно. Но я думаю, что ясно дал понять: я не имел права отпустить Гвантхира домой живым, если был способ этому помешать. Слишком он был умелым.

Магнуссон нахмурился, потом лицо его прояснилось, и он сказал без всякой интонации:

— У вас неправильное отношение. Вы считаете мерсейцев бездушными.

— В общем, да. Как и всякого другого, в том числе и себя.

Магнуссон не мог сдержать раздражения:

— Оставьте вы этот ваш инфернальный юмор! Вы меня понимаете. Вы их рассматриваете как неизбежных врагов, как… как штамм болезнетворных бактерий! — Он остановился. — Если бы не ваше предубеждение, я бы мог всерьез предложить вам примкнуть ко мне. Вашу жену мы могли бы вызвать под каким-нибудь предлогом до вашего открытого выступления на моей стороне. Вы всегда говорили, что ваша цель — остановить Долгую Ночь…

— Как необходимое средство продолжать радоваться жизни. Варварство — мрачная перспектива. Правление надменных чужаков — хуже.

— Не знаю, это ваша очередная шуточка или очередная ложь. Неважно. Почему вы не хотите видеть, что я положил бы конец упадку, вернул бы Империи надежду и силу? Я думаю, что ваши шоры — это болезненная ненависть к мерсейцам.

— В этом вы не правы, — серьезным голосом ответил Флэндри. — У меня нет ненависти к ним как таковым. Мое нерасположение заслужили куда больше человеческих существ, а тот, чье уничтожение стало для меня и моим концом, не принадлежал ни к одной из этих рас, — Флэндри, как ни владел собой, не смог не вздрогнуть. И быстро добавил: — На самом деле многие мерсейцы вызывали у меня почти восхищение — в основном те, с кем я встречался в нормальных ситуациях, но есть и такие, с которыми мы скрещивали клинки. Они очень достойные личности по их стандартам, которые во многих отношениях куда более достойны уважения, чем принятые у большинства современных людей. Мне искренне было жаль, что пришлось так обойтись с Гвантхиром.

— Но вы не понимаете, вы органически не способны понять, даже вообразить, что между ними и нами возможен настоящий и долгий мир.

Флэндри покачал головой:

— Он невозможен до тех пор, пока господствующая там цивилизация не рухнет или полностью не изменит свою суть. Пусть сам ройдхун появится, распевая «Иисус возлюбил меня», и я все же скажу, что нам надо держать боеголовки наготове. У вас не было тех возможностей изучить их, взаимодействовать с ними и узнать их, какие были у меня.

Магнуссон взметнул кулак:

— Я дрался с ними — и побеждал, и их были десятки тысяч, а не ваши жалкие несколько десятков, и так с тех пор, как вступил в Космическую пехоту тридцать лет назад! И у вас хватает нахальства заявлять, что я их не знаю?

— Есть разница, сэр Олаф, — умиротворяюще ответил Флэндри. — Вы встречали храброго противника — или своего коллегу офицера, когда шли переговоры о перемирии и наступал так называемый мир. Вы были как игроки двух команд метеорбола. А я был знаком с владельцами клубов.

— Я не отрицаю враждебности и агрессивности с их стороны. Это все знают. Я только говорю, что их нападения не были неспровоцированными — со времен первого контакта столетия назад, когда терранская спасательная экспедиция сломала весь их порядок и нашла способ нажиться на их трагедии — и еще я говорю, что у них тоже есть и добрая воля, и здравый смысл, которых Терранской Империи в наше время остро недостает. Дело не будет ни быстрым, ни легким, нет! Но две такие силы могут выковать терпимость, мир и, наконец — союз и вместе идти через Галактику.

Флэндри прикрыл рукой рот, подавляя зевок.

— Извините меня, я уже много часов без сна и должен сознаться, что эту речь я уже слышал. Мы ведь прокручиваем те записи, что вы нам присылаете.

Магнуссон скупо улыбнулся:

— Простите. Меня занесло, но только потому, что это вопрос первостепенной важности, — он расправил квадратные плечи. — Не считайте меня наивным. Я тоже знаю Мерсейю изнутри. Я там был.

Флэндри потянулся, откинувшись на спинку кресла.

— В юности? По нашим данным, вы могли оказаться там раз или два довольно давно.

Магнуссон кивнул:

— В этом не было ничего нелояльного. В то время не было конфликтов. Мой родной мир, Кракен, всегда вел свободную торговлю, и вне терранской сферы не меньше, чем внутри.

— Да, ваш народ — независимое племя, верно? Но вы продолжайте. Это как раз тот личный разговор, которого я добивался.

Магнуссон продолжал лишенным выражения голосом:

— Мой отец был капитаном и часто возил груз в Ройдхунат и оттуда, бывало, и на саму Мерсейю. Это было до того, как старкадский инцидент вдребезги разбил все связи. Но даже и потом у него было несколько рейсов, и в парочку их он брал меня с собой. Мне тогда было лет около пятнадцати — впечатлительный возраст, как вы понимаете, и вы правы — я действительно был открыт всему, что мне хотели показать. Даже подружился с некоторыми своими мерсейскими сверстниками. Нет, они не убедили меня в том, что они — раса ангелов. Я ведь пошел в военные, помните? И вы знаете, что свой долг я выполнял. Но когда долг требовал личного общения с мерсейцами, разум, глаза и уши у меня был открыты.

— Довольно хрупкое основание для политических суждений.

— Я изучал, исследовал, собирал мнения, обдумывал и еще раз обдумывал.

— Ройдхунат так же сложен, как и Империя, и так же полон противоречий и парадоксов, если не больше, — заметил Флэндри ровным голосом. — Там мерсейцы — не единственная раса, и другие время от времени становятся влиятельными.

— Верно. И у нас так же. Что из этого?

— Об их ксенософонтах мы знаем еще меньше, чем о наших. В прошлом это подносило нам очень неприятные сюрпризы. Например, мой давний и долгий антагонист Айхарайх. У меня такое впечатление, что вы его тоже знали.

— Нет, — качнул головой Магнуссон. — Никогда.

— В самом деле? Но имя его вы узнали.

— Да, слухи до меня доходили. Мне интересно будет все, что вы сможете рассказать.

Флэндри закусил губу.

— Мне больно об этом вспоминать, — он бросил сигарету в пепельницу и выпрямился в кресле. — Сэр Олаф, это была увлекательнейшая беседа, и я вам благодарен, но я и в самом деле устал. Позвольте пожелать вам доброй ночи? Мы можем вернуться к этой теме, когда вам будет удобно.

— Минуту. Погодите, — отозвался Магнуссон и коснулся переговорного устройства на поясе. Дверь скользнула в сторону, и вошли четверо космопехов. Это были ирумклойцы — высокие, гладкие, твердокожие, с бесстрастными насекомоподобными лицами.

— Вы арестованы, — резко бросил Магнуссон.

— Простите? — Флэндри едва ли пошевелился, и слова его звучали очень спокойно. — А неприкосновенность парламентера?

— Она предполагалась, — ответил Магнуссон, — но вы нарушили ее условия попыткой шпионажа. Боюсь, вы и ваша делегация должны быть интернированы.

— Не потрудитесь ли вы объясниться?

Магнуссон что-то резко приказал негуманоидам. Было ясно, что они знают на англике только несколько слов. Трое встали по бокам и позади кресла Флэндри. Четвертый остался в дверях с вытащенным из кобуры бластером.

Магнуссон встал и навис над пленником, расставив ноги и уперев кулаки в бока. И проворчал, глядя вниз, хриплым от ярости голосом:

— Вы все отлично знаете. Я более чем наполовину этого ждал, но дал вам действовать в надежде, что вы будете честны. Этого не случилось.

К вашему сведению, я три дня назад узнал, что были обнаружены и захвачены специально посланные на Мерсейю терранские шпионы. Подозреваю, что они были направлены по вашему наущению, но это и неважно — вы наверняка знаете, что им было нужно. Основные вопросы, которые вы мне задавали, были частью и завершением той же операции. И неудивительно, что вы прибыли лично. Таким дьявольским искусством не обладает больше никто. Не предупредили бы меня — я бы так ни о чем и не догадался, пока вы и ваши шпионы не вернулись бы домой и не сопоставили сведения. Но теперь я еще раз убедился, что Господь заботится о воинах Его.

Флэндри встретил голубой огонь его глаз холодным взглядом:

— А наш арест вас не выдаст?

— Нет, не думаю, — произнес Магнуссон, успокаиваясь. — Никто не ожидает от этих ваших агентов быстрого доклада. К тому же мерсейцы организуют утечку на Терру дезинформации, будто бы исходящей от этих агентов. Детали вы представите себе лучше меня. А что до вашей мини — дипломатической группы, разве не обрадуется Империя тому, что она не возвращается немедленно? Когда курьерские торпеды вдруг начнут приносить обнадеживающую информацию?

— Флот не станет из-за этого сидеть сложа руки, — предостерег Флэндри.

— Конечно. Будут продолжаться приготовления к следующему этапу войны. Все, что сделала моя сторона, — это предотвратила попытку вашей стороны, которая была бы катастрофой, если бы удалась. Да, я понимаю, что там остались люди, с которыми вы поделились своими подозрениями, но чего они стоят без доказательств? Когда битва начнется всерьез, кто о них вспомнит? —

Магнуссон вздохнул: — В некотором смысле мне даже жаль, Флэндри. Вы — гений, на свой извращенный манер. И этот провал — не ваша вина. Каким бы ценным человеком были вы в борьбе за правое дело! Я не питаю к вам зла и не хочу подвергать вас плохому обращению. Но не могу дать вам действовать. Вы и ваше окружение будете размещены с комфортом. Когда трон будет моим, я… я решу, будет ли безопасным вас отпустить.

Он отдал приказ. Флэндри без сопротивления поднялся, чтобы его увели.

— Мои поздравления, сэр Олаф, — сказал он вполголоса. — Вы оказались умнее, чем я думал. Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр Доминик, — ответил тот.

Глава 19

Развязка была бурной и стремительной.

Началось все с обманчивой тишины.

— Как я буду жалеть, покидая это место! — мечтательно произнес Аксор за ужином. — Хотя я всю жизнь буду благодарить Господа за милость — увидеть эти чудеса.

— Покидая? — насторожил уши Таргови.

— Ну, мы же не можем ожидать, что наши хозяева будут держать нас здесь вечно — особенно меня, если помнить, во что им обходится мое пропитание. Работая эти последние дни в Аполлониуме с леди Изидой Захари и ее коллегами, я обрел бесценные сведения и, быть может, со своей стороны тоже сделал некоторый скромный вклад, но теперь мы исчерпали взаимные резервы информации и сделали все заключения, к которым должно было привести их обсуждение.

— В Аполлониуме? — переспросил Таргови машинально. Мысли его были далеко.

Рукой толщиной с древесный ствол Аксор обвел комнату, имея в виду затихший ночной университетский городок за стенами дома.

— Это центр учения, исследований, философии, искусств. Они не называют его университетом, поскольку здесь не ведется обучение. У захарийцев в силу их природы нет школ — только поступающая извне информация, нет учителей, кроме родителей, или — для взрослых — знающих людей, к которым можно обратиться за необходимым объяснением.

— Да — да, понял. Так, говоришь, вы закончили?

— Практически — да. Дорогой друг! — затрубил Аксор. — Мне не выразить словами всю мою благодарность тебе за то, что ты привел меня в эту гавань. Хотя захарийцы никогда не предпринимали серьезных исследований наследия Древних, они неутолимо любознательны ко всему космосу. Их базы данных содержат каждый бит информации, когда-либо сообщенный или собранный теми из их людей, что выходили в космос. Я находил бесценные описания, картины, отчеты о неизвестных мне местах. Сравнение их с фактами, уже имеющимися в моем распоряжении, дает возможность открыть новые пути. Изида, Вишну и Кван Ин загорелись больше других; они рождали блестящие идеи. Я не стал бы говорить, что мы на пути к расшифровке символов, но мы выявили регулярность и повторения, которые выглядят весьма существенными. Кто знает, куда поведут дальнейшие исследования? Быть может, к откровению самой универсальности Христа, что приведет в свое время в церковь Его всех разумных существ?

Крокодилоподобная голова задралась вверх.

— Не следует мне сетовать на свое отбытие, — закончил воданит. — Передо мной, пока жива эта смертная оболочка, лежит путь паломника к новым планетам, о коих я узнал, к вящей славе Божией.

— Да — да, — вяло отозвался Таргови. — А ты не знаешь, когда мы должны уезжать?

— Пока нет. Полагаю, мне скажут это на следующей встрече. Ты мог бы подумать, в какую точку материка попросить их нас доставить: они обещали переправить нас туда, куда мы захотим.

— Боюсь, Диана огорчится. Она здесь отлично развлекается. Где она сегодня вечером?

Черты лица Аксора были не особенно подвижны, но каким-то образом его карие глаза отразили грусть, и совершенно определенно то же чувство прозвучало в низком, глубоком басе:

— Не могу сказать. Я все это время мало ее видел. Она ходит в сопровождении этого мужчины — как его зовут?

— Кукулькан, если она не сменила сопровождающего.

— Ага.

Пальцы, способные сокрушить стальную решетку, неуверенно играли цепочкой висящих на бронированной шее очков.

— Таргови, я… мне очень неловко, но я должен сказать… ну, я — не человек и не знаю людских путей, но недавно я… то есть я начал опасаться за добродетель этой девы.

Тигранин колоссальным усилием подавил нервный смешок.

— Ты хорошо ее знаешь, — говорил Аксор. — Не думаешь ли ты, что, пока еще не поздно — и молю Господа, чтобы было не поздно, — ты мог бы ей посоветовать, как… э — э… как старший брат?

Вот она, возможность! Таргови чуть не подпрыгнул.

— Могу попробовать, — ответил он, — Правду сказать, я тоже несколько волнуюсь. Достаточно хорошо знаю людей, чтобы понять, чего хочет Кукулькан. Если нас скоро отправят отсюда — а что знает один захариец, то знают все — его нажим усилится.

— О Боже! — Аксор перекрестился. — А она так молода, невинна и беспомощна!

— Посмотрю, смогу ли я их найти, — предложил Таргови. — Сегодня она мне вряд ли будет благодарна, но позже…

Несмотря на почти неодолимо душивший его смех, он должен был скрывать свое веселье. То-то обрадуется Диана Кроуфезер, если кто-то возьмется решать ее дела за нее! Хвост его дернулся.

— Пожелай мне удачи.

Аксор склонил голову и молча обратился к одному — другому святому. Таргови отодвинул недоеденный ужин и вышел.

Весь этот фарс мог быть и не нужен. Но Таргови не знал, прослушивается ли их дом, а без оставленного на «Лунном кузнечике» оборудования узнать этого не мог. Поэтому он предпочитал считать ответ утвердительным и предположил, что есть еще и наблюдатели — не то чтобы из плоти и крови, не так грубо — а датчики в стратегически важных местах. Сейчас его действия не должны были вызвать больше подозрений, чем прежние бесцельные блуждания.

В крайнем случае наблюдатель мог известить Кукулькана, что Таргови собирается положить конец грязному соблазнению, и Кукулькан уведет девушку на романтическую прогулку в горы… если еще этого не сделал. Захарийцы явно поддерживают друг друга. Нет, больше. Они — почти как общественный организм, как терранские насекомые, которых они ввели в экологию острова — термиты, хотя термиты разумные. Даже слишком разумные, чтобы сегодня Таргови это нравилось.

Он вышел за дверь. Дул прохладный ветер, пахнущий листвой и морем, шевелил мех. Таргови был одет только в бриджи с поясом и ножом. Сонно раскинулись пустые лужайки, а по небу над ними плыли облака, подсвеченные серебром от света Икара и бронзой от солнечного круга. Он был затенен с юга вершинами, а в других местах — дальней непогодой, но все же света было достаточно даже для человека. Таргови все ждал тумана или дождя, чтобы стало сравнительно темно и у него появилось преимущество.

Но больше ждать нельзя.

Оставив городок за спиной, Таргови побежал по улице рысью, которая в данных обстоятельствах казалась вполне оправданной, пока не оказался в парке. Здесь он срезал напрямик. Кроны деревьев смыкались над травой, и он исчез во мраке. В другом конце парка он пополз на животе и превратился в легкую рябь на траве, которую вполне можно было приписать теням бегущих облаков.

Теперь это был тигранин-охотник, скрадывающий добычу, использующий каждое укрытие и сливающийся с травой на открытом месте, улавливающий каждое движение, мелькание, шорох, шепот, легчайшие следы, для которых нет слов в человеческих языках. Иногда он застывал неподвижно, когда проходили мимо мужчина или женщина — их можно было рукой коснуться. Были бы тут собаки, пришлось бы уничтожить множество этих мерзких тварей, но, к счастью, у захарийцев хватало вкуса их не держать. Но и так до цели он добирался больше часа.

Она стояла высоко на холмах на краю поселка. Пятиметровая стена длиной тридцать метров окружала зону, запретную для посещений. Когда Хеймдаль показывал ему окрестности, Таргови спросил, что там внутри.

— Оборона, — ответил его гид. — Вам, может быть, это неизвестно, но по договору мы отвечаем за оборону этого острова — не в космосе, конечно: это дело Флота — но против любых враждебных сил, которым удастся прорваться к поверхности. У нас свои установки. Вот эта защищает Януа.

«Ага, защищает». Распластавшийся по земле Таргови ощутил легкое сотрясение почвы. Что-то происходило в глубине. На глаз он уже оценил, что космопорт — тоже запретная зона для чужаков — лежит точно напротив, на другом склоне гряды. Логично было бы построить туннель.

Таргови обвел глазами окрестности. Над каменной громадой стены поднимались серой тенью холмы, за ними виднелись сверкающие пики Эллады. Обрывались вниз рельефные склоны, пересеченные тенями и освещенные холодным светом. Вдалеке поблескивала еле заметная река Аверроэс, прорывающая себе дорогу к бухте. След ее светился в океане. Под собой Таргови ощущал почву, камни, колючие стебли, покрытые росой.

Его внимание вновь обратилось к крепости. Нет, понял он, это не такая система, частью которой является Санта-Барбара. Здесь должен быть пост управления ракетами, энергетическими лучами, самолетами и всеми прочими средствами обороны. Таргови сомневался, чтобы их было много. Дедал ведь давно находится под защитой Империи. Теперь — под защитой Магнуссона, но непосредственной разницы в этом не было. Кроме того, заметно было, что охрана здесь слаба. Причин ужесточать ее не было, уже столетиями здесь все спокойно, а если сегодня обстоятельства изменились, то вряд ли организация и обучение за ними успели бы.

И все равно достаточно единственной тревоги…

И потому Таргови даже не стал думать о воротах, к которым вела дорога. Вместо этого он выбрал позицию вдалеке от них, где можно было укрыться в тени и как следует рассмотреть стену. Она круто шла вверх, как и требовалось для того, чтобы сделать ее непреодолимой. Стена была сложена из необработанного камня, что должно было затруднить подъем на вакуумных присосках — или такое предположение было бы смешным? Эрозия сгладила неровности камней, но и проела выемки в цементе. Человеку бы здесь ни за что не взобраться, но тигранину это могло удаться — с его силой, когтями и видящими в полумраке глазами. Никаких признаков встроенных систем тревоги Таргови не обнаружил. Зачем бы они могли здесь потребоваться? Было бы чистым безумием — попытаться пробраться внутрь в этом месте!

Будучи представителем своего вида, Таргови не стал тратить время на вопрос о собственном психическом здоровье. Полагаться он мог лишь на интуицию охотника. Что лежит за стеной — оставалось только гадать. Что делать, когда он это выяснит, заранее не сказать никак. Еще раз Таргови с горечью вспомнил оставленное на корабле оружие и снаряжение. Но он не считал попытку безрассудной. Решил — сделай.

После долгого и тщательного исследования он выбрал себе путь. Крадучись, отошел назад на расстояние, которое счел достаточным для разбега. Напрягая глаза, уши и вибриссы, проверил, нет ли кого поблизости. Быстрее! Он вскочил на ноги и бросился вперед.

Здоровый и сильный тигранин при одинарной стандартной гравитации может показать такую скорость в спринте, что любой терранин покажется черепахой. Чистая инерция взнесла Таргови почти на всю высоту стены, остальное сделали пальцы и когти. Единым усилием он взбросил свое тело наверх. Перелетев через стену, он приземлился на подушечки пальцев, принявших на себя удар (остальное погасили упругие, как резина, мышцы), и поспешно бросился в укрытие.

Он спрятался за живой изгородью. Она не скрыла бы его надежно, если бы кто-то оказался рядом. Прошла минута, он ничего не учуял и не услышал и наконец отважился выглянуть. Вокруг было безлюдно. Готовность биться или бежать сменилась обычной осторожностью.

Приличных размеров дом был окружен садом. Не то чтобы неухоженным, но возделанным как-то наспех. Это еще раз подтвердило догадку Таргови, что пост давно не использовался и пригодился лишь недавно, а потому до сих пор слаб и недоукомплектован командой. Почему бы и нет? Какая была у захарийцев нужда в военном искусстве с тех пор, как Дедал попал под защиту Паке Террана? Чего бы им, даже сейчас, опасаться вторжения? И все же Таргови не ослабил бдительности. И так его предприятие было как минимум авантюрой.

Прежде всего высмотреть путь отступления. Вон — пара больших дубов. Человеку не допрыгнуть с их ветвей до верха стены, но тигранин справится. Избегая открытых мест, он прополз от изгороди к кусту. Впереди темной массой на полуосвещенном небе маячил дом. Он тоже был старым, с выветренным камнем стен, имел такую же крышу со шпилем, как и дома в долине, но без их изящества — просто каменная глыба, хотя и со множеством окон и дверей. В задней стене дома были два окна, и они светились.

Таргови скользнул вперед и заглянул через подоконник в чистый витрил окна. Дыхание засвистело меж его клыками, шерсть встала дыбом. Это было полное и ошеломляющее подтверждение его… страхов? ожиданий? догадок? Перед ним оказалась та ужасная добыча, за которой он гнался.

Сквозь окно была видна комната с голыми стенами, скудно обставленная, с отгороженной туалетной. Почти все место занимал компьютер. Хотя по причине технической целесообразности все такие машины друг на друга похожи, Таргови видел, что эта сделана не в Терранской Империи. А находившийся на вахте оператор в черном мундире, с бластером на поясе и винтовкой был мерсейцем.

Долгую минуту тигранин стоял неподвижно. Сияние солнечного круга и тени облаков, шелест ветра в листве, запахи зелени, ощущение каменной кладки под его ладонями вдруг отдалились, стали сном, а реальность — вот она, перед ним. Что делать?

Единственно разумное — тихо отойти назад незамеченным, промолчать, дать захарийцам доставить его на материк, связаться с разведкой Флота…

…И более глупого плана не придумаешь, подумал Таргови. Что случилось, когда он лишь намекнул, что некоторые странности стоило бы расследовать? И это было еще до открытого выступления Магнуссона! Какова же сегодня будет цена ничем не подкрепленного слова объявленного вне закона нечеловека?

Подавляющее большинство жителей Дедала — да и военных — не желали гибели Империи. Что же нужно? Нужно доказательство, улики, которые нельзя было бы спрятать или объяснить.

«Когда в родном мире мы охотились на гаарноха, — часто говаривала Драгойка, — и стояли цепью, чтобы всадить ему в сердце копье, надо было оказаться между его рогами».

Таргови скользнул вдоль стены к ближайшей двери. Она была не заперта. Ни через ворота, ни через туннель из космопорта не пропускали никого, кто не пользовался абсолютным доверием. Таргови вошел в небольшой холл, откуда начинался коридор, идущий вдоль всего здания. Не освещенный в этот ночной час, он тянулся между запертыми дверями комнат — офисов, как определил Таргови, давно уже не использовавшихся. Некоторые должны были недавно снова быть отперты, и где-то нужно было разместить оружие, но немного — захарийцы не ожидали ничего экстренного.

Что Мерсейя не собирается атаковать систему Патриция — они знали наверняка.

Таргови решил, что этот укрепленный пункт должен служить пристанищем нескольких офицеров и их помощников из Ройдхуната, наблюдателей, связных, передающих приказы вышестоящих. На летавших туда и обратно кораблях прилетала смена и улетали для доклада сменяемые. Такое движение кораблей нетрудно было скрыть. Летали они нечасто, у капитанов были нужные коды опознания, командование Планетарной Обороны высылало на орбиты сторожевые корабли, не слишком внимательно смотревшие за такими судами, а на острове ждали собственные посадочные площадки.

У крокохвостов должна быть квартира под этой крышей. Таргови узнал ее по запаху, приблизившись. Запах был теплым, как их кровь, но ни сладковатым, как тигранский, ни кислым, как у людей — он был горьким. Таргови ощетинился.

Частично по запаху, частично благодаря чувству расстояния и направления он определил нужную дверь. Заперта. Черт, не везет. Придется действовать без плана. Но стоять здесь в нерешительности еще хуже. Скоро рассвет. Хотя большинство людей просыпается позже, скоро вся Януа будет полна пешеходами, а по дороге придется идти при полном свете дня.

Нажав на пластину «открыть», Таргови ступил в сторону. Когда дверь откроется, мерсеец посмотрит в ее сторону и удивится, что никто не вошел. Скорее всего подойдет посмотреть…

Послышался стук сапог по полу, замолк, но теперь было слышно дыхание. Не убыстренное — часовой не ожидал увидеть рядом врага — просто он был озадачен. Может быть, подумал, что возник какой-то сбой в древних схемах.

Таргови напрягся и кинулся вперед.

Оказавшись в дверном проеме, он успел рассмотреть все, что нужно, вцепился когтями в пол и бросил тело вперед одним молниеносным движением. Мускулы тигранина несли его вперед быстрее, чем мерсеец успевал поднять оружие. Они упали вместе. Винтовка клацнула в стороне. Таргови вдавил правый локоть в пасть, едва она начала раскрываться на зеленокожем лице. Оттуда вырвалось лишь придушенное бульканье.

Ударом каратэ Таргови мог бы убить человека, но мерсейской анатомии не знал и не рискнул предположить, что она такая же. Левая рука Таргови поймала правую руку противника раньше, чем та смогла вытащить бластер. Сила против силы.

Таргови тут же вцепился когтями в толстый хвост, который мог бы иначе обрушиться на него как дубина или ударить по кнопке тревоги. Ноги, которые могли бы сделать то же самое, он зажал своими ногами.

Мерсеец был силен, хотя и не так, как Таргови, и рвался изо всех сил, надеясь как-то освободиться. Таргови выпустил его руку с оружием. Собственная его рука охватила врага сзади за шею. Низкий и тупой — не такой, как у Аксора, — спинной гребень все же впился в тело, оставив синяки, когда правая рука Таргови рванула голову мерсейца назад.

Пальцы противника вцепились в бластер. Таргови услышал сухой щелчок. Голова мерсейца свесилась набок, тело вздрогнуло и обмякло.

При всех различиях мерсейцы, тигране и люди были позвоночными.

Таргови спрыгнул с трупа, схватил винтовку и прокрался к двери. Если шум кого-то разбудил, придется пробивать себе дорогу.

Ползли минуты. Тишина ничем не нарушалась. В окнах разгорался свет.

Таргови опустил оружие. Никто не услышал. Или если даже услышал, то все произошло так быстро, что он снова заснул. В конце концов, убить часового было делом нескольких секунд.

Сколько времени осталось до побудки или чего-то другого, что откроет его присутствие? Очевидно, совсем чуть — чуть. Надо было работать.

Закрыв дверь, он осмотрел компьютер. Ага, мерсейская работа, а языка эрио Таргови не знал. Но не так, чтобы совсем. Как и большинство сообразительного народа на границах космоса, несколько слов и фраз он подхватил. Мечта работать среди звезд заставила его выучить алфавит. И к тому же современную технологию Мерсейя изначально приобрела на Терре, а логика и законы природы всюду одни и те же.

Прибыв сюда, крокохвосты прихватили с собой эту машину в качестве главного компьютера. Не только потому, что он им был лучше других знаком, но и чтобы обезопасить себя от прослушивания — прямого или дистанционного. Они его не только активно использовали, но и свою базу данных должны были здесь хранить… Да. Таргови решил, что нужную ему элементарную инструкцию составить сможет.

Он коснулся клавиш. «Микрокопировать все».

Машина закончила перекомпоновку миллионов молекул и выложила три круглых контейнера на выходную полку раньше, чем Таргови закончил остальную работу. Он действовал быстро. Разорвав тунику мерсейца (теперь мешала лишь только его тяжесть), он увязал ее в узел, сунув туда оружие, диски данных и… он отодвинул все предметы, чтобы не мешали работать ножом, и принес из ванной полотенце. Не надо, чтобы из узла капала кровь.

Готовый к отходу, он чуть приоткрыл дверь, выглянул, открыл овеем, вышел и снова закрыл. Вполне возможно, никто еще час

или два не поднимется. У мерсейцев привычка рано вставать, но нет смысла менять свой ритм, подстраиваясь под короткие сутки Дедала. Такая перестройка длительна, забирает много сил и сильно снижает эффективность работы.

Точно так же вероятно, что, когда все остальные поднимутся, часового не сменят немедленно, а другой причины подходить к этой двери у них не будет.

Но Таргови не мог на это полагаться. До сих пор у него не было ни особого везения, ни невезения. Он всего добился сам. Сложись ситуация по — другому, он все равно действовал бы, как счел наилучшим. Пока что он использовал фактор внезапности.

И сколько еще это может так продолжаться? Ой, недолго!

Он прокрался по коридору в холл. У выхода он опустился на четвереньки, задевая животом пол, и пополз, держа узел в зубах. Вверх по дереву — прыжок — полет на внешнюю стену и соскок на другой стороне — змеей проползти через кустарник, пока его не заметила группа терран… Он вскочил и побежал.

Захарийцы с удивлением смотрели на это плотоядное существо, бегущее с нечеловеческой скоростью по улице с узлом под мышкой. Свободной рукой он приветственно им махнул. Они уже привыкли, что этот бродячий бедняга — торговец бесцельно околачивается вокруг, потеряв всякую надежду сделать бизнес. Если сегодня он несется как встрепанный — что ж, может быть, ему повезло. Вид у него очень радостный.

На востоке солнечное кольцо сжималось в широкую восходящую дугу. Небо почти побелело, облака были подсвечены золотом. На западе густела синева. Трава сверкала росой. Щебетали птицы. Языком пламени мелькнула по суку дерева красная белка. Там и сям между увитыми плющом зданиями проходили ученые. Трудно было бы представить себе более идиллическую сцену.

Войдя в дом, Таргови не учуял запаха Дианы. Подойдя к ее комнате, он заглянул внутрь. Постель была не смята. Секунду тигранин был в нерешительности. Пойти ее искать? Потеря времени могла оказаться роковой. С другой стороны, свидетельство третьего члена группы могло добавить что-то на весы, и видят боги, куда больший вес лежал сейчас на враждебной чаше… И вообще, она же его сестра! Заставить ее разделить с ним опасность? А будет ли она в безопасности здесь? Возможно. Захарийцы могут удовлетвориться простым допросом и не причинить ей вреда. Если она крутила с этим парнем, Кукульканом, у него должно хватить порядочности воспользоваться своим влиянием в ее пользу… но эти захарийцы могут поступить с ней и мерзко, от страха или в отместку. Может быть, их кодекс чести не включает обязательств по отношению к любовнице — чужачке.

Решение нужно было принимать немедленно. Таргови не может гоняться за ней по всей Януа. Но если она там, где он думает, то это недалеко. Он подошел к информатору и набрал код местного справочника. На экране появился адрес Кукулькана. Дома были без номеров, но улицы носили имена, и любое место определялось по сетке координат. Акациевая улица — бесцельные странствия Таргови, пока Диана флиртовала, а Аксор вел конференции, дали ему возможность хорошо выучить местную географию. Акациевая улица находилась южнее, не очень далеко от пути, по которому лучше удирать.

Таргови вошел в комнату воданита. Аксор заполнял ее почти целиком, свернувшись на сиденье из матрасов. Дыхание его звучало как прибой на утесах. Таргови проскользнул мимо чешуйчатого тела, наклонился над мордой и взялся за ноздри. Как он выяснил раньше, это было наиболее чувствительное место. И встряхнул. Под тяжелыми дугами бровей замигали ороговевшие веки. Сверкнул ряд зубов, пригодных как для разрывания, так и для размалывания.

— Охла, хоо-хо, ксиан нгангганг! — прозвучало из пасти. — Что это, как, где, что такое?

— Быстро! — сказал Таргови. — За мной. Я нашел нечто действительно уникальное, но это не продлится долго.

— Ну в самом деле… Я же поздно заснул, не надо!

— Прошу тебя. Умоляю. Ты не пожалеешь.

— Ну ладно, если ты настаиваешь.

Застучали копыта, затрещал пол. Хвост Аксора царапнул по стене. Выйдя за Таргови, Аксор пошел за ним через лужайку. Прохожие на них оборачивались, но продолжали свой путь. Ксенософонты уже не были новостью.

У скамейки, осененной парой величественных деревьев, Таргови остановился.

— Сюрприз неприятный, — предупредил он. — Сдержи эмоции и никак себя не выдай.

— Как? — воданит мигнул. — Ты ведь сказал…

— Я соврал. А правда — вот она. Обернись. Я хочу, чтобы ты заслонил то, что я тебе покажу.

Таргови присел, вытащил из-под скамейки свой узел и развязал. Открылись три диска с данными, два ствола огнестрельного оружия производства не Технической цивилизации и что-то, завернутое в красное полотенце. Таргови развернул ткань. Аксору не удалось подавить истерический вздох. Он смотрел на отрезанную голову мерсейца.

Глава 20

Несколько раз в своей жизни Диана испытывала это чувство — когда ее нежно и искусно целуют. Теперь она поняла, что ошибалась на несколько порядков. Тело Кукулькана прижималось к ней сильно и умело. Открыв глаза, она увидела его облик расплывчатым, золотисто — бронзовым, сверкающим. От запаха мужчины кружилась голова. Сердце его билось напротив ее сердца. Диана крепко обняла его левой рукой и запустила пальцы правой ему в волосы.

Его рука скользнула с ее бедра вверх, под полурасстегнутую блузку. Прошла под лифчик. Взорвалась сладостью.

«Стой!» — прозвенело в голове. Через годы мурлыкал голос Драгойки: «Лети по ветру, но только убедись, что это ветер твоих желаний». Одиночество Марии Кроуфезер…

Диана подалась назад. Пришлось себя заставить.

— Погоди, — сказала она, неуверенно засмеявшись. — Мне нужно подышать.

— О красавица моя!

Его вес давил ее вниз, к дивану, на котором они сидели.

Она воспротивилась. Мягкий прием дзюдо, удачный из-за неожиданности, дал ей освободиться. Она отпрыгнула в сторону, тяжело дыша, дрожа и раскрасневшись, но вновь владея собой.

— Полегче! — сказала она, улыбаясь, поскольку в ней все еще пульсировали теплые волны. Нашлось занятие — застегивать расстегнутые застежки. — Давай не будем зарываться.

Он тоже встал, по виду — не обидевшись, хотя в голосе его и звучал пыл:

— Почему же нет? Кому от этого плохо? Что в этом, кроме любви и радости?

Он не стал приближаться, и Диана осталась стоять, где стояла, сомневаясь, смогла ли бы она действительно устоять против этого красавца.

— Я… Кукулькан, это было чудесно.

И это в самом деле было чудесно, как кульминация этой ночи с полетом над Элладой на озеро, где они плавали в игравших вокруг сполохах солнечного кольца, будто в чистом свете, а на берегу ели фазана и пили шампанское, и танцевали на лодочном причале под музыку из плейера аэрокара; ни музыки, ни танца она раньше не знала — вальс кого-то по имени Штраус, и наконец приехали к нему, где одно следовало за другим.

— Я так тебе благодарна, так благодарна! Но мне скоро придется уехать.

— Нет, не придется. Я это устрою. Ты здесь останешься, сколько захочешь. И я покажу тебе всю эту планету, а потом возьму тебя к звездам.

Неужто в самом деле? Да, наверное!

Диана абсолютно не собиралась всю жизнь оставаться девственницей, ни даже до определенного возраста. Просто гордость, если ничто другое, не позволяла ей стать чьей-то игрушкой или, точно так же, сделать игрушкой мужчину. Но Кукулькан Захари ей нравился — больше чем нравился — и она ведь для него тоже что-то значит, зачем бы он иначе стал так ее обхаживать? Какая же она неблагодарная, как можно так ему не верить!

Ох, если бы у нее было лекарство! Она не хотела ни ребенка в ближайшем будущем, ни аборта когда-либо в жизни, но, привыкнув жить на Имхотепе одним днем, то среди тигран, то среди людей, она не думала о предосторожностях. Эта неделя безопасна — кажется…

— Я лучше пойду, — заставила она себя произнести. — Дай мне подумать. Очень тебя прошу, не торопи меня.

— Дай мне хоть поцеловать тебя на прощанье до скорой встречи, — ответил он этим своим мелодичным голосом. — Только прошу тебя, в самом деле до скорой.

В такой малости она ведь не могла ему отказать, хотя бы просто из вежливости?

Он обнял ее. Она ответила на поцелуй. И решимость ее растворилась.

Долго ли выстояла бы Диана, ей так и не пришлось узнать. Незапертая — на острове не было преступности — входная дверь распахнулась, и вошел Таргови. За ним виднелась драконова голова Аксора.

Диана и Кукулькан отскочили друг от друга.

— Что за черт? — вырвалось у нее. Он заворчал и подобрался.

Таргови поднял бывший у него в руке бластер.

— Не надо, — предупредил он.

— Вы что, с орбиты слетели оба? — завопила Диана, но ее уже проняло холодом понимания, что — нет.

Кукулькан выпрямился, черты его лица окаменели.

— Бросьте эту вещь, — сказал он спокойно, будто отдавая обычное распоряжение слуге. — Вы хотите, чтобы девушка погибла в перестрелке?

— А кто ее начнет? — огрызнулся Таргови и показал рукой на окно. Густая листва окрашивала зеленью золотой свет молодого утра. Дом Кукулькана, как и большинство других, стоял в глубине сада на приличном расстоянии от улицы, скрытый деревьями и живой изгородью. Ясно было, что непрошеные гости пришли незамеченными.

Заполнив собой комнату, вошел Аксор. Он подошел к Диане, обнял ее своими огромными руками и нежно, как мать, прижал к бронированной груди.

— О моя дорогая, прости меня, — бухнул он, как в бочку. — Ужас сгустился над нами. Как хотел бы я тебя от него уберечь!

Минуту она стояла, крепко в него вцепившись. Из него будто исходили, переливаясь в нее, сила и спокойствие. Диана шагнула назад, обвела глазами присутствующих и остановила взгляд на Таргови.

— Объясни, — сказала она.

Его алые глаза блеснули в ответ.

— Я шел по верному следу, — ответил он. — И он привел меня к логову зверя. Аксор, покажи ей, что я принес.

— Это необходимо? — воданит заметно вздрогнул.

— Да. И не копайся. С каждой долей секунды растут шансы против нас.

И пока Аксор доставал из сумки и развязывал узел, звучал безжалостный голос Таргови:

— Захарийцы в сговоре с мерсейцами. Это значит, что и с Магнуссоном. Мерсейцы в сговоре с Магнуссоном! Ты понимаешь, что это значит.

— Нет! — вскрикнула она. — Не надо! Не может быть! Как бы они сохранили это в тайне? И зачем это им?

Аксор справился с работой, и на Диану незрячими глазами уставилось ОНО.

— Они не такие, как твой народ, — напомнил Таргови. Она, потрясенная, слышала его, как сквозь вату. — Мы должны доставить эту улику.

— Как? — с вызовом спросил Кукулькан. Диана взглянула в его сторону, и это обожгло ее, как кислотой. Кукулькан был явно слегка потрясен, но не испуган. — Аэрокар угоните и улетите? Может получиться, даже если придется совершить еще парочку убийств. Но за вами полетят ракеты, лучи, истребители, если понадобится, и вас собьют. А все ваши передачи будут глушиться — да им и не поверили бы. Лодка — это просто смешно. Сдайтесь, и я обещаю вам снисхождение.

— Тебя там не будет, — Таргови навел бластер. Поставил на узкий луч. Кукулькан не моргнул глазом.

— Нет! — одновременно крикнула Диана и взревел Аксор. Диана тут же разразилась потоком слов:

— Заставить его молчать? А зачем? Тревога все равно поднимется, когда найдут обезглавленного беднягу. Просто свяжи его.

— Свяжи тогда его сама, — буркнул тигранин. — Быстро, но тщательно. Да, и подумай тем временем, хочешь ли ты бежать с нами. Аксор, запакуй это обратно.

— В спальню! — скомандовала Диана, и тут до нее дошла горькая ирония. — Кукулькан, это ужасно! Ты ведь об этом не знал, нет?

Идя перед ней под угрозой оружия Таргови, Кукулькан обернулся и ответил твердым, как сталь, голосом:

— Знал. Идиотизмом было бы отрицать. Но я не хотел причинить тебе вреда, прекрасная девушка. Наоборот. Ты могла бы стать матерью королей.

Диана отерла слезы, вынула нож и располосовала простыню.

— Чего же вы хотели, люди? Зачем вы стали предателями?

— Мы ничего не должны Терранской Империи. Она силой присоединила к себе наших предков. Она с презрением отвергла наше лидерство, предвидение, одушевлявшее Основателей. Она позволила нам оставаться собой лишь на этом клочке земли, на своей дальней окраине. Здесь мы живем, как человек Платона в цепях, видя лишь тени на стене нашей пещеры — тени, отбрасываемые живой Вселенной. У мерсейцев нет причин нас бояться или избегать. Наоборот, мы нужны будем им как посредники между ними и обычными людьми. И нам они дадут ту же безграничную свободу, что хотят для себя.

— Т-ты ув-верен? Л-лож-жись на кровать, н-на ж-живот.

Он повиновался. Диана стала связывать ему руки за спиной. Что, если он извернется, попытается схватить ее как живой щит или заложницу? Ей было противно думать о том, чтобы его ударить, но она была готова. Он же лежал смирно, но говорил:

— Диана, ты-то что должна Империи, этой кастрюле гниющей плоти? Тебе зачем за нее умирать? А так и будет, если ты не отступишься. Вам некуда бежать.

Она немедленно почти невольно с жаром возразила:

— Перед нами целый огромный остров, можем прокормиться на фермах и в лесах, полно холмов и долин для укрытия. Мы выживем.

— Несколько часов, максимум — дней. В страхе и беспомощности. Подумай. Я предлагаю тебе защиту и амнистию. Мой народ не мстителен. Они выше этого. Я предлагаю тебе славу.

— Либо он вправду так думает, либо просто хочет тебя использовать, — сказал Таргови из дверей. — В любом случае, сестра, для тебя это самое безопасное. Если мы тебя тоже свяжем, кто-нибудь довольно скоро придет посмотреть, что случилось, и никто не будет обвинять тебя.

— Нет. — Диана связала Кукулькану ноги. — Я не бросаю друзей.

— На нас надежда невелика.

Она привязала полосы простыни к кровати, чтобы пленник не скатился и не выкатился на улицу. Выпрямившись, она случайно увидела открытый шкаф. Там висела одежда — мужская и женская.

Да, конечно, подумала она, захарийцы не женятся. Им нет смысла. Кукулькан это признавал и говорил, что дети воспитываются в родительских домах по очереди. Диана подумала: как же он должен быть одинок, и не это ли его к ней привлекло? Но захарийцы, конечно, занимаются сексом не только для размножения. Взаимозаменяемые люди? Эта мысль заставила поежиться, как зимний ветер.

Она нагнулась к этому костлявому лицу. Кукулькан криво улыбнулся.

— До свидания, — сказала она чужаку. И тут же, к Таргови: — Чего там, давай отсюда выбираться.

«…Государственные тайны. Почти столь же опасны они сами, поскольку вооружены и им нечего терять. Преступников желательно захватить живыми для допроса, тем не менее убийство на месте предпочтительнее малейшего риска их упустить…»

Таргови выключил радиоприемник, прихваченный из дома. Вполне естественно было положить его в тюк Аксора вместе с едой, когда они обсуждали свое намерение пойти на долгую прогулку в холмы — для подслушивающей электроники. Пока воданит наговаривал сообщение для Изиды с извинением за отмену следующей встречи, объясняя, что хочет полюбоваться пейзажем, и это последний удобный случай, его товарищ тайком добавил к багажу походную одежду для Дианы.

Таргови, как тигранин, не стал говорить банальностей вроде «Ну, теперь они знают». Он лишь буркнул себе под нос:

— Интересно они придумали эту фигню насчет «государственных тайн». Я так думаю, что большинство захарийцев знают, о чем речь, а остальные будут действовать, не задавая вопросов.

— Я думк, эти сл’ва для иностр’нцев, кторые мог’г услышать, — сказала Диана с набитым ртом. — Н’пример, для п’оплывающего корабля. Им с’мим не надо.

Они сидели в расщелине на горном склоне над Януа далеко от поселка. Мирная картина их не успокаивала. Вокруг росли березы, трепетали на ветру листья в лучах клонящегося к западу Патриция. Между белыми стволами стелился хвойный подлесок, темно-зеленый с голубым отливом, пахнущий смолой. Под мшистым камнем тихо журчал родник. Где-то свистел пересмешник.

— Эти захарийцы вылетят, как рой хрукаи-мечекрылов, — произнес Таргови. — Отправят на поиски аэрокары с чувствительными сенсорами. Нам понадобится все наше искусство жизни в лесу. А к таким лесам мы не привычны.

Диана стукнула кулаком по земле.

— Черт нас побери, если мы умрем ни за хвост собачий или промедлим, пока Магнуссон не пробьет себе путь к трону! — она опустила голову на грудь, и голос ее упал. — Только что же нам делать?

Аксор прочистил горло.

— Вот что могу сделать я, возлюбленные мои, — сказал он почти деловым тоном. — Мои размеры и неуклюжесть в искусстве скрывания выдадут нас даже раньше, чем потребности моего тела истощат наши запасы. Позвольте мне уйти в сторону и увести за собой погоню, пока вы проберетесь в горы, — он поднял руку, предупреждая протест Дианы. — Нет-нет, это единственный разумный план. Я пошел с вами, поскольку — хотя я, как и подобает христианину, ненавижу насилие — мне показалось, что есть возможность положить конец войне, пока она не пожрала жизни миллионов. Кроме того, пусть я и не верю, что мерсейцы — порождение Сатаны, они желают лишить многие миллиарды живых созданий того самоопределения, что у них осталось. Наше дело достойное. После, если вы будете живы, помолитесь, чтобы простилось нам зло, причиненное нашим противникам, и помолитесь за упокой их душ, как буду молиться и я.

Шея его взметнулась вверх, и свет, упавший на гребень, превратил его в корону.

— Дайте мне послужить тем единственным способом, на который я способен. Господи, воззри на дух мой и дух сих моих друзей!

На этот раз девушка уже не сдержала слез.

— Аксор…

— Тихо, вы, восторженные кретины! — скрипнул зубами Таргови. — Чем благородничать, лучше думайте!

Он вскочил и стал ходить между деревьями — не по — человечески, а по-тигрански, изгибаясь между деревьями и вокруг кустов. Правая его рука все поглаживала и поглаживала левую клинком огромного ножа. Он что-то бормотал в такт своим мыслям, и зубы его поблескивали под шевелящимися губами.

— Я привел нас сюда, поскольку не мог полагать, будто мои подвиги на командном пункте останутся незамеченными настолько долго, чтобы нас отправили на материк и мы туда успели добраться. В этом я был прав. Я надеялся, что непривычные к подобным делам захарийцы устроят такой переполох, что мы проберемся обратно и найдем средства к побегу — может быть, угнав экипаж и заставив его владельца быть прикрытием. В конце концов, на том посту организация была из рук вон. Надежда все равно была слабая, а теперь от нее остался пшик. Я думаю, что их… их единство дает им возможность реагировать на непредвиденное удивительно хладнокровно — без неразберихи и противоречий, которые возникают в обычном человечьем стаде, застигнутом врасплох. Вы слышали сообщение. Теперь все аэрокары и лодки будут содержаться группами по три или больше под охраной. Все покидающие остров транспортные средства будут проходить досмотр. Так будет, пока нас не поймают или не убьют.

Сдаться ли нам? Они могут удовлетвориться тем, что пристрелят меня, а ваше заключение вряд ли будет суровым.

— Я слыхала от матери древнее изречение, — сказала Диана. — «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях».

— Ох, молодые не понимают, что и вправду могут умереть, — вздохнул Аксор. — Но если у нас есть хоть какая-то возможность, что еще можем мы сделать, оставаясь в здравом уме, как не попробовать ее?

Тигранин все еще продолжал ходить туда — сюда:

— Я думаю, думаю…

И вдруг резко остановился. Загнал нож в дерево, так, что металл запел.

— Джавак! Вижу на горизонте — извилистый путь… Только надо будет быстро — не дать противнику времени сообразить, что у нас хватит дури попробовать.

Южный склон хребта Мениск здесь круто понижался и тут же столь же круто шел вверх. Эта местность была ненаселенной и сильно заросла лесом — вся, кроме каньона реки Аверроэс, прорезавшей себе здесь путь к морю, и склонов гор у вершин. Кукулькан объяснял Диане, что здесь находится заповедник. Расположение космопорта в таком месте восходило к дням смуты, когда он мог стать объектом нападения, как бы ни был мал. Может быть, его изолированность была учтена и в мерсейском заговоре.

Несмотря ни на что, v девушки от открывшегося вида захватило дух. Небо, чистое, если не считать легких золотистых облаков, бледное внизу, к зениту становилось индиговым, но земля еще была в ночных сумерках. С севера и с юга мир отгораживали горы. Лишь в устьях долин сияло солнечное кольцо, отбрасывая лучи, образовывавшие дно янтарного озера. Деревья слегка отсвечивали, но холмы над ними были пурпурно — черными, и сияли вдали ледовые шапки пиков. Холодный воздух овевал лица. Царило спокойствие.

Ощущение чуда пропало, когда Таргови показал вперед.

За последним укрытием, которое предоставлял им лес, лежала открытая стометровая полоса, заросшая сорняками и кустарником. За плетеной изгородью, защищающей космопорт от вторжения животных, лежало железобетонное поле. У Дианы бешено колотилось сердце, но все чувства и реакции противоестественно обострились. Размер поля она оценила как пятьсот метров на триста. На дальнем конце столпились служебные здания и торчала радиомачта. Из нескольких посадочных площадок две были заняты. Один корабль — межпланетный, новый и с лучшими обводами вариант «Лунного кузнечика». Второй — военный, довольно маленький для межзвездного корабля, темные отблески корпуса, орудийная башня и… что за призрак в ее голове затрубил в рог?

Массивный, сливающийся с тенью Аксор хрипло шепнул:

— Нам, конечно, нужен захарийский корабль.

— Конечно, нет! — прошипел Таргови. В тусклом свете его глаза горели углями. — Я правильно предположил, что здешние островитяне понимают в военном деле не больше, чем те, в центре. Подумать, что мы захватим космолет, — это слишком для них по — военному. Но у мерсейцев на корабле есть охрана. Не знаю, один там часовой или больше, но он точно знает, как послать ракету или кинуться в погоню. — Он принял решение: — Но мы сможем их обдурить, сделав вид, что охотимся за легкой добычей, и вывести их из равновесия. Полутьма поможет…

Рванувшись из укрытия, Аксор прихватил Диану под мышку, а то бы она безнадежно отстала от него и Таргови. Его тяжелый галоп отдавался во всем ее теле. Чувствуя гибкую твердость его руки, Диана сжимала винтовку, выискивая цель.

Путь через опушку занял секунду — и столетие, но вот они достигли изгороди. Свободной рукой Аксор прикрыл Диану от колючек, прорываясь через изгородь. Все же некоторые царапнули ее до крови. Она почти не заметила.

От терминала бежали люди, казавшиеся издали муравьями, но вдруг они оказались рядом. Диана видела у некоторых оружие. Услышала шум, топот. Аксор ухнул, пошатнулся, ринулся дальше. Диана открыла огонь. Кто-то упал и остался лежать.

Таргови бежал рядом. Грузовой корабль был прямо впереди. Таргови поднял руку, описал дугу и бросился к мерсейскому кораблю. Мир в глазах Дианы накренился — это Аксор повернул за Таргови. Из-за утеса его плеча Диана увидела, что захарийцы замешкались. Их было около десятка.

Таргови вспрыгнул на ограду посадочной площадки. Люк перед ним был закрыт. Таргови прикрыл глаза локтем и стал прорезать себе дорогу бластером. Вырывалось бело — голубое пламя, бушевал жар, кипел вокруг воздух, от искр затлел на нем мех. На легких кораблях такого типа защита в космосе представляла собой силовое поле. На земле никто атаки не ожидал.

Захарийцы направились в их сторону, но как-то вяло. Храбрости бы им, мельком подумала Диана. Аксор с ревом и топотом помчался наперехват. Диана открыла заградительный огонь. Люди рассеялись, оставив одного раненого и два неподвижных тела.

На винтовке Дианы щелкнул боек — магазин опустел. Наверху бластер Таргови фыркнул и смолк — разрядились конденсаторы.

Аксор затопал по пандусу.

— Диана, слезай! — громыхнул он. — Вы оба, станьте за мной!

Они быстро повиновались. Аксор всей массой ударил в люк с полурассеченными лазером запорами. С третьего удара люк отлетел.

Там ждали четверо мерсейцев. Судя по мундирам, это были солдаты, не умевшие управлять кораблем, который охраняли. Вместо того чтобы закрыть внутренний люк и рискнуть тем, что он тоже будет разбит, они приготовились к битве. Как и положено мерсейцам.

Аксор бросился в атаку, навстречу лучам и пулям. Такую инерцию им было не остановить. Двое погибли под его копытами раньше, чем вздрогнул от его падения весь корпус корабля. Но уже влетели Таргови и Диана. Тигранин бросил нож. Звякнул по переборке выбитый пистолет. Тигранин и мерсеец свалились, сцепившись, и клыки Таргови нашли зеленое горло. Диана уклонилась от выстрела, подскочила и ударила своим клинком.

Таргови поднялся.

— Они послали за помощью, — вырвалось из капающих кровью челюстей. — Воины они никудышные, но больше десяти минут у нас не будет. Я разберусь, как поднять эту штуку, а ты закрой портал.

И он исчез.

С замком все оказалось просто — он был примерно такой, как на «Лунном кузнечике». Загерметизировав корабль, она по скользкой палубе подошла к Аксору. Он лежал, тяжело дыша. На чешуе остались черные следы огня. Из ран выступила кровь — не такая, как у нее, и не такая, как у мерсейцев, но все это была кровь — вода, железо, жизнь…

— Как тебя сильно ранили, — шепнула она с горечью. — Чем тебе помочь?

Он поднял голову:

— Ты невредима, дитя мое?

— Да, в меня не попали, но ты, милый, ты…

Его губы растянулись в улыбке, которая кого-нибудь другого могла бы испугать.

— Нечего бояться. Некоторое неудобство, я даже мог бы сказать — боль, но нет серьезных повреждений. У этой оболочки впереди еще много странствий. Хвала Господу и благодарность святым из воинов.

Его голова склонилась. Устало и грустно он закончил:

— Теперь позволь мне помолиться за души павших.

Диана ощутила под ногами дрожь. Таргови включил двигатели.

Военные самолеты взмыли над холмами и горами. Таргови не пытался войти в огневой контакт. Вместо этого он резко набрал высоту. Свистнули ракеты, но он уже знал, как включить поле дефлектора.

И корабль вышел в космос. Под ним вращалась планета, прекрасная и огромная, сверкающая океанами, украшенная самоцветами континентов, укрытая вертящимся облачным занавесом. Таргови снова увидел звезды.

Но лишь секунду он мог наслаждаться зрелищем. Управляя кораблем в одиночку, он не имел даже ничтожнейшего шанса выдержать атаку любого корабля флота.

— Диана, — сказал он в интерком, — ты не поднимешься на мостик?

И целиком переключился на пилотирование. Дать инструкцию автопилоту он не мог, а предназначенное для мерсейцев ручное управление оказалось неудобным, навигационные приборы были незнакомы. Приходилось вести корабль на глаз и на ощупь. Ему хотя бы удалось установить внутреннюю гравитацию порядка одного g. Иначе его друзья болтались бы внутри, как кости в стаканчике.

Ну что ж, раз удалось уйти с космодрома, то уже хорошо — если за ними нет погони.

Девушка вошла и села в кресло второго пилота.

— Я хочу посадить корабль в порту Аурейи, — сказал ей Таргови. — Захарийцы наверняка вызывают его на всех частотах, требуя, чтобы флот разнес нас на клочки еще в небе, и наверняка найдутся офицеры, которые с радостью это сделают. Увести нас в гипердрайв у меня умения не хватит. Ты — единственный человек на борту. Что ты посоветуешь?

Диана задумалась, подперев рукой измазанную копотью щеку — растрепанные волосы, пропотевшая одежда, измятая и запачканная. Глядя на нее, ощущая ее аромат, зная ее, Таргови захотелось хоть ненадолго стать мужчиной ее вида.

— Ты сможешь послать мощную аудиовизуальную передачу, чтобы пробилась через помехи стандартной полосы частот? — спросила Диана.

Таргови посмотрел на пульт:

— Думаю, что смогу.

— Сделай.

Она прикрыла глаза и откинулась в кресле.

Но когда он был готов, к Диане снова вернулись силы. Обращаясь к появившемуся на экране компьютерному изображению лица, она сказала:

— Сообщение для коменданта генерала Чезаре Гатго. Это не розыгрыш, а информация первостепенной важности. Если она не будет передана ему немедленно, появится столько военных трибуналов, что из-под них травы не будет видно. Тот факт, что я нахожусь на корабле, который вы вскоре идентифицируете как мерсейский, должен разрешить сомнения даже последнего тупицы. Генералу понадобится код для опознания. Сообщите ему, что Диана Кроуфезер возвращается домой.

Глава 21

В раздобытой Таргови базе данных содержалась информация, оказавшаяся бесценной в борьбе Флота против мятежа. Кое-что очень пригодилось впоследствии терранской разведке и контрразведке — до тех пор, пока мерсейцы не внесли необходимых изменений в планы и организацию — работа, которая заняла много времени и не оставляла мерсейцам сил для внешней подрывной деятельности. Часть записей касалась сэра Олафа Магнуссона. Исходя из своего прежнего опыта и знаний, Флэндри потом восстановил всю историю — гипотетически, но с высокой степенью вероятности.

Под властью загнивающей и коррумпированной Империи жил один человек, жесткий и прямой. Намерения императора Георги — оса были добрыми, но он давно уже находился при смерти, а тем временем к власти прорывались фавориты кронпринца. Когда трон унаследовал Джосип, чиновники почти не давали себе труда скрывать злоупотребления, и один за другим спокойно учиняли зверство за зверством в доверенных их попечению мирах, наполняя свои карманы. И Эрик Магнуссон, капитан космоса и торговец с Кракена, проклял в сердце своем присягу, принесенную предавшей его Империи.

Как-то кто-то из случайно встреченных им мерсейцев почувствовал его недовольство и сообщил об этом тем, кому это могло быть интересно. При следующем визите на их планету Эрика встречали с баронскими почестями. Должным образом была организована его встреча с великим властителем — не ройдхуном, который был более полубог, чем правитель, но с главой Великого Совета — хозяином повседневной жизни огромного царства — насколько это вообще доступно отдельной личности.

Это был Брехдан Железный Рок, Рука ваха Инвори — выдающаяся личность, чья душа во многом была сестрой души капитана Магнуссона. Он хорошо знал, на каких струнах сыграть. Были люди по расе и мерсейцы по духу, как были и мерсейцы по расе и терране по сути — тех и тех было ничтожное меньшинство, но очень значимое во многих смыслах. Брехдан бил точно в цель. Почему должен Кракен платить дань Империи, обогащающей ростовщиков, разрушающей торговлю и плюющей на оборону? Закон ройдхуна суров, но справедлив. Под этим законом мужчины могут снова стать мужчинами. Две цивилизации, объединившись, не будут больше привязаны к этой горсточке звезд на окраине Галактики — они овладеют всем космосом!

Эрик Магнуссон был обращен. Может быть, это подтвердил Айхарайх-телепат.

Этот человек должен был понять, как мал его шанс получить важный пост. Он мог завербовать еще нескольких, он мог время от времени передавать сообщение или быть агентом, но главное — он был резервистом, безмолвным хранителем пламени. Дома же он никогда не заявлял открыто о своей любви к Мерсейе.

Но пришло время, и он отдал Мерсейе своего сына.

Мальчик Олаф отправился с ним и остался в Мерсейе. На Кракене никто ничего не увидел подозрительного в том, что Эрик вернулся без сына. Мать Олафа умерла, отец остался вдовцом, братья и сестры давно уже научились не приставать к отцу с вопросами.

— Я устроил его юнгой на корабль геологической разведки планет. Он там научится большему, чем в любом нашем училище.

Секретная школа, куда попал Олаф, не была ни человеческой, ни гуманной. Среди ее главных целей было усилить сильных и раздавить слабых. Олаф выжил. Он изучал естественные науки, военное дело, искусство управления и умение сдерживать слезы. К концу обучения им занялся Айхарайх, херейонит Айхарайх с украшенной гребнем орлиной головой и могучим интеллектом. Мерсейские хозяева заложили фундамент: знание, дух, цель. На этом фундаменте Айхарайх построил ту психосексуальную структуру, что была ему нужна.

Золотое Лицо, абсолютная мудрость, Сон и Сновидения и шепот миров, летящий сквозь них… тщательная оркестровка удовольствий плоти, ума, духа… посвящение Богу непознаваемому…

Через несколько лет юный Олаф Магнуссон вновь появился на Кракене и о своих приключениях не распространялся. Вскоре он вступил в Имперскую Космическую пехоту. С этого момента он выполнял приказы.

Это были указания его начальников. Согласно им, он никогда не был шпионом, диверсантом или вообще кем-нибудь, кроме как храбрым, ярким бойцом вооруженных сил Империи — солдат, курсант училища, офицер Флота. Мерсейское командование требовало от него делать все возможное, продвигаться по службе быстрее и выше и быть готовым к возможности, которая может никогда не настать.

Сначала он участвовал в действиях против варваров, пиратов, подавлял местные мятежи и бунты — только внутренние конфликты. Но когда кризис у Сиракса вспыхнул войной, он дрался с мерсейцами. Каких бы мук ему это ни стоило — наверное, не очень сильных, потому что его учили, что смерть в бою почетна, а личность — всего лишь клетка в кровотоке Расы, — они оставили его, когда секретный агент привез ему одобрение и сообщил, что отныне о нем помнят властители Ройдхуната.

И еще он привлек к себе внимание Империи. Карьера его рванулась вперед, как комета к солнцу. Когда Мерсейя выпускала когти, как часто бывало в регионах, где он служил, ему удавалось отличиться. Из-за знания эрио и еще двух главных мерсейских языков его назначали в делегации на переговоры, где он отличался еще больше. Начав со скромного поста помощника, он выдвигал такие превосходные идеи, что вскоре стал главой подобных делегаций, и под его руководством удавалось добиваться таких выгодных условий, на которые терране даже надеяться не могли. Да, это были разовые назначения, касающиеся конкретных, ограниченных второстепенных вопросов. Тем не менее Олаф Магнуссон показал, что понимает мерсейцев и может иметь с ними дело. Они не ставили ему в вину его послужной список, но уважали его способности и решительность.

Так же относился к нему и Флот. Его недоступность и суровость стали желательными качествами при императоре — реформа- торе Хансе: они показали, что Магнуссон — не какой-нибудь политик-конформист. Он был беспощаден в мельчайших вопросах дисциплины, но всегда справедлив и, если дело того заслуживало, способен на сочувствие. Там, где он командовал, возрождались честность и усердие, даже среди гражданских чиновников — особенно после трансляции его речей. И потому логичным оказалось назначить его ответственным за целый стратегически важный сектор на границе спорного пространства между Империей и Ройдхунатом.

И Терре потом не раз представлялся случай быть благодарной Верховному Командованию за столь мудрый выбор. То, что казалось очередной сварой между двумя силами, мерзкой, но разрешимой, вдруг вышло из-под контроля. Ситуация стала самой опасной со времен Сиракса. В этом не было ни смысла, ни резона, но разве часто бывал смысл или резон в действиях правительств? Мерсейский экспедиционный корпус в очередной раз выдвинулся к недоукомплектованной людьми терранской границе «для восстановления порядка, гарантии безопасности Расы и покровительствуемых ею видов и создания возможности возобновления дипломатических переговоров, имеющих реальный смысл».

Реальный смысл этих переговоров стал бы очевиден, когда Мерсейя отхватила бы приличный кусок от самого уязвимого бока Империи. Предлагаемые условия были бы не таковы, чтобы спровоцировать полномасштабную войну, но Терра была бы болезненно ослаблена. На посылку достаточных подкреплений времени не было. Для отражения угрозы флот Олафа Магнуссона пошел в бой в одиночку.

«Мы заплатим эту цену, — сказал связной с Мерсейи на тайной встрече. — Ты должен быть безжалостен. Решительно наноси нам любой удар, который будет в твоих силах. Твой долг — стать героем».

Имперские силы Патриция встретили противника и разгромили его. Рассеянные эскадры вторжения скрылись во тьму, откуда появились. Мерсейские представители предложили немедленно возобновить совещание на высшем уровне, и неожиданно их запросы и предложения оказались приемлемыми. Радость звенела по всей Империи и — да, даже на старой шлюхе Терре. Магнуссон прибыл, чтобы получить рыцарское достоинство из рук императора.

Он вернулся к народу, который его обожал и который чувствовал себя обманутым Империей — с той же досадой, что и многие мерсейцы, видевшие, как умирают их товарищи и погибают корабли из-за беспрецедентной глупости командования. Сэр Олаф стал произносить речи против упадка государства, против всей его политики. Он повторял это и публично, и в частных разговорах. Из-за его огромного престижа и благодаря отдаленности от центра событий никто не пытался его остановить… пока он не провозгласил себя хозяином Империи, и его легионы прославили его имя — а тогда было поздно.

«Настал день, к которому мы готовили тебя всю твою жизнь», — сказал связной на тайной встрече.

«Я должен достичь трона? — спросил Магнуссон, польщенный, хотя и строил догадки, каков же проект его искусственно выстроенной судьбы. — Зачем? Подорвать мощь Империи, пока она не будет легкой добычей для завоевания? Мне эта мысль не нравится. И в такую возможность я не верю. Слишком много непредвидимого, слишком много миров».

«Да нет, хра. Твоя победа будет такой быстрой и чистой, как нам только удастся. Ты придешь не как палач, а как спаситель».

«Трудно будет».

«Объясни почему».

«Ну — Хансу Моллитору было проще. Династия Вангов выдохлась, осталась пара идиотов, за которыми никто не пошел. Все желали прихода сильного человека и мира, который он даст. Из всех претендующих на эту роль полководцев Ханс был самым способным. С самого начала за ним стояли наиболее мощные силы. И все равно борьба тянулась много кровавых лет. Пусть Герхарт непопулярен, но он — сын Ханса, и люди идут за ним. Я не жду особой поддержки ни от Флота, кроме соединений под моим началом, ни от гражданского населения. Большинство воспримет меня как возмутителя спокойствия».

«У тебя будет поддержка — наша. Военные поставки потекут в твой сектор потоком, стоит тебе добиться первого успеха. Потом появятся отряды «добровольцев», набранные из контролируемых нами видов. Их не должно быть много, чтобы не вызвать подозрений, и использовать их ты должен будешь осторожно, все время подтверждая свою преданность своей родной цивилизации. Мы организуем тому доказательства — пограничные инциденты, где твои приверженцы докажут, что по — прежнему сдерживают внешнюю угрозу.

Поскольку в прошлом за тобой все чисто, все больше и больше терран — в том числе офицеров Флота — будет переходить на твою сторону. Твой триумф будет полным и относительно дешевым по цене. Затем ты начнешь перевязывать раны войны, амнистировать противников, но карать злодеев, реформировать, очищать, усиливать — все, как ты обещал. Ты станешь самым любимым императором Терры со времен Педро Второго».

«А что потом? Чем это все послужит Расе? Вы должны понимать, что власть императора абсолютна только в теории. Я не смогу приказать подчиниться ройдхуну — после этого я и часа не проживу».

«Несомненно. Но ты призовешь к подлинному миру, где обе стороны будут договариваться честно, и следить, чтобы твоя сторона так и делала. Ты произведешь нужные назначения, сначала в Политическом Совете и Верховном Командовании, затем повсюду, имена тебе сообщат. Будут возникать вопросы — экономические, социальные — в которых ты, сильный и неподкупный император, будешь арбитром. Список составлен, но я не буду тебя им сейчас утомлять. Большую его часть ты сам легко можешь себе представить.

И не страшись, Олаф Магнуссон. Ты окончишь свои дни в почете. Твой сын — наследник пойдет по твоим стопам. Тогда мерсейские советники будут заседать в его советах, и мерсейская доблесть будет идеалом его мыслителей, и если все же какой-нибудь эдикт придется настолько не по нраву, что вызовет бунт, Мерсейя придет на помощь доброму императору.

Твой внук будет принадлежать к первому поколению нового человечества».

Глава 22

Генерал — лейтенант корпуса Императорской Космической пехоты Чезаре Гатго, комендант системы Патриция, отдал приказы немедленно. Эскадрилья корветов сошла с орбиты вокруг Дедала и бросилась вниз. Корабли вошли в атмосферу на такой скорости, что воздух вспыхивал и ревел вокруг них и позади.

Всего на несколько минут опоздали они, роем разъяренных шершней гудя над островом Захария. Торговый корабль, стоявший в космопорту, успел взлететь. Ему никак было не уйти от

погони — только единственным способом. Поднявшись на несколько сот километров, он развернулся и спикировал вниз. На полной скорости и без защитного мегаполя он превратился в падающую звезду. Долго еще будут на Мерсейе петь баллады о товарищах своих, выбравших славную смерть.

Из захарийцев никто не пытался бежать.

— Наши люди пытались их остановить, но они были вооружены и полны решимости к самопожертвованию, — объявил их представитель по эйдофону. — Мы сохраняем свое единство.

— Улик не уничтожать и сопротивления силам его величества не оказывать! — рявкнул Гатто.

Тангароа Захари улыбнулся. И эта улыбка была самым скорбным зрелищем, которое когда-либо видел генерал.

— Мы понимаем, что мы в западне, и не будем ухудшать свое положение. Увидите, что мы готовы к сотрудничеству. Кодирование для хранения тайны мы не проводили, так что гипнозондирование не потребуется — я бы предложил наркодопрос случайно выбранных представителей.

— Ведите себя прилично, и я, быть может, замолвлю за вас слово, когда дело дойдет до наказания… если вы только объясните мне: что, во имя Господа, толкнуло вас на это массовое предательство?

— Мы такие, какие мы есть.

Обращение Гатто к населению положило конец неделе неуверенности и слухов. Всем, кроме самых доверенных его людей, было известно только, что он позволил мерсейскому кораблю приземлиться в Аурейе и его экипаж был спешно увезен в машине с затемненными стеклами; что он привел вооруженные силы в состояние готовности на случай любой возможной акции Магнуссона; что по неназванным причинам он послал оккупационную бригаду на Захарию и держит остров инкоммуникадо[155]. Неделя ему нужна была для подготовки необходимых мер, пока агенты секретной службы лихорадочно разбирались в данных с привезенных дисков.

В соответствующий момент некоторые офицеры очень удивились, когда попали под арест. Это была мера предосторожности: Гатто не мог быть уверен, что они немедленно воспримут истину о своем кумире сэре Олафе. Потом Гатто вышел в эфир.

От края до края системы его слова прорезали напряжение, как меч. Отдача пришла позже — взрыв ярости и негодования. Но под всем этим угадывалось странное спокойное облегчение. И в самом деле, сколько народа готово было пожертвовать собой ради смены верховного властителя? Теперь же всем оставалось только — если мерсейцы не влезут непосредственно — только ждать день за днем, когда восстановится статус — кво.

Сотни и сотни записей обращений Гатго вместе с экземплярами и анализом доказательств разлетелись в посыльных торпедах и курьерских судах к звездам Империи.

В них было не только изображение Гатто. После его речи камера показала женщину. Она стояла очень прямо на фоне черно — красной материи, серое платье подчеркивало тонкость ее фигуры. Темное тонкое лицо обрамляла белая повязка. За ней стояли двое мальчиков — подростков и маленькая девочка, в таких же головных уборах. На планете Ньянза это означало траур по мертвым.

«Здравствуйте, — произнесла женщина низким лишенным интонации голосом. — Я — Вида Лонве-Магнуссон, жена адмирала сэра Олафа. Со мной наши с ним дети. Многие из вас искренне верили в правоту его дела. Вы поймете, что для нас такая вера была естественна, как восход солнца или приход весны.

Сегодня мы узнали, что жизнь Олафа Магнуссона была одной долгой изменой. Он отдал бы нас во власть наших врагов — нет, хуже, чем врагов. Тех, кто обратил бы нас в рабочую скотину. И я говорю вам: отрекитесь от него, как это сделали мы. Ниспровергните его и его дело, разрушьте его до основания, пусть пыль его развеется по течениям космоса! Вернемся к тому, чему мы воистину верны. Да, Империя — не совершенство, но она — наша. Это мы можем ее улучшить.

Что до меня, то, когда у нас снова будет мир, я вернусь к своему народу и возьму с собой детей. Да будете вы все так же свободны. И да будете вы готовы простить тех, кто заблуждался. Пусть те из вас, кто верят, смогут помолиться за павших в этой самой отвратительной из войн. Может быть, кто-нибудь найдет в своем сердце желание помолиться за душу Олафа Магнуссона.

Спасибо».

Окончив речь, женщина обняла детей и заплакала вместе с ними.

Над Южным океаном Дикого Простора лежала ночь. Налетающий ветер гнал черные волны, и лишь белые их гривы украдкой взблескивали в еле заметном свете. Он шел сверху. Казалось, что луна Нейевин летит сквозь растерзанные облака. И вместе с ней — крошечное светящееся пятнышко, туманность, поднимающаяся из руин Валендерая, и более чем за парсек от нее лучи ее окрашивали утреннюю зарю холодными тонами. Быстро мелькали следы спутников, чьи силовые поля и тысячелетие спустя защищали Мерсейю от бури субатомных частиц, что могла бы выбросить сверхновая. Ее сияние, хотя и тусклое, затмевало почти все звезды. Те, что мерцали над головой, были очень далеки.

Море билось о камни островка, и ветры свистели вокруг твердыни, где говорил со своим Великим Советом Тахвир Темный. Образы на экранах почему-то подчеркивали его одиночество в комнате с каменными стенами.

— Нет, пока у меня нет сведений, в чем причина провала, — говорил он. — Проверка может потребовать долгих усилий, ибо терране постараются замаскировать факты как смогут лучше. Да это вряд ли будет важно. Неверный шаг, случай, ошибочное решение — все это могло быть роковым.

И сухо:

— Факты таковы: они узнали, что Магнуссон был наш. Его приверженцы покидают его повсюду. Если они не сразу сдаются местным властям, то лишь потому, что хотят получить прощение. Дело полностью проиграно.

— Вы сказали, что Магнуссон был наш, — вполголоса спросил Алвис Длиннохвостый. — Разве вам известна его судьба? Быть может, он жив и направляется сюда?

— Это можно предположить, — ответил Тахвир, — но я принимаю как факт, что экипаж его флагмана тоже восстал, когда до них дошли известия. Мы можем только желать, чтобы смерть его была легкой и быстрой. Он заслужил лучшего, чем суд и казнь на Терре — и лучшего, чем долгое бесполезное существование на Мерсейе.

— Аналогично, — сказал Одхар Немногословный, — то, что его последователи бросают его, — это тоже ваше заключение?

— Так. У меня пока только очень предварительные доклады. Но подумайте сами.

— Я подумал. Вы правы.

— Что мы можем сделать? — спросил Гвинафон из Сверкающих Вод.

— Мы не будем вмешиваться, — ответил Тахвир самому тупому члену Совета. — Мелочи, которые мы можем выиграть за время реорганизации терранского Флота, не стоят последствий. Сразу же активизируется воинственная часть человечества — хотя она и в меньшинстве, но воззовет к эмоциям, захватит управление, и вся Империя поднимется на тотальную войну с нами.

Нет, Мерсейя будет отрицать любое соучастие, обвиняя во всем, что могло там произойти, слишком ревностных офицеров — с обеих сторон — и будет призывать к возобновлению переговоров о заключении пакта о ненападении. Господа, на этом совещании мы должны выработать проект инструкций для посла Хвиоха. Я уже приказал соответствующим ведомствам подготовить информацию для академий, религиозных организаций и масс — медиа Империи.

— И все же мы можем попытаться хоть шерсти клок содрать с этой проигранной битвы? — поинтересовался Алвис.

— Можем попробовать, — ответил Одхар. — Утешайся тем, что мы в это предприятие вложили очень мало денег и сил. Чистые потери минимальны.

— Если не считать надежды, — сказал про себя Тахвир. И сильнее запахнул полы серой одежды: в комнате было прохладно. — Я мечтал дожить и увидеть…

Он резко выпрямился:

— В бедствиях закаляет Господь сталь Расы. Продолжим наш путь.

Глава 23

Имхотеп поворачивался навстречу холодной осени. Съежившийся Патриций спокойнее горел в побледневшем небе. Достигшая полной фазы луна Зосер вставала рано и заходила поздно, ее подруги поменьше, Канофер и Рахотеп, сияли над снежными пиками вокруг Маунт — Хорна. Иногда с гор срывались блестящие хлопья лавин и рассеивались, не доходя до Лагеря Ольги. Под ногами похрустывали опавшие листья. В старом городе кишели толпы, гремела музыка, поднимались запахи от харчевен и домов Крылатого Дыма — наступал сезон, когда тигранские караваны доставляли товары из долин.

У адмирала флота сэра Доминика Флэндри было время побродить. Здесь многое изменилось, пока его не было, но воспоминания сохранились. Час он провел на терранском кладбище, молча стоя перед надгробным камнем. Остальное время он наслаждался свободой и бездельем, пока нанятые им люди искали тех, кто был ему нужен.

Когда лоялисты — Флот императора Герхарта — снова заняли Сфинкс и освободили Флэндри, он стал узнавать, что же, собственно, произошло. Его связи позволили ему выяснить больше, чем было известно публике. Поэтому он решил отправить Мириам успокаивающее письмо, а сам до возвращения домой навестить Дедал. Там он с большим интересом посетил Захарию. Однако те, кого он больше всего желал видеть, вернулись на Имхотеп. Флэндри отправился за ними и узнал, что Диана Кроуфезер и отец Ф. К. Аксор находятся в море в археологической экспедиции, а Таргови отбыл в пояс астероидов на закупку драгоценных металлов. Как и все остальное, добывающая промышленность была в застое и останется в нем, пока не будут устранены все последствия недавних недоразумений. Сообразительный купец мог извлечь из этого выгоду.

Заехав к Драгойке в Тоборкозан, Флэндри нанял агентов для поиска. В Лагере Ольги он остановился в Пирамиде и бродил по городу.

Почти одновременно детективы нашли его гостей. Флэндри связался с ними по эйдофону, весьма радушно пригласил к себе, описал, сколько кредитов у них на банковских счетах, и договорился о встрече. Для нее он велел подготовить комнату для официальных обедов и лично просмотрел меню и карту вин.

С этой высоты через полностью прозрачную стену открывался очаровывающий вид. На западе граница города терялась в лесах, окрашенных алым, багровым, янтарным. За теплой зоной громоздились валуны и утесы, росли колючие местные кусты, блестели замерзшие нити ручьев и пятна прудов — там обрывалось лето. За пропастями, откуда поднимались голубые тени, ждали солнца соседние горы. Снега их испускали сияние, туманной зеленью отсвечивали ледники.

По составу воздуха, силе тяжести и температуре комната была терранской. Лилась записанная скрипичная мелодия, витали в воздухе ароматы. Это лишь подчеркивало, как мал этот уголок Терры, и потому тем более дорог.

Флэндри откинулся в кресле и посмотрел на свою дочь сквозь поднимающуюся от его сигареты струйку дыма. Очаровательная девчонка, подумал он. Да, купленный ею самой наряд вряд ли соответствовал последней моде императорского двора — малиновое мини — платье, браслеты и наголовный обруч массивного серебра с необработанными бериллами, кожаные сандалии, портупея из пятнистой шкуры дикой кошки от плеча до левого бедра, где висел тигранский нож — но здесь такое могло породить и новую моду, а к тому же двор, слава Богу, был куда как далеко.

Как Флэндри и надеялся, пара коктейлей растопила лед между ними. Но Таргови, для которого поглощение этанола не было светским обычаем и который еще не начал вдыхать поставленные перед ним благовония, настойчиво продолжал выяснять, что же хочет знать Флэндри. Тигранин был достаточно щеголеват, чтобы надеть усеянные бисером бриджи и ожерелье из сухопутного жемчуга, шкура его блестела от коллоидного аэрозоля.

— И у вас, сэр, зародились те же подозрения, что и у меня? — настаивал он.

У окна на полу блаженствовал Аксор, слушая одним ухом разговор и любуясь закатом. Одет он был лишь в собственную чешую и броню, если не считать сумки, четок и свисающих с шеи очков.

— В общем, да, — ответил Флэндри. — Магнуссон был «тихушником» — так это у нас называется — я предположил это, хотя вербовка такого, как он, была бы самой дерзкой за всю историю операций плаща и бластера — если не считать художественный вымысел. Мне захотелось сравнить данные о его юности с тем, что помнит большинство мерсейцев. Не все же они были посвящены в тайну, а те, что были — можно допустить определенный процент… Грубые несовпадения могли навести на след. К сожалению, мерсейская контрразведка выловила наших агентов раньше, чем они что-нибудь раскопали. К счастью, та же интуиция озарила и вас, и вот — сидящее передо мной трио нанесло удар более решительный и решающий, чем я мог бы даже вообразить.

— Каковы последние военные новости? — спросила Диана. — То есть я имею в виду правду, а не сахарную пудру с телеэкранов.

Флэндри улыбнулся — устало:

— Я бы не удостоил это именем войны. По крайней мере, уже пару месяцев. Все повисло в воздухе, пока Империя и чиновники роются в данных. Людей, которые по искренней вере дрались за Магнуссона — их слишком много, чтобы всех убить или посадить. Наказания должны варьировать от выговора, штрафа и понижения в звании до позорной отставки. Такое разнообразие и путаница в его применении создают хаос, превышающий воображение, кроме того, аккреционный диск черной дыры не больше диска транзистора. Но все в конце концов успокоится.

— Магнуссон. А о нем что-нибудь слышно?

Флэндри поморщился:

— Он умер от рук своих людей. Вы в самом деле хотите знать подробности? Я слыхал, что принято решение их не разглашать. Зачем рисковать возбуждением к нему сочувствия?

— И я полагаю, — медленно произнес Таргови, — что история раскрытия заговора тоже должна оставаться в тайне?

Флэндри вздохнул:

— Ну, она не выставила бы правительство слишком грамотным и умелым, правда? К тому же из своих источников я узнал, что Мерсейя дала понять: предание гласности этого эпизода будет равным образом неприятно для мерсейцев. А это могло бы застопорить мирный процесс… Не то чтобы вам было запрещено говорить. Но Империя большая, а особого доступа к масс — медиа у вас нет.

— Что с захарийцами? — как шум прибоя, раздался голос Аксора. — Возможно ли милосердие к этим терзаемым душам?

— Терзаемым, скажешь тоже! — Диана топнула ногой, но тут же овладела собой, от: ила глоток мартини и добавила уже спокойнее, хотя на щеках ее играл румянец: — Я не хочу для них геноцида или чего-нибудь такого. Во имя Джавака, нет! Но что с ними все-таки будет? Ты имеешь понятие, па?

— Имею, — ответил Флэндри, радуясь возможности направить разговор в менее опасное русло. — Окончательного указа еще нет, но я изучал эту ситуацию, а… а мое слово не без влияния.

Он тоже отпил глоток из своего бокала и затянулся, а потом продолжил:

— Они уникальны. Ни одна другая популяция, по крайней мере человеческая, не смогла бы сохранить секрет так, как они. Почти каждый взрослый был посвящен. Не будем разводить философию на тему, что на самом деле значит «человеческая».

Дети их, конечно, ничего не знали. Убить нам их, что ли? Мерсейцы могли бы — «во имя чистоты Расы». Империя, как бы ни прогнила, до такого не дошла.

Будут прощения, амнистии и ограниченные наказания. Так надо, если мы хотим подпереть нашу социальную структуру, чтобы она продержалась еще столетие — другое.

Я думаю, что наказанием захарийцев будет потеря их страны. Их заставят уехать — рассеяться — найти себе новые места где смогут. Я не буду удивлен, если Мерсейя предложит им убежище, и многие согласятся. Остальным придется найти себе место среди нас.

— И что из этого получится? — поинтересовался Таргови.

— Кто знает? — развел руками Флэндри. — Игра ведется ход за ходом — игра Империи, жизни, назовите как хотите — и каков будет счет, когда фигурки сложат обратно в коробку, кто знает?

Он отодвинул бокал, отбросил сигарету и встал.

— Друзья мои, — объявил он, — обед ждет. Пойдемте и будем радоваться тому, что имеем.

Но сначала, — он обвел взглядом компанию, — я хочу вам дать еще несколько причин для радости. Диана, Таргови — вы действительно хотите отправиться в космос? Я готов вам это устроить, если вы решитесь. Торговцами, исследователями, учеными, артистами или — помоги вам Бог — агентами разведки — я готов организовать для вас обучение и предоставить средства, которые вам нужны. Только я прошу вас сначала хорошо подумать, чего вы на самом деле хотите.

Девушка и тигранин просто сияли радостью.

— А для вас, отец Аксор, — обратился к нему Флэндри, — если вы пожелаете, я добьюсь должного финансирования ваших исследований. Хотите ли вы?

— Да благословит вас Бог, нравится вам это или нет! — ответил воданит глубоким, как океан, голосом. — Дар ваш пребудет дольше времени и пространства!

Он скрестил руки на коленях передних ног и улыбнулся — как может улыбаться лишь тот, кто добился спасения для себя и для возлюбленных своих.

ФОРПОСТ ИМПЕРИИ

(повесть)

Ученый-ксенолог Джон Райднур должен примирить три враждебные стороны на планете Фригольд — иначе в выигрыше окажется только Мерсейя.

«В небе драконов нет».

Карлсарм взглянул на небо. Туман уже рассеялся настолько, что он смог рассмотреть посыльного. Его крылья блестели на фоне нескольких ночных звезд, как алмаз Спика и янтарь Бетельгейзе, которые сияли очень ярко и отчетливо, как бы совсем рядом. В тишине слышался шелест перьев.

«Прекрасно, — пробормотал Карлсарм. — Все, как я и ожидал». И, повысив голос, произнес:

— Сообщи Хозяйке Дженис, что она может без боязни пересекать открытые места. Ей надлежит быстро выдвинуть свою роту в Гэлловский лес. Пусть кто-либо ведет наблюдение с верхушки дерева, но не выпускайте боевых пчел без моего сигнала. Что будет, то будет.

Мелодичный, словно прозвучавший с небес, голос посыльного нараспев повторил его приказ.

— Правильно, — сказал Карлсарм.

Посыльный развернулся и полетел на север.

— Что случилось? — спросил Вольф.

— Если верить разведчикам Роулана, у врага наверху никого нет, — ответил Карлсарм. — Я приказал…

— Да-да, — проворчал лейтенант. — В отличие от птичьего, английский язык я понимаю. А ты уверен, что следует держать маленьких друзей Дженис в резерве? Мы бы вообще не понесли потерь, если бы они были у нас в авангарде.

— Но тогда мы выдали бы свой секрет. А во время операций нам не нужны никакие неожиданности. Скажи Хозяйке Рэнде, что основные силы требуют максимального прикрытия. Я проверю выполнение моих распоряжений. Когда я вернусь, начнем атаку.

Вольф кивнул. Это был стройный мускулистый человек с резкими чертами лица и соломенными волосами, заплетенными в косу. Его кожаный костюм, отделанный бахромой, не выдавал его звания, как и стандартное оружие, висевшее у него на поясе, — кинжал и томагавк. Но два огромных цербера, мягко следовавшие за ним по пятам, могли принадлежать только Главному лесничему Виндхука.

Он исчез, растворился в тумане. Карлсарм побежал вперед. Он не видел никого из сотен своих солдат, но каким-то первобытным безошибочным инстинктом ощущал их присутствие. Клочья тумана, скрывавшие их, смыкались за спиной капитана, становясь более разреженными. Он остановился, спрятался за одиноким раскидистым деревом и огляделся.

Чтобы скрыть свой маршрут, они почти все время шли по болотам. Однако подъем ночью и марши по Оникс-Хейтс можно было совершать только при лунном свете, иначе люди падали и калечились. На вторую ночь, когда они вступили на возделанную часть плоскогорья, луна практически исчезла. Однако после двух звездных ночей из-за горизонта вновь показалась полная Селена. Поднявшись высоко в небе, зазубренный диск залил окружающую местность мертвенно — синим светом. Карлсарм почувствовал себя беззащитным — здесь враг мог запросто его обнаружить.

Однако никто, похоже, не подозревал о его присутствии. Поля километр за километром исчезали за плоским восточным горизонтом. Засаженные рожью, под лунным светом они выглядели серебристыми и молчаливыми. В воздухе ощущался душистый ржаной запах колосьев, сломанных под ногой Карлсарма. Вдали виднелось темное здание, где, по-видимому, все спали, за исключением машин. То, что сельское хозяйство велось на полностью роботизированных латифундиях, сделало здешнюю местность малонаселенной. Поэтому Карлсарм надеялся, что после захода солнца проведет своих людей незамеченными до места, находившегося в пяти километрах от Домкирка.

Город выглядел небольшим даже вблизи. Из Девяти Городов он был самым маленьким — около пятидесяти тысяч домов — и вторым по возрасту; в нем сохранилось много старых сооружений, теснившихся друг к другу, и землянок, конструкция которых напоминала жилища первопроходцев. В стороне от главных улиц они были в большинстве своем неосвещенными. В городе жили здравомыслящие граждане, которые рано отправлялись спать. Правда, кое — где окна слабо светились. Единственный современный небоскреб отливал под Селеной металлическим блеском — судя по всему, некоторым его обитателям было не до сна. Над крышами вздымались шпили собора. Луна светила так ярко, что Карлсарм мог поручиться, что различает отражаемые ею цвета.

С полей доносилось приглушенное бормотание машин. Странно, но для Карлсарма эти звуки были почти желанными. Как только он вспоминал о лесах, фермерские хозяйства подавляли его своей пустотой, безжизненностью, и неважно, что в них собирали богатые урожаи, а на полях паслись огромные стада животных.

Вздрогнув от холода, Карлсарм оглянулся на запад, словно искал в этом успокоения. Туман, скрывавший большую часть его армии, мерцал белесым светом. Его, несомненно, уже увидели, но в такой близости от океана Лаврентия это явление было делом естественным. Из-за горизонта, едва различимые, как будто бестелесные, появились три высочайших снежных пика Виндхука. Дом лежал где-то далеко — далеко; вечный путь к нему ожидал тех, кому предстояло погибнуть.

«Остановись», — прошептал себе Карлсарм и, вытащив из колчана стрелу, вставил ее в арбалет. Потом сильно нажал на ручку и, прицелившись, спустил курок. Этой ночью он был не человеком, а оружием.

Карлсарм бегом вернулся к своим людям. Туман сгущался; его холодные влажные клочья кружились, опускаясь на землю, а Хозяйка Рэнда выпускала из садков своих любимцев и тихо напевала:

Туман, сияющий, искристый,

Налит в фиал из аметиста.

Трепещут крылышки: «Бай — бай,

Дружок, скорее засыпай».

Ах! Лунный свет порхает

И в небо улетает!

«Интересно, действительно ли в этом есть необходимость? — подумал Карлсарм. — Почему женщины, обладающие Мастерством, должны скрывать все, что касается их работы?» Он слышал приглушенное жужжание насекомых и на какое-то мгновение увидел маленькие тельца, сверкнувшие в свете Селены. Рассеяв в воздухе капельки, эти крошечные создания садились на стебельки ржи, впитывали в себя росу и вновь взлетали. Скоро облако стало таким густым, что люди почти перестали что-либо видеть. Они держали связь друг с другом с помощью сигналов, имитируя крики, чириканье, пищание и пение птиц, и ориентировались по запаху — всем известному и отчетливо различимому запаху войны.

Карлсарм обнаружил Вольфа возле одного из церберов, глаза которого светились в тумане, будто красные угли.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да. Если мы только сможем охранить боеспособность в этой заварухе.

— Сможем. Мы набрались опыта на затопленных землях — так неужели же не сможем победить на суше? Ладно, пошли. — Карлсарм издал низкий вибрирующий звук.

Звук понесся от человека к человеку, от подразделения к подразделению, и те, кто понимал птичий язык, услышали следующее: «Вперед, мы идем за добычей».

Туман быстро перемещался по направлению к Домкирку, и никто в городе не обратил внимания на то, что туман не мог двигаться, поскольку ветра вообще не было.

* * *

Джон Райднур прибыл сегодня. Но он совершил посадку на планету неделей раньше и перед этим напичкал себя всей информацией о Фригольде, которая только была ему доступна, — любым способом, который он считал нужным и полезным, начиная от простого чтения и разговоров и кончая получением более труднодоступных сведений с помощью компьютеров. Предыдущая профессиональная деятельность убедила его в том, как мало он знает. И если бы ему сказали, что во время путешествия ему придется разъяснять общеизвестные факты какому-то члену экипажа корабля, это весьма смутило и раздосадовало бы его.

«Оттокар» был германийским торговым судном и выглядел весьма прилично, как и большинство судов, прилетевших из того мира. Имея некомплект боевых единиц на границах Империи, флот терран нуждался в чартерных частных судах, когда возникали те или иные проблемы. Эти суда использовались только для доставки имущества, войска же перевозились регулярными транспортами, вооруженными и эскортируемыми надлежащим образом.

Но Райднур был гражданским лицом. Оттого, думал он мрачно, и работа его не считалась крайне срочной. На Терре ему был выдан правительственный билет и сказано, что он может путешествовать, как ему хочется. Он воспользовался этим и совершил переезд, пересаживаясь несколько раз с одного корабля на другой, на двух из которых команда состояла из не — людей. Там, гае кончались владения Империи и простирались пустынные пространства, движение было нерегулярным.

Германийцы же принадлежали к человеческому роду, но по натуре были людьми замкнутыми. Впрочем, и Райднур не отличался общительностью, а потому на тему о том, каким должен стать финальный этап его путешествия, большей частью разговаривал сам с собой.

И вот как-то раз, когда он сидел в салоне, по обыкновению углубившись в свои мысли, к нему подошел помощник стюарда. Судя по всему, ему очень хотелось поговорить. Райднур почувствовал досаду — в иллюминаторах уже виднелся Фригольд.

— Я никогда не видел ничего более значительного… более… великолепного, — сказал помощник стюарда.

«Тогда почему бы тебе не понаблюдать за этим молча?» — пробормотал Райднур себе под нос.

— Это мое первое продолжительное путешествие, — робко продолжал его собеседник.

Он был немного больше юнги и чуть постарше первого сына Райднура. Похоже, члены экипажа обходились с ним довольно сурово, и парню приходилось разговаривать лишь с пассажирами, да и то лишь по долгу службы. Райднур вдруг почувствовал, что не может быть с ним неприветливым.

— Вам нравится… простите, я не знаю, как вас зовут.

— Дитрих, сэр, Дитрих Штайнхауэр. Да, мне все очень интересно. Мне бы хотелось, чтобы вы поподробнее рассказали мне а портах планеты, на которую мы направляемся. Члены экипажа не любят, когда я их расспрашиваю.

— Не принимайте этого близко к сердцу, — посоветовал Райднур и, откинувшись на спинку кресла, вынул трубку. Это был высокий худощавый блондин с острыми чертами лица; его серая рубашка и брюки выглядели скорее практичными, чем модными. — Путешествуя среди звезд, человек ощущает одиночество и страх и, естественно, пытается эти чувства как-то преодолеть. Терране, например, склонны в таких случаях к беседам. А вот германийцы, говорят, погружаются в работу и в себя. Но как только ваши товарищи привыкнут к вам и поймут, что вы хороший, надежный парень, они сразу подобреют.

— Правда? Вы этнолог, сэр?

— Нет, ксенолог.

— Но на Фригольде нет не-людей, за исключением арулиан. Или есть?

— Н-нет. Вероятно, нет. С точки зрения биологии, во всяком случае. Но это странная планета, и про такие известно, что с колонистами, которые на них высаживаются, происходят странные вещи.

Дитрих сглотнул и на несколько минут умолк.

По мере того как «Оттокар» спускался ниже, отклоняясь от орбиты парковки, планета все увеличивалась в размерах и ежеминутно меняла облик. Среди звездной темноты она сияла голубым светом, окруженная белыми облаками; глубоко внизу с трудом различались континенты. Фиолетовая кайма, которую можно видеть из космоса на краях любого террестроидного мира, была шире и красочнее, чем у Терры. Вокруг мерцало сияние, невидимое на дневной стороне, но закрывающее сплошной пеленой сторону ночную. С поверхности планеты, обладавшей рассеивающими свойствами, его не было видно; на Фригольде отсутствовало магнитное поле, необходимое для концентрации солнечных частиц вблизи полюсов. Здесь через тонкий верхний слой атмосферы можно было видеть игру света. Солнце Фригольда, вдвое ярче, чем Сол, принадлежало к позднему типу F и на расстоянии 1,25 астрономической единицы выглядело чуть меньше, чем с Терры. Но освещенность была почти в три раза больше, и светило выглядело скорее белым, чем желтым. Через дымчатый фильтр можно было видеть вспышки и протуберанцы, распространявшиеся в космосе на миллионы километров и возвращавшиеся огненным дождем.

Поблизости от планеты виднелась единственная луна. Она была непримечательной, даже по своему названию (сколько спутников из миров, населенных людьми, известны под названием Селена?), и обладала массой вчетверо меньше Луны. Но она находилась достаточно близко к планете, чтобы продемонстрировать угловой диаметр почти на четверть больший. Вследствие этого фактора, а также из-за яркого солнечного света и высокой отражающей способности она давала вдвое больше света. Разглядев все это, Райднур почувствовал, что почти ослеплен.

— Полагаю, Фригольд больше Германии, — с умным видом промолвил Дитрих, чем весьма изумил Райднура.

— Или Терры, — ответил тот. — Диаметр экватора превышает шестнадцать тысяч километров. Но средняя плотность почвы невелика, поэтому сила тяжести составляет примерно девяносто процентов от стандартной.

— Но почему на планете такая плотная атмосфера, сэр? Особенно если принять во внимание энергетическую мощность солнца и сравнительно близкое соседство луны достаточно больших размеров?

«Гм, — подумал Райднур, — а ведь мальчик довольно сообразителен. А сообразительность следует поощрить: сообразительных людей вокруг мало».

— Из-за гравитационного потенциала, — сказал он. — Вследствие большого диаметра силовое поле убывает очень медленно. Кроме того, даже если железное ядро имеет небольшие размеры, из-за чего текгонизм и утечка газов из атмосферы меньше нормальных, — следует еще учесть, что давление масс на массы объекта таких размеров ограничивает количество выделяемого воздуха и высоту гор. Действие этих различных факторов приводит к тому, что атмосфера на уровне моря здесь плотнее терранской, но в ней можно безопасно дышать на всех высотах рельефа. — Он умолк, чтобы перевести дыхание.

— Если на планете так мало тяжелых элементов, значит, она довольно стара, — осмелился продолжить Дитрих.

— Нет, ранними исследованиями обнаружено обратное, — сказал Райднур. — Система фактически моложе Солнечной. Она, очевидно, формировалась в некоторых районах Галактики, бедных металлами, и после этого вошла в спиральную ветвь.

— Но по крайней мере Фригольд старше по историческим стандартам. Я слышал, что он сформировался более пяти веков тому назад. А численность населения до сих пор невелика. Я удивляюсь почему?

— Вследствие малого размера первоначальной колонии и незначительного притока последующих иммигрантов на эту окраину. Кроме того, я полагаю, здесь имела место высокая смертность, прежде чем люди научились выживать внутри и вне миров, которых никогда не видели раньше, — миров, значительно более жестоких и предательских, чем тот, в котором жили ваши предки, Дитрих. Вот почему многие поколения стремились жить в своих городах, куда они могли не пускать посторонних. Но для того чтобы обеспечить быстрый рост городов, у них не было достаточной экономической базы. Поэтому они начали контролировать рождаемость. До настоящего времени здесь было только девять крупных городов, и пять из них находились на одном континенте. Общая численность их жителей составила четырнадцать с половиной миллионов.

— Но я слышал об аборигенах, сэр. Сколько их?

— Никто не знает, — ответил Райднур. — Это один из вопросов, которые мне поручили выяснить.

Он произнес эти слова настолько резко и отрывисто, что Дитрих не осмелился задавать дальнейшие вопросы. Это случилось неумышленно. Просто он испытал чувство, которое мучило его время от времени и потрясало до глубины души.

Райднур ощутил огромную величину Вселенной.

Боже, подумал он, если ты не существуешь, ужасный бог, и если существуешь — здесь находимся мы, хомо сапиенс, дети Земли, создатели костров и каменных топоров, протонных преобразователей и генераторов тяготения, космических кораблей, движущихся быстрее света, исследователи и завоеватели, властители Империи, которую мы сами основали, границы владений которой мы установили, включив в нее четыре миллиона пылающих солнц… мы здесь — но кто мы такие? Что такое четыре миллиона звезд, находящихся в пределах одной ветви Галактики, среди сотен миллиардов таких же звезд, и что такое одна галактика среди многих других?

Ну что же, я скажу тебе, кто мы и кто они, Джон Райднур. Мы являемся во Вселенной более или менее разумным видом, который рождает мудрецов так же случайно, как случайно рождаются снежинки. Мы ни на волос не лучше, чем наши большие зеленокожие хвостатые мерсейские соперники, даже если не принимать во внимание, что у них совсем нет волос. Мы просто отличаемся от них наружностью и языком, так же, как имперскими аппетитами. Галактике — какую же крошечную ее часть мы когда-нибудь сможем контролировать! — абсолютно наплевать, одолеет ли их молодая алчность и смелость нашу усталую пресыщенность и осторожность. (Что, кстати, является мыслью, порожденной нашей стареющей цивилизацией.)

Наши нынешние владения слишком уж велики для нас. Мы не можем их полностью охватить. Мы просто не способны на это.

Бог с ними, с четырьмя, как вычислил кто-то, миллионами солнц в пределах наших границ. Просто подумай примерно о сотне тысяч планет, которые мы посещаем, занимаем, которыми распоряжаемся и с которых взимаем дань. Можешь ты представить себе количество этих планет? Сто тысяч — не больше; ты можешь пересчитать их максимум в течение семи часов.

Но можешь ли ты представить колодец, сложенный из сотни тысяч кирпичиков, и мысленно увидеть все эти кирпичики одновременно?

Разумеется, нет. Ни одно человеческое воображение не сможет охватить зараз больше десяти.

Тогда рассмотрим планету, мир, такой большой, разнообразный, старый и таинственный, которым всегда была Терра. Можешь ли ты охватить умственным взором всю планету целиком? Можешь ли надеяться понять сущность всей планеты?

А теперь возьмись за рассмотрение вопроса о сотне тысяч планет.

Неудивительно, что Дитрих Штайнхауэр ничего не знал о Фригольде. Я сам никогда не слыхал о нем, пока меня не попросили взяться за эту работу. Я — специалист по мирам и существам, населяющим их, и способен с легкостью рассуждать о них. Разве я не наблюдал несколько лет назад полное разрушение одного из них?

О нет. О нет. Многие миллионы всего… всего живого… похоронили имя Старкада, похоронили навсегда. И все же погиб, ушел в небытие целый живой мир.

Нет ничего удивительного в том, что сведения, касающиеся Фригольда, лежали забытыми в одном из банков данных Терранской Империи и никто не интересовался ими. Фригольд не представлял собой ничего особенного. Это была просто одна из таинственных приграничных областей, единица учета. Поскольку оттуда не поступало никаких жалоб, достойных внимания губернатора данного сектора, зачем было допытываться и разузнавать что- либо? Как можно было вообще что-либо разузнать? Всегда находилось что-нибудь более срочное, требовавшее пристального внимания. Флот, разведывательный отдел, компьютеры, лица, принимающие решения, были распределены по многочисленным звездным системам весьма скудно.

И сегодня, когда на Фригольде бушует война и силы флота Империи брошены на борьбу с мерсейско-арулианским оружием, для нас это не более чем пограничный конфликт. Было бы в высшей степени невероятным, если бы кто-то из окружения его величества был хорошо осведомлен о том, что происходит. Конечно, «наверху» долго звучал призыв наших адмиралов о помощи: «Наше положение становится все хуже и хуже; нас всерьез тревожат дикари внутренних районов. Городское население использовать бесполезно. Оно, по-видимому, тоже понятия не имеет о том, что творится. Пожалуйста, посоветуйте, что делать».

И единственный пока человек, который может дать полный ответ на такое обращение, — я. Единственный. Даже не офицер флота, даже не специалист по культуре человечества — таковых заполучить невозможно, кроме как где-либо в других местах, где задачи, по-видимому, поважнее. Я всего лишь гражданский ксенолог, по контракту обязанный изучать обстановку, сообщать о происходящем и рекомендовать определенные действия. Мои советы можно принимать, а можно и не принимать во внимание.

Если бы я умер, а боевые действия продолжали бы расширяться и становились бы все ожесточеннее, Лисса заплакала бы; то же самое — в течение некоторого времени — делали бы и наши дети. Мне приятно думать, что несколько друзей огорчились бы, несколько коллег сообщили бы о постигшей их утрате, несколько библиотек записали бы мои книги на микропленки для нескольких последующих поколений. Однако это максимум того, на что я могу рассчитывать.

А эта большая прекрасная планета Фригольд может, наверное, надеяться гораздо на меньшее. Новости о моей смерти будут распространяться очень медленно и вряд ли когда-либо попадутся на глаза официальным лицам. Запрос о замене меня другим работником будет пересылаться еще медленнее, а может вообще где- нибудь затеряться.

Тогда что произойдет с тобой, Фригольд, планета Девяти Городов и огромных безлесных пространств вокруг них, населенных дикарями-охотниками? Что?

* * *

Когда-то главным среди поселений колонистов считалось одно, именуемое «Семь домов»; однако военные действия в последнее время развернулись поблизости от них. Хотя космопорт продолжал действовать и «Оттокар» благополучно совершил там посадку, Райднур, изучая обстановку, узнал, что терранский военный штаб перемещен к Нордайку. Ученого, в качестве попутного пассажира, согласился «подбросить» экипаж какого-то вспомогательного корабля. Поскольку уже шла война, в качестве робопилота летел человек, молодой лейтенант по имени Мухаммад Садик, который пригласил ксенолога посидеть с ним в рубке управления. Оттуда Райднур мог хорошо разглядеть страну.

С воздуха «Семь домов» представляли собой почти такое же грустное зрелище, как и с суши. Дома сохранились только на одном краю города; это были реликвии — несколько каменных и бетонных зданий, которые благоговейно сохранялись. Еще совсем недавно в городе имелись промышленный комплекс, жилые дома, школы, парки, магазины, центры отдыха и развлечений. По меркам внутренних территорий Империи — город невелик. Но в нем были аккуратные, светлые здания, более современные, чем можно было ожидать от построек, возведенных на болотах.

Теперь большинство зданий превратилось в руины. Те, что остались, были опалены огнем и заполнены беженцами; машины молчали, люди печально бродили вокруг и собирали все, что можно было использовать. Неподалеку курсировали имперские военные корабли, а военные самолеты, как ястребы, патрулировали воздушное пространство.

— Что здесь случилось? — спросил Райднур.

Садик пожал плечами:

— То же самое, что и в Одценстеде. Я полагаю, арулиане совершили воздушный налет, сбросили десант и оружие. Они знали, что наш гарнизон здесь весьма невелик, и рассчитывали захватить это местечко до того, как мы сможем здесь укрепиться. А затем крепко завладели бы им точно так же, как Ватерфлитом и Стартопом. Если бы враг захватил какой-нибудь крупный город его величества, мы не смогли бы его освободить. То есть принято считать, что не смогли бы… до сих пор. Но здесь, так же как в Олденстеде, наши ребята зацепились и держались до тех пор, пока мы не пришли к ним на помощь. А еще мы задали жару полицейским. Спастись удалось очень немногим. Так что главное сражение было очень тяжелым, да и вокруг города шли бои.

Садик яростно жестикулировал. Корабль уже набрал высоту, и внизу все стало видно как на ладони.

— Думаю, обстановка в сельской местности еще тяжелее, — добавил пилот. — Там мы вовсю используем ядерное оружие. Представляете, что остается от ландшафта?

Райднур нахмурился. Внизу проплывала живописная зеленая долина; город окружали разбросанные в шахматном порядке механизированные агрономические предприятия. Все они были изрыты воронками от снарядов; высотные взрывы привели к возникновению пожаров, распространившихся на много километров, а радиация выжгла большинство полей, которые не были до этого пепельно — серыми.

Райднур почувствовал облегчение, когда корабль тяжело перевалил через какую-то горную гряду. Дикая природа внизу уже не выглядела нетронутой. На обширных пространствах полыхали пожары, и везде были видны следы выпавших радиоактивных осадков, усугубивших положение. Но площадь страны была огромной, и в данный момент под кораблем кипела жизнь. Густой лес не походил на вековые чащи Терры; блеск этих листьев, этих лугов, этих рек и озер был каким-то странным. Или так только казалось из-за необычного солнечного света и белесого бледно — голубого неба, на котором облака сплелись в замысловатый узор? В воздухе то и дело темнело от многочисленных горластых птичьих стай. А когда лесистая местность сменилась степью, Райднур увидел стада пасущихся животных самых разных размеров и видов.

— Немного же найдется планет настолько плодородных и богатых живностью, — заметил Садик. — Интересно, почему колонисты не займутся ее интенсивной обработкой?

— Колонисты гораздо охотнее селятся в городах, чем на небольших фермах, — ответил Райднур. — Это неизбежно. Фригольд не так дружелюбен по отношению к человеку, как вы полагаете.

— О, я это знаю. Мне доводилось попадать в здешние бури.

— А местные болезни? А тот факт, что традиционная местная пища, которая в основном съедобна, не содержит всех компонентов, необходимых для полноценного питания? Короче говоря, при заселении новых миров встречаются некоторые трудности. Они вполне преодолимы, но процесс адаптации в непривычных условиях идет медленно, и в новых центрах цивилизации приходится преодолевать укоренившиеся привычки. Кроме того, перед фригольдианами возникают специфические препятствия. Планета не лишена железа, меди и других тяжелых элементов. Но рудные месторождения попадаются слишком редко, чтобы можно было поддерживать нормальную работу современного промышленного предприятия, не говоря уже о расширении производства. Поэтому Фригольд всегда зависел от межпланетной торговли. Кроме того, эта система находится на самом краю пространства, заселенного людьми. Транспортное сообщение незначительно, а перевозка товаров весьма дорога.

— Но положение может улучшиться, — возразил Садик. — Пища так вкусна, что ее можно было бы доставлять по довольно высоким ценам в другие места, например в Боундри и Дизастер Лэндинг, которые не так далеки и богаты металлами, но в остальном не очень привлекательны для поселенцев.

Райднур не был уверен, что пилот над ним не подшучивает. Ему не хотелось выглядеть педантом — сработала профессиональная привычка.

— Я понимаю, что Девять Городов развивали такую торговлю и имели для этого неограниченные возможности, — сказал он мягко. — Тем самым они надеялись привлечь иммигрантов. Но ведь после этого началась война.

— Да, — проворчал Садик. — Я полагаю, что так было и будет всегда.

Райднур вспомнил, что Фригольд уже видел войну. Во всяком случае, конфликт, время от времени взрывающийся всплеском насилия. Арулианское восстание пока было самым серьезным инцидентом из всех — но все же не более чем инцидентом.

Угроза со стороны аборигенов была несколько иной: борьба с ними была бы менее захватывающей, но более продолжительной и напряженной, с менее заметным, но более долговременным влиянием на ход истории.

Нордайк претерпел приятные изменения. Война не затронула его, если не считать того, что аэропорт был забит самолетами, а морской порт — кораблями, поскольку фабрики жадно поглощали продукцию других континентов, а улицы кишели молодыми людьми со всех уголков Империи. Современный город, раскинувшийся на берегах блестящего бурного Катвика, сохранил в своей угловатой архитектуре некоторые черты старых поселений колонистов, расположенных на окружающих холмах и выглядевших как неприступные замки. Парки были наполнены цветущими розами и жасмином, а во всех тавернах царило веселье. Мужчины с радостью приобретали деньги, доставлявшиеся имперцами, а женщины с такой же, если не большей, радостью помогали тратить их.

У Райднура не было времени на развлечения, даже если бы ему и захотелось поразвлечься. Было очевидно, что адмирал Фернандо Круз Мангуал считал его одним из наиболее надоедливых типов, назначенных на шею местному командованию имперским правительством, которое, как известно, не отличит собственного веса от дираковской дыры. Чтобы получить место на корабле и брать там свои интервью, ему пришлось взять на себя больше полномочий, чем ему удосужились дать.

Одним из тех, у кого он собирался брать интервью, был арулианский пленник. Райднур не говорил ни на одном из языков этого мира, а небольшое двуногое существо с голубым оперением и острым рылом не знало ни слова по — английски. Но оба бегло говорили на основном мерсейском наречии, хотя арулианин испытывал затруднения в произношении эрианских фонем.

— Отдохните, — сказал Райднур после того, как второй был отведен в помещение, предназначенное для него, а терранский морской пехотинец вышел. — Я не причиню вам вреда. Я ношу бластер только потому, что это предписано действующими правилами. Но вы, вероятно, не настолько глупы, чтобы попытаться бежать.

— Нет. Но я и не настолько вероломен, чтобы сообщить что- либо, что может причинить вред моему народу. — Тон, которым были сказаны эти слова, был скорее высокомерным, чем вызывающим, если только сравнение с человеческими эмоциями могло быть уместным.

Арулианин уже знал, что с пленниками обращаются в соответствии с Соглашением. Причины были скорее практическими, чем моральными, — по тем же самым причинам его собственная армия не пыталась уничтожить Нордайк, хотя туда и были стянуты терранские вооруженные силы. Месть могла оказаться всеобщей. При существующих обстоятельствах пленники и города, где они содержались, сохранялись в неприкосновенности, тогда как другие города, к числу которых принадлежали торговые центры, могли быть безжалостно уничтожены. Когда они сдадутся (что, несомненно, должно произойти через год — два), то смогут обменять своих заложников на право свободно вернуться домой.

— Согласен. Я только хочу услышать вашу точку зрения относительно происходящих событий. — Райднур предложил пленнику сигару. — Ваши соплеменники любят табак, не так ли?

— Благодарю. — Семипалая рука взяла преподнесенный подарок с плохо скрытой жадностью. — Но вы знаете, почему мы воюем. Ведь здесь наш дом.

— Гм-м-м… Фригольд был занят людьми раньше, чем ваша раса начала космические перелеты.

— Верно. Однако кости арулиан укрепляли эту землю более двух веков. По договору, заключенному очень давно, арулиане, которые жили и умерли здесь, делали это в соответствии с законом Священной Орды. Какое значение может иметь ваш терранский закон о собственности для нас, которые делают вещи совместно с нашими феромоно — спутниками; ваш закон о браке для нас, трехполых существ с иным циклом размножения; ваш закон о верности Империи для нас, черпающих свои идеалы в вечной Арули? После того как Фригольд был включен в сферу ваших владений, мы могли бы достичь компромисса. Мы делали для этого все возможное. Но повторяющиеся вопиющие нарушения наших прав должны были в конце концов привести к расколу.

Райднур раскурил свою трубку.

— Хорошо, предположим, что вы придерживаетесь той же точки зрения, что и я, — сказал он. — Фригольд является местом, где люди селились уже давно, хотя эта планета находится далеко от Терры. Эти поселения были основаны еще до Империи и оставались независимыми после ее учреждения. Пока люди оставались дружелюбными по отношению к нам, у нас просто не было особых причин прибирать к рукам эту планету, нести за нее ответственность. Но, нуждаясь в торговле и испытывая недостаток в поселенцах, себе подобных, люди обратили свой взор в другую сторону. Мерсейцы в последнее время развивают на Арули современные технологии. Арулианские торговые ассоциации проявляют в этом регионе большую активность. У них репутация прилежных надежных партнеров, связанных с промышленностью, и они могут использовать продукцию Фригольда. Естественно, что началась торговля, и отсюда следует, что сюда прибудут многие арулиане, которые захотят обосноваться здесь, и, как вы сами сказали, было бы вполне уместным предоставить им экстерриториальность.

Но! — Он взмахнул трубкой. — Взаимоотношения между Терранской и Мерсейской империями становятся все более напряженными. Учащаются вооруженные столкновения. Фригольд чувствует угрозу. Планета становится — даже при отсутствии мощной развитой промышленности — привлекательным стратегическим военным объектом. Соблазнительной целью для любого, поскольку кажется достаточно удаленной, а ее собственная независимость выглядит весьма призрачной, если не сказать, фиктивной. Поэтому Девять Городов подали заявку на членство в Империи и были приняты — как для того, чтобы опередить Мерсейю, так и в силу других обстоятельств. Естественно, арулианское меньшинство запротестовало. Но в любом случае, как вы сами сказали, вполне возможен компромисс. Терра уважает права торговцев. Мы должны это делать: их слишком много, чтобы можно было подавить их силой. Фактически ни одно из нечеловеческих существ не имеет терранского подданства.

— Однако, — сказал пленник, — вы презирали то, что для нас является святыней.

— Дайте мне закончить, — попросил Райднур. — Ваша родина Арули и ее сфера влияния в последнее время стали игрушкой в руках Мерсейи. Нет, подождите, я знаю, что вы станете с негодованием отрицать это — однако вдумайтесь. Давайте посмотрим на недавнюю историю вашей расы. Спросите себя, какие официальные заявления были сделаны нынешними Рогатыми Существами в отношении Мерсейи против Терры, и вспомните, что за этими заявлениями последовало свержение законных наследников. Никто не помнит, какие именно злоупотребления они требовали пресечь, известно только, что это были революционеры, поддержанные Мерсейей.

Подумайте о том, как ваши соотечественники здесь, на этой планете, всегда считали себя более арулианами, чем фригольдианами. Вспомните, как они постоянно нагнетали напряженность, фактически поддерживая скорее интересы Арули, чем Терры. Может быть, этого никогда бы не произошло, если бы люди раньше обращались с вами по справедливости. Но мы сталкивались с вашей враждебностью, проявившейся сегодня. Что бы вы делали на нашем месте, если бы не приняли некоторые меры безопасности? Какова прерогатива правительства его величества, вы знаете. Первоначальный договор, предоставлявший им экстерриториальность, был подписан Девятью Городами, а не Терранской Империей.

Итак, вы восстали — вы, чужеземцы, проживающие там. И мы обнаружили, к своему смущению, что повстанцы хорошо подготовлены. У вас имелись тонны боеприпасов, тысячи воинов, заранее ввезенные контрабандой в незаселенные районы… из Арули!

— Это неправда, — сказал пленник. — Конечно, наша родина стоит за наше справедливое дело, но…

— Помните, что у нас есть данные переписи. Зарегистрированные фригольдиане арулианского происхождения в вашей «Священной Орде» для подведения общего итога не присовокуплены к остальному населению. Да вы сами, мой друг, чьи предки предположительно жили здесь в течение нескольких поколений, не можете говорить на фригольдском языке! О, я понимаю желание Арули избежать открытого столкновения с Террой и согласие Терры способствовать этому желанию. Но давайте не тратить наше личное время на лицемерные речи с достаточно понятным смыслом вам и мне.

Пленник не ответил.

Райднур вздохнул.

— Ваши жертвы, победы, которые вы одержали, все, что вы сделали, — все впустую, — продолжал он. — Предположим, вы достигли своей цели. Предположим, вы действительно одержите победу на этом «независимом мире в феромонной связи со Святой Землей Предков». Вы на самом деле думаете, что это принесет пользу вашему роду? Нет и еще раз нет. В результате не произойдет ничего иного, кроме того, что Мерсейя получит новое оружие для использования его против Терры… причем очень дешево. — Его улыбка была вымученной. — Нам, людям, известен подобный процесс. В прошлом мы частенько использовали его для борьбы друг с другом.

— Как вам угодно, — сказал арулианин. Как индивидуум он был менее воинственным, чем человек, хотя, возможно, в коллективе становился более боевитым. — Ваши мнения почти не различаются. Вскоре будет достигнута великая цель.

Райднур взглянул на него с сожалением:

— Неужели те, кто стоит над вами, в самом деле говорили вам это?

— Конечно. Что же еще?

— Неужели вы не понимаете создавшейся ситуации? Империя ведет кампанию с меньшими усилиями, чем могла бы ее вести, — это правда. Ее границы действительно далеки, однако им придается решающее значение. От Терры нас отделяет долгий путь в двести световых лет. Но недостаток силы в конечном счете не имел бы значения, если бы не бедный, измученный Фригольд.

Потому что эта система фактически перенята нами. Вы не получаете больше поддержки со стороны. Вы лишены этой возможности. Я полагаю, что маленькие быстрые корабли смогут обойти нашу блокаду, если их не будет слишком много и они не понесут больших потерь. Но, кроме мощных регулярных вооруженных сил, ничто не сможет ее прорвать. Арули не сможет дальше помогать вам. У нее нет для этого необходимого флота. Мерсейя тоже не собирается этого делать. Игра для нее не стоит свеч. Вы отрезаны. В случае необходимости мы сотрем вас в порошок, но мы надеемся, что вы увидите причины, по которым вам будет выгоднее сдаться и отступить.

Подумайте. Ваш род поразила болезнь, лекарства от которой производятся только в Арули, где активно действуют почвенные бактерии. Вы, кажется, называете ее лихорадкой яро, не так ли? Мы захватываем в плен все больше и больше ваших соплеменников, страдающих ею. Когда вы в последний раз получали свежую партию антибиотиков?

Пленник пронзительно закричал и, швырнув сигару к ногам Райднура, вскочил со стула и бросился к дверям комнаты.

— Отправьте меня обратно в тюрьму! — зарыдал он.

На лице Райднура появилась гримаса. «Ну вот, — подумал он, — теперь мне уже ни за что не узнать от этих жалких существ ничего нового.

Впрочем, дикари — это то, что я должен исследовать. Мне известно, что они живут здесь уже в течение двух столетий и арулиане оказали на них некоторое влияние. Каждый знает, что они торговали друг с другом. Но передавались ли идеи так же, как товары?

Дикари наверняка забеспокоились.

* * *

На другой день Райднуру, к счастью, удалось напасть на след. Мэр Домкирка прибыл в Нордайк по официальному делу. Прошел слух, что полиция Домкирка взяла пленников при отражении набега обитателей дикой местности. Райднур встретился с мэром только через два дня, в том не было ничего необычного, и он нашел чем заняться в это время.

Рикард Уриасон оказался человеком невысокого роста, элегантно одетым и суетливым. Ему было явно неловко из-за того, что он приехал из провинции. За первые десять минут разговора он дважды упомянул о том, что когда-то побывал на Терре, и о том, что его дочь учится на Ансе. Он старательно говорил на англике Империи, но постоянно сбивался на фригольдский диалект. Ему хотелось выглядеть гостеприимным хозяином и человеком Вселенной одновременно. Вдобавок он был хорошо информирован и компетентен во всем, что касалось его работы.

— Да, сэр, вокруг Домкирка еще немало неосвоенных земель. По разным причинам, — сказал он, когда они наконец уселись с наполненными бокалами в руках. В распахнутое окно доносился легкий ветер с Катвика, наполненный странным запахом, слегка напоминающим запах железной руды, имеющейся на Терре, и шумом улиц и товарных поездов; отсюда открывался вид на сверкающие волны, накатывающиеся на дюны Лонгенхука. — У нас еще не хватает людей, чтобы уследить за культивированием земель в радиусе более двух сотен километров. Помните, терранские культуры на этой планете дают весьма незначительные урожаи. Мы можем пытаться скрещивать и селекционировать их сколько угодно. Но первоначальные формы жизни останутся неизменными, не так ли? И персонал, необходимый для надзора за роботами, выполняющими большую часть физической работы, а также для принятия ответственных решений, должен быть многочисленнее, чем где-нибудь на более цивилизованной планете. Это ограничивает зону нашего влияния. К тому же мы находимся на прибрежном плато. Оникс — Хейтс отвесно погружается в океан, а западнее Виндхука — в неосушенное болото, во всяком случае пока.

«Боже мой, — подумал Райднур, — я нашел человека, который может меня поучить». И сказал вслух:

— А дикари обитают на этих землях?

— Нет, сэр, я так не думаю. Во всяком случае, не в таком большом количестве. Налетчики, которые беспокоят наши границы, скорее всего сосредоточены в Виндхуке, Рейндже и за Апвудом. Это то место, где произошла последняя схватка, как раз на том рубеже. Нам повезло, что разорение нас не коснулось. Но мы чувствуем, что тем сильнее наш патриотический долг — компенсировать потери в сельском хозяйстве в других местах. Теперь, когда наши ряды пополняют беженцы, мы можем несколько активизироваться. Мы приступили к расчистке земель в предгорье. Долина имеет большой потенциал плодородия — стоит только уничтожить находящихся там паразитов и сорняки. А это, если использовать современные методы, займет лишь около года. Я имею в виду фригольдский год, который примерно на четверть длиннее терранского.

Так на чем я остановился?.. Ах да! Шайка дикарей атаковала наших первопроходцев. И они могли бы добиться успеха. Как вам, возможно, известно, сэр, в прошлом при определенных обстоятельствах они его таки добивались. Они взяли тогда внезапностью и числом — ведь их оружие примитивно. Иначе и быть не может — ведь здесь ощущается явный недостаток железа и других металлов. Несколько лет назад им, например, удалось сорвать попытку высадки на озеро Мун Гарнет, несмотря на то что попытка эта обеспечивалась с воздуха и поддерживалась полицией, вооруженной современным стрелковым оружием.

Гм! На сей раз мы были предупреждены. Наши охранники были переодеты рабочими, а их оружие было замаскировано. Мы не собирались устраивать ловушку. Поймите меня правильно, сэр. Мы не хотели заманивать и убивать, а только желали избежать конфликта. Но мы и не хотели, чтобы они узнали о наших возможностях. Таким образом, когда эта банда напала, наши полицейские, скажу я вам, показали класс! Много налетчиков было ранено и убито, а значительную их часть загнали обратно в лес. Двадцать семь пленников были заключены в нашу городскую тюрьму. Я надеюсь, теперь дикари дважды подумают, прежде чем попытаются остановить прогресс снова.

Даже Уриасон должен был иногда останавливаться, чтобы перевести дыхание. Райднур воспользовался паузой и спросил:

— А что вы собираетесь делать с заключенными?

Мэр выглядел немного смущенным:

— Это деликатный вопрос, сэр. Фактически они преступники, а поскольку на Фригольде идет война, можно было бы даже сказать — предатели. Однако мы морально почти обязаны считать их врагами, права которых защищены Соглашением. К несчастью, они принадлежат к чужой культуре и не признают наше планетное правительство. В прошлом их пытались реабилитировать, но это редко приводило к успеху, так как это было недостаточно продумано — вдумчивость на Фригольде непопулярна. Проблема продолжает обсуждаться. Как только война закончится, предложения экспертов империи будут встречены благожелательно, и мы сможем уделить внимание социодинамическим процессам.

— Но не является ли это давнишней проблемой? — спросил Райднур.

— И да и нет. С одной стороны, в течение нескольких столетий люди покидали города и уходили в малонаселенную дикую местность. По разным причинам. Одни оказались неудачниками — помните, первые колонисты исповедовали теории индивидуализма и не делились провизией с теми, кто не мог ее добыть. Другие были

беглыми преступниками. Третьи — неисправимыми романтиками. Процесс был довольно постепенным. Большинство из тех, кто уехал, не исчезли насовсем, а периодически давали о себе знать. Они торговали драгоценными камнями, мехами или предметами, которые сами изготавливали. Но их дети и внуки все больше и больше склонялись к нецивилизованному образу жизни, отрицающему все, для чего нужны города.

— Адаптация, — кивнул Райднур. — Это происходило и на других планетах. В том числе и на старой Терре, среди поселенцев Америки. — Видя, что Уриасон никогда не слышал об американских поселенцах, он с грустью продолжал: — Не слишком приятный процесс, не так ли? В характере человека не приспосабливаться к окружающей среде, а перестраивать ее под себя.

— Я вполне согласен с вами, сэр. Но первоначально никто не был особенно заинтересован в Девяти Городах. У поселенцев хватало других забот. И в самом деле, возврат к дикой природе действительно таил в себе спасение. Когда триста лет назад произошел антихристианский переворот, многие христиане уехали. На этой волне механисты пришли к власти сравнительно малой кровью, включая и кровь гедонистов, которые также предпочли исчезнуть, а не терпеть гонения. Впоследствии, когда Третья конституция провозгласила терпимость, дикари косвенно подошли под эту статью. Если они хотят прятаться в лесах, то почему бы и нет? Наши предки должны были проводить на них этнологические исследования. В нескольких торговых пунктах нить контактов все же существовала. Но… гм, сэр, наша ориентация на Фригольд скорее прагматическая, чем академическая. Мы — народ деловой.

— Особенно в наши дни, — заметил Райднур.

— Да. Это точно. Полагаю, вы говорите не только о войне. До того, как она началась, у нас было много планов по обустройству. Включение нас во владения его величества предвещало скорое развитие цивилизации на Фригольде. Мы надеемся, что после окончания войны наши планы осуществятся. Но скорей всего дикари будут все больше этому препятствовать.

— Как я понял, они шлют посольства во все города с требованием прекратить дальнейшую экспансию.

— Да. Наши делегаты указали им, что Третья конституция дала каждому городу право разрабатывать свои окраинные земли в таких масштабах, в каких захотят его граждане, право, которое нашей Имперской хартией не было отменено. Мы также указали, что они, дикари, в силу факта своего проживания на данной территории также могли бы стать гражданами. Им надо было только принять обычаи и ценности цивилизации, и мы оказали бы им образовательную, финансовую и даже психотерапевтическую помощь. А им пришлось бы только выполнить некоторые необходимые условия, чтобы получить привилегию решать самим, как лучше развивать хозяйство. Они отказались. Они отрицают власть мэров и продолжают претендовать на необжитую территорию.

Райднур невесело усмехнулся:

— Культуры, как и индивидуумы, умирают тяжело.

— Вы правы, — кивнул Уриасон. — Мы, цивилизованные люди, не являемся такими уж несимпатичными. И вот еще что. Нам не известна численность популяции дикарей. Должно быть, она примерно равна населению городов. Поскольку потенциальное население Фригольда растет… гм, я предлагаю вам пофантазировать, сэр. Десять миллиардов? Двадцать? И в то же время никаких массовых скоплений. С комфортом устроенные, хорошо питающиеся, трудоспособные, счастливые люди. Могут ли несколько миллионов невежественных дикарей, убежавших в лес, отрицать, что многие души имеют право на рождение?

— Это не мое дело, — сказал Райднур. — В моем контракте сказано — только исследовать.

— Я мог бы добавить, — продолжал Уриасон, — что соперничество Терры и Мерсейи может затянуться. Густонаселенная, высокоиндустриальная большая планета здесь, на границе Бетельгейзе, будет для Империи особенно ценной. Думаю, даже для всего человеческого рода. Вы не согласны?

— Да нет, согласен, конечно, — сказал Райднур.

Через некоторое время он получил разрешение вернуться с Уриасоном и тщательнее изучить захваченных дикарей. Машина мэра улетела назад в Домкирк двумя днями позже (следует иметь в виду, что день на Фригольде равен двадцати одному часу). Таким образом получилось, что Джон Райднур оказался около города, когда тот уже был разрушен.

* * *

Бой был в самом разгаре. Карлсарм со своими людьми продвигался перебежками среди домов. Он слышал крики, треск бластеров, свист летящих снарядов и усмехался. Пока они приближались к цели, над крышами вдруг взметнулось пламя — это был нанесен первый удар по аэродрому. Если его захватить вовремя, то ни один дракон взлететь не сможет.

Лунный свет заливал тротуар. В окнах начал вспыхивать свет. Группа Карлсарма бросилась бежать. Патрульных на аэродроме было немного. Отряд Вольфа должен был обезвредить их в ходе внезапного захвата транспортных средств и оборудованных терранскими инженерами ракетных площадок. Но в самом Домкирке было полно жителей, некоторые из них держали дома оружие. Если позволить им выйти и организоваться, то произойдет большое кровопролитие. Но они не смогут организоваться без коммуникаций и связи, а электронный центр находился в новом небоскребе.

В одном из домов открылась дверь. В дверном проеме вырисовался силуэт горожанина в пижаме, явно недовольного тем, что его разбудили.

— Какого черта!..

По Карлсарму скользнул луч света. Житель Домкирка увидел перед собой высокого мускулистого человека в одеянии из рогожи и кожи с арбалетом в руках; на кожаном ремне висело какое-то оружие с острым лезвием. У незнакомца было обветренное лицо, а лохматую голову венчал несколько необычный знак отличия, сооруженный из черепа и шкуры катаврая.

— Дикари! — взвизгнул домкиркианец. От страха голос его стал тонким, как у евнуха.

Не успел он произнести это слово, как несколько завоевателей скрылись из виду. Под возрастающий шум боя паника усиливалась. Этого Карлсарм и добивался. Народ, объятый ужасом, теперь не представлял для него опасности.

Однако когда он появился на соборной площади, то обнаружил, что панике в городе поддались не все.

Напротив вырисовывался силуэт собора, возвышавшегося над лавками, которые окружали площадь и в темноте ничем не отличались от магазинчиков в любом конце Империи.

Резиденция епископа была воздвигнута два века назад в стиле, который сейчас считался уже старинным. Окна ее были закрыты цветными витражами, и здание походило на огромный многогранный драгоценный камень; внутри его при свете дня не было видно ничего, кроме яркого сияния, а при лунном свете оно тускло мерцало всеми цветами радуги. Но Карлсарму некогда было восхищаться. Вокруг полыхало пламя и свистели пули. Он отступил за угол соседнего здания.

— Собираются люди, — пробормотал Линк ОКрэгленд. — Думаешь, мы сможем их обойти?

Карлсарм прищурился. Где-то через два квартала отсюда над собором возвышался небоскреб. И кто бы там ни командовал, эта площадь скоро заполнится народом.

— Мы лучше вычистим их отсюда, — решил он. — Быстрей, умники!

— Есть!

Ноач снял с плеча коробку, поставил ее на землю и, сказав что-то во входное отверстие, открыл крышку. Из коробки выскочили маленькие гибкие существа и бесшумно скрылись в темноте. Вскоре они вернулись обратно. Ноач пошептался с ними и доложил:

— Два больших отряда, один на улице справа, другой слева. Проходы, стены, полно укрытий. Думаю, есть радиосвязь. Командиры переговариваются по собственным переговорным устройствам, и мы не можем передать даже короткие сообщения. А если нам понадобятся длинные? Люди продолжают присоединяться к ним. Команда только что принесла то, что, по-моему, называется «станковый бластер».

Карлсарм закодировал информацию на птичий язык и послал курьеров: одного к начальнику пехоты, другого — к чудовищам. Последние прибыли первыми, так как это диктовалось тактической обстановкой. Чудовища — а их явилось с полдюжины — похожие на коротких крокодилов, тяжелые, каждое вдвое больше буйвола, не были неуязвимыми для имперских ружей. Они были глупыми и прямолинейными. Что им прикажут, то они и сделают. Прикажи и уповай на то, что они правильно поняли поставленную задачу. Но убить их было довольно сложно, а кроме того, они могли сильно напугать любого, кто их раньше никогда не видел.

Стрелки дали один — единственный залп мимо цели и сразу же разбежались. Примерно полгруппы забаррикадировалось в товарном складе. Чудовища продолбили стену, и защитники сдались.

Тем временем апвудская пехота разбиралась с врагами на другой улице. Человек с ножом не очень-то поспорит с тем, у кого имеется ружье. Однако лучники смогли ранить стрелков, пока чудовища окружали их, и началась рукопашная схватка; все дрались плечом к плечу. Существовало и более элегантное решение, но задача состояла в том, чтобы пока держать секретное оружие в резерве. Чудовища были обречены, поскольку не существовало способа эвакуировать такие большие и тяжелые существа.

Карлсарм захватил небоскреб и устроил там штаб. С верхнего этажа он мог полностью обозревать весь город. Его раздражало то, что он закупорен в безжизненный пластик, и он вышиб пару больших окон. Булыжниками было выбито и несколько витражей. Его техники устанавливали коммуникационные устройства несколькими этажами ниже, и враги оказались заперты, точно в клетке.

Из ночи появился посыльный и пропел музыкальным голосом:

— Поле драконов взято, так же как и крепость, в которой держали в плену наших людей.

Сердце Карлсарма екнуло.

— Позовите ко мне Хозяйку Эвагайл.

Ожидая ее, он занялся делами. Рапорты, вопросы, предложения, директивы, ответы, решения, действия.

Улицы светились, как будто на них была накинута фосфорная сетка, но большинство строений снова погружалось в темноту: горожан охватывал ужас. Кое — где вспыхивал огонь, слышались короткие звуки ударов. Воздух становился холоднее.

Когда Эвагайл вошла, Карлсарму понадобилась какая-то секунда, чтобы оторваться от дел и осознать ее присутствие.

Он заметил, что ее раздели: сняли мягкие штаны из оленьей кожи и золотистую шкуру, скрывавшую гибкое тело, и облачили ее в бесформенную робу для заключенных. Рыжеволосая голова женщины была забинтована. Но вот она засмеялась, глаза и рот приняли прежнее живое выражение, и Карлсарм, перепрыгнув через скамью, заключил ее в объятия.

— Они тебя не обидели? — спросил он.

— Нет, вот только рана, которую я получила в бою… но это не так уж важно, — сказала она. — Когда мы отказались говорить, они угрожали… как эти штуки называются?., гипнозондом. Но ты вовремя пришел, милый.

— Больше чем вовремя. — Голос Карлсарма дрогнул. — Если этот предмет использовать не по назначению, он может изуродовать разум и душу.

— Ты забыл, что я обладаю Мастерством, — сурово заметила она.

Он кивнул. Это была одна из причин, почему он начал свою кампанию раньше, чем планировал: не только из-за нее, но и из страха, что Города узнают, кто она такая. Ей могло не повезти с побегом или не удалось бы спровоцировать охранников убить ее, прежде чем вибрации гипнозонда пронзили бы ее мозг.

Она никогда не приняла бы участие в налете на долину Фальконсвард. Это было не что иное, как демонстрация сил, проверка, говоря военным языком — и в то же время скачок назад, к грубому нарушению закона, установленного в стране. Эвагайл настояла, чтобы ее Мастерство было опробовано на практике, в бою; но истинная причина заключалась в том, что она хотела отомстить за погибшие цветы. И Карлсарм не имел права остановить ее. Он был ее другом, иногда — любовником, когда-нибудь, возможно, он станет отцом ее детей — но не была ли каждая женщина так же свободна, как каждый мужчина? Он являлся военным комендантом Апвуда — но с каких это пор обладательницы дара Мастерства зависели от начальства?

Несмотря на заминки, атака не захлебнулась. Идя в бой впервые и встретив жестокий отпор, дикари не сумели вовремя сориентироваться и организованно отступили. И было полнейшей случайностью то, что Эвагайл задело шальной пулей, прежде чем она смогла собраться с силами.

— Ну, мы доставили тебя сюда вовремя! — сказал Карлсарм. — Я очень рад. — Позже он сочинит балладу о своей радости.

— А как у тебя дела?

— Мы захватили это место и заняли несколько дотов. Не знаю, удалось ли нам перехватить каждое исходящее сообщение. Жучки-радиожорки Хозяйки Перс могли пару передатчиков и упустить. И, конечно же, наш народ, рассеянный по обширной территории, невозможно долго удерживать под предлогом, что, мол, все в порядке и надо успокоить жителей Домкирка. Самолеты еще не показывались. Лучше не задерживаться. Мы должны очистить город от населения, но никто не выходит из своих жалких убежищ!

— М-м-м… и как же вы собираетесь выкурить их оттуда?

— Используем всетелефонное уведомление.

Эвагайл рассмеялась:

— Я могу себе это представить, милый! Бедная запуганная семья, чье представление о дикой природе сводится к пикнику в Гэлловском лесу. Вдруг их город оккупируют заросшие, одетые в шкуры дикари — те ужасные люди, которые сожгли лагерь у Мун Гарнет и совершили удачные нападения на три карательные экспедиции подряд; которые не платят налоги, не отправляют детей в школу, не поддерживают арулианскую войну, ничего не делают цивилизованно, но которые невредимы, так как у них на западе сотни километров удобных территорий, которые никогда не могли противостоять регулярным войскам — и вдруг на тебе, вот они! Они захватили Домкирк! Они орут и метают свои томагавки прямо на улицах! Что же могут сделать наши домоседы, кроме того, чтобы спрятаться в своих… квартирах — так, кажется… да, квартирах, и забаррикадировать двери мебелью? Они не могут даже позвонить, телефоны отключены, не могут позвать на помощь, не могут спросить, что случилось с дядюшкой Энри. Пока не зазвонят колокола. Надеются на Бога. Уверены, что их спасут представители Империи, или полиция Нордайка, или кто-нибудь еще! Дрожащей рукой включают телевизор — и, как ты думаешь, кого они там видят? Держу пари — Вольфа! Видят дикого длинноволосого человека с тяжелой челюстью, который рявкает на чужом диалекте «Выходите из укрытий! Мы разрушим ваш город!» — Эвагайл щелкнула языком. — Неужели ты ничему не научился у цивилизации. Карлсарм, пока находился там?

— Я был слишком занят изучением их техники, — ответил он. — И никак не мог дождаться, чтобы поскорее закончить и убраться А что бы ты здесь сделала?

— Чтобы унять шум, надо действовать мягче. Лучше всего поручить это женщине — например, мне.

Карлсарм удивленно взглянул на нее и согласно кивнул.

— Тем временем, — продолжила Эвагайл, — ты найдешь мэра, и пусть он отдаст приказ всех эвакуировать. — Она посмотрела на свое одеяние, скривилась, сняла его и ожесточенно швырнула в угол. — Не могу больше оставаться в этой робе ни минуты. Синтетическая… мертвая. Как позвонить на центральную?

Карлсарм сказал. Эвагайл, по-видимому, уже знала, как пользоваться этими штуками, и удалилась поступью львицы, а он отправил людей на поиски городских чиновников.

Это не заняло много времени. Очевидно, мэр тоже хотел встретиться с неприятельским лидером.

Том ввел мэра и его спутника под прицелом трофейного бластера. С оружием он обращался столь беззаботно, что Карлсарм отобрал у него бластер и выкинул из окна. Том был родом из Троллспайка — это было понятно по его внешнему виду — и, возможно, раньше оружия и в руках не держал.

Карлсарм отпустил его, поднялся из-за стола и встал у темного выбитого окна, скрестив на груди руки и давая пленникам оценить себя, пока сам изучал их. Один выглядел комично: коротенький, пузатый, краснолицый и пучеглазый — казалось, гибель его города была его личной трагедией. Парень, стоящий рядом с ним, был более интересным: высокий, светловолосый, с резкими чертами лица; его наспех надетая одежда, поведение и даже внешний вид делали его непохожим на жителя тех мест Фригольда, о которых слышал Карлсарм.

— Кто вы? — прошипел маленький человечек. — И что все это значит? Вы понимаете, что натворили?

— Я думаю, он знает, — сухо заметил его спутник. — Разрешите нам представиться. Мэр, достопочтенный Рикард Уриасон, а я — Джон Райднур с Терры.

Представитель Империи! Карлсарм приложил все усилия, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица, и попытался достойно ответить на поклон Райднура.

— Добро пожаловать, господа! Могу я узнать, почему вы, обитатели разных миров, находитесь здесь?

— Я находился в Домкирке с целью проинтервьюировать… э-э… ваших людей, — ответил Райднур. — С надеждой найти понимание, с намерением окончательного примирения. Как гость мэра Уриасона я чувствовал, что могу помочь ему… ну и вам, прийти к соглашению.

— Что ж, возможно. — Карлсарма не волновал скептицизм этого высказывания. Империи не понравилось бы то, что намеревались сделать дикари. Он повернулся к Уриасону: — Мне срочно нужна ваша помощь, мэр. Этот город будет разрушен. Пожалуйста, скажите всем жителям, чтобы они немедленно покинули свои дома.

Уриасон покачнулся. Райднур поддержал его. Лицо мэра посерело. Он задохнулся:

— Что? Нет. Вы ненормальные. Ненормальные, говорю вам. Вы не можете… Это невозможно.

— Можем и сделаем, мэр. У нас ваш арсенал, мы удерживаем ваш ракетно — ядерный плацдарм, и кое-кто из нас знает, что с ним делать. Самое большее через несколько часов прибудет крупное подкрепление из другого города или какой-нибудь гарнизон сил Империи. Кстати, возможно, это произойдет и раньше. Мы же хотим уйти отсюда еще до того, как это случится; то же должны будут сделать и ваши люди. Эвакуироваться должен также ваш город.

Уриасон обмяк и стал хватать ртом воздух. Райднур тоже выглядел напуганным, но старался не подавать виду.

— Ради вас самих, не надо. — Голос терранина задрожал. — Я неплохо знаком с историей человечества. И знаю, какую месть повлечет за собой жестокое и бессмысленное разрушение.

— Не бессмысленное, — возразил Карлсарм. — Жаль, что исчезнет собор, произведение искусства. И музеи, библиотеки, лаборатории. Но у нас нет времени для выборочного разрушения. — Он отбросил чувство сожаления и произнес, как одна из тех машин, которые он так ненавидел: — Мы не настолько глупы, чтобы оставить здесь базу для вооруженных операций против нас и нашей земли. Что бы там ни было, то, о чем я сказал, произойдет до конца дня. Вы хотите пощады для ваших людей? Если да, то поторопитесь поговорить с ними!

Эвакуация заняла больше времени, чем он ожидал. После сообщения Уриасона горожане быстро покинули дома и двинулись по улицам к аэропорту, как стадо коров. Они ворчали и бормотали, рыдали и стонали под убаюкивающим блеклым светом Селены. (На фоне ее меркнущего света ярче и отчетливее проступили звезды — звезды Империи. Люди видели и понимали, какая зияющая бездна отделяла их от этих звезд — понимали и содрогались под дуновениями предрассветного ветра.)

Жители города пугались друг у друга под ногами, не слушались команд своих конвоиров, спотыкались и задерживали процессию, пытаясь найти своих родных. К тому же Карлсарм забыл о больнице, откуда следовало эвакуировать пациентов, среди которых находились тяжелобольные.

Один за другим самолеты с людьми подымались в воздух, отлетали на пятьдесят километров, высаживали их и возвращались, чтобы взять новых пассажиров. Наконец, когда на востоке блеснул первый рассветный луч, Домкирк был пуст, и только ветер гулял по его улицам.

Тогда армия Апвуда тоже погрузилась в самолеты и улетела на запад. Большинство пилотов были горожанами, а потому заставить их поднять машины в небо аборигенам удалось только тогда, когда они пригрозили упрямцам ножами.

Карлсарм и часть его команды смотрели, как последнее транспортное средство покидает землю. Оно вернется за ними после того, как они закончат свое дело. (Карлсарм осознавал степень несоответствия: лесные братья с кинжалами на поясах, готовые расщеплять атом!) Тем временем Эвагайл, Вольф и Ноач — его подручные, наблюдали за Уриасоном и Райднуром, которые помогали управлять толпами людей.

После того как напряжение несколько спало, мэр, кажется, совсем раскис.

— Вы не можете этого сделать, вы не можете этого сделать, — бормотал он, когда его вели по трапу в самолет.

Райднур задержался у двери и посмотрел вниз. Взгляд его как будто был насмешливым.

— Я приведен в замешательство вашим методом, — сказал он. — Как вы взорвете город и при этом сами не взлетите на воздух? Кажется, у вас отрывочные представления о приспосабливаемости. Ведь это не просто — установить временной механизм.

— Непросто, — согласился Карлсарм. — Но запустить ракету под любым необходимым углом легче. — Он помахал невидимой Эвагайл. — Мы скоро присоединимся к вам.

Аэробус взлетел и вскоре исчез среди меркнущих звезд. Карлсарм дал своей команде распоряжение готовиться и вышел на улицу, чтобы посмотреть первую часть представления. От приземистой башни за его спиной до самых разрушенных бараков простиралось серое голое летное поле. Как отвратительны результаты деятельности роботов!

И тут взлетели ракеты. Карлсарм почувствовал, как в груди у него зашлось сердце.

Это были ракеты на твердом топливе, непонятно по каким причинам установленные в маленьком провинциальном городке, который находился так далеко от фронта, что арулиане вряд ли могли атаковать его всерьез.

Ракеты покинули свои пусковые установки, расположенные на некотором расстоянии друг от друга, и величаво взлетели, извергая огонь и белые облака дыма и ревя свою громовую песнь так, что дух захватывало. Карлсарм стиснул арбалет и свирепо воззрился на эту картину. А пламя поднималось все выше и выше, пока не забушевало перед его глазами, подхваченное ветром, искривлявшееся под воздействием вращения планеты, созданное ракетами на том месте, которое они должны были защищать.

Вскоре к небу взлетела вторая тройка ракет. И третья. Карлсарм решил спуститься в убежище.

Сидя со своими людьми в нижней части бункера, он чувствовал, как все вокруг сотрясалось, — это тонны металла и бетона взлетали в небо, когда ракеты попадали в цель.

Через некоторое время над городом взметнулся многокилометровый столб пыли и дыма. Вскоре после этого на землю опустился командирский самолет, поспешно забрал на борт оставшихся и улетел. С воздуха Карлсарм уже не увидел ни церкви, ни Домкирка — ничего, кроме широкого черного кратера, окруженного горящими полями.

Он содрогнулся, точно от удара, и сказал всем и никому: «Вот что они сделали бы с нами!»

* * *

Уехав утром, они вернулись в сумерках до рассвета. Остальные участники рейда уже находились здесь. Это было в восточной части дикой местности, где холмы, резко поднимаясь вверх, тянулись до гор Виндхука.

Райднур отошел на некоторое расстояние: не то чтобы ему хотелось побыть одному — он нуждался в обществе, чтобы избавиться от мысли, что от Лиссы и детей, от дома и Терры его отделяют двести световых лет. Но он должен был отойти от Уриасона — или совершить насилие. Все время, пока они были в воздухе, тот что-то лепетал, бормотал, ораторствовал или принимался жевать. Но его не осудишь. Место, где он родился и работал, стерто с лица земли и превратилось в пепелище. А работой Райднура был сбор информации, и та крупная рыжеволосая женщина Эвагайл, к которой он отнесся дружелюбно, еще когда она была пленницей, изъявила желание поговорить с ним, если когда-нибудь представится случай.

Никто не остановил Райднура. Да и куда он мог сбежать? Он взобрался на гребень холма и посмотрел вокруг.

В долине под ним росло всего лишь несколько небольших деревьев. Возможно, это было результатом лесного пожара, хотя природа — невероятно живучая, пока цивилизация не истощила ее, — уже покрыла все рубцы толстым пологом из серебристозеленой трехлопастной «травы» и сапфирами цветов. Нет сомнений, что для свиданий это было очень удобное место.

Мягко приземлился самолет. На месте его посадки находились сотни разнообразных орудий, оставленных здесь ранее или украденных из города; они были предназначены для людей, которые атаковали транспортные средства как муравьи. Лязг, стук, звон, оклики осквернили тишину ночи.

Если бы не это, пейзаж выглядел бы великолепно. На востоке показалась первая бледная полоска зари, забрезжившая сквозь океан листвы, который раскинулся до самого горизонта, — океан, шелестевший и переливавшийся под дуновением легкого бриза. На западе в сливово — темном небе над снежными вершинами Виндхука блестело несколько звезд. Всюду искрилась роса.

Райднур вынул табак, трубку и закурил. Это вызвало у него небольшую икоту, поскольку желудок был пуст, но сняло усталость. И страх. Он и не предполагал, что дикари могут представлять собой угрозу. И, по-видимому, не только он. Райднур вспомнил, что слышал о них в Нордайке и (еще вчера!) в Домкирке.

«Несчастные бедняги… Мне говорили, что они много едят и мало работают. Но подумать только — ни постоянного жилья, ни книг, ни школ, никакого общения с человеческой цивилизацией, мало металла, никаких источников энергии, кроме мышечной силы. Не называется ли это нищенским существованием? Как в культурном, так и в материальном смысле».

«Угрюмые, вероломные, высокомерные. Говорю вам, я имел с ними дело. На обменных пунктах на краю дикой местности. Они в основном приносят мех и дикие плоды и обменивают их на металлические орудия, но только тогда, когда хотят потрудиться, что случается нечасто; и тогда они обращаются с тобой как с презренным существом».

Но с одним молодым человеком случилась другая история. «Конечно, если кто-нибудь из нас посмотрит на живущих в лесу свысока, они ответят тем же. Но я был заинтересован и действовал дружелюбно, и они пригласили меня переночевать в их лагере. Их пение — настоящий кошачий концерт, но я никогда не видел танцев лучше, даже в записи концерта Имперской балетной труппы, и к тому же девушки… Я подумываю о том, чтобы запастись кое — каким товаром и вернуться к ним когда-нибудь».

«Неряшливые. Ленивые. Опасные, конечно, тоже, я согласен. Посмотрите, что они делали каждый раз, когда кто-либо пытался основать аванпост цивилизации в центре варварства. Мы должны будем вычистить их отсюда, прежде чем расширяться дальше. Когда- нибудь эта проклятая арулианская война закончится… Нет, поймите меня правильно, я не мстителен. Давайте рассмотрим их как обычных преступников: реабилитация, реинтеграция в общество. И еще: я допущу скорее, что это культурный конфликт, а не просто нарушение законов. Почему бы не позволить этим непримиримым жить где-нибудь в резервации? До тех пор, пока их дети не станут цивилизованными…

Если вы спросите меня, то я думаю, здесь играет свою роль наследственность. Было нелегко создать Города, поддерживать и расширять их первые несколько веков на такой изолированной и бедной металлами планете, как эта. Те, кто не смог выдержать, отказались от ее освоения. Как только были искоренены эпидемии и решена проблема питания, стало возможным жить в лесах и меньше работать — если вы не имеете ничего против превращения в дикаря и не чувствуете обязательств перед цивилизацией, благодаря которой появился шанс выжить. Далее началась та же самая история. Лень, криминал, мятежи, эксцентричность, распутство, безответственность, подлость… и так по сей день. Ничего удивительного, что дикари ничего не достигли. И никогда не достигнут. Я не надеюсь ни на их реабилитацию, ни на реабилитацию их отродий, которых мы перевоспитываем с момента их рождения. Недоросли несчастные!

Ну да, я прожил с ними некоторое время. Сбежал, когда мне было шестнадцать лет. Сейчас, я думаю, в основном из-за девушек — это дело тонкое, знаете ли, если вы не желаете встретить такую, которую сможете уважать и на которой согласны жениться. И я думал, что буду романтиком. Примитивным охотником или кем-то в этом роде. О, они были добры. Но они хотели, чтобы я выучил их бесконечную чепуху, слишком глупую и сложную, чтобы она могла удержаться в голове, — ритуалы и суеверия. Охотятся они мало; у них есть какое-то смешное подобие стада, и ни стерео, ни автомобилей, ни кондиционеров — нужно ходить пешком целый день. А знаете ли вы, что чувствует человек, попавший в бурю на Фригольде?.. Ну и к тому же я соскучился по дому через некоторое время. Они думают, говорят и ведут себя не так, как мы. Вот я и вернулся. Нет, они меня не задерживали. Один из них проводил меня до ближайшей культивированной земли.

Влияние арулиан очевидно, профессор Райднур. Я наблюдал дикарей на обменных пунктах, посещал некоторые их стоянки, делал записи, используя сверхчувствительные пленки. Конечно, ненаучно, ведь я всего лишь этнолог — любитель. Но я чувствовал, что кто-то должен попробовать. Их больше, и они более сложные, более значимые, чем это представляют себе Девять Городов. Сейчас я дам вам прослушать некоторые из моих пленок. Обратите особое внимание на музыку и на некоторые композиции. Кроме того, то незначительное, что я разузнал об их способе исчисления родства, в основном похоже на то, как это делают арулиане. И помните также, что дикари, не только на этом континенте, но и на обоих других, развивались подобным образом. За последние годы аборигены всего Фригольда становились все более и более агрессивными. И не по отношению к нашим арулианским врагам, а к нам! Когда арулиане разместились в малообжитых регионах дикой местности, думаете, дикари им помогали? Трудно поверить, но нет».

Райднур втянул дым, поежился и, почувствовав чье-то приближение, повернулся. Мягкой походкой пантеры к нему подошла Эвагайл. Она еще не позаботилась о том, чтобы одеться, но холод и сырость ее, кажется, нисколько не волновали. Райднур упрекнул себя в том, что заметил, как хорошо она выглядела. «Пора бы остепениться, — подумал он. — Тебе поручено заниматься делом».

— Я нарушу ваше уединение, — хрипловато произнесла она на апвудском диалекте, более древнем, чем язык, на котором говорили в Городах. Произношение было действительно другое, медленнее и мягче. Но Райднур не заметил, чтобы словарный запас и грамматика сильно изменились. Может быть, вообще не изменились. — Что-то у вас мрачноватый вид сегодня. И вы наверняка голодны, могу поспорить. — Она протянула ему большой золотистый шар.

— Что это?

— Мы называем это яблоком. В это время года они растут везде.

Райднур спрятал трубку и откусил кусочек. Плод оказался вкусным, сладким, слегка отдавал дымком и обладал выраженным привкусом твердого белка. Он откусил снова, чувствуя волчий аппетит.

— Спасибо, — сказал он с набитым ртом. — Этой пищей и в самом деле можно насытиться.

— Ну, не совсем так. Хотя для завтрака сгодится.

— Я… гм… понимаю, что леса полны еды круглый год.

— Да, если знаешь, что и как искать. Прежде чем человеческие существа научились обходиться без синтетики, нужно было дать растениям и животным с других планет прижиться здесь и вывести видоизмененные формы, которые смогли бы произрастать в местных условиях. Особенно важно было развести организмы, накапливавшие в себе железо, содержащееся в почве, и другие важные минералы. Требовались также и некоторые витамины.

Райднур прекратил жевать, потому что у него отвисла челюсть. Дикари не могли так рассуждать! И, боясь, как бы Эвагайл не рассердилась, он поспешно овладел собой и сказал:

— Я думал, что первые несколько поколений вывели такие экземпляры, чтобы облегчить свое продвижение в глубину необжитых территорий и эксплуатацию их ресурсов. Почему же это им не удалось?

— По многим причинам, — ответила Эвагайл. — Включая, должно быть, глубоко укоренившийся страх когда-либо остаться в одиночестве. — Она нахмурилась. В ее голосе зазвучали металлические нотки. — Но имели место и практические причины. Новые организмы нарушили экологию. У них не было здесь естественных врагов. Они разрушили леса на огромных пространствах. Известно ли вам, что именно так на юге Стартопа возникла пустыня. Наши первые поколения приложили гигантские усилия, восстанавливая природный баланс и плодородие.

Райднур опять разинул рот, не уверенный в том, что услышал и понял все правильно.

— Конечно, солнце помогло, — продолжила Эвагайл уже спокойнее.

— Прошу прощения?

— Солнце. — Она указала на восток. Утренний свет выглядел сейчас как расплавленный металл, и к небу пробивались снопы лучей. Волосы Эвагайл стали медными, а тело бронзовым. — Звезда F-типа. Даже через плотную атмосферу проникает значительное количество ультрафиолетового и ионизирующего излучения. Биохимия основана на высокоэнергетических составляющих. Жизнь на Фригольде более энергична и динамична, чем на Терре, развивается быстрее, находит больше новых путей быть такой, какой ей хочется. — Ее голос звенел. — Или ты приспособишься к лесу, или долго не протянешь.

Райднур отвернулся. Эвагайл слишком многое пробудила в его душе.

Несмотря на то что дикари орудовали примитивными орудиями, работа по разрушению самолетов шла быстро. Райднур понял, почему их металл пользовался таким спросом. Было известно, что у дикарей есть свои рудники, но их немного и они бедны; аборигены использовали металл только тогда, когда было необходимо заменить камень, дерево, стекло, кожу, кость, раковины, волокна, клей… Но транспортные средства разбирались с неожиданной осторожностью. Мастера, которые, очевидно, понимали в этом толк, наблюдали, как демонтируют оборудование — тщательно и осторожно, не нарушая его целостности, как, например, приемопередатчики и силовую аппаратуру.

Эвагайл, казалось, следила за его мыслями.

— О да, мы будем использовать эти приспособления, пока они работают, — сказала она. — Они не являются жизненно необходимыми, но очень удобны. Для известных целей.

Райднур доел яблоко, достал трубку и снова раскурил ее. Женщина сморщилась. Лесные люди не знали такого зла, как табак, но, по слухам, у них было много других пороков, причем кое — какие из них ошеломили бы даже пресыщенного терранина.

— Я никак не ожидал такой образованности, — сказал он. — Включая, осмелюсь сказать, вашу собственную.

— Мы не все провинциалы, — дерзко ответила Эвагайл. — Некоторые, как, например, Карлсарм, учились на других планетах.

Их отбирали, видите ли, как имевших к этому талант. Потом они возвращались и учили других.

— Но… Как…

Какое-то мгновение ее светло — карие глаза изучали Райднура, приводя его в смущение своим спокойствием. Наконец она сказала:

— Я полагаю, ничего не случится, если я скажу вам. Я верю в вашу честность, Джон Райднур, — интеллектуальную честность. Нам все-таки нужны связные с Империей.

Наши люди путешествовали на арулианских кораблях. Это было до восстания, конечно, а началось много поколений тому назад. Людей Девяти Городов это не интересовало. Они всегда держались в стороне от арулиан; я полагаю, частично из-за снобизма, а частично — из-за недостатка воображения. А арулиане с нами тоже торговали. И это не было секретом. Не было секретом и то, что мы знали их ближе, научились у них большему, чем жители Городов. Незнание деталей этих взаимоотношений населением Городов можно объяснить только его абсолютной незаинтересованностью. Они не спрашивали, чем занимались их «младшие братья». Почему мы или арулиане должны выслушивать нотации по этому поводу?

— И чем же вы занимались? — мягко спросил Райднур.

— Сначала ничем, кроме того, что осуществляли желание наших людей посмотреть на цивилизацию Галактики — настоящую, а не на эти самодовольные замшелые Девять Городов, — и арулиане охотно продавали нам места на своих грузовых кораблях. И в самом деле, мы посещали в основном планеты, не входившие в состав Империи, — вот почему на Терре никогда не слышали о том, что происходило. Некоторые, такие, как Карлсарм, посещали планеты Империи, осматривались, поступали в школы и университеты… В это время, однако, взаимоотношения на Фригольде становились все более напряженными. Нельзя было предсказать, что может произойти. И мы подумали, что хорошо бы снабдить наших студентов прикрывающими документами. Это было несложно. Никто ни о чем особенно и не спрашивал. Никто не в состоянии запомнить все народы всех колоний. Галактика такая большая!

— Да, это так, — прошептал Райднур. Поднималось солнце, такое блестящее, что слепило глаза. — И что вы теперь собираетесь делать?

— Постепенно уходить в леса, пока вражеские самолеты нас не выследили. Спрячем наше добро — и домой.

— А как насчет ваших пленных? Людей, которые были принуждены пилотировать и…

— Ничего, они могут остаться здесь. Мы покажем им, что можно есть и где источник воды. И мы оставим массу развалин.

Через некоторое время их найдут исследователи, и я надеюсь, что некоторые из них присоединятся к нам. У нас не так много людей с цивилизованной подготовкой.

— Присоединятся к вам? — Райднур опешил. — После того, что вы сделали?

Эвагайл опять посмотрела на него внимательно и сурово:

— А что такого незабываемого мы сделали? Убили несколько человек, да, — но в честном бою, во время войны. Но мы рисковали собой, чтобы спасти жизни остальных.

— А как насчет их средств к существованию? Их домов? Их собственности, их…

— А как насчет наших? — Эвагайл пожала плечами. — Ничего. Я думаю, у нас будет три или четыре новичка. Молодые люди, полные сил. Я надеялась на вас. Но, наверное, мне лучше побеседовать с кем-нибудь более сговорчивым.

Она повернулась, без резкости или вызова, и сбежала по склону вниз. Райднур последовал за ней.

* * *

Он долго стоял один, задумавшись. Солнце поднималось, в небе носились птицы, и работа в долине близилась к концу. Становилось яснее и яснее, что жители дикой местности — «свободные люди», как они себя называли, — вовсе не дикари.

И не жалкие деградировавшие дикари, и не благородные счастливые дикари. То, чему научились благодаря своему способу жизни все их поколения, на которые оказала влияние эта безграничная тенистая земля лесов, отличалось от человеческих обычаев: такая алхимия превратила их в нечто странное, чему их соотечественники в Девяти Городах не смогли бы дать определение.

Но что же это было?

Не цивилизация, Райднур был в этом уверен. Невозможно иметь настоящую цивилизацию без… библиотек, научного и культурного аппаратов, традиционных зданий, надежного транспорта и коммуникаций — этих необходимых атрибутов высокой культуры. Но можно иметь варварство — тонкое, сильное и смертельно опасное. Он прислушался к голосу истории, сохраненной несколькими учеными. Гиксосы в Египте, дорийцы в Ахейе, лангобарды в Италии, викинги в Англии, крестоносцы в Сирии, монголы в Китае, ацтеки в Мексике. Варвары, для которых влияние цивилизации — ничто, приобрели силу, заставлявшую склоняться перед ними другие цивилизации, несравнимо более развитые.

Варварство было поглощено народами — завоевателями или преодолено само собой. Ближе к концу предкосмической эры цивилизация стала агрессором, разрушающим и пожирающим патетические пережитки варварства. Было тяжело смотреть на то, как народ Карлсарма выступает против атомного оружия и мощнейшей техники, побеждающей его.

Но жители дикой местности разрушили Домкирк.

И они не боялись карательных экспедиций из городов Империи. Почему? Дикая малонаселенная местность принадлежала им — без дорог, без городов, нанесенная на карту только видом сверху — три четверти территории Фригольда! Как каратели смогут их здесь найти?

Ну ладно, вся дикая местность может быть уничтожена. Мультимегатонный направленный взрыв может всю планету предать огню. Или более тонко: болезнетворные микробы, поражающие растительность, так что вскоре все превратится в пустыню.

Но нет. Такие меры разрушат и Девять Городов. Они должны быть защищены от непосредственного влияния, когда климат планеты изменится, ведение сельского хозяйства станет невозможным, экономика разрушится и люди волей — неволей покинут свою планету. Города были тем единственным, что привлекало на Фригольде Терру или Мерсейю. Они формировали на спорной границе центр популяции и индустрии. Без них Фригольд был бы просто еще одной неразвитой планетой; из-за недостатка металлов он не представлял бы ни для кого никакой ценности.

Несомненно, Карлсарм и другие вожди понимали это. Варвары могли быть уничтожены по частям постепенно, при расчистке и культивировании лесов. Без сомнения, они понимали и это и намеревались предупредить подобный процесс.

На сегодняшний день Городов осталось уже только восемь, два из которых находились в руках их арулианских друзей (?), а еще два покалечены войной. Какой бы следующий шаг варвары ни планировали, и получится это или нет, они могли навлечь катастрофу на головы цивилизованных фригольдиан.

Райднур сжал губы и стал спускаться с холма.

На полпути он встретил поднимавшегося навстречу Уриасона и издалека услышал голос разбушевавшегося мэра, который обращался к ухмылявшимся поселенцам:

— …Предательство! Я говорю, трое из вас — предатели! О да, вы говорите о «восстановлении дружеских отношений» и «работе по разрядке напряженности». Но факт говорит сам за себя: вы уходите к чудовищам, уничтожившим ваш дом! И почему? Потому что вы не годитесь в люди. Потому что вам лучше бездельничать на солнышке, играть с немытыми неряхами и делать вид, что несколько суеверных обрядов вам «более близки», чем забота о Вселенной. Но так долго не продлится, джентльмены. Уж поверьте, чары скоро спадут. Вы вернетесь скрытно, как многие другие беглецы, ожидая, что будете приняты снисходительно, как были приняты они. Но предупреждаю вас — это война. Вы сотрудничаете с врагом. И если вы посмеете вернуться, то я, ваш мэр, сделаю все, чтобы вас примерно наказали за измену!

Тяжело дыша, он остановил Райднура:

— А, это вы, сэр. — Его голос неожиданно стал тихим. — Разрешите сказать вам пару слов, пожалуйста.

Ксенолог подавил вздох и приготовился слушать.

Уриасон огляделся. Никто ими не интересовался.

— Я действительно возмущен, — сказал мэр, отдышавшись. — Их трое! Они сказали, что находят свою работу скучной и хотят чего-нибудь новенького… Но не в том дело. Я всего лишь старался не выходить из роли.

— Что? — Райднур чуть было не выронил трубку изо рта.

— Спокойно, сэр, будьте спокойны, прошу вас. — Маленькие глазки Уриасона пристально и не мигая уставились на терранина снизу вверх. — Я допускаю, что вы тоже присоединитесь к дикарям.

— Почему… зачем…

— Это отличная возможность исполнить вашу миссию и узнать что-нибудь о них. А?

— Но я не… Ну… э-э… такая идея приходила мне в голову. Но я не актер. И никогда не смогу убедить их в том, что вдруг, по каким-то причинам, перековался. Они могут поверить, если это скажет скучающий молодой провинциал, который недостаточно сообразителен, чтобы притворяться. Но даже тогда они некоторое время не будут спускать с него подозрительных глаз. А я терранин средних лет, ученый, отец семейства — разве я смогу? Жители этой дикой местности совсем не глупы, мэр.

— Знаю, знаю, — нетерпеливо сказал Уриасон. — Тем не менее, если вы попросите их взять вас с собой, сославшись на необходимость собрать информацию, они согласятся. Я уверен — потому что держу открытым не только рот, но и уши. Дикари озабочены развитием связей с Империей. Они дадут вам вернуться, когда бы вы ни попросили. Почему они должны вас бояться? К тому же, пока вы пешком достигнете одного из Городов, любые военные сведения, которые вы раздобудете, устареют. По крайней мере, дикари будут так думать.

Райднур проглотил слюну. Круглое красное лицо мэра не выглядело больше комичным. Оно выглядело умоляющим. А через некоторое время — уже приказывающим.

— Послушайте, профессор, — сказал Уриасон. — Я разыгрывал шута, чтобы меня игнорировали и не принимали всерьез. А вашей лучшей ролью, возможно, станет роль рассеянного академика. Но таким образом вам может быть дан шанс обессмертить свое имя. Если у вас хватит мужества.

Послушайте, говорю. Я слышал их разговоры. И взвесил все, что услышал. Уничтожение Домкирка — лишь часть большого плана. Это было сделано раньше намеченного срока для того, чтобы освободить находившихся у нас пленников. Но что за этим последует, я не знаю. Я только уверен в том, что план смелый, широкомасштабный и жестокий. Если это так, значит, их силы должны быть где-то сосредоточены. Не так ли? Более того, мне кажется правдоподобным, что и эти убийцы присоединятся к тем силам. Возможно, я ошибаюсь. Но даже если и так, вы ничего не потеряете и сможете просто продолжать разыгрывать рассеянного ученого до тех пор, пока не решите уехать домой. А это уже само по себе будет полезно. Вы получите ценную информацию.

Однако, если я прав, вы будете сопровождать эту банду до некоторого ключевого пункта. А когда прибудете… Сэр, на блокадной орбите находится имперский военный флот. Когда я доберусь до Нордайка, то поговорю с адмиралом Крузом и потороплю его с исполнением моего плана, который пришел мне в голову, когда я увидел вас здесь. — Уриасон достал из-под полы и сунул Райднуру в руку какой-то маленький предмет. — Спрячьте это. Если кто-нибудь заметит и спросит вас об этой вещице, скажите, что это сувенир или что-то в этом роде.

— Но… но что… — Райднур машинально опустил в карман маленький полуцилиндр. Ощупав его, он обнаружил на каждом конце пару суперконтактов и решетку на плоской стороне и понял, что это сложное микроэлектронное устройство в пластмассовом корпусе.

— Устройство для связи. Слышали о них?

— Я… да, слышал.

— Хорошо. Я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из дикарей знал о таких, хотя они на удивление хорошо информированы. Приспособление не новое и не секретное, но для такого неадекватного галактического информационного течения достаточное, особенно здесь, где была тихая заводь… Разрешите напомнить вам, сэр. Если использовать этот прибор вместо первичного модулятора на любом энергетическом оружии третьего или четвертого класса, то оружие станет радиопередатчиком, передающим человеческий голос, на значительное расстояние. Я попрошу адмирала Круза приказать хотя бы одному из его орбитальных кораблей спуститься ниже и быть освещенным несколько следующих недель, чтобы у вас была мишень. Если вы окажетесь в зоне опасной концентрации врагов, где будет спрятано похищенное энергетическое оружие, и сможете связаться с кораблем… Вы следите за ходом моей мысли?

— Но… — Райднур запнулся. — Но как…

— Как мэр я знал, что такие устройства были включены в последнюю партию оборонных материалов, которую флот послал в Домкирк. Каждый наш военный самолет был снабжен таким устройством. Прошлой ночью несколько самолетов угнали. Я взвесил свои шансы, выставил себя посмешищем, — Уриасон выпятил грудь и живот, — и в подходящий момент стащил это у них из-под носа.

Райднур облизнул губы. Они были шершавыми, как наждачная бумага.

— Я должен был догадаться, — выдавил он, — но меня… я… как…

— Мне по долгу службы не положено сопровождать дикарей в путешествии по дикой местности, — сказал Уриасон. — Они будут бдительны. Могу я, могут Фригольд, его величество и все человечество положиться на вас, сэр?

Он был маленьким и толстым. Слова выскакивали у него изо рта, как шарики с горячим воздухом. Однако он отваживался действовать под возможным наблюдением. Райднур преклонялся перед ним.

— Да, гражданин мэр, — только и оставалось сказать терранину, — я постараюсь сделать все возможное.

* * *

Вот сцены из их путешествия:

Карлсарм шел рядом с Райднуром, дружелюбно отвечая на вопросы, но держался настороже. Он не был уверен, что мотивы, побудившие этого человека отправиться с ними, были чисто научными и дипломатическими. Поэтому пока лучше не слишком доверять ему. Иногда он думал, что в Империи с людьми сложнее достигнуть взаимопонимания, чем с большинством нечеловеческих существ. Не отличаясь внешностью, говоря на том же языке, они должны бы реагировать так же, как и твой народ. Так нет. Даже выражение лица, сдвинутые брови, улыбка были чужими.

Взять хотя бы Райднура: вежливый, услужливый, даже приветливый, но только внешне. Он не показывал свою настоящую сущность. Без сомнений, он любил свою семью и был лоялен к своему императору, ему нравилась его работа, и он интересовался многими другими вещами, о которых часто говорил. Но эмоции не проскальзывали. Он не стремился поделиться своими чувствами, а скорее подсознательно держал их в себе.

Карлсарм сталкивался с таким типом людей раньше, за пределами этой планеты, и считал, что подобное поведение было не проявлением аристократических манер — это была защита. Сплетенные вместе с миллиардами других, связанные с рождения сетями коммуникаций, координаций, безличными социальными условностями, люди могли защитить свою индивидуальность только выстроив крепость внутри себя. Здесь, в дикой местности Фригольда пространства хватает; ни люди, ни организации не давят на тебя; если что, можно уйти в себя. Карлсарм жалел терран. Но это не помогало ему понять их или доверять им.

— Вы меня приятно удивили, — заметил он. — Я не ожидал, что вы станете держаться с нами так, как вы это делаете.

— Ну, я стараюсь учитывать существующие обстоятельства, — сказал Райднур. — И помните, я привык к более значительной силе тяжести. Но, если быть откровенным, я ожидал, что путешествие окажется труднее — узкие извилистые тропы и тому подобное. А у вас здесь, оказывается, есть дорога.

— Гм, она неважная. В любом другом месте мы делаем их лучше. И потом, для нас это большая пограничная полоса.

Мужчины огляделись. Тропа пересекала высокий холм то ровно, то виляя; земля заросла мхом так жестко и густо, что никакие сорняки не смогли бы пробиться сквозь него. (Это был специально выведенный сорт, к особенностям которого относилось наличие солей марганца. Бригады поддержки время от времени снабжались им и автоматически поддерживали мох в определенном состоянии.)

Вскоре тропа стала уже и юркнула под своды леса. Кроны деревьев смыкались над ней, образуя залитый солнцем коридор, где пели птицы и слышался плеск водопада, находившегося неподалеку. Тропа то и дело изгибалась, отчего в поле зрения Карлсарма и Райднура находилось несколько человек, хотя в отряде их было несколько сот.

Большинство дорог имело разные направления. Карлсарм рассказал, что «свободные люди» проложили столько небольших более или менее параллельных путей, сколько требовало движение в данной местности. Это было легче сделать, а экологии и пейзажу наносился наименьший урон, что в изменяющихся ситуациях являлось более гибким. Кроме того, сверху их не могли увидеть. Карлсарм не упомянул о некоторых видах растений — мутантов, посеянных повсюду, чьи ростки маскировали человеческий метаболизм и тем самым защищали население от зарождающихся в врздухе химических испарений.

— Я слышал, вы используете вьючных животных, — сказал Райднур.

— Да, здесь были натурализованы лошади и мулы, — ответил Карлсарм. — В наших центральных регионах их много. Горожане видят лишь немногих, потому что мы приводим их в наши малонаселенные пограничные области нечасто. В этом нет смысла. Можно и пешком двигаться довольно быстро, если ты не перегружен поклажей. Но дома вы увидите и животных, и повозки, и лодки, и плоты, причем в достаточных количествах.

— Ваше население должно быть больше, чем предполагалось.

— Я не знаю, каковы сегодняшние предположения в Городах. Нас не волнует перепись. Но я прикинул: двадцать миллионов на этом континенте и примерно столько же на других. Это количество остается стабильным довольно продолжительное время, поскольку для данной местности оно нормально. Мы не тесним друг друга и не оказываем излишнего воздействия на природные ресурсы. У нас обильная пища и вполне достаточно необходимых материалов. Для удовлетворения основных потребностей мы не прилагаем особых усилий. В то же время нас достаточно много для специализации, разнообразия и реализации больших проектов, таких, как строительство дорог. И, должен добавить, наш народ весьма одарен. Вы знаете, что только около десяти процентов людей рождены стать лидерами или творцами в любой области? Мы впали бы в застой, если бы нас было слишком мало, а равным образом стали бы путаться друг у друга под ногами и превратились бы в сверхконтролируемых, если бы нас было слишком много.

— А как вы поддерживаете уровень населения постоянным? Кажется, у вас нет никакого механизма принуждения.

— Нет, такого механизма у нас нет. У нас есть традиция и общее мнение: «поможешь соседу — он поможет тебе». Ведь если все толпятся на ограниченном пространстве, всегда находятся ублюдки, которые ввязываются в споры и в конце концов погибают. Контроль прироста населения прост. Он не планируется, не развивается, но он работает. Территория.

— Прошу прощения?

— Человеку требуется определенная территория для того, чтобы прокормить себя, свою семью и слуг. Он передает ее одному сыну. Как он выбирает наследника, это его дело. Любой, кто убьет или выгонит владельца, получает его участок земли в собственность.

Райднур был шокирован, однако быстро пришел в себя и улыбнулся.

— Ваше общество является менее идиллическим, чем мне об этом рассказывали некоторые молодые люди из Городов, — сказал он.

Карлсарм рассмеялся:

— Мы в порядке — во всяком случае большинство из нас. Может ли какая-нибудь цивилизация требовать большего? Помните, безземельные не голодают. Они нанимаются на работу слугами, помощниками, охранниками и так далее. Позвольте мне напомнить, что у нас не практикуется супружество. Никто не нуждается в обете безбрачия. Только некоторые женщины имеют детей от безземельных мужчин. — Он сделал паузу. — Вооруженные конфликты из-за территорий больше не типичны. Владельцы земли научились держать оборону. Кроме того, порядочные уважаемые люди могут рассчитывать на помощь соседей. У нас не так много бездельников, которые пытаются прожить грабежом. Те, кто делает это успешно, не доказывают ли тем самым, что они годятся на роль отцов?

Тропа вынырнула из леса. Перед путниками открылась каменистая местность. Неподвижный воздух стал заметно прохладнее.

— Эта дорога выложена из обломков взорванных скал! — воскликнул Райднур.

— Конечно, — подтвердил Роулан. — Уж не думаете ли вы, что мы их обтесывали руками?

— Но чем же вы пользовались?

— Органическими веществами. Типа нитроглицерина. Мы изготовляем его при помощи смешивания — вы же знаете, для этого не требуется много аппаратуры, — и делаем динамит. Некоторые другие взрывчатые вещества и большинство топлива мы получаем из выращиваемых растений. — Роулан потрогал свою седую бороду и взглянул на терранина: — Если вы согласитесь несколько отклониться от курса, я могу показать вам нашу гидроэлектростанцию. Она покажется вам смехотворно малой, однако ее мощности хватает на приведение в действие нескольких мельниц и завода по изготовлению инструментов. Мы вовсе не невежественны, Джон Райднур. Мы взяли от вашей цивилизации все, что можем использовать для себя. Нам не нужно много.

Даже в этой сравнительно бесплодной местности отыскалась восхитительная еда. Фруктов здесь не оказалось, зато, слегка наклонившись, можно было набрать разнообразных овощей и ягод, в изобилии растущих под низкорослыми кустарниками. Вокруг лагеря паслись животные, которых пригоняли сюда из долины, чтобы забить.

— Вы их одомашнили и приручили? — спросил Райднур у малообразованного Ноача, в чьи обязанности входило ухаживать за животными.

— Нет, — ответил тот. — Я не могу позвать их, как лошадь или собаку. Мы используем своего рода стимулы, которые изменяются в зависимости от того, где и в какое время вы находитесь. Например, в Бреннинг Дейлз вы можете откупорить бутылку с половым возбудителем, и каждое хрюкающее существо в пределах десяти километров примчится прямо к вам. Вокруг Мейра мы разводим животных, которые прибегут, услышав, как на трубе играют определенную мелодию. В конце концов, можно охотиться где угодно. Живности вокруг полно. Но мы не тратим время на это занятие.

А вот Хозяйка Дженис загоняет оленей с помощью своих пчел. — Он пожал плечами. — Да их множество, разных способов. Вы их не знаете и не можете себе представить, потому что мы происходим от людей, использовавших научные методы для решения проблем выживания в дикой необжитой местности.

На этот раз ночь над перевалом Фаулвезер была ясной. Под светом Селены на горных вершинах мерцал снег, озаряя темноту призрачным блеском. Звезд на небе было не очень много. Однако Карлсарм хмурился, глядя на одну новую, которая заметно двигалась у него над головой.

— Они снова запустили спутник. — Изо рта у него вырвалось белое облачко. Звуки быстро исчезали, как будто замерзали и со звоном падали на покрытую инеем дорогу. — Или по этой орбите без маскировки летит большой космический корабль. Зачем?

— Война? — Эвагайл, стоявшая рядом с ним, задрожала и плотнее закуталась в шерстяной плащ. (Он не принадлежал ей. Комплекты теплой одежды для путешественников, хранившиеся в сарае у подножия перевала, подлежали возврату, но за небольшую плату сдавались слугам арендаторов земельных участков.) — Что случилось?

— Неприятные новости, которые я получил по радиостанции, по-видимому, подтверждаются, — ответил Карлсарм. — Поблизости от Слуисгейта появился большой военный самолет. Ядерное оружие, полный комплект. Если он приблизится, нас на этой прекрасной планете, пригодной для проживания, в покое не оставят!

— Не надо преувеличивать. — Эвагайл взяла его за руку. — Я допускаю, что некоторые наши территории могут быть завоеваны или сильно пострадают и превратятся в пустыни. Но не навсегда же. Кроме того, их площадь невелика.

— Даже если бы ты владела этой землей, все равно не должна была так говорить. А экологические последствия? А генетические? Нельзя быть слишком уверенным в том, что с растениями и животными, которых мы модифицировали из диких видов для удовлетворения своих потребностей, ничего не случится. Это все новые и нестабильные виды. Распространяющиеся мутанты могут их уничтожить. Или мы должны будем превратиться в фермеров, чтобы спасти их!

— Я знаю. Знаю. Но хочу, чтобы ты увидел положение дел в перспективе. Согласись, чем быстрее окончится война, тем лучше.

Эвагайл отвела взгляд от зловещей ползущей вспышки на небе и посмотрела с откоса, где они стояли, на лагерь. Вдоль дороги горели костры, похожие на красные и оранжевые созвездия. У костров грелись люди. Издалека доносились взрывы смеха и отрывки песен.

Карлсарм угадал, о чем думала Эвагайл.

— Ну а что мы будем делать с Райднуром? — спросил он.

— Не могу сказать. Я говорила с ним, но он настолько замкнут в себе, что я не смогла понять, какова его истинная цель. Я почти жалею, что мое Мастерство лежит не в любовной сфере.

— Почему? — сердито спросил Карлсарм. — Почему бы тебе не пожелать, чтобы с нами шла такая Хозяйка, как этого желаю я?

Эвагайл замолчала, а затем рассмеялась:

— Сказать честно? Он привлекает меня. Он настоящий мужчина, хотя и скрытный; к тому же он экзотический и таинственный. Стоит ли мне наводить на него афродиту, когда мы достигнем Мун Гарнет?

— Я решу это в свое время. А ты поможешь мне решить и, возможно, предупредить о заговоре против нас. Он не сможет скрыть от тебя информацию, которую получил. Воспользуйся случаем.

— Мне это не нравится. Мужчины и женщины — конечно, я имею в виду женщин, которые не владеют Мастерством, как я, — могут только давать друг другу что-либо, но не брать. Я даже не знаю, смогу ли обмануть его.

— Ты можешь попытаться. Если он даже догадается и рассердится — ну и что с того? — Лицо Карлсарма стало суровым. — Ты должна исполнить свой долг.

— Хорошо… — Голос Эвагайл вдруг стал печальным. — Я попробую. — Плечи ее поникли. На высокой прическе сверкнули лунные блики. — Это уже не игра, не так ли? — Она повернулась и ушла.

Райднур сидел в лагере у костра и наблюдал за танцующими. Движения их были столь же замысловатыми, как и музыка, которую играл импровизированный оркестр. Он не только обрадовался, но и облегченно вздохнул, когда Эвагайл села рядом с ним.

— Привет, — сказала она. — Вам нравится это представление?

— Да, — ответил он, — но больше с профессиональной точки зрения. Я уверен, что это настоящее искусство, но ваши обычаи для меня чужие.

— А разве по роду деятельности вы не должны уметь разгадывать чужой символизм?

— Отчасти. Правильное понимание затрудняется не только тем, что ваше искусство значительно отличается от всего того, что я видел до сих пор. Оно чрезвычайно выразительно, как продукт долгих и строгих традиций. Я обнаружил, например, что ваша музыкальная шкала построена на более узких интервалах, чем те, которые используются в известной мне иной человеческой музыке.

Вы разработали и используете едва уловимые различия и комбинации звуков, которые я еще не научился воспринимать.

— Я думаю, вы находите это типичным для нас, — сказала Эвагайл. — Мы не наивные дети природы, мы — «свободные люди». Я полагаю, что мы более тщательно разработали наш жизненный распорядок; мы предпочитаем большую сложность, изобретательность, церемониальность, чем это принято на Терре.

— Да, я бы сказал, что это — бегство от обычаев, принятых Городами.

Она засмеялась:

— Обычай состоит в том, что мы строго обучаем наших новых членов. Если они не сумеют пройти через это, мы ничего не сможем ожидать от них. Вероятно, они не выживут долго. Нельзя сказать, что у нас жизнь более сурова, чем в Городах. Фактически у нас больше досуга. Но наша жизнь другая.

— Я с трудом улавливаю это различие, — сказал Райднур. — Вопросов у меня так много, что я даже не знаю, с чего начать. — Танцующие подпрыгивали, их головные уборы, сделанные из перьев, развевались, отбрасывая при свете Селены и пламени костров причудливые тени. Пела флейта, бил барабан, издавала трели арфа, звенели колокольчики, аккорды звучали как журчание воды. — Какие виды искусства у вас есть еще… кроме этого?

— Никакой архитектуры, монументальной скульптуры, никаких фресок и заумной печатной продукции, — улыбнулась Эвагайл. — Ничего, что требует привлечения кучи людей. Но у нас есть промыслы: резьба по кости, ювелирное дело, ткачество, живопись и резьба по дереву, и все это — подлинное серьезное искусство. Затем драматическое искусство, литература, кулинария… и виды, которых у вас нет — назовем их созерцанием, искусством разговора, видением целого, хотя приведенные слова передают смысл этих искусств недостаточно точно.

— Я одного не могу понять. Как вы обходитесь без этой кучи людей? — сказал Райднур. — Например, каждый, кажется, умеет читать. Но какая от этого польза? Что именно они читают?

— У нас, возможно, больше книг и периодических изданий, чем у вас. И никакой электронной конкуренции. Первое из мероприятий, предпринятых нашими предками, начавшими заселять в древности эту страну, заключалось в том, что они начали развивать плантации лиственных растений, которые затем высушивались и перерабатывались в бумагу, а из их сока изготавливались чернила. Многие арендаторы заводили у себя небольшие печатные прессы в тех же самых сараях, в которых они устанавливали другое тяжелое оборудование. Это производство не требовало много металла и приводилось в действие ветром или водой. Не забывайте, в каждой области организовывались школы. Потребность в грамотных людях, являвшихся источником доходов, была значительной. Кстати, в качестве валюты мы используем железные и медные монеты и пересылаем их почтой так же, как товары.

— А как насчет хранения данных? Библиотек? Компьютеров? Обмена информацией?

— Я никогда не встречала у нас людей, которые собирали бы книги, как это некоторые делают в Городах. Если вы желаете прочесть что-либо записанное на бумаге, сделайте копии, они достаточно дешевы.

Райднур подумал, что такая традиция исключает то, что он всегда считал характерным для образованного человека — возможность перелистать и перечитать книгу по внезапному внутреннему побуждению, чтобы быть в курсе всего, что его интересует. Однако не было сомнения в том, что местные жители считают его чужаком из-за того, что он не умеет танцевать так, как это делают они, и не участвует в их празднике, когда они любуются метеорами.

— Сообщения передаются достаточно быстро, — продолжала Эвагайл. — Так, как нам нужно. Мы не ведем записей, как вы. Наш стиль жизни этого не требует. У нас есть действующие развивающиеся технологии. Да, и чистая наука тоже. Но они сконцентрированы в областях деятельности, не требующих сложной аппаратуры: например, изучения животных и методов управления ими.

Эвагайл наклонилась к Райднуру. Никто из находящихся рядом не обратил на это внимания; все были увлечены представлением.

— Ты бы не хотел провести со мной эту ночь? — спросила она.

— Что? Ну конечно. — Райднур пристально посмотрел на ее волосы, красноватые в свете костра, на тень от ее плаща и поспешно отодвинулся. — Если я смогу.

— Это очень просто. — Эвагайл обняла его. — Хоть сегодня ночью плюнь ты на свои исследования. Поговори со мной. Расскажи один — два анекдота. А когда они закончат, спой мне терранскую песню. Или прогуляйся со мной под луной. Будь человеком, Джон Райднур… только мужчиной… хоть ненадолго.

* * *

Западная часть перевала — и местность стала гористой. Снова появились леса, но менее густые, а некоторые деревья были похожи на те, которые встречались в теплых восточных долинах. Жители здесь встречались чаще, поскольку население жило в этих местах более скученно; они были горцами по своей натуре. Карлсарм не стал возиться с ездовыми животными. Человек, если он чувствовал себя нормально, мог без труда прошагать по привлекательной местности пятьдесят километров в день. Райднур заметил, что сверхцентрализованные империи на древней Терре создавались и поддерживались средствами связи, ничуть не лучшими, чем это.

К тому же здесь царили воздушные коммуникации: не только случайные вертолеты скорой помощи, но и хорошо налаженные транспортные магистрали действующей коммуникационной сети. Когда Эвагайл впервые разъяснила Райднуру эту систему, он разразился хохотом.

— Что здесь забавного? — Она подняла голову.

Хотя они уже давно были вместе, в отличие от других они все еще нуждались во взаимном общении. И хотя Райднур носил одежду местных жителей, привык к яркому солнечному свету Фригольда и отрастил бороду, поскольку его волосы с трудом поддавались лезвиям алмазных бритв, — он оставался чужаком.

— Прости. Старая история. — Он оглядел долину, в которой они находились. Пышные деревья возвышались над цветущей растительностью; листья шелестели от прохладного ветра и пахли пряностями. Он прикоснулся к зеленому стеблю, обвивавшему один ствол и взбиравшемуся на другое дерево. — Виноградный телеграф!

— Я не совсем поняла тебя, Джон, но эти растения действительно способны передавать сигналы. Наши предки проделали огромную работу, чтобы вывести такой сорт, засеять почву и вырастить его во всех районах континента. Конечно, скорость передачи нейронных возбуждений несравнима со скоростью света, да и канал крайне узок, но для нас этого вполне достаточно.

— А как его активизировать?

— Для этого необходимо Мастерство. Если тебе понадобится что-либо переслать, ты должен подойти к ближайшему узлу и объяснить женщине, живущей там, что тебе нужно. Она передаст.

Райднур кивнул:

— Ясно. Мне приходилось бывать на необитаемых планетах, которые ненамного отличались от этой. — Он заколебался. — А что ты имела в виду, когда сказала, что необходимо Мастерство?

— Специальные способности, природные, развитые. Разве ты не заметил по пути результаты действия Мастерства?

— Не знаю. Видишь ли, я только начинаю проникать в сущность вашего общества. Первые мои впечатления были беспорядочными, отрывистыми. Но теперь я начинаю воспринимать значительную разницу между одним и другим. Возьмем, например, нашего друга Ноача с его поразительной способностью «вынюхивания» или Карлсарма и остальных, использующих птиц в качестве курьеров. Они также владеют Мастерством?

— Конечно, нет. Я полагаю, ты понимаешь, что такое животные. Это существа, которые вырастают и превращаются в полуразумных. У них есть определенные способности и инстинкты, стремление, заложенное в их хромосомах. Что же касается людей, которые используют их для своих надобностей, то все они изучали их язык и правила обращения с животными. Но это несложно, любой может обучиться тому же самому.

Райднур внимательно посмотрел на Эвагайл. Озаренная мягким зеленоватым светом, она чем-то походила на львицу и излучала какой-то неуловимый аромат.

— Значит, Мастерством владеют только женщины, — наконец произнес Райднур.

Она кивнула:

— Да.

— Почему? Это у них от рождения?

— Нет. — К его удивлению, она покраснела. — Несмотря на все наши способности, мы беременеем редко и только от землевладельцев. Мы хотим, чтобы наши дети были обеспечены. Но иногда женщины со своими гормонами и феромонами способны творить чудеса. Если бы какой-нибудь биолог попытался объяснить, почему так происходит, я бы не стала его слушать — для меня это страшно. В общих чертах, можно сказать, что у женщин имеется более полный набор биохимических средств, они более уравновешены психически, чем мужчины. Но не каждая женщина в состоянии распоряжаться своими данными. Такие, которые умеют делать что-либо особенное, составляют значительное меньшинство. В юности они интенсивно обучаются, чтобы суметь использовать то, что заложено в них природой.

— Как?

— По-разному. Введение наркотиков может изменить работу желез внутренней секреции… это делается деликатно, ты можешь не ощутить никакой разницы. Скажем, таких, как Хозяйка Дженис, никогда не кусают пчелы. Они попросту живут возле нее. А она способна управлять ими, посылать туда, куда ей нужно, и… Нет, я не знаю ее секретов. Каждый маг держит свои навыки в тайне.

Но ты должен знать, как это делается. Лишь несколько насекомых из миллиона способны привлечь себе подобных, находящихся на расстоянии многих километров, чтобы спариться. Другие насекомые, образующие некое общество, для координации действий членов своих коммун пользуются запахами. Организм человека обладает большим разнообразием химических веществ, чем он практически реализует. Представь, как мало нужно лекарственных препаратов, чтобы изменить его метаболизм и даже свойства его личности. Некоторые запахи способны вызвать в воображении картины прошлого, настолько яркие, что кажется, будто все это происходит снова. И с помощью таких слабых воздействий можно припомнить, что нравилось тебе много лет назад, что не нравилось, какой у тебя был аппетит, что тебя пугало, что сердило и так далее. Теперь представь себе, что происходит, когда между женщиной, точно знающей, как использовать стимуляторы, которые она частью брала из бутылочек, частью вырабатывала при помощи собственных желез, и ее организмом развивается полное согласие.

— Это арулианская концепция?

— Да, мы многому научились от арулиан, — ответила Эвагайл.

— Я слышал, как тебя называют Хозяйкой. Это потому что ты владеешь Мастерством?

Она засмеялась:

— Не спеши, узнаешь. Всему свое время. — Она взяла его за руку. — Пора идти.

Судя по всему, Фригольд никогда не подвергался действию ледников. В среднем климат был мягче, чем на Терре, вследствие чего местным жителям не требовались постоянные дома. Они перемещались по своей территории, питаясь дичью и плодами земли, возводя там и сям временные жилища, где спали в гамаках. На взгляд Райднура, это была суровая жизнь.

Но так было раньше. Он обнаружил, что его представления постепенно меняются. Миллионы различных звуков, запахов, ощущений дикой природы представляли собой значительный контраст по сравнению с городскими квартирами, набитыми электроникой.

(Как выяснилось, виды человеческих развлечений на Фригольде ограничены. Музыка, игра в мяч, шахматы и чтение казались человеку, которому судьбой было предназначено жить в самом сердце Империи, пустым времяпровождением. Правда, местные жители знали, как пользоваться наркотиками и гипнотизмом, но то же самое знали и терране. Официальное мнение недооценило безмерную изобретательность в других областях развлечений. Но ведь нельзя же делать все, что вздумается, верно? Вот и Райднур не мог вести себя как мальчишка. Ему так не хватало Лиссы. И детей, и табака, и друзей, и высоких зданий, и мягкого дневного света Сола, и знакомых созвездий, появлявшихся с наступлением темноты, и простых человеческих радостей — и еще многого-многого.)

Но аборигены не могли вести исключительно кочевой образ жизни, поскольку владели громоздкой техникой и не имели возможности таскать ее за собой. Поэтому кое — где они возводили для нее капитальные хранилища, а вокруг — несколько строений поменьше, где время от времени жили.

Но людям тоже нужен кров. Райднур понял это однажды, когда он и Эвагайл попали в бурю.

Как-то раз они отклонились от маршрута: Эвагайл хотела показать Райднуру центральные районы. Они шли уже час или два, когда Эвагайл заметила вспышки на небе и встревожилась. Облака на севере окрасились розовым; раздались удары грома, и засверкала молния. Ветер стал холодным и усилился, лес застонал.

— Нам надо поторопиться, — медленно сказала Эвагайл. — Приближается гроза.

— Ну и что? — Он уже привык, что регулярно промокает до нитки.

— Я хочу сказать, что под такой ливень нам еще попадать не приходилось.

Райднур сглотнул и ускорил шаг. Он знал, каким наэлектризованным может стать воздух. Чтобы возвести прочные стены и крышу, соплеменникам Карлсарма приходилось долго и усердно трудиться. Два человека враз этого сделать не могут. А потому ищут подходящее убежище или забираются в дупла деревьев или еще куда-нибудь. Но дом, конечно, предпочтительнее.

Ветер крепчал. Воздух, более плотный, чем на Терре, никогда не достигал ураганной скорости; но он безжалостно пронизывал насквозь, как почти твердая масса. Под скачущими клочьями черных облаков носились сорванные листья и сучья. Темнота сгущалась, местность освещали только вспышки молний. Раскаты грома пронзали, разрывали и крушили череп Райднура. Он всегда считал себя довольно выносливым, но тут вдруг почувствовал себя усталым и начал пошатываться. Любой человек на его месте быстро обессилел бы под напором этого ужасного ветра. А Эвагайл, кажется, даже не запыхалась. «Как это ей удается?» — удивлялся Райднур до тех пор, пока не потерял в жестокой схватке со стихией все свои силы.

На землю упали первые капли дождя. Они были огромными и ощутимо колотили по телу, точно камни. Путешественники захлебывались в бешеных струях. Вскоре с неба посыпались здоровые градины, которые буквально сдирали кожу до крови. Райднур, обессилев, покачнулся, но не упал: его подхватила Эвагайл, он оперся на ее плечо и…

И они достигли стоянки на вершине холма.

Стоянка представляла собой кучку низких массивных строений, сложенных из дерева и камня и покрытых дерном, которые было очень трудно разглядеть сверху. Все дома были неосвещенными и пустыми. Эвагайл распахнула дверь — в этой лесной стране замков не существовало, — перетащила Райднура через порог и снова прикрыла дверь.

Он лежал во мраке и жадно хватал ртом воздух. Сознание медленно возвращалось к нему. Словно сквозь световой год он услышал голос Эвагайл:

— Мы прибыли не слишком поздно, правда?

Град все не унимался.

Наконец Райднур пришел в себя и поднялся. Эвагайл зажгла лампы, представлявшие собой микрокультуры в стеклянных баллонах, ярко светившиеся благодаря фосфоресценции, и развела в очаге огонь, подлив в него масла — способ древний, но надежный.

— Нам придется провести здесь ночь, — сказала она из кухни. — Непогода продержится еще несколько часов, все дороги раскиснут, а пока высохнут, пройдет еще немало времени. Почему бы тебе не принять горячую ванну и не переодеться в сухое? Я скоро приготовлю обед.

Райднур подавил чувство неудовлетворенности. Он не являлся местным жителем и не собирался оставаться в этой стране. А каково им было бы на Терре? Как исследователь он знал, что домам следует быть просторными, многокомнатными, красиво отделанными, обставленными… Однако Эвагайл дала прекрасный совет. Последовав ему, Райднур вернулся в комнату, чувствуя себя заново родившимся.

Из того, что нашлось в кладовой, Эвагайл приготовила превосходные блюда; на стол было подано также крепкое красное вино. Белая скатерть, хрустальные бокалы, подсвечники, все в стиле терранского ренессанса, более изящном, чем нынешний. (Почти. Посуда была деревянной, ножи — обсидиановыми. Стилизованные рисунки на стенах казались какими-то странными; рассматривая их вблизи, можно было заметить арулианское влияние. Не было магнитофона, из которого лилась бы музыка, — вместо этого за стеной глухо ревела буря. И женщина, которая сидела напротив, носила юбку из натуральной шерсти, кожаную курточку с бахромой и была вооружена кинжалом и томагавком.)

Они разговаривали дружески и с живостью, и, хотя они принадлежали к разным культурам, их разговор был чем-то большим, чем беседа типа «вопрос — ответ». Бутылка часто и непринужденно переходила из рук в руки. Райднур быстро захмелел — сказывались усталость и долгое воздержание от спиртного. «Ну и что?» — подумал он, сообразив, что пьян. Ему стало жарко.

— Я должен извиниться, — сказал он. — До сих пор я считал вас варварами. Но теперь вижу, что ошибался. Вы такая же цивилизация, как и все остальные.

— Тебе понадобилось так много времени, чтобы понять это? — Эвагайл рассмеялась. — Ну что ж, я прощаю тебя. Города этого не поняли до сих пор.

— Это естественно. Вы для них чужие. И будучи, как и вы, изолированными от основных галактических потоков, они не могут себе вообразить, что какая-либо иная цивилизация может быть равна или выше той, которую они считают образцом.

— Вот так сентенция! А ты признаешь, что мы выше их?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет, этого я не могу сказать. Я сам горожанин. Многое из того, что вы делаете, шокирует меня. Ваша безжалостность. Ваше нежелание идти на компромиссы.

Эвагайл посерьезнела:

— Города никогда не пытались идти с нами на компромиссы, Джон. Я не знаю, способны ли они на это. Ваши мудрецы, которые тщательно штудировали историю, говорят, что индустриальное общество должно расширяться, или оно погибнет. Мы пытаемся остановить их, пока они не стали слишком сильными. Война дает нам шанс.

— Но вы не сможете восстать против всей Империи, — возразил Райднур.

— Не сможем? Мы чертовски далеко от Терры. И мы восстали. Никто не советовался с нами относительно включения в состав Империи. — Эвагайл пожала плечами. — Никто не позаботится о нас, кроме нас самих. Какая нам разница, кто будет управлять Фригольдом — только бы оставили нас в покое. Но Города не оставят нас в покое. Они перерубят наши леса, запрудят наши реки, выроют шахты в нашей земле и развяжут войну, которая разрушит всю планету.

— Гм-м. Но вы можете ускорить окончание войны, если выступите против арулиан.

— А кто выиграет? Города!

— Но, атакуя Города, вы тем самым помогаете арулианам.

— Нет. В конечном счете — нет. Они связаны с Городами. Мы не хотим воевать с ними, поскольку наши с ними отношения были в высшей степени приятельскими, и они очень многому нас научили, — но, возможно, мы захотим, чтобы их здесь не было.

— Но ты не можешь рассчитывать, что я соглашусь с тобой.

— А я и не рассчитываю. — Голос Эвагайл смягчился. — Мы лишь хотим, чтобы ты честно сообщил обо всем вашим правителям. Ты не можешь себе представить, как я рада тому, что ты считаешь нас цивилизованным народом. Или посгцивилизованным. В любом случае мы не дегенераты, мы идет по собственному пути. Мы надеемся, что ты станешь посредником между нами и Империей и поможешь выработать надлежащее соглашение. Если ты сделаешь это, то останешься жить в веках, и тебя будут называть в балладах Примирителем.

— Мне бы это понравилось больше всего, — усмехнулся Райднур.

Она подняла брови:

— Всего?

— Ну, или почти всего. Я начинаю тосковать по родине.

— Но ты не одинок, пока ты с нами, — прошептала Эвагайл.

Их руки на столе соединились. Вино ударило Райднуру в голову.

— Я удивляюсь, почему ты сидишь так далеко от меня, — сказала она. — Ты наверняка уже заметил, что я хочу заняться с тобой любовью.

— Д-да… — Его сердце екнуло.

— А почему бы и нет? Правда, у тебя есть… жена… Но я не могу себе представить, чтобы кто-либо в Терранской Империи беспокоился о человеке, который находится от дома на расстоянии двух сотен световых лет. Да и какой вред ты можешь ей причинить?

— Никакого.

Эвагайл улыбнулась, поднялась, обошла стол и, приблизившись к Райднуру, стала гладить его по голове. Он вдохнул аромат ее тела.

— Все хорошо, глупый, — сказала она. — Так чего же ты ждешь?

И вдруг он вспомнил. Эвагайл увидела его крепко сжатые

кулаки и отступила. Он уставился на пламя свечи и пробормотал:

— Мне очень жаль, но это невозможно.

— Невозможно? Почему? — Порыв ветра почти заглушил ее слова.

— Скажем так: потому что меня мучает идиотская средневековая совесть.

Она взглянула на него с удивлением:

— Это правда?

— Да. — «Но не вся, — подумал он про себя. — Я не наблюдатель, не эмиссар — я тот, кто должен вас уничтожить, если сможет. Та вещица, которая находится в моем кармане, разделяет нас, дорогая. Ты — мой враг, и я не обману тебя поцелуем».

— Я не обижаюсь, — медленно сказала Эвагайл. — Хотя разочарована и озадачена.

— Мы, вероятно, не поняли друг друга так, как предполагали, — заметил Райднур.

— Может быть. Ну а теперь оставим посуду немытой и ляжем спать. — Ее тон был не столько холоден, сколько осторожен.

На следующий день она была вежлива, но старалась держаться в стороне, и, после того как они снова присоединились к армии, у нее состоялся долгий разговор с Карлсармом.

Озеро Мун Гарнет, более пятидесяти километров в поперечнике, лежало в центре Апвуда и было окружено с трех сторон лесом, а с четвертой — высокими заснеженными горами. В сезон в нем и вокруг него кипела жизнь. В глубине мелькали серебристые косяки рыб; то и дело раздавалось рычание буллигатора, и в воздух из зарослей тростника взмывали тысячи белоснежных какаду; среди деревьев носились дикие звери. Все лето в озере размножались микропитоны, и вода краснела от несметного количества гибких тел. И чем больше их становилось, тем быстрее росла пищевая цепочка, начальным звеном которой они были. Пока же время для такой активности еще не наступило. Сейчас лишь тускло — голубые волны плескались у подножия высоких утесов.

— Я понимаю, почему вы так бурно реагируете на попытки заложить здесь город, — сказал Райднур Карлсарму. Они стояли на берегу, глядя на отряд, резвившийся в озере. Их неистовые крики и гибкие коричневые тела вовсе не казались здесь неуместными; стаи носившихся в воздухе птиц производили гораздо больше шума. Терранин вздохнул. — С эстетической точки зрения это вызывает сожаление. А кто владеет этим регионом?

— Никто, — ответил Карлсарм. — И так во всей стране. Любой может обитать здесь. Число жителей, которые так поступают, не слишком велико, чтобы из-за этого затевались споры. Аналогичное положение дел имеет место повсюду. Это естественный способ периодического ведения нашего хозяйства. — Он искоса глянул на Райднура и добавил: — Или вот армию можно здесь разместить.

— Значит, вы не разбегаетесь?

— Конечно, нет. Домкирк был только началом. Мы не остановимся до тех пор, пока не установим контроль над всей планетой.

— Вы мечтатель! Домкирк находился в самом уязвимом месте. Некоторые города находятся на других континентах…

— Где также живут свободные люди. Мы сотрудничаем.

— И что вы теперь станете делать?

Карлсарм улыбнулся:

— Вы на самом деле думаете, что я расскажу вам об этом?

Райднур рассмеялся, но глаза его оставались беспокойными.

— Я не собираюсь выведывать у вас военные секреты. Ну хорошо: что вы собираетесь предпринять в целом?

— Вести войну до полного истощения, — ответил Карлсарм. — Иная перспектива нас не устраивает. Очень печально, когда одни живые существа нападают на других. Но мы должны это делать, должны. У нас более крупная территория, больше ресурсов, поддающихся учету, больше решимости. Наши враги не смогут нас победить. Мы сотрем их в порошок.

— Вы вполне уверены в этом? Предположим, вы спровоцируете их — или флот Империи — на принятие действенных мер. Предположим, на это озеро будет сброшена атомная бомба.

Карлсарм задохнулся от гнева, но быстро овладел собой и ответил спокойно:

— У нас есть чем защититься. И отомстить. Но мы не воспользуемся этими средствами до тех пор, пока того не потребует ситуация, которая, я полагаю, может стать тяжелой и для вас. Передайте это тем, кто вас послал, когда вернетесь домой!

— Передам. Но не знаю, убедит ли это их. Вы понятия не имеете о мощи, которой обладает один космический корабль даже небольшого класса. Я прошу вас: попытайтесь договориться, пока еще не слишком поздно.

— Вы хотите убедить тысячи лидеров, таких, как я, и все общество в целом, которое выбрало нас? Желаю вам удачи, Джон Райднур. — Карлсарм пристально посмотрел на собеседника. — Я лучше займусь своими делами. До нашего лагеря осталось всего лишь несколько километров.

Его резкость была вызвана сомнением в своей способности скрывать чувства дальше. То, что он, имеющий весьма небольшой опыт общения с представителями Империи, почувствовал при этом разговоре, укрепило интуитивные подозрения, которые высказывала Эвагайл. Райднур был более умен, чем это допускалось у терран.

Было неразумным попытаться узнать правду от него с помощью наркотиков. Он мог обладать иммунитетом или защитными свойствами. Или могло оказаться, что его секретные сведения ничего особенного собой не представляют. В любом случае потенциально ценный представитель терран из-за пустяка мог превратиться в злейшего врага.

Афродита? Такая и ледяную воду в его венах вскипятить может. Но, поскольку обладатели Мастерства встречаются редко, на немногих можно положиться в тех случаях, когда речь идет о разведывательной миссии.

Может оказаться, что это существо не сработает так, как надо. Но шансы довольно велики, и, возможно, оно добьется успеха. Немного найдется мужчин, которые заинтересуются чем бы то ни было, кроме девушки — женщины — старухи, — какого бы возраста та ни была и как бы ни выглядела, если та обратит на него свои феромоны. Она может попросить мужчину побыть вместе с ней. Однако Райднур относился к тем редким ненормальным представителям мужского пола, которые настолько погружены в себя, что любовь для них не имеет значения, ибо они верны своему долгу. Даже если такое испытание и состоится, он все равно не допустит распространения сведений о существовании и мощи какого бы то ни было оружия. В этом случае его придется убить — что отвратительно, или содержать под стражей — что неприятно.

Отдавая приказы армии, которая приближалась к месту назначения, Карлсарм напряженно размышлял. Райднуру, вероятно, невдомек, что он находится в положении подозреваемого. Скорее всего он приписывает отсутствие Эвагайл ее оскорбленному женскому самолюбию. («И в некоторой степени, несомненно, это так», — усмехался про себя Карлсарм.) А грубость Карлсарма — его озабоченности. Райднур свободно общался с военными, как мужчинами, так и женщинами, а в их верности сомнений не было: они ничего ему не скажут, и чужак должен понимать это.

Трудно представить, что ему вздумается предпринять. Он, безусловно, не замышлял проникнуть на самолет или на радиостанцию большого радиуса действия. Без сомнения, в своем отчете он упомянет о том, что слышал или видел и что могло бы иметь какое-либо военное значение. Но он не мог сообщить ничего, что могло бы кардинальным образом изменить ситуацию. Еще до того как его препроводят в земледельческий район, армия могла оставить Мун Гарнет снова и не возвращаться, поскольку озеро было слишком ценным, чтобы использовать его в качестве постоянной базы. И все это было подробно разъяснено Райднуру с самого начала.

Тогда почему бы не дать ему возможность свободно видеть и слышать все, что он хочет? Карлсарм некоторое время взвешивал возможные риск и выгоду и наконец принял решение.

Лагерь был велик. В Домкирк была послана только небольшая часть апвудских воинов. Тысячи остались здесь и занимались тренировкой. Они приветствовали своих товарищей радостными возгласами. Этой ночью были разожжены большие костры, и до самого утра в лесу пели, танцевали и чокались кубками.

Вечером, на заходе солнца, Карлсарм и Эвагайл стояли на вершине отвесной скалы и смотрели на озеро и деревья, растущие к северу от лагеря. За ними находилась пещера, из которой выглядывала арулианская пушка. Неподалеку было размещено несколько других тяжелых орудий, и разбитый старый военный корабль патрулировал лагерь с воздуха. Там и сям в поле зрения попадали люди с луком или алебардой на плече и снова исчезали в чаще. Слышались голоса, приглушенные листвой, и из-за деревьев к небу подымались струйки дыма. Однако людей, по-видимому, было немного, да и те совсем затерялись на этой огромной территории. С уходом врагов на сотни километров пушки и военные посты оказались брошенными, в лесу прятались лишь крошечные группки людей, которых деревья укрывали от наблюдения с воздуха.

Вечерами были слышны лишь отдаленные крики птиц да видны золотистые блики.

— Хотел бы я знать, что наш терранин думает об этом, — сказал Карлсарм. — Мы, должно быть, кажемся ему слишком беспечными.

— Он не дурак. И вовсе не недооценивает нас во многом. А может, и во всем. — Эвагайл поежилась, хотя было довольно тепло, уцепилась за руку Карлсарма и тихо сказала: — Неужели он прав? Неужели мы в самом деле обречены?

— Не знаю, — ответил Карлсарм.

Она вздрогнула и широко открыла карие глаза:

— Любимый! Ты всегда…

— Я могу быть с тобой откровенным, — сказал он. — Райднур обвинил меня сегодня в том, что я не понимаю, какая мощь сосредоточена в одной боевой единице имперцев. Но он ошибся. Я видел эту боевую единицу и прекрасно все понимаю. Мы не можем противостоять им. Если они решат, что Города должны распространить свою власть дальше, мы развяжем партизанскую войну, но в конце концов они нас одолеют. Наша цель, заключающаяся в том, чтобы поладить с ними, бессмысленна, — самый простой способ действий с их стороны состоит в нарушении статус — кво между нами и Городами. — Он засмеялся. — Согласятся они сохранять существующее положение или нет, это мы увидим. Но попробовать стоит, не так ли?

— Стоит ли?

— Иначе мы прекратим существовать как свободный народ.

Эвагайл положила голову на плеча Карлсарма.

— Давай не будем проводить ночь в этой дыре, — предложила она. — Я не хочу ночевать рядом с этими огромными безобразными пушками. Давай повесим наши гамаки в лесу.

— Мне очень жаль, но я должен остаться здесь.

— Почему?

— Здесь Ноач сможет найти меня, если его животные что- нибудь сообщат.

Карлсарм проснулся оттого, что кто-то теребил его за руку. Он сел. Во мраке, царившем в пещере, лишь слабо поблескивал ствол пушки; однако в проеме входа четко обозначился черно — голубой звездный круг неба. В темноте угадывался силуэт Ноача, сидевшего на корточках.

— Он бодрствовал всю ночь, — прошептал «животновод». — А теперь прокрался к одной из пушек и дурачится.

Карлсарм услышал, как рядом вздохнула Эвагайл. Он надел ремни и широкий пояс для колчана, взял арбалет и осторожно двинулся к выходу.

— Сейчас поглядим, что там такое, — сказал он. Его переполняла мрачная ярость. — Пошли.

И хотя они выскользнули из пещеры в полном молчании, Карлсарм ощутил присутствие женщины за спиной.

Селена исчезла; уже чувствовался близкий восход солнца, однако мир все еще лежал в объятиях ночи, небо было усыпано звездами, а озеро блестело во мраке, словно зеркало. Где-то далеко, в глубине леса, слышалось завывание какого-то зверя. Было холодно. Карлсарм взглянул на небо. Среди созвездий по темному небу ползла та самая звездочка, которая часто и настойчиво вторгалась в его сознание. «Судя по ее угловой скорости, орбита, по которой перемещается эта штука, довольно внушительна, — подумал он. — Значит, она имеет порядочные размеры. Если имперцы соорудили нечто вроде космической станции, то шпионы «свободных людей» в Городах сообщат об этом. Скорей всего эта штука все-таки космический корабль, да огромный. Наверное, легкий крейсер «Изида» — самая крупная боевая единица, которую тер- ране могли позволить себе держать в этой системе. (Вполне достаточно для их целей. Более тяжелый корабль не смог бы приземлиться, если бы возникла такая необходимость. Этот же мог справиться с любым числом космических кораблей, менее крупных, чем он сам. Если Арули послала бы что-либо более внушительное и мощное, то вездесущие разведывательные корабли засекли бы этот объект и с базы флота, еще до прибытия врага, успели бы прибыть подкрепления. А это достаточно надежное основание для надежды, что Арули не вмешается в гражданский конфликт, хотя и осуждает несправедливый выпад в отношении родственного народа, ведущего справедливую борьбу.)».

Было ли совпадением то, что Империя прислала звездолет вскоре после того, как Райднур присоединился к повстанцам? «Сегодня ночью мы это выясним», — пообещал себе Карлсарм.

Длинный и тонкий силуэт ствола пушки, стоящей на голом гребне, четко вырисовывался на фоне Млечного Пути. Ее расчет, залегший под деревом, вглядывался в темноту. Одно из животных Ноача могло бы пройти незамеченным в редком кустарнике, но не человек. Однако животные, увы, не могли бы описать того, что происходит у пульта управления аппаратом.

— А может, он…

Карлсарм прервал шепот Эвагайл резким шиканьем. Пушка медленно двигалась, описывая дугу, и слышалось жужжание ее двигателя. Но что находилось внутри? И почему она не стреляла?

— Уж не собирается ли он обстреливать лагерь? — пробормотал Карлсарм. — Но это смешно. Он не успеет уйти на расстояние двух выстрелов, как будет мертв. Тогда что же он намеревается делать?

— Мне поспешить? — спросила Эвагайл.

— Пожалуй, — ответил Карлсарм. — И будем надеяться, что он еще не успел навредить нам.

Ему пришлось выдержать одну — две минуты страшного напряжения, пока она приводила в действие свое магическое Мастерство — и не частично, как в повседневной жизни, а полностью. Он слышал ее размеренный вдох, ощущал ритмичные сокращения мускулов, чувствовал резкий запах адреналина. Затем она взорвалась.

Мелькнувшей кометой она пересекла открытую площадку. Райднур был атакован ею прежде, чем успел среагировать на нападение. Он издал резкий вопль и бросился бежать. Она догнала его двумя гигантскими прыжками. Ее руки сомкнулись в железном объятии. Он сопротивлялся, а ведь он не был слабаком. Но она мертвой хваткой вцепилась в него, приподняла и потащила, как тряпичную куклу. Ее лицо белой маской светилось в лучах звезд.

— Тихо! — приказала она голосом, который ей не принадлежал. — Иначе я прикончу тебя.

— Не надо, Эвагайл, пожалуйста. — Ноач осторожно прикоснулся к ее железной руке. — А вы поосторожнее, — сказал он Райднуру, чье лицо было искажено ужасом. — Она опасна в таком состоянии. Знаете, это у нее что-то вроде истерической ярости — абсолютная мобилизация всех ресурсов ее мощного организма, но при этом она еще и сознательно контролирует себя. И все-таки с ней в такие минуты лучше не шутить. Представьте себе, что она — разъяренный зверь.

— Сумасшедшая, — продребезжало в глотке Райднура. — Бешеная. — Он содрогнулся.

— Этого я не говорил, — сказал Ноач. — Но повторяю: ее магическое Мастерство состоит в умении сознательно приходить в состояние истерии. Вот сейчас она могла бы голыми руками раздавить вам череп. И она сделала бы это, если бы вы ее спровоцировали.

Добравшись до орудия, Эвагайл с силой шмякнула терранина о землю и, ухватив за загривок указательным и большим пальцами, рывком поставила на ноги. Он был выше ее ростом, но казалось, что это она возвышается над ним, над всеми тремя мужчинами. Казалось, что свет звезд потрескивает в ее вьющихся волосах. Глаза ее ярко горели и казались невидящими.

Ноач наклонился к Райднуру, прочел ужас в его взгляде и мягко сказал:

— Пожалуйста, расскажите нам, что вы делали.

Райднур встряхнулся и завопил:

— Ничего! Я не мог спать и пришел сюда, чтобы просто убить время…

Осмотрев орудие, Карлсарм повернулся к ним:

— С помощью этой штуки вы отслеживали тот корабль на орбите.

— Да. Я… это глупо… простите… это только ради забавы.

— Вы заблокировали пусковую схему, — сказал Карлсарм. Из ствола вырывалась энергия. Но не было ни вспышки, ни света, ни запаха озона. Он взмахнул рукой. — Я отключил это. Я заметил, что вы открыли камеру и заменили главный модулятор вот этим маленьким приспособлением. Эвагайл, перед тем как напасть на него, ты слышала, говорил ли он что-либо?

Ее странный бесстрастный голос произнес:

— «Вся мощь их армии на этом континенте сконцентрирована здесь, и они планируют сохранить ее еще по крайней мере несколько дней. Не думаю, что есть надобность в каком-нибудь мультимегатонном аппарате. Он уничтожил бы их, но они — подданные его величества и в потенциале могут представлять ценность. Кроме того, это нанесло бы территории Империи большой экологический ущерб, и в окрестностях Города выпали бы радиоактивные осадки. Не говоря уже о том, какое воздействие это оказало бы на вашего покорного слугу — то есть на меня. А вот какой-нибудь корабль мог бы спокойно и безопасно приземлиться. Я предлагаю, чтобы это была «Изида», нагруженная морской пехотой, самолетами и вспомогательным оборудованием. Если он опустится внезапно, партизаны не смогут далеко убежать. С помощью пестицидов, ультразвука, газовой атаки, ошеломляющего лучевого удара и всего прочего вы наверняка сможете захватить большинство из них в течение одной — двух недель. Повторяю, по возможности захватить в плен, а не убивать. Я объясню это вам потом, после того как вы совершите посадку. Сейчас я получше опишу вам местность. Мы находимся на северо — восточной окраине озера Мун Гарнет…» В этот момент я прервала его, — закончила Эвагайл. Самое жуткое было в том, что она сказала эти слова вполне серьезно, без тени юмора.

— Ее Мастерство обостряет ощущения, а также увеличивает емкость памяти, — отрешенно и механически сообщил Ноач.

— Ладно, — вздохнул Карлсарм. — Не будем устраивать Райднуру допрос. Он переделал эту пушку во что-то вроде мазера и призывал врагов спуститься на планету.

— Они могут не ответить, если слышали, как его отключили от связи, — сказал Ноач со слабой надеждой.

— Большого шума не было, — ответил Карлсарм. — Они, наверное, подумали, что он все-таки заметил чье-то присутствие и ему пришлось срочно прерваться. В случае чего они прилетят, и мы едва ли успеем рассеять вещества, которые наведут на ложный след их металлоискатели.

— Нам лучше сматываться, — сказал Ноач. Его обросшее щетинистой бородой лицо посуровело.

— А может, и нет. — Карлсарм почувствовал нарастающее возбуждение. — Мне нужно по крайней мере час или два на размышление и на разговор с вами, Райднур.

Терранин выпрямился.

— Я не предавал вас, правда, — сказал он звенящим голосом. — Я только оставался верным своему императору.

— Но вам придется рассказать нам кое-что, — сказал Карлсарм. — Например, как, по — вашему, должны будут действовать те, кто собирается совершить посадку. Это же не секрет, правда? Расскажите нам, какие последние известия вы слышали, какие книги прочли, к каким пришли выводам.

— Нет!

Привлеченные шумом, на холм взбирались люди — худые, затянутые в кожу, с оружием на изготовку. Но Карлсарм не обращал на них внимания.

— Эвагайл! — сказал он.

Ее холодные, холодные пальцы сомкнулись на горле Райднура. Он пронзительно закричал.

— Полегче, — приказал Карлсарм. — А теперь… полегче, женщина!.. вы не передумали? Или ей открутить по одному ваши уши и другие части тела? Я не хочу, чтобы вам делали больно, но на карту поставлена моя цивилизация, и у меня мало времени.

Райднур сдался. Карлсарм не презирал его за это. Действительно, немногие могли бросить вызов Эвагайл, когда она находилась в таком состоянии, как сейчас, — для этого нужно было привыкнуть к общению с Хозяйками войны.

Позднее Карлсарму и самому потребовалось немалое мужество, чтобы обнять ее, коснуться губами ее щеки и нежно прошептать: «Вернись к нам, моя прелесть». Медленно, очень медленно умиротворенность, теплота и румянец, подсвечиваемый холодными красками утренней зари, снова вернулись на ее лицо, потом она опустилась перед Карлсармом на колени и разрыдалась.

Он поднял ее и повел к пещере.

* * *

Поначалу корабль казался пятном, утонувшим в сиянии солнца. Затем превратился в облачко — не больше человеческой руки. Однако быстро, очень быстро он вырастал в размерах. Через какие-то минуты его тень упала на землю. Людям внизу он казался башней, опускавшейся на них, — башней высотой в сотни метров, бока которой сверкали ослепительным металлическим блеском. Через светофильтры можно было различить ниши для челноков, орудийные башни и тела ракет, которыми ощетинился корабль. Он не был защищен тяжелой броней — за исключением нескольких особо важных участков, — поскольку обладал ядерной энергией и ничто не смогло бы защитить его в случае прямого попадания. Но датчики и исполнительные механизмы бортовой системы управления огнем могли перехватить практически все, чем мог выстрелить менее крупный и мощный аппарат. А сила залпа всех бортовых орудий была такова, что испепелила бы целый континент.

Двигатели, приводившие эту гигантскую массу в движение, работали бесшумно. Там, где их контргравитационные поля касались планеты, деревья ломались, вспыхивая с легкостью спичек, а озеро вскипало белой пеной. Пришествие корабля было грациозным, как движения танцора. Однако он перемещался настолько быстро, что расслаивающийся воздух ревел позади него, слившись в один непрерывный громовой раскат между стратосферой и поверхностью планеты. От горы к горе металось многократно усиленное эхо; с высоких вершин начали сходить лавины, взметая в небо каскады льда; поднявшийся ветер был пропитан запахом гари.

Корабль его величества «Изида», украшенный боевой символикой, возвышался над местностью, как солнечный меч карающей Империи.

От корабля уже отделились летательные аппараты, которые с гудением носились над озером яркими быстрыми роями, зондируя приборами пространство и исторгая время от времени заряды молний. «Сдавайтесь, сдавайтесь!» — возглашали усилители, превращавшие человеческие голоса в громовые раскаты.

В отсеке узла связи, затерявшемся в громадном лабиринте помещений крейсера, в своем командирском кресле сидел капитан Чанг. На экранах, мерцающих перед ним, теснился пестрый калейдоскоп донесений, докладов, информационных сообщений. Позади капитана на своих рабочих местах сидели десятка два офицеров — специалистов. Здесь царил приглушенный гул, создаваемый обрывками разговоров, непрерывным постукиванием нажимаемых сигнальных кнопок и щелканьем переключателей. Время от времени какая-то информация передавалась самому Чангу. Он выслушивал, принимал решение и снова переключался на экраны. Тембр его голоса и выражение лица оставались неизменными. Лейтенант-командир Хуньяди — офицер-оператор — набирал на клавиатуре пульта связи, установленного перед ним, команды и передавал их адресату. Этот узел управления мог бы сойти за какой-нибудь терранский инженерный центр, если бы не форма, в которую были одеты сидящие, и не царившая здесь атмосфера напряженной сосредоточенности.

Неожиданно Чанг нахмурился:

— Что это, гражданин Хуньяди? — Он показал на экран, где среди зеленых лесов и мрачноватых скал блестела водная поверхность. Изображение на экране было расплывчатым.

— Думаю, поднимается туман, сэр. — Хуньяди уже отстучал запрос офицеру метеослужбы, сидящему в своем удаленном убежище.

— Без сомнения, гражданин Хуньяди, — сказал Чанг. — Я не верю, что он был предсказан заранее. И не думаю, что столь быстрая конденсация тумана имеет прецедент — даже на этой планете, полной аномалий.

Послышался голос офицера метеослужбы. Действительно, вся площадь цели покрывается туманом с невиданной скоростью. Нет, это не прогнозировалось и, откровенно говоря, было непонятно. Возможно, на такой высоте при данном градиенте давления высокая синергетическая инсоляция и коллоидальный эффект оказывают на воду контргравитационное воздействие. Следует ли ввести в компьютер соответствующий запрос?

— Нет, не заставляйте оборудование заниматься решением чисто академических проблем, — сказал Чанг. — Сильно ли это будет нас беспокоить?

— Не очень, сэр. Фактически, как показывают донесения авиаразведки, на высоте примерно пятисот метров образуется некоторый слой облачности; на уровне земли должно быть достаточно ясно. Кроме того, у нас имеются приборы, позволяющие видеть сквозь туман.

— О последнем факте мне известно, гражданин Назаревски. Меня беспокоит то, что облачность закроет нас, не давая возможности вести за нами визуальное наблюдение со спутниковой дистанции. Вспомните, что дежурные корабли должны присматривать за нами. — Побарабанив пальцами по подлокотнику кресла, Чанг продолжил: — Ну да ладно. Я надеюсь, что связь все же будет надежной. И прежде чем бандиты успеют рассредоточиться на половине этой деревни, нам необходимо использовать фактор внезапности. Продолжайте, джентльмены.

— Есть, сэр. — Пальцы Хуньяди вновь запорхали над клавиатурой.

Спустя какое-то время Чанг встрепенулся:

— Не появились ли какие-либо признаки, свидетельствующие о желании противника сдаться?

— Нет, сэр, — ответил офицер-оператор. — Но они, кажется, и не собираются сопротивляться. Я не имею в виду то, что они не стреляли в нас. Металлоискатели, за которыми мы тщательно следим, ничего не показывают. Местность выглядит пустынной. Все топографические данные и показания ультразвуковой зондирующей аппаратуры свидетельствуют о том, что она безопасна и не начинена минами — ловушками.

— Жаль, что Райднур не успел передать побольше, — посетовал Чанг. — Ну что ж, бандиты, похоже, просто бегут в панике. Интересно, остановились ли они, чтобы перерезать ему глотку.

Хуньяди понял, что ответа от него не требовалось.

Корабль проходил через толщу только что образовавшихся облаков. Через смотровые иллюминаторы невооруженным глазом можно было видеть клубящуюся, серую бесформенную массу. Инфракрасные, ультрафиолетовые и микроволновые датчики показывали, что проплывающая внизу картина была вполне мирной. Правда, в данном районе было зафиксировано неправдоподобно большое количество крошечных летающих объектов. Нет сомнения, что это были насекомые, возможно, потревоженные кораблем. Но о них не успели даже как следует подумать, как «Изида» прорвалась сквозь облака. Теперь поверхность планеты была совсем рядом: крутой склон на краю леса, спускающийся к озеру, поблизости от военных баз противника, которые Чанг выбрал боевой целью. Этот вид с воздуха был бы красивым, если бы небо не нависало так низко и мрачно, а клочья тумана не блуждали бы в таком количестве среди деревьев. Однако все на борту «Изиды» — от капитана корабля в командирском кресле до солдат морской пехоты, выстроившихся перед люками для десантирования — были сейчас слишком заняты, чтобы любоваться этой картиной.

Летательные аппараты, уже совершившие ранее посадку для окончательной проверки местности, разлетелись в стороны, как осенние листья. Крейсер висел в воздухе, пока они не исчезли совсем, выпустив посадочные стойки, массивные, как основания собора. Затем медленно опустился на них. На какие-то мгновения рев двигателей усилился и гулко разнесся по металлическим коридорам корабля. Снова полетели слова команд, спокойные, но напряженные: «…устойчивость достигнута… воздушное прикрытие полное… ракетные расчеты готовы… локаторами ничего не обнаружено… готовность… готовность… готовность…»

— Переходите к фазе два, — приказал Чанг.

«Слушайте», — пропел Хуньяди в микрофон внутреннего устройства оповещения всех постов. Двигатели, заворчав, смолкли. Десантные люки открылись.

Безжалостно — грозные в своих шлемах, бронелетательном снаряжении, сжимая оружие, ринулись на высадку роты морских пехотинцев. Вначале они захватят арсеналы партизан, а затем пустятся по следу людей.

В командном пункте корабля все еще было оживленно. Данные продолжали поступать, команды продолжали отдаваться; однако вместо громких голосов и жужжания аппаратуры слышалось теперь какое-то бормотание, таинственно — жуткое, как облака тумана, выплывающие из тени деревьев и расползающиеся по склонам холмов, покрытых валунами. Хуньяди бросил взгляд на экраны и сделал гримасу.

— Сэр, — сказал он беспокойно, — если противник действительно так искусен в перемещении по лесным массивам, как об этом говорят, то кто-то мог бы подойти к нам на достаточно близкое расстояние, чтобы выпустить в нас небольшую ядерную ракету.

— На этот счет можете быть спокойны, гражданин Хуньяди, — ответил Чанг. — Ни один снаряд, выпущенный из портативной пусковой установки, которую в состоянии нести один — два человека, не смог бы достигнуть нас прежде, чем мы не засекли и не перехватили бы его. Луч типа лазера мог бы подпалить одну — две листовые обшивки корпуса. Но верхняя и нижняя огневые установки мгновенно произвели бы триангуляцию по этому источнику. — Его тон был снисходительным: как и большинство офицеров флота, служивших на первоклассных кораблях, Хуньяди был совершенным новичком в наземных операциях. — Откровенно говоря, я мог бы надеяться на какую-то видимость сопротивления. Или нас ожидает длинная и утомительная канитель в воздухе.

Хуньяди поморщился:

— Охотиться на людей, как на животных… Не люблю я этого.

— Я тоже, — произнес Чанг и снова стал официально — жестким. — Но у нас есть приказ.

— Да, сэр.

— Перечитайте историю, гражданин Хуньяди. Перечитайте историю. Ни одна империя, допустившая мятеж, после его исхода никогда не держалась долго. И мы — стена между человечеством и Мерсейей…

Послышался вопль.

И внезапно война перестала быть какими-то отвлеченными проблемами снабжения тыла и планирования ресурсов, поиска и обнаружения целей, или теорией военных игр. Она ворвалась в корабль болью в одной руке и кровью на другой; ее шаги отдавались громовым раскатом.

«Пчелы! Миллионы существ, подобных пчелам, вылетели из леса! О Господи, они уже на борту! Парни сгибаются пополам. Боли от одного укуса достаточно, чтобы обезуметь. Ййй-аааахххх!!!»

«Закрыть все люки! Задраить все отсеки! Руки — в космические скафандры!»

«Полковник флота Дешамп — Главному командованию. Высаживающиеся подразделения морской пехоты сообщают о небольших группах невооруженных женщин. По некоторым признакам, они горят желанием сдаться. Прошу указаний».

«Конечно, берите их в плен. Окружите их. Тогда под их прикрытием вас, возможно, не атакуют. Но если какое-нибудь подразделение заметит густой рой летящих насекомых, пехотинцы должны загерметизироваться в броню и сразу же выпустить смертельный газ».

«Четвертая вахта с мостика! Мы не можем задраить люк! Какое-то огромное животное, похожее на кошмарного крокодила, ворвалось к нам из леса и заблокировало все клапаны своим телом…»

«Экипажам энергетических установок: обстрелять близлежащий лес. Всем летательным аппаратам: вернуться для бомбежки и обстрела этого района».

Атомные боеголовки и боевые отравляющие вещества нельзя было использовать, так как при данных обстоятельствах корабль мог попасть под взрывную волну, вызванную собственным зарядом, либо газы могли просочиться внутрь через три воздушных люка, распахнутых монстрами, которых уже убили. Однако некоторые стрелки все же успели подготовить огневые установки еще до нашествия пчел. Их орудия метали молнию за молнией, деревья разлетались в щепы, горели и падали, скалы плавились… и туман заливал все, словно океан. А приборы и оптические средства, которые должны были «пронзить» его, отказали! Теперь экипажи вели огонь наугад, стреляя по ужасному мокрому дыму, закрывшему все, и зная, что им все равно не одолеть всей обступившей их враждебной массы.

«Радио мертво. Радары мертвы. Электромагнитные индикаторы мертвы. Цели на локаторах закрыты, задымлены помехами. Кажется, помехи исходят от… отовсюду. Различные насекомые… Их тучи! Из всей бортовой аппаратуры осталась в строю только ультразвуковая, но она выдает недостаточную информацию. Мы глухи, немы и слепы!»

Летательные аппараты корабля начали падать один за другим. Их приборы также вышли из строя, поскольку не были готовы к столкновениям с целыми стаями птиц.

«Полковник флота Дешамп докладывает… это катастрофа. Не знаю, в чем дело, только эти женщины… они набросились на наших солдат и…»

Уцелевшие десантники очумело спасались, летя сквозь туман. Птицы находили их и наводили на них снайперов, засевших в кронах деревьев. Опустившись на землю, солдаты принимались искать прикрытия, но из кустов начинали сыпаться стрелы либо на них набрасывались какие-то адские Псы.

«Готовность номер один — к взлету!»

«Вахта номер четыре докладывает: они прорвались под нашим огнем сквозь туман… они вламываются в корабль целыми полчищами… это дикари и животные. Прощай, Мария, прощай, Вселенная…»

Большинству пилотов летательных аппаратов удалось вырваться на свободу. Машины поднялись над облаками и устремились прочь от озера. Однако они не были оснащены соответствующим образом, чтобы ускользнуть от огня лучевого оружия, который велся по ним с земли и которому не мешали электронные помехи, подобные тем, которые сгубили их. Предполагалось, что площадки, с которых велся огонь, будут заняты морскими пехотинцами. Однако морские пехотинцы лежали мертвые, или были покалечены, или спасались бегством, или попали в плен. Женщины звали своих мужчин обратно к орудиям. Дневное небо вдруг расцветилось выступившими звездами.

«Говорит Вольф, командир группы «свободных людей», которой поручен корабль его величества «Изида». Один из пленных сообщил мне, что через эту штуку можно связаться с мостиком. Лучше сдавайтесь, капитан. Мы находимся внутри корабля и удерживаем двигательный отсек. Мы можем запросто захватить весь ваш корабль или подложить в него ядерную бомбу. Ваши вспомогательные силы быстро уничтожаются. Надеюсь, вы будете благоразумны и сдадитесь. Мы не хотим наносить вам вред. Это поражение, сэр, вас не дискредитирует. Вас подвела ваша разведывательная служба. Вы встретились с оружием, о котором не подозревали, — уникальным образом приспособленным к весьма специфическим условиям. Прикажите вашим людям сложить оружие. Если вы согласны, мы снимем дымовую завесу, не поднимая ее к небу, а опустив на уровень поверхности, — в общем, так, чтобы вы могли оповестить их о необходимости сдаться. Давайте прекратим кровопролитие и начнем переговоры».

Чанг почувствовал, что у него нет выбора.

Вскоре после этого он и его главные офицеры уже стояли на поверхности планеты. Люди, охранявшие их, были одеты и вооружены как дикари, однако разговаривали вежливо.

— Я хотел бы, джентльмены, чтобы вы видели в нас друзей, — сказал один из них по имени Карлсарм. Со стороны леса к захваченной летающей крепости двигались женщины. Они оказались гораздо красивее, чем это можно было себе вообразить.

* * *

Райднур взошел на борт корабля одним из последних. Их, правда, было немного — в основном избранные кадровые имперские офицеры, поскольку афродиты не смогли за короткое время, отведенное им, взять в плен больше людей, сами ведьмы, а также все военнослужащие, обладающие навыками, пусть даже чуточку пригодными на военном космическом корабле. Но, вероятно, критерием дерзости Карлсарма явилось его привлечение к военным обязанностям известного шпиона.

Чья лояльность не была поколеблена.

Стоя на холоде, Райднур содрогнулся. Космический крейсер представлялся ему каким-то тусклым, его верхняя часть вообще не была видна. Вода капала с тысяч невидимых деревьев и впитывалась в почву; мириады насекомых, которые вызвали этот климат, непрерывно порхали над озером. Их было столько, что взмахи крошечных крыльев поднимали ветер. Где-то раздавалось завывание дикого зверя; резко и пронзительно кричали птицы. Но эта «глубинка» не была дикой независимой природой. Подобно некоему гигантскому прирученному животному, все здесь работало на человека, и, в свою очередь, что-то от этой природы запало в человеческое сердце.

Терранин поднялся по трапу на корабль. Его форма все еще оставалась безукоризненно голубой, расцвеченной знаками различия и лишь немного выгорела на солнце. Движения его были по — военному точны. Он не мог отвести взгляд от загорелой женщины, шагавшей рядом с ним, которая была одета в короткую кожаную юбку, — несмотря на то что была, вероятно, лет на двадцать старше его.

— Да будет милосердие Господне, — прошептал Райднур.

Эвагайл, которая появилась несколько минут назад, посмотрела на него серьезным взглядом:

— Разве с ними так ужасно обращаются? — спросила она.

— Как эти люди будут чувствовать себя, когда попадут домой? Они станут стыдиться самих себя и возненавидят себя за слабость… — Райднур замолчал.

— Их освободят… против воли — я уверена в этом. Они будут умолять нас позволить им остаться. Тебе следует обратить внимание, что их высшие чины понимают, что они не могли ничего сделать. Ну а потом… у вас ведь есть восстановительные методы, не так ли? Хотя я думаю, что большинство пораженных выздоровеют естественным образом. Они пройдут лишь краткий курс лечения.

— А… женщины?

— А что женщины? Они не хотят связываться с горожанами. Это их воинский долг. Кроме этого, у них есть свои, частные дела.

— Их Мастерство. — Райднур отодвинулся от Эвагайл.

Ее улыбка была на удивление застенчивой.

— Джон, — сказала она, — мы не звери. Мы «свободные люди». Афродита не применяет свое Мастерство в нечестных, корыстных целях. Оно используется в целях терапевтических. Я не люблю применять свою мощь против собратьев — людей. Я хочу только, чтобы она использовалась для их же блага.

Райднур нащупал в кармане табак, который выпросил у какого-то терранина, и начал набивать трубку. Надо хоть как-то утешиться.

Плечи Эвагайл обмякли.

— Ну, — сказала она усталым голосом, — думаю, что теперь нам лучше взойти на корабль.

— Ты тоже пойдешь? — спросил Райднур. — Зачем? Охранять меня?

— Нет. Возможно, нам понадобится моя быстрая реакция. Хотя Карлсарм все же надеялся, что я уговорю тебя. Пойдем, пожалуйста.

Она повела его к мостику. Терранские офицеры уже заняли свои места среди сверкающих машин и блестящих циферблатов. Хуньяди сидел в командирском кресле. Позади него стоял Карлсарм, окруженный соплеменниками, мрачный вид которых красноречиво свидетельствовал о цели их пребывания здесь.

— Готовность к взлету. — Хуньяди приходилось самому отдавать команды. — Задраить люки. Все детекторные станции — на связь.

Эвагайл наклонилась к Карлсарму. Райднур не мог отделаться от мысли, что ее рыжеватые волосы, как и красивые изгибы бронзового тела, все же более ассоциируются с нашествием космоса, сотканного из металла и пластмассы, чем присутствующие здесь мужчины. В стерильном воздухе корабля стоял слабый аромат женщины, который она источала.

— Как у нас с противником? — спросила она.

— Прекрасно, насколько мы можем судить, — ответил Карлсарм. — Ты не следила за событиями, начиная с последнего боя?

— Нет. Я была слишком занята с пленными. Медицинская помощь раненым, сооружение убежища. Они выглядели такими жалкими в этом тумане.

— Я не могу сказать, что доволен происходящим. И буду рад, когда все это закончится… Ну что ж. Мы не пробовали применить афродиту к старому Чангу. Вместо этого мы заставили его связаться с шефом терран, адмиралом Крузом, и доложить ему о пленении корабля. И поскольку он понятия не имел, что мы сможем поднять корабль, то и не выдал этого факта. Предположительно мы будем удерживать корабль и его команду как козырь для переговоров с противником. В стратосфере над нами полно летательных аппаратов, но они ничего не предпримут против нас, пока думают, что мы удерживаем заложников. Лишь один космический корабль пока что приблизился к нам, можно сказать, на расстояние прямого выстрела.

— Ты уверен?

— Уверен настолько, насколько это возможно на войне, какое бы значение ни вкладывалось в это понятие. Мы, конечно, передали афродите их главного офицера связи. Он перехватил и расшифровал приказы Круза главным силам флота занять исходные позиции в открытом космосе. По логике, именно такой команды и следовало ожидать от Круза, после того как было передано оповещение об эвакуации.

— Эвакуации?

— Дорогая, ведь не думала же ты, что я обращу в пар Города и их жителей? Как только я понял, что представился шанс захватить корабль, я связался с Большим советом — по радио, потому что времени было так мало, что уже не имело значения, услышат меня терране или нет. Они хорошие дешифровальщики, но, думаю, языки, которые мы использовали, должны были их озадачить. — Карлсарм усмехнулся. — После этого мы послали приказ нашим агентам в каждом Городе — неважно, кем он был занят, терранами или арулианами. Им предписывалось распространить сообщение о том, что в течение одного периода обращения Города будут стерты с лица Вселенной. Но при этом они должны были намекнуть, что разрушение Городов будет произведено из космоса.

Эвагайл почувствовала страх.

— А люди эвакуировались? — прошептала она.

— Да. Мы перехватили соответствующие приказы. Угроза вполне ощутима и убедительна, когда так сильно опасаются интервенции со стороны Арули или самой Мерсейи. Флот вторжения не может проскользнуть за пределы кольца блокады. Но какая-то часть маленьких кораблей связи — может. То же и с полетом корабля- робота с ядерным оружием на борту: никто не даст гарантии, что там разберутся, с какими целями он летит — дружественными или враждебными.

— Но разве никто не подумал, что мы, в этом корабле, могли бы…

— Надеюсь, что нет, — или мы покойники, — заявил Карлсарм. — Наша акция была тщательно расписана по фазам. Туман, помехи и наземный огонь не дали терранам выяснить, что же в действительности случилось с их крейсером. Мы немедленно информировали их, что корабль выведен из строя, и они, без сомнения, решили, что это логично и правдоподобно. В самом деле, как мог кто-то захватить целым и невредимым боевой корабль Империи, не имея для этого соответствующей техники, которой, как им известно, у нас нет? Фактически они, вероятно, посчитали естественным, что при организации этой западни нам была оказана техническая помощь извне. Помни, что предупреждение Городам уже полностью завладело их мыслями. Выйдя с ними на связь, Чанг предостерег их от отчаянных поспешных действий и от нанесения бомбового удара по нам, который мог бы уничтожить наших предполагаемых мерсейских или арулианских союзников. Он выходил с ними на связь несколько часов назад, и я позаботился о том, чтобы он не проговорился, что корабль был захвачен в целости и сохранности.

— Сейчас они начнут это подозревать, — сказал Хуньяди. Его лицо было белым, голос срывался.

— Верно. Взлетайте как можно быстрее, — велел Карлсарм. — Если по нам ударят, твоя женщина тоже погибнет.

офицер-оператор закивал:

— Я знаю! Мостик — всем постам. Взлет на полную мощность. Готовность к атаке.

Корпус корабля затрепетал, сотрясаемый колоссальной силой взревевших двигателей. «Изида» взлетела, и солнце запылало рядом.

— Узел связи — мостику, — послышалось в переговорных устройствах многосторонней связи. — От имперцев приняты позывные.

— Я ожидал этого, — сухо сказал Карлсарм. — Передайте предупреждение. Мы не хотим наносить им вред, но если они станут нам мешать, мы станем защищаться.

Райднур в каком-то оцепенении наблюдал, как планета под ним отодвигается, уменьшаясь в размерах.

Где-то очень далеко в черной пропасти космоса расцвело пламя.

— Заградительный ракетный залп одной воздушной эскадры подавлен, — послышалось в динамиках многосторонней связи. — Должны ли мы ответить на огонь?

— Нет, — сказал Карлсарм. — Если только в этом не будет абсолютной необходимости.

— Благодарю, сэр! Там… мои люди… — И после паузы: — Они были моими людьми.

— И они снова будут вашими, — прошептала Эвагайл на ухо Райднуру. — Если ты поможешь нам.

— Что я могу сделать? — выдавил он из себя.

Эвагайл дотронулась до него. Он отвернулся, поморщившись.

— Ты можешь говорить за нас, — сказала она. — Ты пользуешься уважением. Твоя лояльность не подвергается сомнению. Ты доказал это — той ночью, когда… Мы не принадлежим к твоей цивилизации. Мы не понимаем ее образа мыслей, не знаем, с чем она может пойти на компромисс и за что может умереть, не понимаем нюансов, символов, значений, находимых ею во Вселенной. А она не понимает нас. Но ты, Джон, по-моему, немного знаешь нас. Знаешь и видишь, что мы ни для кого не представляем угрозы.

— Кроме Городов, — пробормотал он. — А теперь — и Империи.

— Нет, это они угрожали нам. Они не хотели оставить в покое наши леса. Что касается Империи, то разве ей помешает еще один образ жизни? Разве человечество не станет от этого богаче?

Они посмотрели друг на друга, и унылое чувство одиночества объединило их. Экран показывал космос и звезды, мерцавшие где-то на краю света.

— Я полагаю, — сказал наконец Райднур, — что никто не может предать ценности, заложенные в основу его культуры, ибо они составляют сущность личности человека. Отказаться от них — все равно что умереть. Многие люди предпочли бы этому физическую смерть. Вы не прекратите бороться, пока не будете полностью уничтожены.

— А должно ли так быть? — тихо произнесла Эвагайл. — Разве вы, терране, не хотите, чтобы война закончилась?

Грохот, подобный землетрясению, прокатился по кораблю. На капитанский мостик вновь нахлынула волна сообщений и приказов. Корабль вступил в дальний огневой контакт с какой-то боевой единицей противника.

Испытывая некомплект личного состава, «Изида» не могла бы противостоять мощи всего флота Круза. Но флотские боевые единицы были рассеяны в космосе и за какие-то часы не смогли бы достигнуть Фригольда. А тем временем какой-то одиночный корабль Империи шел против «Изиды», демонстрируя отчаянную храбрость. Стрелки рыдали, нанося по этому неопознанному кораблю ответный удар. Но они должны были это делать, чтобы спасти женщин, которым подчинялись.

— Что я могу сделать? — спросил Райднур.

— Мы пошлем в эфир позывные и попросим вступить с нами в переговоры, — ответила Эвагайл — Мы хотим, чтобы ты убедил терран согласиться. А еще мы хотим, чтобы ты… нет, не попросил за нас. Нам нужно, чтобы ты помог нам объясниться с ними.

— Атака противника отбита, — послышалось в динамиках. — Ограниченный ответный залп, нанесенный по приказу, по-видимому, повредил корабль противника. Он уходит. Следует ли уничтожить его?

— Нет, пусть уходит, — сказал Карлсарм.

Райднур кивнул Эвагайл:

— Я сделаю, что смогу.

Она взяла его за руки — по лицу ее текли слезы радости, — и на этот раз он не отшатнулся.

«Изида» ворвалась обратно в атмосферу. Его башни дали залп. Обреченный пустой Город взметнулся к небесам, охваченный пламенем.

Адмирал Фернандо Круз Мангуал занимал высокое положение в совете этой окраины Империи. Он считался терранином, потому что носил звание гражданина Терры, перешедшее к нему от далеких предков. Нуэво — Мехико поставлял целые поколения военных с тех пор, как была колонизирована эта пустынная планета. Он держал себя по отношению к Райднуру одновременно резко и вежливо.

— Итак, профессор, вы рекомендуете нам принять их условия? — Он жадно затянулся кривой черной сигарой. — Боюсь, что это абсолютно невозможно.

Райднур сделал вид, что раскуривает трубку. Ему нужно было время, чтобы подобрать слова. Его сковывало осознание того, в каком окружении он находился.

Комиссии сторон, уполномоченные вести переговоры (говоря языком терран «борцы умов», как называли их «свободные люди»), встретились на нейтральной территории — на одном из островов океана Лаврентия. Этот необитаемый остров был прекрасен: пышные деревья, цветущие виноградные лозы, густые тростниковые рощи, широкие белые пляжи, где играл и ревел прибой. Однако сейчас вряд ли имелась возможность наслаждаться всем этим. Возможно, позднее — если переговоры окажутся перспективными и напряжение спадет — какой-нибудь молодой астронавт-терранин и встретит где-нибудь в лощине быстроногую девушку-аборигенку.

Однако дискуссия еще не началась. Существовала опасность, что она никогда и не начнется. Обе стороны были вооружены, разделены тремя километрами леса, а лагерь терран окружала к тому же стена орудий. Райднур был первым, кто перешел от лагеря к лагерю.

Прием, оказанный ему Крузом, оказался таким холодным, что ксенолог уже почти поверил, что его собираются арестовать. Однако адмирал, по-видимому, понимал, почему Райднур оказался здесь, и пригласил его в свою палатку для частной, неофициальной беседы.

Мягкий, пропахший морем бриз обвевал купол палатки, из которой открывался вид на другие купола, летательные аппараты, морских пехотинцев, вышагивающих в карауле, на самолеты, реявшие над местностью. На столе, разделявшем двух мужчин, стояло вино, однако (за исключением первого формального тоста) бокалы так и не наполнялись. Райднур изложил факты, и его слова тяжело упали в безответное молчание.

— Думаю, это лучшее, что мы можем сделать, сэр, — наконец осмелился вымолвить Райднур. — Их можно завоевать, если Империя сделает соответствующее усилие. Но война будет долгой, страшно разорительной и привлечет силы, которые могут понадобиться нам в другом месте. Она опустошит планету и, возможно, сделает ее непригодной для обитания. Противник же нанесет нам ответный удар, применив какое-либо ужасное биологическое оружие. Пленные, которых они удерживают, не будут возвращены. Так же как «Изида». Вы будете вынуждены отдать приказ об уничтожении этого корабля, а такая операция обойдется вам недешево. — Он смотрел прямо в суровое, усатое лицо. — И за что все это? Они очень хотят остаться подданными Терры.

— Они взбунтовались! — выпалил Круз. — Они сотрудничали с врагом; они противились приказам, отдаваемым именем его величества; они нанесли потери флоту его величества; они разрушили девять районов, подчиненных Империи, и тем самым подорвали имперскую экономику. Если оставить такое поведение безнаказанным, то сколько времени продержится вся Империя, прежде чем развалится полностью? И их не устраивает просьба об амнистии. Нет, они хотят, чтобы ради них весь земной шар перевернулся вверх тормашками! — Он покачал головой. — Я не подвергаю сомнению вашу честность, профессор, — наверное, кому-то нужно было сыграть роль посыльного, — но если вы считаете, что официальное лицо в моем положении может хоть на минуту задуматься над фантазией этих дикарей, мне придется усомниться в вашем здравом рассудке.

— Они не дикари, сэр, — возразил Райднур. — Я попытался кое-что объяснить вам относительно уровня их культуры. Мой последний письменный доклад по этому поводу должен убедить каждого.

— Это не относится к делу. — Если бы адмирал был увешан множеством орденов, то и тогда не выглядел бы столь устрашающе, как в этой выцветшей военной рубашке с расстегнутым воротником, препоясанной ремнем с потертой кобурой.

— Не совсем так, сэр. — Райднур поерзал в кресле, чувствуя, как пот жжет ему кожу. — Достаточно веские причины побудили меня задуматься об этом, к тому же работа моя приучила меня мыслить безличными, долговременными категориями. В чем состоит действительное благо Империи? Разве не в солидарности многих цивилизованных планет? Разве не во взаимном влиянии их друг на друга? Предположим, мы все-таки сокрушим «свободных людей». Как тогда восстановить Города, не прибегая к огромным расходам? Потребуются века, чтобы они достигли теперешнего уровня без посторонней помощи — на этой уединенной, обнищавшей окраине Империи. Если мы станет лить на них сокровища потоком, то сможем восстановить их более или менее за несколько лет. А что потом? Мы получим девять хилых посредственностей с уровнем развития, достаточным разве что для охраны их территорий, — ведь Мерсейя рассматривает их как потенциальную угрозу своему арулианскому флангу. Но если мы дадим истинным «свободным» — тем, кто приспособится настолько, что сможет наконец должным образом воспользоваться обстановкой, — если мы дадим им расцвести… то даром получим сильный, автономный, способный себя защитить форпост Империи.

«Это, возможно, не совсем соответствует истине, — подумал он. — Жители имперских окраин согласны признать сюзеренитет Терры, если они получат хартию, дающую им право управлять своей планетой так, как они хотят. Они слишком благоразумны, чтобы снова впасть в националистические заблуждения. Они будут платить небольшую дань, вести какую-то торговлю. Но в целом им не будет до нас дела.

Конечно, нельзя сказать, что нам также никогда не будет до них дела. Мы можем многому научиться от них. Если мы когда- либо падем, они станут продолжать что-то из того, что делали мы. Но лучше я не буду подчеркивать это».

— Даже если бы я хотел помочь им, — сказал Круз, — я не обладаю такой властью. Да, мои полномочия широки. И я могу значительно превысить их формальные пределы — центральное правительство, у которого тысячи других проблем, прислушается к любой разумной рекомендации с моей стороны. Но не преувеличивайте моей свободы действий, прошу вас. Если бы я предложил, чтобы люди Города, лояльные подданные его величества, были перемещены из мира их предков, а повстанцы — неважно, на какой ступени развития они стоят, — были вознаграждены исключительным правом владения этим миром, разве меня не вызвали бы на осмотр к психиатру?

«Кажется, он сожалеет, — мелькнуло в сознании Райднура. — Он не хочет бойни. Если я смогу убедить его в том, что имеется разумный и почетный выход…» Ксенолог осторожно улыбнулся, не выпуская изо рта трубки.

— Вы правы, адмирал, — сказал он. — Если выразить проблему этими словами. Но нужно ли это делать? Я не юрист. И тем не менее кое-что знаю по данному предмету, и этого достаточно, чтобы я мог предложить приемлемую формулу.

Круз поднял бровь и глубже затянулся сигарой.

— Дело в том, — продолжил Райднур, — что юридически мы не были в состоянии войны. Все знают, что Арули посылала технику и войска на помощь Мерсейе. Но, чтобы избежать прямого столкновения с Арули, а значит, возможного столкновения с Мерсейей, мы официально не признали этот факт. Мы удовлетворились тем, что пресекли дальнейшее разрастание мятежа и разбили врага по частям. Короче, адмирал, здесь вы должны были подавить внутренние, гражданские беспорядки.

— Гм-м.

— Жители окраин не сотрудничали с внешним врагом, так как юридически такового не было.

Круз побагровел:

— Измена всегда останется изменой, как бы ее ни называли.

— Это не было изменой, сэр, — возразил Райднур. — Жители окраин не пытались подорвать могущество Империи. У них определенно не было желания стать вассалами Арули или Мерсейи!

Сформулируем это так: население Фригольда фактически разделялось на три части — горожане — люди, горожане — арулиане и жители окраин. Хартия, легализующая включение в состав Империи, была дарована исключительно первой стороне, оговорившей для себя такое условие. Таким образом, это было нечестным по отношению к двум другим сторонам. Когда поправка была отвергнута, это привело к социальным осложнениям. Жители окраин в какой-то степени сотрудничали с Арули, так как считали это целесообразным. Но такое сотрудничество было спорадическим и никогда не умаляло их собственного простого желания справедливости. Кроме того, — что более важно — арулиане сотрудничали не с коренными фригольдианами, а скорее с подданными Империи.

Таким образом, если посмотреть на дело непредвзято, Девять Городов вовсе не были невинными мучениками. Их дискриминация в отношении Арули, их территориальные агрессии против коренных фригольдиан и послужили подлинной причиной возникшей смуты. Тогда Мерсейя воспользовалась удобным случаем — но не стала развивать и углублять конфликт.

— Почему же тогда безразличие Городов, столь дорого обошедшееся Империи, не должно быть наказано? — Круз выглядел разочарованным. — Я полагаю, что политический совет мог бы принять какую-либо формулу вроде этой. Но только в том случае, если бы захотел. А он этого не захочет. Ибо какая формула может скрыть факт значительного физического ущерба, нанесенного в результате дерзостного неповиновения?

— Формула сверхэнтузиазма, направленного на служение интересам его величества, — парировал Райднур и поднял руку. — Обождите! Пожалуйста! Я не прошу вас, сэр, предлагать ложь в качестве официальной версии. Этот энтузиазм, это рвение не было большим заблуждением. И оно послужило высшим интересам Терры.

— Что? Но каким образом?

— Разве вы не видите? — Райднур перегнулся через стол. «Вот он, решающий момент, — подумал он. — Либо мы воспарим высоко, либо рухнем, объятые пламенем». — Жители окраин закончили войну за нас.

Круз принял абсолютно спокойный, невозмутимый вид.

— Строго между нами: я не буду утверждать, что такой исход был заранее спланирован в деталях, ибо подобный вывод был бы оскорбителен для вашей разведки, — торопливо продолжал Райднур. — Но результат налицо. Именно Девять Городов, их производство и внешняя торговля, рост их потенциала привлекали первых поселенцев с Арули, и именно все это и сделало позднее Фригольд такой лакомой приманкой. Если мы потеряем Города — за что останется бороться? Враг не имеет больше баз. Я уверен, что он согласится репатриироваться в Арули, включая тех, которые родились здесь. Альтернатива этому — вооруженный конфликт между вами и коренными фригольдианами, грозящий стереть обе стороны в порошок.

В благодарность за эту услугу, за это излечение кровоточащей раны на теле Империи — раны, которая грозила перерасти в злокачественную опухоль, — люди с окраины, естественно, заслуживают ту скромную награду, о которой просят. Это — амнистия за любые ошибки, которые они совершили, пытаясь воспользоваться случаем, который никогда бы более не представился; это — хартия, дающая им право населять Фригольд и управлять им так, как они хотят, — оставаясь при этом, однако, лояльными подданными его величества.

Круз очень долго не шевелился. Когда он наконец заговорил, его с трудом можно было расслышать из-за шума снаружи, издаваемого военной техникой.

— Но как поступить с горожанами — людьми?

— Им можно выплатить компенсацию за потери, понесенные ими в ходе конфликта, и переселить куда-нибудь в другое место, — ответил Райднур. — Полагаю, эта операция обойдется дешевле, чем год непрерывной войны. Вполне возможно, что вы выиграете от этого еще больше. Несомненно, многих такой вариант не устроит, и они будут жаловаться. Но интересы Империи требуют этого. Совершенно независимо от проблем, связанных с сосуществованием двух непримиримых культур на одной планете, есть желание иметь мирные границы. Жители окраин — крепкие орешки, с ними трудно иметь дело в случае вторжения. И это не принесет никакой пользы. Мне представляется лучший вариант: их следующее поколение будет оказывать поддержку некоторым из наших самых стойких добровольцев морской пехоты; но в то же время они не одобряют и не поддерживают такой вид концентрации индустрии — все эти космические корабли, ядерные устройства, — который вызывает беспокойство или алчность у нашей оппозиции.

— Гм-м. — Круз выпустил изо рта клуб дыма. Его глаза были прикрыты. — Гм-м. Это подразумевало бы, что войска под моим командованием могут быть переведены в какой-нибудь регион, где мы могли бы с большей пользой опираться на Мерсейю… Да-а-а.

Через какое-то мгновение у Райднура отвлеченно мелькнула мысль: «Почему я так страстно хочу спасти этих людей? Потому что надеюсь, что однажды они найдут выход из тупика, который называется силовой политикой?..»

Круз грохнул кулаком по столу. Бутылка подпрыгнула.

— Клянусь короной, профессор, вы, кажется, чего-то добились! — воскликнул он. — Разрешите налить вам. Давайте выпьем.

Конечно, ничего не делается моментально. Круз должен был поразмыслить, проконсультироваться и проникнуться точкой зрения представителей другой стороны. Обе группы должны торговаться, заходить в тупик, придираться друг к другу, разглагольствовать, наращивать в себе гнев, контролируя его, однако, и испытывать нарастающую подлинную усталость. И недели болтовни не породят ничего более, как «протокол переговоров». Бумага должна будет пройти через десяток бюрократов и политиков на разных уровнях, каждый из которых посчитает себя обязанным утвердить бессмертное значение собственной персоны, внеся какую-то бесполезную и досадную поправку. Наконец на Терре станут совещаться эксперты; компьютеры выдадут море результатов — целые бобины, — которые никто толком не поймет или к которым никто особенно не прислушается; члены политического совета и различные интересы, их туда продвинувшие, будут использовать этот вопрос как еще одну область, где можно, сманеврировав, захватить еще чуточку власти; средства массовой информации примутся делать глупые зажигательные заявления (но немного — Фригольд все-таки далеко, а последняя оргия, которую закатила одна из последних любовниц какого-то важного лица, была куда более интересной)… и сюда прибудет некий документ, который, возможно,

подпишут, а возможно, возвратят для «дальнейшей доработки в соответствии с рекомендациями…»

«Я не скоро уеду, — подумал Райднур. — Я им понадоблюсь еще надолго — на месяцы. Окончательный текст соглашения, возможно, не будет ратифицирован еще год или более».

Прошло несколько часов, прежде чем он покинул лагерь терран и зашагал к другому лагерю. Теперь ему хотелось побыть с фригольдианами.

Эвагайл ждала его. Она уже бежала по тропинке навстречу.

— Ну как?

— Очень здорово, я бы сказал, — произнес он.

Она бросилась в его объятия, смеясь и плача. Он принялся успокаивать ее — ласково, но чуть — чуть нетерпеливо. В данный момент ему больше всего хотелось отыскать какое-нибудь местечко, где можно было написать письмо домой.

ДОЛГАЯ НОЧЬ

(сборник)

Рухнула Терранская Империя. Одинокие миры, разбросанные по бескрайним просторам известного космоса, каждый по-своему выкарабкиваются из варварства. На Галактику опустилась долгая, долгая ночь…

Ночной лик

(роман)

После распада Терранской Империи Гвидион более тысячи лет был изолирован от остального человечества. Нуэвамериканцы отправляют на планету экспедицию в надежде включить местное общество в возрождающуюся человеческую цивилизацию. Но радушная и мирная культура гвидионцев, кажущаяся иноземцам утопией — лишь один из ликов Бога.

Глава 1

«Кетцаль» покинул орбиту и развернулся в сторону планеты лишь после того, как получил «добро» от разведывательного бота, посланного вперед, чтобы подготовить посадку корабля. Тем не менее, как и полагалось в таком малоизученном районе, звездолет снижался медленно и осторожно. Мигель Тольтека рассчитывал, что в его распоряжении будет два свободных часа для того, чтобы полюбоваться открывающейся внизу панорамой планеты.

Не будучи в полном смысле этого слова сибаритом, Тольтека тем не менее любил расслабиться со вкусом. Прежде всего он зажег на двери каюты табличку «Не входить», чтобы какой-нибудь приятель не заскочил скоротать время. Затем он поставил на магнитофон вторую симфонию Кастеллани ре минор с низкочастотными эффектами, приготовил себе коктейль из рома с конхорой, трансформировал койку в шезлонг и уселся, положив свободную руку на верньеры наружной камеры. Черноту экрана заполнили зимние, немигающие звезды. Тольтека повертел ручку по часовой стрелке, и в поле зрения объектива появился Гвидион — крохотный голубой диск на черном фоне; такой ослепительной голубизны он не видел никогда в жизни.

В дверь позвонили.

— Эй, — раздраженно бросил Тольтека в переговорное устройство, — вы что там, читать не умеете?

— Виноват, — ответил голос Ворона, — мне казалось, вы начальник экспедиции.

Тольтека выругался, трансформировал шезлонг в кресло и шагнул к двери. Ощутив на мгновение небольшую перегрузку, он понял, что «Кетцаль» неожиданно стал набирать скорость. Это, несомненно, чтобы уклониться от метеоритного потока, отметил почти машинально его натренированный мозг инженера. Здесь, в этой сравнительно недавно образовавшейся планетной системе метеориты должны встречаться чаще, нежели в районе Нуэвамерики… впрочем, псевдогравитационное поле держит на совесть. Звездолет — прибор точный.

Тольтека открыл дверь.

— Слушаю вас, военачальник. — Он произнес наследственный титул Ворона небрежной скороговоркой, что звучало почти оскорбительно. — Какое у вас неотложное дело?

На мгновение Ворон задержался на пороге, внимательно оглядывая собеседника. Тольтека был еще молод, среднего роста, плечи широкие, литые, лицо худощавое, с резкими чертами, взгляд обращен прямо перед собой. Темно-каштановые волосы начальника экспедиции были, по обычаю его народа, гладко зачесаны назад и заплетены в короткую косицу. Как бы ни кичились Объединенные Республики Нуэвамерики своей недавно обретенной демократией, в Тольтеке чувствовалась порода — он происходил из древнего рода инженеров. На нем была форменная одежда астрографической компании «Арго», представлявшая собой по существу упрощенный, но хорошо смотревшийся вариант повседневного национального костюма нуэвамериканцев: синий китель, серые панталоны до колен, белые чулки и никаких знаков различия.

Ворон переступил порог и закрыл за собой дверь.

— Случайно, — сказал он, как всегда, невозмутимо, резкие нотки исчезли, — один из моих солдат услышал, как кое-кто из ваших кидает жребий, кому из них сойти на планету первым после вас и капитана корабля.

— Ну и что тут страшного? — саркастически спросил Тольтека. — Вы что, считаете, мы должны установить какую-то строгую очередность?

— Нет. Но меня… э-э… несколько удивило, что никто не вспомнил про мой отряд.

Тольтека удивленно поднял брови:

— Вы хотели бы, чтобы ваши люди тоже приняли участие в жеребьевке?

— Если верить тому, что сообщил мне мой солдат, до сих пор отсутствует сценарий высадки на планету и программа дальнейших действий.

— Что ж, — ответил Тольтека, — из элементарных соображений вежливости мы с капитаном Утиэлем — а также, если пожелаете, и вы — сойдем с трапа первыми и обменяемся приветствиями со встречающими. Как нам сообщили, на Гвидионе создан целый комитет, чтобы оказать нам достойный прием. И в конце концов, военачальник, не все ли равно, кто ступит на планету первым?

Ворон снова замер. Такова была неизменная привычка лохланских аристократов. В критические моменты они не напрягались. Они вообще редко принимали суровый и непреклонный вид: наоборот, их мышцы, казалось, расслаблялись, а глаза подергивались дымкой и смотрели поверх головы собеседника, будто что-то прикидывая. Порой Тольтеке казалось, что одна эта привычка сделала нуэвамериканскую революцию неизбежной: настолько чуждыми казались ему лохланцы.

Наконец — тридцать секунд спустя, но казалось, прошло гораздо больше времени, — Ворон произнес:

— Теперь я вижу, в чем причина возникшего недоразумения, господин инженер. За полвека независимости ваш народ успел создать ряд самобытных учреждений, но при этом позабыл некоторые наши обычаи. Во всяком случае, жители Лохланна не привыкли считать космические исследования, а также ведение переговоров чисто частным, даже коммерческим делом. Мы невольно сделали друг о друге неверные умозаключения. А то, что во время полета наши люди держались друг от друга в стороне, лишь укрепило нас в наших ошибках. Приношу вам извинения.

К этому нечего было добавить, но у Тольтеки невольно вырвалось:

— К чему вам извиняться? В происшедшем есть, без сомнения, доля и моей вины.

Ворон улыбнулся:

— Но я — военачальник этноса Дубовой Рощи.

Ставший внезапно вкрадчивым, чуть ли не мурлыкающим голос Ворона послужил сигналом, и из рукава его просторной епанчи высунулась голова в бурой маске, из которой выглядывали сверкающие холодным блеском голубые глаза. Это был Зио — огромный, сильный сиамский кот, наделенный поистине взрывным темпераментом. «Мняу-мрр», — требовательно проговорил он. Ворон почесал Зио под подбородком, тот откинул голову назад и запустил свой моторчик.

Тольтека хотел было огрызнуться, но передумал. Этот парень, как видно, страдает комплексом превосходства — ну и пусть его. Он зажег сигарету и сделал несколько коротких сильных затяжек.

— Ладно, — сказал он. — В чем заключается проблема?

— Следует исправить возникшее у ваших людей заблуждение. Первым сойдет мой отряд.

— Что? Если вы решили…

— В боевом порядке. Экипаж корабля должен быть готов к экстренному взлету в случае, если дело примет скверный оборот. Только после того как я дам сигнал, вы с капитаном Утиэлем можете выйти и произнести ваши речи. Но не ранее.

Тольтека онемел; прошло немало времени, а он все стоял, глупо тараща глаза.

Ворон бесстрастно ждал. Он был крепко сложен, как все лохланцы, уже много поколений живущие на планете с притяжением на четверть больше земного. Хотя соплеменники считали его высоким, для нуэвамериканцев он был не более чем среднего роста. Ширококостный и мускулистый, он двигался подобно своему коту, легкой скользящей походкой — Тольтеке и его людям всегда казалось, что он куда-то крадется и подслушивает. Голова Ворона была удлиненной формы, широкое, как и у всех его солдат, лицо не гармонировало с выдающимися скулами, крючковатым носом и желтовато-бледной кожей, гладкой, как у юноши, так как в ходе мутаций лохланцы лишились растительности на лице. Его костюм нельзя было назвать совсем безвкусным, но воспитанным в республиканском аскетизме нуэвамериканцам он казался варварским — блуза со стоячим воротником, синие мешковатые штаны, заправленные в мягкие полусапожки, а также епанча, расшитая узором из переплетенных змей и цветов и заколотая у шеи серебряной брошью с драконом. Даже на борту звездолета Ворон не расставался с кинжалом и пистолетом.

— Милосердный создатель, — прошептал наконец Тольтека. — Вы что, думаете, это очередная ваша вонючая захватническая экспедиция?

— Обычные меры предосторожности, — ответил Ворон.

— Но ведь первую экспедицию на эту планету встретили, как… как… а наш разведывательный бот? Его пилота так закормили, что он едва взобрался в кабину!

Ворон пожал плечами, отчего Зио бросил на него возмущенный взгляд.

— Со времени первой экспедиции прошел почти стандартный год, и у них было время обдумать полученные сведения. Между нами и нашими планетами лежит огромное пространство, а во временном исчислении оно и того больше. Прошло тысяча двести лет с тех пор, как после распада Содружества эта планета оказалась в изоляции. За время, проведенное ими в полном одиночестве, сумела возникнуть и пасть целая империя. Генетической и культурной эволюции требуется иной раз меньший срок, чтобы дать неожиданные результаты.

Тольтека с силой затянулся и резко заметил:

— Судя по полученным данным, эти люди ближе нуэвамериканцам, чем вы.

— Неужели?

— У них нет вооруженных сил и даже полиции — в обычном смысле этого слова; они это называют — в буквальном переводе — «распорядителями общественных служб». Нет… впрочем, нам придется еще выяснить, есть ли у них правительство, а если да, то каковы его полномочия. Первой экспедиции было не до того — объем исследований был чересчур велик. Но в одном можно не сомневаться: в любом случае власть правительства ограничена.

— Но хорошо ли это?

— По моим понятиям — да. Вы читали нашу конституцию?

— Читал. Для вашей планеты документик ничего. — Ворон нахмурился и, помолчав, продолжил: — Будь этот Гвидион хоть в чем-то похож на другие известные мне затерявшиеся колонии, не было бы и повода для беспокойства. Один лишь здравый смысл, понимание того, что за любое вероломство отомстит превосходящая их мощь, стоящая за нами, удержал бы их от необдуманных поступков. Но разве вам не понятно: когда, насколько нам известно, они не знают ни междоусобной борьбы, ни даже преступлений… и все же это далеко не простодушные дети природы… мне трудно представить, что лежит в основе здравого смысла таких людей.

— Зато мне все понятно, — ответил Тольтека, — и если ваши головорезы первыми спустятся по трапу и наставят ружья на людей с цветами в руках, мне легко вообразить, что они подумают о нас с точки зрения своего здравого смысла.

Хотя рот Ворона был узким, как щель, его улыбка оказалась, как ни странно, на редкость обаятельной.

— Неужели вы думаете, я настолько бестактен? Мы представим это как почетный караул.

— Который будет выглядеть по меньшей мере нелепо… на Гвидионе не носят мундиров… в лучшем случае прозрачные одежды… потому что они не идиоты. Ваше предложение отклоняется.

— Но уверяю вас…

— Я сказал «нет», и кончено. Ваши люди сойдут с корабля безоружными и по одному.

Ворон вздохнул:

— Поскольку мы уже давно рекомендуем друг другу литературу для чтения, не могу ли я, господин инженер, посоветовать вам ознакомиться с уставом нашей экспедиции?

— На что это вы намекаете?

— «Кетцаль», — терпеливо стал разъяснять Ворон, — направлен на Гвидион для выяснения некоторых вопросов и, если обстановка покажется благоприятной, для проведения переговоров с местными жителями. Вынужден признать, что за это отвечаете вы. Однако по очевидным соображениям безопасности, пока мы в космосе, последнее слово остается за капитаном Утиэлем. Но вы, по-видимому, забыли, что после посадки аналогичной властью наделен я.

— Ого! Если вы решили сорвать…

— Ни в коем случае. Как и капитан Утиэль, я должен буду в случае ваших жалоб ответить за свои поступки по возвращении. Однако ни один лохланский офицер не возложил бы на себя моей ответственности, не будучи облечен соответствующей властью.

Тольтека раздраженно кивнул. Теперь он вспомнил о том, что до сих пор не представлялось ему важным. В ходе экспедиций компании люди на дорогостоящих звездолетах забирались все дальше в глубь этого сектора Галактики, в такие места, куда вряд ли ступала нога человека даже в эпоху расцвета Империи. Никто не мог предугадать, что их там ждет, и разместить на каждом корабле вооруженную охрану было неплохой идеей. Но затем какие-то старые бабы в панталонах из Политического Совета решили, что обыкновенные нуэвамериканцы для этого не годятся. Стражу следует набирать из прирожденных воинов. В те дни торжества мира все больше лохланских отрядов оказывалось не у дел и нанималось на службу к иностранцам. Как на кораблях, так и в лагерях они держались отчужденно, и до сих пор все шло нормально. Но на «Кетцале»…

— Помимо всего прочего, — заявил Ворон, — мне приходится заботиться о своих солдатах, которых ждут дома семьи.

— Но не о будущем межзвездных отношений?

— Не думаю, что эти отношения стоят того, чтобы о них заботиться, если им так легко навредить. Мой приказ остается в силе. Прошу соответственно проинструктировать ваших подчиненных.

И Ворон согнулся в поклоне. Из своего гнездышка у него в рукаве выскользнул Зио, вонзил когти в епанчу и вспрыгнул на плечо хозяину. Тольтека мог поклясться, что кот ухмылялся. Дверь за ними закрылась.

Некоторое время Тольтека не мог сдвинуться с места. Между тем яростное крещендо напомнило ему о том, что он хотел со вкусом понаблюдать за посадкой. Тольтека оглянулся и посмотрел на экран. Благодаря изогнутой траектории корабля в поле зрения камеры попало солнце планеты Инис. Компенсаторы притушили его ослепительное сияние, и величественная корона переливалась, как перламутр, а щупальца зодиакальных лучей тянулись к звездам. А какие, должно быть, великолепные у этой звезды протуберанцы! — ведь она принадлежит к классу Р и обладает массой почти в два Сола, а мощностью свечения превосходит его почти в четырнадцать раз. Но на расстоянии в 3,7 астрономических единицы был виден только диск фотосферы, занимавший всего лишь десять минут угломера. Короче, самая обыкновенная и ничем не выдающаяся звезда. Тольтека покрутил верньеры и снова отыскал Гвидион.

Планета явно прибавила в размерах, хотя и теперь казалась ему всего лишь выщербленным бирюзовым кружком. Скоро уже можно будет разглядеть полярное сияние и облачные массы. Континентов, как известно, там нет. Еще первая экспедиция сообщила: хотя Гвидион до поражающих воображение деталей походит на Старую Землю, он примерно на десять процентов меньше и плотнее — что вполне понятно — это молодая планета, сформировавшаяся в эпоху, когда во Вселенной было больше тяжелых атомов, а посему площадь ее суши значительно меньше и вся она состоит из множества островов и архипелагов. Благодаря обширным и неглубоким океанам климат на всей планете, от полюса до полюса, мягкий. Наконец из-за края ее диска, как крохотный стремительный светлячок, показалась луна; диаметр — 1600 километров, а радиус орбиты — 96 300 километров.

Тольтека разглядывал фон, на котором это происходило, с боязливым чувством. На таком близком расстоянии даже Млечный Путь, это громадное облако пыли и газа, выглядел всего лишь областью, где звезд было меньше, чем кругом, и они светили бледнее. Даже ближайшая звезда — ро Змееносца — казалась какой-то смазанной. Что касается Сола, то плотная, непроницаемая для его лучей завеса скрывала этот малозначительный желтый карлик, до которого было двести парсеков, и от глаз, и от телескопов. «Интересно, что там происходит? — подумал Тольтека. — Давненько мы ничего не слышали со Старой Земли».

Он вспомнил приказ Ворона и выругался.

Глава 2

Пастбище, на которое «Кетцалю» было предложено опустить свое гигантское цилиндрическое тело, находилось примерно в пяти километрах от города Звездара.

Подойдя к трапу, Тольтека остановился и окинул сверху взглядом расстилавшуюся вокруг на многие мили холмистую долину. Живые изгороди очерчивали луга, где среди сочной травы пестрели яркие цветы, бурые поля, на которых еще только пробивались первые нежные ростки злаков, фруктовые сады, перелески и разбросанные там и сям хозяйственные постройки, казавшиеся на таком расстоянии просто игрушечными. За деревьями, очень похожими на тополя, искрилась на солнце гладь реки Камлот. На обоих ее берегах раскинулся Звездар; красные черепичные крыши поднимались над внутренними двориками, сплошь засаженными цветами.

Большинство здешних дорог были мощеными, но узкими и извилистыми. Тольтека был уверен: порой дорога делала крюк лишь для того, чтобы обогнуть вековое дерево или сохранить в первозданном виде живописный склон холма. К востоку неровности рельефа исчезали, и ровный пологий склон спускался к дамбе, которая загораживала вид на море. К западу лесистые холмы становились выше и круче и закрывали горизонт. За ними высились горные пики, некоторые, судя по виду, вулканического происхождения. Над снежными шапками висело солнце. Его непривычно маленький размер скрадывался тем, что на него было невозможно смотреть — так ослепительно оно светило, суммарная освещенность достигала величины, почти равной одному стандартному Солу. На юго-западе клубились кучевые облака, и прохладный ветерок гнал рябь по лужам, оставшимся, видимо, после недавнего ливня.

Тольтека откинулся на сиденье открытого автомобиля.

— У вас красивее, чем в самых живописных уголках моей планеты, — сказал он Дауиду, — и все же Нуэвамерику считают очень похожей на Землю.

— Спасибо за похвалу, — ответил гвидионец. — Хотя это и не наша заслуга, просто природные условия этой планеты, ее биохимические свойства и экология как нельзя лучше подходят для проживания здесь человека. Насколько я понимаю, в большей части изученной вселенной Бог обращен к нам другим ликом.

— Хм…

Тольтека заколебался. Местный язык в том виде, в каком его записала первая экспедиция, заученный членами второй перед вылетом, давался ему нелегко. Подобно лохланскому, он происходил от англика, между тем как нуэвамериканцы всегда говорили по-эспаньольски. Правильно ли он понял всю эту тираду о Божьем лике? Почему-то ему показалось, что это нечто большее, нежели просто религиозное выражение. Впрочем, поскольку его культура носит сугубо светский характер, ему не трудно ошибиться в трактовке богословских терминов.

— Да, — сказал он наконец, — с точки зрения статистики различия так называемых террестроидных планет между собой не так уж велики, но для рядового человека эта разница порой огромна. К примеру, мы не могли заселить один из континентов нашей планеты, пока не истребили один из видов распространенных там растений. Большую часть года эти растения были безвредны, но весной они выделяли пыльцу, содержащую вещество, которое вызывает у людей отравление, похожее на ботулизм.

Дауид бросил на него удивленный взгляд. Он был явно обеспокоен, и Тольтека стал лихорадочно припоминать, где он оговорился. Возможно, он неправильно употребил какое-нибудь здешнее слово? Болезнь все-таки следовало бы назвать по-эспаньольски.

— Истребили? — пробормотал между тем Дауид. — Вы хотите сказать — уничтожили? Полностью? — Взяв себя в руки, он снова принял невозмутимый вид с легкостью, свидетельствовавшей о долгой тренировке, и сказал: — Ладно, не будем начинать с дискуссии о терминологических тонкостях. Это, несомненно, был один из Ночных Ликов. — Он снял руку с рулевой рукоятки и начертал в воздухе какой-то знак.

Тольтеку это слегка озадачило. Первая экспедиция в своих отчетах особо отмечала, что, хотя у гвидионцев существует множество символических церемоний и обрядов, они не суеверны. Правда, первая экспедиция высадилась на другом острове, но повсюду, где им удалось побывать, культура оказывалась неизменно идентичной.

(И им так и не удалось выяснить, почему заселен только район между 25-м и 70-м градусами северной широты, хотя многие другие места казались не менее благоприятными для проживания. Не выяснили они и многое другое.) Когда разведывательный бот возвратился, командиры «Кетцаля» посоветовались и решили, что Звездар будет наилучшим местом для посадки просто потому, что это один из крупнейших городов планеты и в его колледже имеется прекрасная библиотека справочной литературы.

Приветственная церемония также не представляла собой ничего сверхъестественного. Встречать гостей, правда, вышло все население Звездара: мужчины, женщины и дети с гирляндами, лирами и свирелями. Было немало приезжих из других мест; однако толпа оказалась не такой многочисленной, как это бывало в подобных ситуациях на других планетах. После официальных речей в честь новоприбывших была поставлена музыкальная пантомима. Все ее участники были в масках и прозрачных костюмах, но смысл представления так и остался для Тольтеки непонятным, хотя оно и произвело на него сильное впечатление. На этом официальная церемония закончилась, и люди с «Кетцаля» смешались с местными жителями. Пришельцам был оказан сердечный прием — правда, никто никого не обнимал, не хлопал по спине, не тряс рук, как это делают в подобных случаях нуэвамериканцы; не было здесь и сдержанного, но продуманного до мельчайших подробностей этикета Лохланна. Просто местные жители смешались с астронавтами, завязывался дружеский разговор, гвидионцы приглашали пожить в своих домах и жадно расспрашивали о том, что творится во Вселенной. Наконец большинство местных жителей вернулись в город пешком, но всех пришельцев повезли туда в маленьких изящных электромобилях.

У корабля осталась только символическая охрана — несколько пилотов и более многочисленный отряд лохланцев. Осторожность Ворона никого не обидела, хотя Тольтека все еще не мог прийти в себя.

— Не желаете ли вы найти приют в моем жилище? — спросил Дауид.

Тольтека наклонил голову:

— Почту за честь, сэр… — Он замолк. — Прошу прощения, я не знаю вашего титула.

— Я принадлежу к роду Симнона.

— Нет, это я знаю. Я имею в виду ваше… не вашу фамилию, а род занятий.

— Я врач и принадлежу к тому направлению, которое лечит не только лекарствами, но и песнями. (Тольтека спросил себя, насколько правильно он понял собеседника.) Кроме того, на мне лежит руководство обходчиками дамб, а еще я наставляю молодежь в колледже.

— Да-а? — разочарованно протянул Тольтека. — А я думал… значит, вы не состоите в правительстве?

— Ну почему же? Я же сказал, что надзираю за дамбами. Что еще вы имеете в виду? В Звездаре нет ежегодного короля или… нет, не может быть, чтобы вы имели в виду подобное. Очевидно, в нашем языке значение слова «правительство» разошлось с вашим. Будьте любезны, позвольте мне поразмыслить, — Дауид нахмурился.

Тольтека следил за ним, пытаясь прочесть по выражению лица то, что не удалось объяснить словами. Одной из главных особенностей гвидионцев было их поразительное сходство между собой — так бывает всегда, если колония ведет начало от очень немногочисленной группы людей и впоследствии не знает иммиграции извне. В отчетах первой экспедиции упоминалось о легенде, согласно которой родоначальниками всех гвидионцев были один мужчина и две женщины, одна светловолосая, а другая темноволосая — все, кто остался в живых после того, как первых колонистов уничтожил атомной атакой один из космических флотов, которые во время Смуты занимались межпланетным разбоем. Однако следует признать, что письменных свидетельств о столь отдаленных временах не сохранилось, и ничто не могло ни подтвердить, ни опровергнуть этот миф.

Как бы то ни было, генофонд местного населения, безусловно, ограничен. И все же это, вопреки общеизвестной закономерности, привело не к вырождению, а к процветанию. Первоначально гвидионцы при вступлении в брак следовали тщательно разработанной программе, чтобы избежать родственных скрещиваний. В настоящее время брак стал добровольным, однако люди с явными наследственными дефектами — в том числе со сниженным интеллектом и эмоциональной неустойчивостью — подвергаются стерилизации. Если верить первой экспедиции, они идут на эту процедуру с радостью, так как окружающие впоследствии чтут их как героев.

Дауид принадлежал к чистокровной европеоидной расе, что само по себе доказывало древность его происхождения. Он был высок ростом и, хотя уже не молод, все еще строен и гибок. Его светлые волосы, отпущенные до плеч, были тронуты сединой, однако серые глаза не нуждались в контактных линзах, а загорелая кожа сохранила упругость. Лицо у него было чисто выбритое, с высоким лбом и сильным подбородком, нос — прямой, чувственный рот. Одежда гвидионца состояла из зеленой туники до колен, белого плаща и кожаных сандалий. Голову его украшала золототканая повязка, на груди висел медальон, с одной стороны золотой, с другой — черный. Хотя на лбу у Дауида была татуировка в виде трилистника, он от этого все же не казался дикарем.

Его язык ненамного отличался от англика; лохланцы в свое время овладели им без труда. Несомненно, здесь, как и в других местах, печатные книги и звукозаписи не дали языку сильно измениться. Однако, если в устах гвидионцев он походил на ворчанье, лай и даже хрюканье, подумал Тольтека, гвидионцы произносят его звуки мелодично, так что они кажутся похожими на соловьиную трель. Никогда в жизни ему не приходилось слышать такую певучую речь.

— Да, понимаю, — сказал между тем Дауид. — Кажется, я уловил вашу мысль. Да, ко мне часто обращаются за советом, даже при решении вопросов всемирного значения. Это предмет моей гордости и одновременно смирения.

— Отлично. Что ж, господин советник, я…

— Но советник — это не… род занятий. Как я уже говорил, по роду занятий я врач.

— Минуточку, пожалуйста. Значит, вас формально никто не назначал и не избирал в руководители, советники, надзиратели?

— Нет. Да и к чему это? Репутация любого человека, будь она хорошая или дурная, постепенно становится известной повсюду. В конце концов доходит до того, что за его советом и мнением приезжают с другого конца света. Не забывайте, друг издалека, — тонко добавил Дауид, — население нашей планеты насчитывает каких-нибудь десять миллионов, мы располагаем как радио, так и самолетами и много путешествуем, посещая различные острова планеты.

— Но кто же управляет общественными делами?

— Ах вот вы о чем! Некоторые общины назначают ежегодного короля, или выбирают президентов, которые ведут их собрания, или для оперативного управления назначают инженера. Все зависит от местных традиций. Здесь, в Звездаре у нас нет таких обычаев. Разве что каждое зимнее солнцестояние мы коронуем Танцора, чтобы он благословил наступивший год.

— Я не это имею в виду, господин врач. Предположим… ну, к примеру, какой-то проект, например строительство новой дороги, или политическое решение — скажем, налаживать ли регулярные отношения с другими планетами… предположим, эта неопределенная группа мудрецов, о которых вы говорите, группа, объединенная лишь тем, что у всех ее членов хорошая репутация — предположим, они так или иначе решат подобный вопрос. А что будет дальше?

— Дальше их решение обычно воплощается в жизнь. Само собой разумеется, всех людей до единого ставят в известность о принятом решении заблаговременно. Если вопрос, который решается, важен, то он длительное время обсуждается в обществе. Но естественно, люди придают больше веса мнению тех, кто известен своей мудростью, нежели словам тех, кто глуп или невежествен.

— И все соглашаются с принятым решением?

— А почему бы и нет? Вопрос уже разобран по косточкам, и наиболее логичное решение найдено. Да, разумеется, всех убедить или удовлетворить невозможно никогда. Однако, поскольку они люди, то есть разумные существа, и находятся в явном меньшинстве, они подчиняются воле большинства.

— А как… э-э… финансируются подобные мероприятия?

— Это зависит от конкретного случая. Проект сугубо местного значения — например, постройка новой дороги — осуществляется непосредственно силами самой общины, и при этом каждую ночь устраиваются пиршества и увеселения. Для более крупных и специализированных проектов могут потребоваться деньги, сбор которых осуществляется в соответствии с местными обычаями. Например, мы, звездарцы, пускаем Танцора по улицам с мешком, и каждый жертвует ему столько, сколько считает разумным.

Тольтека решил на время прекратить расспросы: он и так продвинулся дальше, чем антропологи первой экспедиции. Впрочем, возможно, он был внутренне готов услышать подобные ответы и сразу же принять их на веру, вместо того чтобы неделями докапываться до тайны, которой на самом деле не существует. Если экономическая структура общества проста (а автоматизация производства упрощает ее до предела, при том, разумеется, условии, что материальные потребности людей остаются скромными), а само общество однородно, его члены в своей массе обладают интеллектом выше среднего и агрессивностью ниже среднего уровня, то почему бы и не возникнуть идеальному анархическому государству?

Кроме того, нужно помнить, что в данном случае анархия не означает аморфности. В целом гвидионская культура являлась одной из наиболее сложных и запутанных, из всех, которые когда-либо создавало человечество в процессе своей эволюции. А это, в свою очередь, тоже странно, поскольку в ходе научно-технического прогресса традиции обычно отмирают, отношения между людьми упрощаются. И все же…

— Какое, по вашему мнению, воздействие окажут контакты с другими планетами на ваш народ? — осторожно спросил Тольтека. — С такими планетами, где многое происходит совершенно по-другому, чем у вас?..

— Не знаю, — задумчиво ответил Дауид. — Для решения этого вопроса нам требуется больше исходных данных и время для их всестороннего обсуждения, а без этого предугадать возможные последствия не стоит и пытаться. Но я тоже иногда задумываюсь, не будет ли для вас более целесообразным постепенное внедрение в новую культуру, а не резкий переход к совершенно иному образу жизни.

— Для нас?!

— Не забывайте, мы прожили здесь долгое время. Мы лучше вас знаем ипостаси гвидионского Бога. Если бы мы, скажем, отважились посетить вашу родину, мы бы вели себя крайне осмотрительно; поэтому я со своей стороны советую вам приобщаться к нашему миру со всей возможной осторожностью.

Тольтека не удержался:

— Странно, что вы так и не попытались построить звездолет. Насколько я могу понять, ваш народ сохранил или воссоздал все основные научные знания предков. Если имеется достаточно многочисленное население и достаточно большой излишек национального продукта, можно соединить термоядерный реактор с гравитационным излучателем и вторичным импульсным генератором, окружить эту двигательную установку оболочкой и…

— Нет!

Это был почти вопль. Тольтека резко повернул голову, чтобы взглянуть на собеседника. Гвидионец был бледен как полотно.

Через секунду его щеки вновь порозовели и рука, конвульсивно сжимавшая рукоятку управления, расслабилась. Однако, когда он отвечал, его глаза продолжали, не мигая, смотреть прямо перед собой.

— Мы не применяем атомной энергии. Солнца, воды, ветра, приливов и биологических топливных элементов, а также электрических аккумуляторов вполне достаточно для создания запаса энергии.

Затем они въехали в город. Дауид вел автомобиль по широким, прямым улицам, не вязавшимся с увитыми плющом домами и остроконечными черепичными крышами, живописными парками и бьющими фонтанами. Во всем городе было лишь одно большое здание — массивное, угловатое строение из монолитного камня, угрюмо вздымавшееся над уютными печными трубами и резко контрастировавшее с ними. Переехав реку по изящно выгнутому мосту, Дауид остановился. Он уже настолько успокоился, что улыбнулся своему гостю:

— Это мое жилище. Не желаете ли вы войти?

Когда они сошли на мостовую, из-под крыши дома выпорхнула крохотная алая птичка, уселась Дауиду на палец и радостно защебетала. Он что-то прошептал ей в ответ, смущенно улыбнулся Тольтеке и повел его к парадному входу в дом. От улицы его заслонял куст высотой в рост человека, на котором зеленели только что раскрывшиеся звездообразные листья. На двери был установлен массивный замок, но, судя по всему, им не пользовались, и дверь была не заперта. Тольтеке снова невольно вспомнилось, что на Гвидионе, по всей видимости, отсутствуют преступления, так как его жители, беседуя с пришельцами, не могли даже взять в толк, что это такое.

Открыв дверь, Дауид развернулся и низко склонился перед гостем:

— О гость мой, а быть может — Бог мой, желанный и любимый всем сердцем, переступи порог дома сего. Во имя радости, здоровья и разума, Инис, Она и звезды свидетели — да будет мой огонь твоим огнем, да будет моя вода твоей водой, да будет мой скот твоим скотом, а мой свет — твоим светом. — Он перекрестился и, протянув руку, начертал пальцем крест на лбу Тольтеки. Этот обряд пришел, по-видимому, из глубокой древности, и тем не менее гвидионец вершил его не для проформы, а истово, со всей серьезностью.

Входя в дом, Тольтека заметил, что дверь только облицована деревом. По существу, это была стальная плита, плотно пригнанная к проему в украшенной лепкой стене, которая оказалась из прочнейшего железобетона двухметровой толщины. Натертый до блеска дощатый пол сверкал под солнечными лучами, льющимися в широкие окна, но каждое окно было снабжено железными ставнями. В отчете первой нуэвамериканской экспедиции отмечалось, что такие дома-крепости строят здесь повсюду, но почему — выяснить не удалось. Из уклончивых ответов аборигенов ученые-антропологи экспедиции сделали вывод, что это традиция, сохранившаяся со времен варварства, которые последовали непосредственно за уничтожением первой колонии водородной бомбой, и что нынешние мягкосердечные гвидионцы не любят вспоминать о той мрачной эпохе.

Впрочем, стоило коленопреклоненному Дауиду зажечь перед нишей в стене свечу, возникшее недоумение вылетело у Тольтеки из головы. В гвидионском святилище находился металлический диск, наполовину золотой и наполовину черный, с волнистой линией посередине — то был древний как Вселенная символ «инь-ян». Однако по бокам диска в нише лежали книги, как обычные, так и микрофильмированные, с заголовками вроде «Применение биоэлектрических потенциалов в диагностике».

Дауид встал.

— Садись, друг дома моего. Моя супруга ушла в Ночь… — Он замолк в нерешительности, но затем продолжил: — Она умерла несколько лет назад, и ныне лишь одна из моих дочерей не замужем. Сегодня она танцевала в поставленной в вашу честь приветственной пантомиме и поэтому будет дома позднее. Когда она придет, мы сможем принять пищу.

Тольтека оглядел предложенный ему хозяином стул. Его конструкция была так же рациональна, как у любого нуэвамериканского шезлонга, но сделан он был из бронзы и обит тисненой кожей. Космонавт провел рукой по орнаменту, в котором повторялся мотив свастики.

— Насколько мне известно, у вас во всяком орнаменте заключена скрытая символика. Мне в высшей степени интересно, потому что в этом отношении моя культура диаметрально противоположна вашей. Не могли бы вы для примера объяснить мне значение этого узора?

— Охотно, — ответил Дауид. — Это Пламенеющее Колесо, то есть солнце — Инис, а также все солнца Вселенной. Знак Колеса, кроме того, обозначает Время или, если вы физик, термодинамическую анизотропность, — добавил он со смешком. — Эти переплетенные лозы — крестоцвет; он цветет в первый сенокос года, и потому мы посвящаем его ипостаси Бога, именуемой Зеленым Мальчиком. Сочетание этих знаков, таким образом, обозначает Время, которое разрушает и воссоздает. Материал, на котором вытиснен узор, — кожа дикого аркаса, воплощение осенней ипостаси, именуемой Охотницей; ее соединение с Мальчиком напоминает нам о Ночных Ликах и одновременно о том, что их оборотной стороной являются Дневные Лики. Каркас из бронзы — сплава, изготовленного рукою человека, — обозначает то, что человек олицетворяет собою смысл и строение Вселенной. Однако, поскольку бронза окисляется и зеленеет, это также указывает, что все сущее рано или поздно исчезает, но при этом дает начало новой жизни… — Он внезапно замолчал и рассмеялся. — К чему вам эта проповедь? — воскликнул он. — Садитесь, и покончим с этим. Не беспокойтесь, можете курить. Нам этот обычай уже известен. Как мы обнаружили, нам нельзя ему следовать — из-за какого-то генетического отклонения никотин стал для нас опасным ядом, но если вы закурите, мне это нисколько не повредит. На нашей планете хорошо растет кофе — не угодно ли чашечку, или, может быть, предпочтете нашего пива или вина? Теперь, когда мы на некоторое время остались одни, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов — примерно десяток… эдак в пятидесятой степени!

Глава 3

Почти весь день Ворон бродил по улицам Звездара, приглядываясь к местным жителям, а время от времени и завязывая с ними разговор, чтобы кое-что разузнать о них и их жизни. Но ближе к вечеру он вышел за черту города и двинулся по дороге, петлявшей вдоль реки в направлении отгороженного дамбами моря. Позади, держа дистанцию в два шага, за ним следовали двое его солдат в боевых кольчугах и островерхих шлемах, с винтовками через плечо. За их спинами яростно пылало золотом закатное небо, а на его фоне чернели силуэты западных холмов. Воздух был пронизан лучами заходящего солнца, они проникали в каждую травинку, а река сверкала и переливалась, как расплавленный металл. Между тем впереди, на востоке, небо уже окрасилось в царственный пурпур, и на нем замерцали первые звезды.

Ворон шел не спеша. Он не боялся, что его застигнет темнота, поскольку знал, что период вращения этой планеты составляет восемьдесят три часа. Невдалеке у берега была построена пристань, и Коре решил задержаться и рассмотреть ее получше. Деревянные сараи на берегу были выстроены так же прочно, как и жилые дома, и так же красивы на вид. Пришвартованные к пристани рыбачьи лодки были очень изящны и богато разукрашены от острого носа до такой же острой кормы; они чуть заметно покачивались на воде, которая с тихим журчанием текла мимо. В воздухе носились терпкие запахи свежевыловленной рыбы, смолы и краски.

— Парусники с косой оснасткой, — заметил Ворон. — У них есть небольшие вспомогательные двигатели, но, похоже, запускают их только при крайней необходимости.

— А так они ходят под парусом? — Коре, высокий и тощий, сплюнул сквозь зубы. — Слушайте, командир, у них что, совсем мозгов нету?

— Так эстетичнее, — ответил Ворон.

— Зато, сэр, мороки-то сколько! — вставил молодой Вильденвей. — Я в анском походе сам с парусами дело имел. Только и следи, как бы эти проклятые веревки не перепутались…

Ворон ухмыльнулся:

— Согласен. Совершенно согласен. Но дело вот в чем; насколько я понял из отчетов первой экспедиции и сегодняшних разговоров с местными жителями, гвидйонцы думают по-другому. — И он стал размышлять вслух, объясняя что-то скорее себе, нежели солдатам: — Они мыслят не так, как мы или те, что прилетели сюда с нами. У них другое отношение к жизни. Средний нуэвамериканец думает лишь о том, как выполнить свою работу — независимо от того, нужна она кому-нибудь или нет, — и после этого как следует развлечься, причем и работает, и развлекается он так, чтобы произвести как больше шума. Для лохланца важно, чтобы и его работа, и его развлечения соответствовали какому-то отвлеченному идеалу; а если это у него не получается, он склонен махнуть на все рукой и превратиться в сущего зверя.

Но здесь таких различий просто не делается. Здесь говорят: «Человек идет туда, где есть Бог», и это, видимо, означает, что труд, игры, спорт, развлечения, искусство, личная жизнь и все остальное не разграничены, а представляют собой единое гармоничное целое. Поэтому здесь рыбачат на парусных судах, у которых форштевни украшены искусно вырезанными головами, а корпуса расписаны узорами, каждый завиток которых имеет десяток скрытых символических толкований. Кроме того, на рыбную ловлю берут музыкантов.

Здешние люди утверждают: когда добывание пищи совмещается с развлечением, эстетическим наслаждением и я уж не знаю, чем там еще, то и то, и другое, и третье, и четвертое получается гораздо лучше, чем когда они разложены по разным полочкам. — Ворон пожал плечами и двинулся дальше. — Кто знает, может, они и правы, — закончил он.

— Не знаю, сэр, чего вы из-за них так тревожитесь, — заметил Коре. — Они, конечно, все чокнутые, но я таких тихих и безвредных психов на своем веку еще не видывал. Бьюсь об заклад, у них нет машины мощнее колесного трактора или экскаватора, а оружия — опаснее лука со стрелами.

— Если верить первой экспедиции, они не охотятся, если не считать тех случаев, когда они в кои-то веки вынуждены добывать пищу или защищать поля, — кивнул Ворон.

Некоторое время он двигался вперед молча. Тишину нарушали только шарканье сапог, плеск реки, шелест листьев над головой и медленно приближающийся грохот морских волн, бьющихся о дамбу. В воздухе витал слабый аромат, исходивший от только что распустившихся пятиконечных листьев на кустах, которые росли здесь повсюду. Затем где-то вдалеке призывно зазвучал бронзовый рог, созывавший домой длиннорогий скот; эхо покатилось вниз по холмам.

— Этого-то я и боюсь, — произнес Ворон и снова погрузился в молчание, которое солдаты больше не решались нарушить.

Раз или два им попадались навстречу гвидионцы, которые степенно приветствовали их, но они шли дальше, не останавливаясь, пока не достигли дамбы. Ворон взобрался по лестнице наверх, солдаты последовали за ним. Стена с расставленными через равные промежутки башнями тянулась на многие километры. Несмотря на высоту и массивность, красивый изгиб и облицовка из дикого камня делали ее приятной для глаза. Для реки в дамбе было сделано отверстие и через галечный пляж прорыто искусственное русло к полукруглой бухте; вода, подсвеченная заходящим солнцем, с ревом набегала и билась о берег. Ворон завернулся в епанчу; здесь, наверху, ничто не защищало от прохладного, влажного, пахнущего солью ветра. Над головой летало множество серых морских птиц.

— Зачем они это построили? — полюбопытствовал Коре.

— Луна близко. Высокие приливы. Наводнения от штормов, — ответил Вильденвей.

— Могли бы поселиться и повыше. Чего-чего, а места, гром и молния, им хватает. Десять миллионов человек на всю планету.

Ворон указал на башни.

— Я интересовался, — сказал он. — Там приливные генераторы. Дают местным жителям большую часть электричества. Заткнитесь.

Не отрываясь, он смотрел на горизонт: с востока надвигалась ночь. Кругом бушевали волны и пронзительно вскрикивали морские птицы. От напряженной работы мысли начало резать глаза. Наконец Ворон сел, вынул из рукава деревянную флейту и рассеянно заиграл, как будто он просто искал, чем бы занять руки. Печальные звуки вторили тоскливым завываниям ветра.

— Стой! — резкий возглас Корса вернул его к действительности.

— Тихо, олух, — сказал Ворон. — На этой планете хозяйка она, а не ты. — И тем не менее, вставая, он будто невзначай положил ладонь на рукоять пистолета.

По бархатистому псевдомху, которым поросла дамба, к ним приближалась легкой походкой девушка. На вид ей было двадцать три-двадцать четыре стандартных года, одежда — белая туника и развевающийся на ветру синий плащ — только подчеркивала стройность фигуры. Ее белокурые волосы были заплетены в тяжелые косы и гладко зачесаны назад, чтобы была видна татуировка на лбу — условное изображение птицы. Брови у нее были темные, а глаза — синие, почти цвета индиго, широко расставленные. Выражение ее сердцевидного лица было строгим, губы сжаты, но вздернутый носик, усыпанный чуть заметными веснушками, смягчал впечатление. За руку она вела мальчика лет четырех, как две капли воды похожего на нее; он на ходу подпрыгивал, но, увидев лохланцев, посерьезнел. Оба шли босиком.

— Приветствую вас у слияния стихий, — сказала девушка. Голос у нее был грудной, с хрипотцой, но слова звучали еще более мелодично, чем у других гвидионцев, с которыми астронавтам приходилось разговаривать.

— Здравствуй, несущая мир. — Ворону было проще перевести ритуальное приветствие своей планеты, чем искать подходящее в местном наречии.

— Я шла танцевать для моря, — объяснила она, — но услышала музыку, и она позвала меня сюда.

— А ты человек, который стреляет? — спросил мальчик.

— Бьерд, замолчи! — От смущения лицо молодой женщины залилось краской.

— Да, — рассмеялся Ворон, — можешь называть меня человеком, который стреляет.

— А куда ты стреляешь? — спросил Бьерд. — В мишени, да? Можно, я стрельну в мишень?

— Как-нибудь в другой раз, — ответил Ворон. — Сейчас у нас нет с собой мишеней.

— Мама, он говорит, я могу стрельнуть в мишень! Пух! Пух! Пух!

Ворон удивленно приподнял бровь.

— Я думал, госпожа, на Гвидионе не знают огнестрельного оружия, — произнес он как можно более небрежным тоном.

— Это все тот корабль, который побывал здесь зимой, — с легкой грустью ответила женщина. — У тех, кто прилетел на нем, тоже были… как это называется… ружья. Они нам объяснили и показали, как эти штуки действуют. С тех пор на планете, вероятно, нет ни одного мальчишки, который бы не мечтал… ладно, по-моему, вреда от этого нет. — Она улыбнулась и взъерошила Бьерду волосы.

— Э… я — высокородный Ворон, военачальник этноса Дубовой Рощи из Ветряных гор на Лохланне.

— А те, другие? — спросила женщина.

Ворон дал знак, и его попутчики приблизились:

— Это мои сопровождающие. Сыновья вассалов моего отца.

Женщину озадачило то, что он не позволил солдатам включиться в беседу, но она решила, что такой у пришельцев обычай.

— Меня зовут Эльфави, — сказала она, делая ударение на первом слоге, и на губах у нее промелькнула улыбка. — Моего сына Бьерда вы уже знаете. Его фамилия Варстан, моя — Симнон.

— Как?.. Ах да, вспомнил. На Гвидионе женщины, выйдя замуж, сохраняют свою фамилию, сыновья получают фамилию отца, а дочери — матери. Правильно? Ваш муж…

Она поглядела на море и негромко ответила:

— Прошлой осенью в шторм он утонул.

Ворон не стал выражать соболезнований: в культуре его народа отношение к смерти было иным. Но он не удержался и задал бестактный вопрос:

— Но вы говорили, что идете танцевать для моря.

— Но ведь и он теперь стал частью моря, разве не так? — Она продолжала рассматривать волны, которые кружились в водовороте и стряхивали пену с гребней. — Какое оно сегодня красивое. — И, снова повернувшись к нему, совершенно спокойно закончила: — У меня только что был длинный разговор с одним из ваших, его зовут Мигель Тольтека. Он гостит в доме моего отца, где живем теперь и мы с Бьердом.

— Я бы не сказал, что это один из наших, — ответил Ворон, скрывая раздражение.

— Неужели? Постойте-ка… да, он действительно что-то говорил о прилетевших с ним людях с другой планеты.

— С Лохланна, — уточнил Ворон. — Наше солнце находится неподалеку от их солнца, примерно в пятидесяти световых годах вон в том направлении. — Он показал на небо, туда, где за вечерней звездой раскинулось созвездие Геркулеса.

— А ваша родина похожа на его Нуэвамерику?

— Едва ли.

И Ворону вдруг захотелось рассказать ей о Лохланне: о круто вздымающихся в кирпично-красное небо горных пиках, о карликовых деревцах, прижатых к земле ни на минуту не утихающими ветрами, о вересковых пустошах, ледяных равнинах и горько-соленых океанах, вода в которых такая плотная, что человеку в них невозможно утонуть. Ему вспомнилась крестьянская хижина с крышей, закрепленной на растяжках, чтобы не сдуло во время бури, и отцовский замок, сурово вздымающийся над ледником, звон подков во внутреннем дворе; но потом ему вспомнились разбойники, сожженные деревья и трупы, валяющиеся вокруг разбитой пушки.

Но ведь она этого не поймет. Или поймет?

— Зачем вам столько стрелялок? — не выдержал вдруг Бьерд. — К вам на поля приходят злые звери?

— Нет, — ответил Ворон. — У нас вообще не так уж много диких зверей. На нашей почве им не прокормиться.

— А я слышала… эта первая экспедиция… — Эльфави снова встревожилась. — Они что-то говорили о людях, которые сражаются против других людей.

— Это моя профессия, — произнес Ворон. Она ответила непонимающим взглядом, и он поправился: — Мое занятие. — Хотя и это было неточно.

— Как, убивать людей?! — воскликнула женщина.

— Злых людей? — спросил, вытаращив глаза, Бьерд.

— Тише, — бросила ему мать. — «Зло» — это когда происходит что-нибудь плохое, например, налетают стаи сырвиров и опустошают поля. Разве люди могут быть плохими?

— Они могут заболеть, — сказал Бьерд.

— Да, и тогда дедушка их лечит.

— Представьте себе, что есть такая болезнь, при которой людям хочется убивать себе подобных, — сказал Ворон.

— Какой ужас! — Эльфави изобразила в воздухе крест. — Какой микроб вызывает эту болезнь?

Ворон вздохнул. Если этой женщине не под силу представить себе даже убийцу-маньяка, то как ей объяснить, что разумные, честные и благородные люди порой находят разумные, честные и благородные основания для того, чтобы устраивать друг на друга охоту?

— Ну, что я тебе говорил? — буркнул Коре Вильденвею за его спиной. — У них не кровь, а сахарный сиропчик!

Если бы это было так просто, подумал Ворон, я мог бы забыть о своем беспокойстве. Но гвидионцы явно не хлюпики. Хлюпики не выходят под парусами на беспалубных лодках в океаны, где приливные волны достигают пятидесяти метров в высоту. Да и эта женщина смогла преодолеть свое заметное невооруженным глазом потрясение и задавать исполненные дружелюбного любопытства вопросы — это все равно как если бы он, Ворон, начал о чем-то расспрашивать внезапно появившуюся перед ним саблезубую куницерысь.

— Так вот почему вы с нуэвамериканцами почти не говорите друг с другом! Кажется, я заметила это еще в городе, но тогда я не знала, кто к какой группе принадлежит.

— Ничего, им на Нуэвамерике тоже пришлось повоевать, — сухо заметил Ворон. — Так было, например, когда они нас изгоняли. Более столетия назад мы вторглись на их планету и разделили ее на лены. Их революции помогло то, что лохланцы одновременно вели войну с Великим Альянсом — но тем не менее надо признать: они держались молодцом.

— Не понимаю зачем… Ладно, неважно. Мы еще успеем побеседовать. Вы собираетесь идти с нами в горы, это правда?

— Да, если… как, и вы тоже?

Эльфави кивнула, и уголки ее рта поползли вверх.

— Не нужно так удивляться, друг издалека. Я оставлю Бьерда у дяди и тетки, хотя, честно говоря, они его страшно балуют. — Она слегка обняла и прижала к себе мальчика. — Но экспедиции нужен танцор, а это мое занятие.

— Танцор? — задохнулся Коре.

— Нет, не главный Танцор. Он всегда мужчина.

— Но… — Ворон расслабился и даже улыбнулся. — Для чего экспедиции, отправляющейся в лесные дебри, требуется танцор?

— Чтобы для нее танцевать, — ответила Эльфави. — Для чего же еще?

— Да… больше не для чего. Вам известно, для чего мы предпринимаем это путешествие?

— А разве вы не слышали? Я узнала об этом из разговора отца с Мигелем.

— Да, естественно, я знаю. Но, может быть, вы что-то не так поняли? Когда встречаются разные культуры, это легко может произойти даже с умными людьми. Почему бы вам не изложить мне все это своими словами, чтобы я в случае необходимости вас поправил? — Предлагая это, Ворон на самом деле имел иную цель: ему хотелось подольше побыть с Эльфави, так как ему было хорошо в ее обществе.

— Спасибо, это вы хорошо придумали, — сказала она. — Так вот: планеты, на которых люди могут жить без специального снаряжения, встречаются во Вселенной редко и находятся на большом расстоянии друг от друга. Нуэвамериканцы, которые исследуют этот сектор Галактики, хотели бы устроить на Гвидионе базу, чтобы заправлять корабли топливом, ремонтировать их при необходимости и давать экипажам передохнуть среди зеленых рощ.

Тут Коре и Вильденвей расхохотались, и она бросила на них непонимающий взгляд. Что касается Ворона, он бы не прервал ее рассказа ни за какие деньги.

Отбросив со лба выбившуюся от ветра светлую прядь, Эльфави продолжала:

— Разумеется, жители нашей планеты должны решить, желают они этого или нет. Но пока это решается, вполне можно заняться поисками места для такой базы, правда? Отец предложил необитаемую долину в нескольких днях пути в глубь острова, за горой Гранис. Путешествовать туда будет куда приятнее пешком, чем по воздуху; по дороге мы вам многое покажем и о многом побеседуем и успеем вернуться до наступления Бэйла. — Тут Эльфави чуть нахмурилась: — Не знаю, мудро ли устраивать иностранную базу возле Святого Города. Но об этом можно будет поговорить потом. — Она звонко рассмеялась: — Господи, что я плету! — и, повинуясь неосознанному порыву, потянула Ворона за рукав и взяла его под руку. — Но вы видели столько планет, вы и представить себе не можете, как мы вас ждали. Как это чудесно! Сколько историй сможете вы нам рассказать, сколько песен спеть! — Она положила свободную руку на плечо Бьерду. — Подождите, пока этот болтушка перестанет вас стесняться, друг издалека. Если бы его вопросами можно было вертеть генератор, он мог бы осветить весь Звездар!

— Ой-й-й-й! — проверещал мальчик, вырываясь.

Мужчина и женщина, а с ними ребенок двинулись без особой цели, не замечая ничего вокруг, по верху дамбы. Двое солдат шли за ними следом. Стволы винтовок у них за плечами темнели на фоне облаков и походили на черные розы. Пальцы Эльфави соскользнули с неловко согнутой руки Ворона — на Лохланне у мужчин и женщин не было обычая ходить под ручку — и нащупали флейту у него в рукаве.

— Что это? — спросила она.

Он вытащил длинную флейту. Инструмент был сделан из дерева дарвы, покрыт резьбой и отполирован, чтобы подчеркнуть зернистую фактуру дерева.

— Флейтист-то я неважный, — сказал он. — Знатный человек обязан владеть каким-нибудь искусством. Но я всего лишь младший сын, всю жизнь брожу в поисках работы для своих штыков, и у меня не было времени всерьез учиться музыке.

— Те звуки, которые я слышала… — Эльфави замолчала, подыскивая слово. — Они мне что-то говорили, — произнесла наконец она, — но на языке, которого я не знаю. Не могли бы вы сыграть мне эту мелодию еще раз?

Ворон поднес флейту к губам, и полились холодные, грустные звуки. Эльфави вздрогнула, запахнула плащ и коснулась чернозолотого медальона на шее.

— Это больше нежели музыка, — сказала она. — Эта песня пришла от Ночных Ликов. Это песня, да?

— Да, и очень древняя. Говорят, ее сложили на Старой Земле за столетия до того, как люди побывали даже на планетах собственной Солнечной системы. На Лохланне мы поем ее до сих пор.

— А вы можете перевести ее мне на гвидионский?

— Возможно. Дайте поразмыслить… — Ворон некоторое время шел молча, мысленно подбирая фразы. Боевой офицер должен уметь владеть словом, а их языки были родственными. Наконец он сыграл несколько тактов, отнял флейту от губ и начал:

Нынче на небе тучи, любовь моя,

И ветра шумят в полной силе.

Где же радость моя, где любовь моя?

Их в холодную землю зарыли.

Что ж могу я сделать, любовь моя,

Чтоб твою успокоить тень?

Стану плакать я над могилой твоей

Целый год и еще один день.

Целый год и еще один день прошел —

из-под камня раздался стон:

«Кто рыдает здесь над могилой моей

И тревожит мой тихий сон?»[156]

Он почувствовал, как Эльфави напряглась, и резко остановился. Дрожащими губами, так тихо, что он едва расслышал, Эльфави произнесла:

— Не надо, пожалуйста.

— Простите, — озадаченно проговорил он, — если я… но что случилось?

— Вы не могли знать. И я тоже. — Она оглянулась, ища Бьерда. Мальчик, уже освоившись, отстал от них и шагал рядом с солдатами. — Он не слышит. Ну, значит, это не имеет значения.

— Вы не можете мне объяснить, что вас испугало? — спросил Ворон, надеясь, что ее объяснение поможет ему разрешить собственные сомнения.

— Нет. — Она покачала головой. — Не знаю, что со мной. Просто эта песня меня пугает. Страшно пугает. Как вы только можете жить, зная ее?

— Мы на Лохланне думаем, что это очень красивая песенка.

— Но мертвые не говорят. Они же мертвы!

— Разумеется. Это просто фантазия. Разве у вас нет мифов?

— Наши мифы не такие. Мертвые уходят в Ночь, и Ночь становится Днем — да она и есть День. Подобно Рагану, который попал в Пламенеющее Колесо, вознесся на небо и снова был сброшен на землю, где его оплакала Мать, все это ипостаси Бога, они обозначают сезон дождей, когда иссохшая земля возвращается к жизни, а еще они обозначают сновидения и пробуждение от них, и утрату-воспоминание-возрождение, и… да разве вы не понимаете, все это едино! А в вашей песне двое разлученных людей обращаются в ничто и даже жаждут превратиться в ничто. Этого не должно быть!

Ворон спрятал флейту, и они молча пошли дальше. Вдруг Эльфави отбежала от него, сделала несколько па какого-то медленного и величественного танца, неожиданно закончившегося длинным прыжком, вернулась с улыбкой на губах и снова взяла его под руку.

— Я забуду про это, — сказала она. — Ваша родина очень далеко. Здесь Гвидион, и когда Бэйл так близко, грустить нельзя.

— А что это за Бэйл?

— Это когда мы идем в Святой Город, — ответила она. — Так бывает каждый год — я хочу сказать, каждый гвидионский год, а он равен примерно пяти годам на Старой Земле. Все обитатели планеты идут в Святой Город своего округа, который его содержит в надлежащем виде. Вам будет скучно ждать нашего возвращения, разве что вы пойдете с нами… Может быть, так и будет! — пылко воскликнула Эльфави, и предвкушение грядущего погасило в ее душе остатки тревоги.

— И что там происходит? — спросил Ворон.

— К нам нисходит Бог.

— Да? — Ворон вспомнил о дионисийских обрядах у многих отсталых народов и как можно тактичнее спросил: — Вы видите Бога или чувствуете Вуи? — Последнее слово было местоимением всеобщего рода, который существовал в гвидионском языке наряду с мужским, женским и средним.

— Нет-нет, — ответила Эльфави. — Бог — это мы.

Глава 4

Танец закончился заключительным экзальтированным прыжком: птичья голова запрокинута к небу, радужные крылья трепещут. Аккомпаниаторы опустили свирели и барабаны. Танцовщица поклонилась так низко, что плюмаж у нее на голове коснулся земли, и исчезла в тростниках. Зрители, сидевшие, скрестив ноги, на траве, закрыли глаза и долгую минуту сидели в молчании. Тольтека решил, что такой знак одобрения и благодарности значительно красивее, чем аплодисменты.

Когда он снова огляделся вокруг, люди уже завершили обряд и готовились ко сну. Тольтека никак не мог к этому привыкнуть, и все же нужно было разбивать лагерь, ужинать и ложиться спать, хотя солнце не достигло еще и полуденного пика. Виной тому был, разумеется, длинный день. Гвидион только что миновал весеннее равноденствие. Но даже сейчас, в самом разгаре мягкой и дождливой зимы, в светлое время суток приходилось дважды ложиться спать.

В Звездаре это было не так заметно. С наступлением темноты улицы освещало искусственно генерируемое полярное сияние, и все продолжали заниматься своими делами. Таким образом, чтобы собрать экспедицию, потребовалось не более двух оборотов планеты. На заре они отправились в путь по холмам. Один день неторопливой ходьбы с двумя привалами уже позади; позади и ночь, когда луна светила так ярко, что путникам почти не требовалось фонарей; и вот опять дневка. Завтра — речь идет, разумеется, о «завтра» по-гвидионски — они достигнут той лощины среди холмов, где Дауид предложил устроить космодром.

Натруженные километрами бездорожья мускулы ныли, но спать еще не хотелось. Тольтека встал и оглядел лагерь. Дауид выбрал для него удачное место — поляну посреди леса. Несколько сопровождавших экспедицию гвидионцев, весело переговариваясь, прикрыли костер дерном и расстелили на траве спальные мешки. Один из них, выставленный для охраны лагеря от возможных нападений хищников, был вооружен луком. Когда охотник притащил на ужин убитого стрелой аркаса, Тольтека убедился, что это нешуточное оружие. Тем не менее он так и не смог понять, почему жители этой планеты вежливо, но твердо отказались принять привезенные на «Кетцале» в качестве дара винтовки и пистолеты.

Десяток принимавших участие в экспедиции нуэвамериканских ученых и инженеров поспешно готовились отойти ко сну. Вспомнив их смятение при вести о том, что поход будет проделан на своих двоих, Тольтека невольно фыркнул. Но с Дауидом следует согласиться: это наилучший способ изучить местность. Ворон с двумя солдатами также принимал участие в экспедиции. Лохланцы, казалось, не знали устали; их всегдашняя холодная вежливость ни разу им не изменила, но в пути они все время держались в стороне от остальных.

В заросли тростника вела тропинка, и Тольтека бесцельно побрел по ней. Хотя в этих холмах никто не жил, гвидионцы часто здесь гуляли, и маленькие роботы с питанием от солнечных батарей постоянно расчищали тропинки, не давая им зарасти. Он не смел надеяться на встречу с Эльфави, но желал ее, и, когда из-за усыпанного цветами дерева вышла она, его сердце так и подпрыгнуло.

— Ты не устала? — с трудом выдавил он из себя после того, как они обменялись приветствиями. Язык был как деревянный.

— Не очень, — ответила она. — Решила перед сном немножко прогуляться. Как и ты.

— Что ж, рад составить тебе компанию.

— Компанию? — Она рассмеялась. — Интересная мысль! Я слыхала, у вас на планете очень много коммерческих компаний. Это что, открываем еще одну? Будем наниматься гулять вместо людей, которые предпочли бы посидеть дома?

Тольтека поклонился:

— Если согласишься со мной пройтись, я буду считать, что сделал завидную карьеру.

Зардевшись от смущения, она поспешила ответить:

— Идем сюда. Если я не забыла эти места с тех пор, как побывала здесь в последний раз, тут недалеко есть чудесный вид.

Она успела сменить костюм птицы на обычную легкую тунику. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листья, золотили ее тело — гибкое тело танцовщицы; распущенные волосы волнами ниспадали на спину. Тольтека не мог найти нужных слов, но и непринужденно хранить молчание, как она, был тоже не в состоянии.

— Мы на Нуэвамерике не все делаем за деньги, — сказал он, боясь, что она подумает о нем плохо. — Это у нас просто… ну, скажем, способ организации экономики.

— Я знаю, — ответила Эльфави. — Мне он кажется таким… — обезличенным, сухим, каждый только сам за себя — но, может быть, я просто не привыкла к такому.

— Мы считаем, что государство должно как можно меньше вмешиваться в хозяйственную деятельность, — с жаром начал он объяснять идеалы, которые исповедовали люди Нуэвамерики. — Иначе у него окажется слишком много власти, и тогда прощай свобода. Впрочем, частное препринимательство тоже нужно держать под контролем, и в нем не должна затухать конкуренция, иначе оно также выродится в тиранию. — Ему поневоле пришлось вставить в свою речь несколько слов, которых не было в гвидионском языке, в том числе и последнее. Что означает тирания, он объяснил ей раньше, во время беседы в доме Дауида, когда они пытались понять жизненные взгляды друг друга.

— Но почему общество, или, как вы его называете, государство, обязательно должно противостоять личности? — спросила Эльфави. — Я так и не могу понять, в чем тут загвоздка, Мигель. Мы, гвидионцы, всегда поступаем так, как нам заблагорассудится. Большинство наших предприятий ты бы назвал частными. — «Нет, я бы их так не назвал. У твоих соплеменников очень ограниченные потребности. Мотив приращения капитала, в экономическом смысле этого слова, у гвидионцев полностью отсутствует», — думал он про себя, но воздержался от комментариев и не стал ее перебивать. — Однако их стихийная деятельность на деле служит общему благу, — продолжала она. — Деньги суть не более чем дополнительное удобство. Обладание ими не наделяет человека властью над ему подобными.

— Вы строите всю свою жизнь на разумных началах, — ответил Тольтека. — В этом ваша планета не похожа ни на одну из мне известных. Кроме того, вам не нужно обуздывать насилие. Вы даже почти не знакомы с гневом. А ненависть — этого слова также нет в вашем языке. Ненавидеть кого-то — значит постоянно гневаться на него. — Он увидел на ее лице ужас и поспешил добавить: — А еще мы должны бороться с лентяями, скупцами, бесчестными людьми… знаешь, я уже начинаю сомневаться, стоит ли нам строить эту базу. Может быть, вашей планете лучше не иметь связей с другими. Вы слишком добры; вы можете не вынести таких потрясений.

Она покачала головой:

— Нет, не нужно так думать. Нет нужды доказывать, мы отличаемся от вас. Очевидно, в ходе мутации мы утратили некоторые черты, присущие остальному человечеству. Однако различия между нами не так уж велики, и нельзя сказать, что мы выше вас. Не забывай, это вы прилетели к нам, а не мы к вам. Мы так и не сумели построить звездолеты.

— Не захотели, — поправил он ее.

В памяти Тольтеки всплыли слова Ворона, сказанные еще в Звездаре: «Нормальные люди не могут быть постоянно кроткими и разумными. При таком малочисленном населении они добились потрясающих успехов. Энергии им не занимать. Но куда они девают излишнюю энергию?» Тогда эти слова его разозлили, и он еще подумал: только профессионального убийцу может испугать всеобщее здравомыслие. Теперь он поневоле стал понимать, что с научной точки зрения вопрос Ворона вполне мотивирован.

— Мы отказались не только от этого, но и от многого другого, — сказала Эльфави с ноткой сожаления в голосе.

— По правде говоря, я так и не могу понять, почему вы хотя бы не освоили незаселенные территории Гвидиона.

— Несколько столетий тому назад мы заключили всеобщее соглашение, стабилизировавшее численность населения. Его дальнейший рост привел бы только к уничтожению природы.

Они снова вышли на поляну, простиравшуюся вверх по склону до самого обрыва. Трава была усыпана белыми цветами; как и везде, здесь рос уже знакомый Тольтеке кустарник со звездообразными листьями; воздух наполнял пьянящий аромат его бутонов, готовых распуститься. За грядой холмов лежала глубокая лощина, еще дальше в ясное небо устремлялись вершины могучих гор.

Эльфави обвела рукой вокруг.

— Неужели мы должны все это заселить? — спросила она.

Тольтека вспомнил о своем шумном и непоседливом народе, о сведенных лесах Нуэвамерики — и не ответил.

Девушка минутку постояла, нахмурившись, над обрывом. Порывы западного ветра прижимали ее тунику к телу и трепали белокурые локоны, позолоченные солнцем. Тольтека поймал себя на том, что засмотрелся на нее, и заставил себя повернуться в другую сторону, туда, где на расстоянии нескольких километров серел вулканический конус горы Гранис.

— Нет, — вдруг как-то нехотя проговорила Эльфави, — я не должна ничего приукрашивать. Здесь действительно когда-то жили люди. Это были всего лишь несколько фермеров и лесорубов, но они действительно вели самостоятельное хозяйство. Впрочем, это давно в прошлом. Теперь мы все живем в городах. Не думаю, что мы когда-нибудь вновь заселим эти места, даже если бы это было безопасно. Это было бы дурно. Любая жизнь имеет право на существование, правда? Людям следует ограничивать свой Ночной Лик необходимым.

Тольтека с трудом улавливал смысл слов Эльфави, так зачаровали его звуки ее голоса. Ночной Лик… ах да, это догмат гвидионской религии (если это можно назвать религией; скорее это философия, а еще точнее — образ жизни). Они верят, что все сущее — это грань бесконечного и непреходящего единства, именуемого Богом, а следовательно, смерть, разрушение, печаль — это тоже Бог. Но об этой стороне действительности гвидионцы почти не говорят и, видимо, почти не думают. Тольтека вспомнил их искусство и литературу: подобно повседневной жизни гвидионцев, они жизнерадостны, полны света и совершенно логичны — для того, конечно, кто постиг их сложную символику. Их герои бестрепетно переносят боль, а смерть любимого оплакивают сдержанно — Ворон считал это достойным восхищения, но Тольтека понимал с трудом.

— Я не верю, что твой народ может нанести вред природе, — сказал он. — Вы сотрудничаете с ней и вживаетесь в нее.

— Таков наш идеал, — усмехнулась Эльфави. — Но боюсь, в среднем на Гвидионе идеалы воплощаются в жизнь не лучше, чем в других местах Вселенной. — Она опустилась на колени и стала рвать мелкие белые цветы. — Я сплету тебе гирлянду из жюля, — сказала она. — Это знак дружбы, ведь жюль цветет, когда начинается сезон роста. Как я красиво и гармонично поступаю, не правда ли? Но если бы ты спросил растение, оно бы, возможно, с этим не согласилось.

— Спасибо, — выдавил из себя ошеломленный Тольтека.

— Птица-Девушка носила венок из жюля, — сказала Эльфави. Тольтека уже знал, что у гвидионцев цитирование мифа используется для завязывания всех бесед, как у лохланцев — с вопроса: «Как здоровье твоего отца?» — Поэтому я сегодня и танцевала в костюме птицы. Сейчас ее время года, а сегодня день Речного Мальчика. Когда Птица-Девушка впервые увидела Речного Мальчика, он потерялся и плакал. Она отнесла его домой и вручила ему свой венец. — Эльфави оторвалась от работы и подняла на Тольтеку глаза. — Это миф нынешнего времени года, — объяснила она. — Дожди и наводнения в низинах кончаются, кругом солнце и цветущий жюль. Есть в этом мораль, которую так любят нам читать старцы, есть и еще сотня возможных истолкований. Вся легенда слишком сложна, чтобы рассказывать ее в такой теплый день, хотя эпизод с Деревом Загадок — это одна из лучших наших поэм. Но мне нравится представлять историю в танце.

Эльфави замолкла, лишь ее руки быстро сновали в траве. Не зная, что сказать, Тольтека указал на высокий куст, усыпанный бутонами.

— Как это называется? — спросил он.

— Тот, у которого пятиугольные листья? А, это бэйлов куст. Он растет повсюду. Ты наверняка видел такой же у дома моего отца.

— Да. Он, должно быть, фигурирует во множестве легенд.

Эльфави замерла. Потом взглянула на Тольтеку и отвела глаза.

На мгновение ему показалось, что эти синие, как вечернее небо, глаза ничего не видят.

— Нет, — отрывисто сказала она.

— Как? Но я думал… мне казалось, на Гвидионе у каждой вещи есть символическое значение. Обычно таких значений не одно, а несколько.

— Это всего лишь бэйлов куст, — произнесла Эльфави голосом, лишенным всякого выражения. — И больше ничего.

Тольтека поспешил прекратить расспросы. Должно быть, это табу… хотя нет, гвидионцы свободнее от безосновательных запретов, нежели даже его соплеменники. Но если она принимает это близко к сердцу, лучше не настаивать и сменить тему.

Девушка закончила работу, вскочила на ноги и набросила венок ему на шею.

— Ну вот! — засмеялась она. — Подожди, постой, он зацепился за ухо. Вот теперь хорошо.

Тольтека указал на вторую сплетенную ею гирлянду:

— А эту ты хочешь надеть на себя?

— Нет, что ты! Гирлянда из жюля всегда предназначается для других. Это для Ворона.

— Что?! — Тольтека оцепенел.

Она снова залилась краской, отвернулась и посмотрела в сторону гор:

— В Звездаре мы немного сблизились. Я возила его на машине, показывала город. А еще мы гуляли.

Тольтеке вспомнились те длинные лунные ночи, когда ее не было дома. Сколько их было! Он сказал:

— Мне казалось, Ворон не в твоем вкусе, — и про себя отметил, как резко прозвучал его голос.

— Я его не понимаю, — прошептала она. — Хотя нет, в некотором смысле понимаю. Так же, как я смогла бы понять бурю.

И она пошла назад, к лагерю. Тольтека поневоле двинулся следом. Он с ожесточением произнес:

— Мне казалось, ты менее, чем кто-либо на свете, способна поддаться на такой душевный блеск. Воин! Наследственный аристократ!

— Этого я в нем не понимаю, — сказала она, по-прежнему не решаясь посмотреть ему в лицо. — Убивать людей или заставлять их выполнять твои приказы, как будто это машины… Но на самом деле он не такой. Правда, не такой.

Некоторое время они шли в молчании, которое нарушали только топот ботинок и шорох сандалий. Наконец она пробормотала:

— Он постоянно живет среди Ночных Ликов. При одной только мысли об этом меня охватывает немыслимый ужас, а он — он может это терпеть.

«Ему это нравится», — хотелось проворчать Тольтеке. Но он вспомнил, что уже наговорил о Вороне много плохого за глаза, и сдержался.

Глава 5

Вернувшись, они обнаружили, что большая часть экспедиции, надев темные наглазники для защиты от слепящего дневного света, спит. Часовой отсалютовал им, подняв вверх стрелу. Эльфави пошла на край лагеря, где расстелили спальные мешки трое лохланцев. Коре похрапывал, не выпуская из рук винтовку; Вильденвей казался таким юным и беззащитным, что его хвастовству о кровавых битвах, которое Тольтека слышал на корабле, верилось с трудом. Ворон бодрствовал. Сидя на пятках, он хмуро перебирал ворох фотографий.

При виде Эльфави на его лице появилась улыбка; даже Тольтеке показалось, что он искренне рад ей.

— Какая удача! — воскликнул он. — Присаживайся! У меня как раз чай на углях вскипел.

— Нет, спасибо. Мне нравится эта штука, которую ты называешь чаем, но он не даст мне заснуть. — Опустив глаза, Эльфави стояла перед Вороном в нерешительности, в опущенной вниз руке покачивался венок. — Я только…

— Никогда не становись между человеком из этноса Дубовой Рощи и его чашкой чая, — сказал Ворон. — Приветствую вас, господин инженер.

Эльфави так и вспыхнула.

— Я только хотела тебя на минутку увидеть, — пробормотала она.

— А я тебя. Кто-то говорил, что этот район когда-то был населен, а недалеко отсюда на гребне холма я заметил следы жилья. Поэтому я прогулялся туда с фотоаппаратом. — Ворон выпрямился и разложил веером свои самопроявляющиеся пленки. — Когда-то там был хутор, несколько домов и хозяйственные постройки. От них мало что уцелело.

— Да. Они давно заброшены. — Эльфави подняла венок и снова опустила.

Ворон пристально посмотрел на нее и поправил:

— Уничтожены.

— Да? Ну конечно. Я слыхала, здесь опасно. Вулкан…

— Это не стихийное бедствие, — перебил ее Ворон. — Я могу отличить. Мы с солдатами расчистили кусты переносным лазером и покопались в земле. У этих строений были деревянные крыши и балки, они обгорели. Мы нашли два почти целых человеческих скелета. У одного из них был раскроен череп, у другого между ребрами торчала ржавая железка. — Он поднес снимки к ее глазам. — Видишь?

— Ой! — Она отшатнулась и невольно поднесла руку к губам. — Что…

— Все кругом твердят мне, что на Гвидионе люди никогда не убивали людей, — металлическим голосом продолжал Ворон. — Это не просто редкость, о таком здесь совершенно не известно. И тем не менее когда-то этот хутор подвергся нападению и его сожгли.

Эльфави шумно перевела дыхание. Между тем Тольтеку затопила горячая волна гнева.

— Слушай, Ворон! — бросил он. — Ты можешь сколько угодно изводить несчастных лохланских крестьян, но…

— Не надо, — попросила Эльфави. — Пожалуйста.

— Все ли дома здесь разделили ту же судьбу? — Ворон бросал эти вопросы ей в лицо негромко, но они все равно звучали как выстрелы. — Выходит, люди покинули эти холмы из-за того, что жить в изоляции опасно?

— Не знаю. — Эльфави никогда еще не говорила таким срывающимся голосом. — Я… как-то видела развалины… никто не знает, что с ними случилось. — И вдруг она вскрикнула: — Ты же знаешь, история рассказывает не обо всем! А ты сам, тебе известны все ответы на все вопросы о твоей планете?

— Конечно, нет, — ответил Ворон. — Но будь это моя планета, я бы по крайней мере знал, почему все дома здесь построены как крепости.

— Как что?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Но ты меня уже об этом спрашивал… я тебе все рассказала, — запинаясь, проговорила она. — Прочность дома, прочность семьи… это символ.

— Я слышал этот миф, — сказал Ворон. — Ты меня также уверяла, что никто не понимает мифы буквально, они — всего лишь поэтические абстракции. Ваша прелестная сказочка об Анрене, создавшем звезды, не помешала вам прекрасно овладеть астрофизикой. Итак, от чего вы защищаетесь? Чего вы боитесь?

Эльфави вся сжалась и отпрянула назад:

— Ничего. — Язык плохо ее слушался. — Если… если… если бы что-нибудь было… мы бы наверняка придумали против этого оружие получше… луков и копий. Люди страдают — от несчастных случаев, от болезней и старости. Они умирают, уходят в Ночь… но это и все! Больше ничего не бывает!

Она стремительно развернулась и убежала.

Тольтека шагнул к Ворону, который, прищурясь, смотрел девушке вслед.

— Повернись, — сказал он, — я сейчас вышибу из тебя дух.

Ворон в ответ рассмеялся, этот звук походил на лисий лай:

— Какой у тебя дан по боевому каратэ, счетовод?

Тольтека схватился за пистолет.

— Мы принадлежим к другой культуре, — бросил он сквозь зубы. — Для того чтобы постигнуть, как далеко продвинулась наша мысль, не хватит и полувека научных исследований. Если ты думаешь, что можешь спокойно плевать в душу этим людям, не отдавая себе отчета в своих действиях, как бульдозер с поломанным автопилотом…

Оба ощутили, как под ногами задрожала земля. Еще мгновение — и до них донесся отдаленный грохот.

Трое лохланцев мгновенно вскочили на ноги и заняли круговую оборону. По всему лагерю люди просыпались, вскакивали и, пытаясь перекричать грохот, окликали друг друга.

Тольтека побежал искать Эльфави. Солнце, казалось, ушло куда-то далеко и безразлично взирало на происходящее внизу; от взрывов лязгали зубы, через подошвы чувствовалось, как дрожит земля.

Шум затих, но еще несколько секунд в воздухе носились раскаты эха. Дауид отыскал Эльфави и, обхватив ее руками, прижал к себе, пытаясь защитить. В воздух с криком взвилась стая птиц.

Врач пристально глядел на запад. Над деревьями поднимались черные клубы дыма. Подойдя к Симнонам, Тольтека увидел, что Дауид чертит в воздухе знак, предохраняющий от несчастья.

— Что это? — прокричал нуэвамериканец. — Что случилось?

Старик обернулся к нему. Несколько секунд он не мог различить, кто говорит, потом отрывисто бросил:

— Гора Гранис.

— А-а! — Тольтека хлопнул себя по лбу. Он ощутил такое облегчение, что чуть не расхохотался. Ну конечно! После столетия-двух молчания вулкан решил прочистить горло. Почему же, ради всей Галактики, гвидионцы сворачивают лагерь?

— Я такого не ожидал, — сказал Дауид, — хотя, вероятно, сейсмология у нас не достигла такого уровня развития, как у вас.

— Наш специалист кое-что прикинул и решил, что, если мы построим здесь космодром, нас не ждут никакие неприятности. Это ведь не было серьезное извержение, просто вылилось немного лавы и пошел дым.

— И западный ветер, — сказал Дауид. — Прямо от Граниса в нашу сторону. — Он помолчал и почти рассеянно добавил: — Место, которое я наметил для вашей базы, защищено от подобных случайностей. Я проверил господствующие направления воздушных потоков в данной местности на центральном метеорологическом компьютере в Бетгвисе — испарения никогда туда не достанут. То, что мы оказались точно в эту минуту на этом месте — не более чем случайное совпадение. Теперь мы должны бежать, и да придаст страх силы нашим ногам.

— Бежать? От струйки дыма? — недоверчиво переспросил Тольтека.

Дауид прижал дочь к себе.

— Это молодая планетная система, — объяснил он. — Здесь много тяжелых металлов. Когда пылевое облако накроет нас, концентрации этих элементов в нем будет достаточно, чтобы мы погибли.

Когда они сняли лагерь и припустили трусцой на юг по поросшему редколесьем гребню холма, тень облака уже упала на них. Коре бросил взгляд на тусклый серый шар солнца, наметанным глазом артиллериста прикидывая расстояние, подвигал своей квадратной челюстью, будто разжевывая что-то кислое, и заговорил:

— Командир, мы не можем вернуться тем же путем, которым пришли. Эта дрянь выпадет здесь повсюду. Мы должны бежать вон туда и надеяться, что сумеем выбраться. Спросите кого-нибудь из этих остолопов, знает ли он приличную тропу.

— А зачем нам тропа? — пропыхтел Вильденвей. — Давайте напрямик через лес.

— Послушайте только этого чертова дурака-степняка! — презрительно усмехнулся Коре. — Болван, да я вырос на Эрншоу. Ты пробовал хоть раз бежать через кусты?

— Заткнитесь, вы оба! — посоветовал им Ворон.

Прибавив шагу, он догнал голову колонны, где бежали Дауид и Эльфави. Трава хрустела под его сапогами, время от времени подковка звякала о камень, высекая искры. Небо стало тускло-бурым с черными прожилками, солнечные лучи приобрели медный оттенок и не отбрасывали теней. Единственными светлыми пятнами во всем мире были выбросы огня из жерла Граниса и развевающиеся волосы Эльфави.

Ворон решил задать ей свой вопрос. Он говорил так, чтобы не сбить дыхания, и дышал в ритме бега. Девушка, опытный бегун, отвечала точно так же:

— В этом направлении все дороги ведут в Святой Город. Если мы успеем туда добежать, мы спасены.

— До Бэйла? — воскликнул Дауид.

— Это запрещено? — спросил Ворон, прикидывая, не будет ли он вынужден проникнуть в табуированное убежище силой оружия.

— Нет… четких правил не существует… Но если Бэйл не настал, туда никто не ходит! — Дауид озадаченно покачал головой. — Это будет бессмысленный поступок.

— Бессмысленный… если в этом спасение? — запротестовал Ворон.

— Без символики, — объяснила Эльфави. — Это не лезет ни в какие рамки. — Она посмотрела на сгущающуюся над головой тьму и воскликнула: — Но надышаться этой пылью тоже будет бессмысленно! Я хочу снова увидеть Бьерда!

— Да. Так. Да будет так. — Дауид замолк и прибавил шагу.

Ворон внимательно смотрел себе под ноги, чтобы не оступиться на неровной земле, но вдруг в поле его зрения попали быстро мелькающие ноги Эльфави, и он уже не мог отвести от них глаз, пока не споткнулся о лиану. Тогда он выругался и заставил себя думать только о сложившейся ситуации. Только лабораторный анализ может с достоверностью подтвердить, является ли вулканический пепел таким ядовитым, как утверждает Дауид, но, если учесть особенности планеты, его доводы представлялись обоснованными. Первую экспедицию предупреждали о том, что многие виды местных растений ядовиты для человека лишь потому, что растут на насыщенной тяжелыми элементами почве. Не нужно вдохнуть так уж много соединений металлов, чтобы с тобой все было кончено: радиоактивные материалы, соли мышьяка, возможно, пары ртути, восстановленной из окислов нагревом — несколько глотков, и порядок. Возможно, ты умрешь не сразу: твою агонию продлят старания медиков вывести из организма безнадежно большую дозу ядов. Правда, Ворон не собирался дожидаться, когда его легкие и мозг сгниют заживо: его пистолет всегда при нем и готов оказать ему последнюю услугу. Но Эльфави…

Начинался спуск, и они остановились передохнуть. Один из гвидионцев стал возражать — из пересохшего горла вылетали сиплые звуки:

— Только не в Святой Город! Мы уничтожим весь смысл Бэйла!

— Нет, не уничтожим. — Дауид, на бегу успевший кое о чем поразмыслить, отвечал так авторитетно, что все покрасневшие глаза поневоле устремились на него. — Извержение, произошедшее в тот момент, когда мы были с подветренной стороны, — это такая невероятная случайность, что она лишена всякого смысла. Правильно? Это Ночной Лик, именуемый Хаосом. — Некоторые из гвидионцев перекрестились, но согласно кивнули. — Если мы исправим происшедшее… восстановим равновесие и последовательность событий… войдя в Средоточие Бога (притом в нашем чисто человеческом воплощении, а это делает наш поступок притчей о здравомыслии, о мощи человеческого ума и науки) — что может быть логичнее такого поступка?

Так они продолжали рассуждать на эту тему, а над головой у них сгущалась тьма, а позади рокотал Гранис. Один за другим гвидионцы пробормотали, что согласны. Тольтека шепнул Ворону по-эспаньольски:

— Ого, похоже, мы присутствуем при рождении нового мифа.

— Да. Еще несколько поколений — и они вставят туда кого-нибудь из своих божков, сохранив при этом точную историческую информацию о событиях!

— Но во имя Вселенной! Они спасаются от нелепой и ужасной смерти и при этом еще спорят, будет ли эстетично укрыться в этом капище!

— В этом больше смысла, чем тебе кажется, — мрачно заметил Ворон. — Помню, я еще был совсем мальчишкой — это, собственно, была моя первая кампания: междоусобица между кланом Горькой Воды и моим этносом. Мы окружили вражеский полк на Стауровых холмах и ждали, что они начнут окапываться. Однако они не стали: кругом были могилы храбрецов, Дануров, погибших триста лет назад. И они вышли на открытое поле, готовые к тому, что их всех перебьют. Когда мы разузнали, что к чему, мы позволили им уйти и дали еще сутки форы. Они соединились со своими основными силами, что, возможно, решило исход войны. Но победа на Стауровых холмах обошлась бы нам слишком дорого.

Тольтека покачал головой:

— Я тебя не понимаю.

— И не поймешь.

— А ты не поймешь, почему на нашей планете люди шли на смерть, чтобы разрушить вражеские замки.

— Может, и так.

Ворон прикинул, надышался ли он уже смертоносной пыли или нет. Во всяком случае, пока ничего серьезного, решил он. Воздух, который он вдыхает, чист, лесистые холмы просматриваются до самого горизонта. Крупные частицы и камни сейчас не опасны. Убивает лишь тонкодисперсная пыль, медленно рассеивающаяся на огромной площади.

Дауид будто читал его мысли, так как сказал:

— Святой Город — почти идеальное убежище для нас. Господствующие направления ветров под Колумкиллским обрывом, где он находится, защищают его от вулканического пепла. Хотя здешние вулканы извергаются крайне редко, такая возможность тем не менее была учтена при строительстве города. Нам придется дожидаться там дождя — в это время он пойдет максимум через несколько дней. Дождь прибьет к земле оставшуюся в воздухе пыль, выщелочит из почвы ту, что осела, смоет яды в реки, а оттуда, в растворенном до безопасной концентрации виде, они уйдут в море. В Городе хранятся обильные запасы еды, и я не вижу причин ими не воспользоваться. — Он поднялся и закончил: — Но сначала нам нужно туда добраться. Все отдышались?

Глава 6

Об оставшейся части пути у всех сохранились лишь очень смутные воспоминания. Они двигались рысцой по расчищенным дорожкам под прохладной сенью деревьев и останавливались на несколько минут только в случае крайней необходимости; тем не менее под конец люди шатались и валились друг на друга. Трое нуэвамериканцев рухнули на землю. Дауид приказал сделать для них носилки из срубленных шестов и плащей. Никто не жаловался на этот дополнительный груз — скорее всего потому, что на жалобы ни у кого не было сил.

Дойдя до Святого Города, Ворон сам был уже вряд ли в состоянии что-либо отчетливо видеть и понимать. У него еще остались силы, чтобы расстелить спальный мешок для Эльфави, которая тихо растянулась на нем и тотчас отключилась. Он принес чашку с водой для Дауида, который лежал на спине, бессмысленно уставившись глазами в одну точку. Он даже успел смыть с себя грязь и пот, прежде чем залезть в свой мешок. Но затем и его окутала тьма.

Когда он очнулся, потребовалось несколько секунд, чтобы он вспомнил, кто он такой, и чуть больше — чтобы понять, где находится. Призвав на помощь всю свою натренированность, он сумел убедить себя, что тело у него вовсе не одеревенело и мышцы тоже ни чуточки не ноют. Он лежал в тени стены, но прямо над головой сияли звезды. Неужели он столько проспал? Небо совершенно ясно; здесь людям действительно нечего опасаться. Очертания мерцающих созвездий были незнакомы. Ворон с трудом распознал то, что на Лохланне называли Пахарем; из-за непривычного вида звездного неба ему стало холодно и одиноко. Млечный Путь, скрывший одни звезды и высвечивающий другие, почему-то показался не таким чужим.

Выбравшись в темноте из мешка, Ворон присел на корточки и на ощупь открыл рюкзак, служивший ему подушкой; его привычные пальцы не нуждались в свете. Он быстро оделся. Пистолет и кинжал приятно оттягивали пояс. Накинув на желто-коричневую военную форму епанчу с широкими рукавами, так как она была расшита гербами его семьи и этноса, он бесшумно проскользнул между телами спящих беспробудным сном людей и вышел на открытую площадь.

Ничто не нарушало ночной тишины. Он стоял на форуме, если это можно было так назвать. В Святом Городе не было мостовых, под ногами лежала толстая подушка из прохладного росистого псевдомха. Со всех сторон поднимались длинные приземистые строения из белого мрамора; тонкие каннелированные колонны поддерживали крыши портиков, украшенных фризами с танцующими фигурами. Поросшие мхом пандусы вели к их входам — зияющим отверстиям без дверей; узкие окна напоминали щели. Флигеля и колоннады соединяли здания воедино, то был настоящий лабиринт. По внешнему периметру площади стояли кольцом тонкие, просто воздушные башни с бронзовыми куполами, которые при дневном свете должны были отливать зеленым. Весь комплекс окружало нечто вроде амфитеатра с пологими мшистыми ярусами, так что казалось, будто город лежит на дне гигантской чаши. Наверху по ее краям густо росли деревья.

Здесь, на ее дне, деревья не росли, зато здесь было множество регулярных садов — или скорее единый гигантский прямоугольный цветник, среди которого стоят дома и башни, утопая в ухоженных клумбах земных фиалок и роз без шипов, повсюду местный жюль, солнцецвет, бэйловы кусты и множество других цветов, которых Ворон не мог распознать. Над южным краем чаши вздымались крутые скалы, заслонявшие звездное небо, — это, видимо, и был Колумкиллский обрыв.

Рассмотреть все это в таких подробностях помогла ему восходившая на западе луна Она. Ей предстоит пройти свой ретроградный путь по небу за половину ночи и при этом сменить полцикла фаз. Сейчас Она была белым полукругом с угловым диаметром в один градус; ее мертвенный свет заливал все вокруг.

Посреди форума журчал фонтан. В нем Ворон мылся перед сном. Он подошел к маленькой, поросшей мхом чаше и стал пить, пока его пересохшая глотка не пришла в норму. Водосток в чаше фонтана имел неожиданно прихотливый вид: ему придали форму карикатурной рыбьей головы. Что ж, почему бы здесь, в геометрическом центре святости, и не пошутить? — подумал Ворон. Гвидионцы очень смешливы, они смеются чаще, чем другие люди, и не хрипло, как нуэвамериканцы, или раскатисто, как лохланцы. Их веселье какое-то кроткое, добродушное, они находят комические стороны где угодно, даже в самом что ни на есть величественном. Воду, должно быть, провели сюда из какого-нибудь ключа, который бьет в лесу, у нее не водопроводный вкус.

Услышав за спиной шум, он схватился за пистолет и развернулся. На залитой лунным светом площади стояла Эльфави.

— А, — с глупым видом промямлил Ворон, — ты проснулась, госпожа?

— Нет, я крепко сплю на своей кровати в Звездаре, — усмехнулась она и, мягко ступая, подошла ближе: — Я проснулась час назад, а то и больше, но мне не хотелось вставать. Полежать бы еще хотя бы денек! Потом я увидела, что ты здесь и… — Слова замерли у нее на губах.

Ворон приказал своему сердцу биться не так сильно, но оно плохо слушалось.

— Кто-то должен стоять на страже, — сказал он. — Почему бы не я?

— Это не нужно, друг издалека. Здесь нет опасностей.

— А дикие звери?

— Их отгоняют роботы. А другие роботы следят за порядком. — Она показала на небольшую машину на колесиках, которая тонкими щупальцами пропалывала клумбу.

Ворон ухмыльнулся:

— Да? А кто следит за роботами?

— Глупенький! Конечно же, автоматический центр. Каждые пять лет — я имею в виду здешние годы, так что получается примерно раз в поколение — посредине зимы наши инженеры устраивают церемонию, во время которой осматривают оборудование Святого Города и пополняют запасы продуктов.

— Понятно. А обычно сюда приходят только во время… э-э… Бэйла?

Она кивнула:

— Да, а зачем приходить сюда в другое время? Давай прогуляемся и посмотрим город? Может быть, от ходьбы мои ноги перестанут так ныть. — В ее предложении не было и тени благоговейного страха, казалось, она просто хочет показать ему местные достопримечательности.

Мох заглушал их шаги, и от ходьбы по этой пружинистой подстилке усталость как рукой сняло. Рядом с нависшей угрюмой громадой Колумкилла здания казались сказочно легкими; однако, входя в дверной проем, Ворон заметил, что их стены так же толсты и крепки, как и у других гвидионских строений. Внутри здания освещали флюоресцентные светильники, вделанные в высокий потолок. Вероятно, они питаются от солнечных батарей, подумал Ворон. Свет был тусклым, но рассматривать все равно было почти нечего: только красивый вестибюль и арки, ведущие в коридоры.

— Не будем уходить далеко, — сказала девушка, — а то мы можем заблудиться и проплутать по коридорам немало времени, пока отыщем путь назад. Смотри! — Она показала вдоль коридора туда, где сходились пять других коридоров. — Это всего лишь начало лабиринта.

Ворон потрогал рукой стену. Она поддалась; то же серое вещество, похожее на резину, покрывало и пол.

— Что это? — спросил он. — Синтетический эластомер? Им здесь покрыта вся внутренняя поверхность?

— Да, — сказала Эльфави. Ее тон стал безразличным. — Здесь вообще-то нет ничего интересного. Давай лучше поднимемся на одну из башен, оттуда мы увидим весь город.

— Позволь-ка еще минутку. — Ворон открыл одну из множества дверей, которые вели в ближайший коридор. Как обычно, она была стальной, но ее покрывал мягкий пластик, и она запиралась изнутри на засов. Комната за дверью вентилировалась через узкое окно. Единственными предметами обстановки в ней были унитаз и водопроводный кран, но в углу громоздились плотно набитые чем-то пакеты. — Что в них?

— Еда, запечатанная в пластикожу, — ответила Эльфави. — Это искусственная пища, которая никогда не портится. Боюсь, когда нам придется ею питаться, она покажется тебе пресноватой, но в ней есть все необходимые компоненты.

— Похоже, во время Бэйла вы ведете довольно аскетический образ жизни, — сказал Ворон, наблюдая за ней краем глаза.

— Это не то время, когда следует беспокоиться о материальном. Когда ты голоден — ты просто хватаешь пакет с пищей и вскрываешь ногтем, когда чувствуешь жажду — подбегаешь к фонтану или крану и пьешь, когда устал — падаешь, где придется, и засыпаешь.

— Понятно. Но что же это за такое зажное дело, по сравнению с которым поддержание жизни отходит на второй план?

— Я тебе уже говорила. — Быстрой, нервной походкой она вышла из комнаты. — Мы — это Бог.

— Но когда я спросил, что ты под этим подразумеваешь, ты ответила, что не можешь объяснить.

— Не могу! — Она старалась спрятать от него глаза. Ее голос чуть заметно дрожал. — Неужели ты не понимаешь, что язык здесь бессилен? Любой язык. Ты должен знать, что кроме речи у людей есть еще несколько языков. Один из них — математика, другой — музыка, третий — живопись, четвертый — хореография, и так далее. Судя по тому что ты мне говорил, Гвидион, видимо, единственная планета, где сознательно и систематически разрабатывался еще один язык — мифология. Но не мифология первобытных людей, в недрах которой зародились наука и здравый смысл. Это мифология людей, искушенных в семантике и знающих, что каждый язык описывает одну из граней реальности и прибегает к мифу, когда нужно говорить о чем-то, для чего ни один из других языков не подходит. Например, ты не поверишь, что математика и поэзия взаимозаменяемы!

— Нет, — ответил Ворон. Она отбросила со лба спутанные волосы и продолжала, теперь уже энергичнее:

— Так вот, то, что происходит во время Бэйла, можно назвать слиянием всех языков, включая и те, которые еще не известны никому из людей. А такой сверхязык невозможен, потому что он будет противоречить самому себе.

— Ты хочешь сказать, что во время Бэйла вы постигаете или приобщаетесь к высшей реальности?

Они снова вышли на площадь. Эльфави перебежала форум, скользнула под полосатой тенью колоннады к видневшимся за крышами портиков шпилям. Ему еще не доводилось видеть ничего прекраснее этой женщины, бегущей в лунном свете. Она остановилась у входа в башню, исчезла в темноте, и оттуда донесся ее голос:

— Это всего лишь еще один набор слов, лиата. Нет, это даже не ярлык. Попробуй сам войти сюда и узнать!

Они вошли в башню и начали подниматься наверх. Винтовой пандус, обитый чем-то мягким, шел мимо множества дверей, которые вели в тесные каморки. Внутри башни было душно и горел тусклый свет. Так они поднимались в молчании, пока Ворон наконец не спросил:

— Что это за слово, которым ты меня назвала?

— Какое? — В полутьме было трудно различить, но ему показалось, что кровь бросилась ей в лицо.

— Лиата. Мне это слово не известно.

Длинные ресницы Эльфави затрепетали, выдавая волнение.

— Хорошо, давай угадаю.

Он хотел в шутку предположить, что это слово означает «олух», «варвар», «злодей», «подлец», но вспомнил, что у гвидионцев таких выражений не существует. В ее огромных глазах застыло ожидание, и ему поневоле пришлось промямлить: «Милый, любимый…»

Она остановилась и в смятении прижалась к стене.

— Ты говорил, что не знаешь!

Лишь выработанная с детства дисциплина помогла Ворону продолжить подъем. Когда она его догнала, он заставил себя, заглушая бешеное сердцебиение, сказать небрежным тоном:

— Ты очень любезна, несущая мир, но я польщен уже тем, что ты смогла уделить мне время.

— У меня будет предостаточно времени на все что угодно, — шепнула она, — когда ты меня покинешь.

В большой комнате на верху башни, под самым куполом, была не щель, а настоящее окно, забранное бронзовой решеткой. Через него в комнату струился лунный свет, от которого, несмотря на теплую погоду, казалось, будто волосы Эльфави припорошены инеем. Она указала на причудливое переплетение строений, башен и клумб внизу.

— Шестиугольники, вписанные в круги, означают законы природы, — начала объяснять она вполголоса, — причем их логическая правильность есть часть замысла более высокого порядка. Это знак Ована, Солнечного Кузнеца, который… — Она замолкла. Ни он, ни она не нуждались в словах: оба всматривались в лица друг друга, на которые через решетку падал лунный свет.

— Ты должен вернуться к себе? — спросила она наконец.

— Я обещал, — сказал он.

— А когда ты выполнишь обещание?

— Не знаю. — Он окинул взглядом чужое небо. В южном полушарии, где ось вращения планеты лежит ближе к тому направлению, откуда он прилетел, созвездия не так искажены. Но в южном полушарии никто не живет. — Я знал людей, выросших в одном месте и воспитанных в одной культуре, которые пытались врасти в другую, — сказал он. — Это редко получается.

— Стоит только захотеть, может и получиться. Например, гвидионец может жить вполне счастливо даже… ну, скажем, на Лохланне.

— Не знаю.

— Сделай кое-что для меня, пожалуйста. Прямо сейчас.

Его сердце учащенно забилось.

— Если смогу, госпожа.

— Спой мне песню до конца. Ту, которую ты пел во время нашей первой встречи.

— Какую? Ах да, «Потревоженную могилу». Но ты же не могла…

— Я бы хотела попробовать еще раз. Ведь ты ее любишь. Пожалуйста.

С ним не было флейты, но он негромко запел в прохладной полутьме:

Это я рыдаю, любовь моя,

И тревожу твой тихий сон;

Но одним поцелуем остылых губ

Я бы был от тоски спасен.

Просишь ты поцелуя остылых губ?

Но они холодны, как лед;

Не проси поцелуя остылых губ —

Он в могилу тебя сведет.

— Нет, — сказала Эльфави. Она перевела дух и обхватила себя руками, пытаясь согреться. — Прости.

Ворон снова вспомнил, что на Гвидионе нет трагического искусства. Начисто нет. Он попытался представить себе, какое впечатление произвели бы на нее, к примеру, «Лир», «Агамемнон» или «Старики в созвездии Центавра». Или даже реальные события: Вард из Хелдейла, поднявший мятеж в защиту семейной чести, в которую он не верил, разгромленный и убитый своими же товарищами; или молодой Бранд, который нарушил присягу, покинул друзей, богатство и возлюбленную, которую любил больше жизни, чтобы жить в крестьянской хижине и ухаживать за своей безумной женой.

«А достаточно ли у меня здравого ума, чтобы жить на Гвидионе?» — спросил он себя.

Девушка потерла глаза.

— Пожалуй, нам нужно возвращаться, — сказала она тусклым голосом. — Скоро проснутся остальные. Нас хватятся.

— Поговорим позже, — сказал Ворон, — когда отдохнем как следует.

— Конечно, — ответила она.

Глава 7

Дождь выпал на следующий день; над Колумкиллом заклубились первые грозовые тучи, иссиня-черные, как гранит, в их просветах сверкали молнии. Затем порывы восточного ветра принесли с собой потоки ливня, а потом буря постепенно начала стихать, и тогда гвидионцы, сбросив одежду, устроили шумную возню на мху под лучами солнца, пробивавшимися через завесу из искрящихся струй дождя, отвесно падавших на их обнаженные тела. Тольтека присоединился к игрокам в мяч — такой отличной игры он не помнил за всю свою жизнь. Вдоволь наигравшись, они ушли отдыхать под крышу, расселись у огня, на импровизированном очаге, сложенном из камней, и стали рассказывать истории. Обуреваемые ненасытной жаждой как можно больше узнать о том, что творится в Галактике, гвидионцы просили Тольтеку поделиться воспоминаниями. Со своей стороны им тоже было что рассказать, но только не о конфликтах между людьми — мысль о подобном, казалось, их озадачивает и тревожит, — а о происшествиях, случившихся с ними на море, в лесу или в горах.

— Так вот: сидели мы в этом водолазном колоколе и ждали, нащупают нас кошкой прежде, чем кончится воздух, или нет, — рассказывал Ллирдин. — Зато в шахматы я там наигрался на всю жизнь. Пока нас подцепили, совсем душно стало. Впрочем, могли бы иметь совесть и подождать еще пяток минут! Я придумал такой замечательный эндшпиль, а тут колокол начали тянуть наверх, и доска, само собой, опрокинулась.

— И что же это символизировало? — поддразнил его Тольтека.

Ллирдин пожал плечами:

— Не знаю, я вообще думать не мастак. Может, Бог любит время от времени пошутить. Но если так, то у Вуи своеобразное чувство юмора.

Когда гроза миновала, экспедиция продолжила свой путь к месту, предназначенному для космодрома. Целые сутки Тольтека потратил на обследование площадки и пришел к мнению, что она подходит просто идеально.

Хотя приближалось время Бэйла и гвидионцы торопились домой, Дауид приказал идти кружным путем. Дождь прибил вулканическую пыль, но, для того чтобы полностью очистить почву, одного дождя было мало. Идти по зараженной местности было просто неразумно. Дауид повел экспедицию через отрог, выступавший из горного массива и блокировавший проход к побережью. Перевал через этот хребет находился выше границы лесов, в зоне альпийских лугов, и подъем оказался не из легких. Перед тем как преодолеть последний участок восхождения, путешественники решили сделать привал и передохнуть на опушке леса. Это произошло, когда утро было в самом разгаре.

Поев, Тольтека вышел из лагеря, чтобы помыться в естественной чаше, находившейся ниже по течению протекавшего неподалеку горного ручья. Этот ручей брал свое начало в ледниках, и вода поначалу обожгла его холодом, но, растершись полотенцем, он почувствовал, будто заново родился. Натянув одежду, Тольтека побрел искать водопад, шум которого был отлично слышен. На душе у него было неспокойно. Через подлесок к водопаду вела звериная тропа. Тольтека уже готов был выйти на открытое пространство, когда услышал голоса. Ворон и Эльфави!

— Пожалуйста, — просила девушка дрожащим голосом, — молю тебя, будь разумнее.

Страдание, которое слышалось в ее голосе, потрясло Тольтеку до глубины души. Ослепленный гневом, он хотел было выскочить из леса и объясниться с Вороном начистоту, но сдержался. Подслушивать, конечно, не по-джентльменски. Даже если — а может, и особенно потому, что эти двое с той первой ночи в Святом Городе столько времени проводили вдвоем. А если у нее возникли какие-то проблемы, лучше узнать, в чем они заключаются, тогда он будет в состоянии ей помочь: вряд ли она раскроет ему душу, если он спросит напрямик. Между ними существуют культурные барьеры, табу, и, наконец, она просто смущается. Только Ворону, этому неотесанному мужлану, ничего не стоит сокрушить эти преграды.

Тольтека облизал губы. Его ладони стали влажными, пульс участился, в ушах стучало так сильно, что он почти не слышал, как грохочет низвергающийся прямо перед ним с утеса водопад.

Пенящийся поток падал в ущелье, поросшее молодыми деревьями, чья колеблющаяся листва рисовала причудливые узоры из света и тени на фоне бездонного, как это бывает только в горах, темно-синего неба. В тучах брызг плясали радуги, водяные струи образовывали водовороты вокруг валунов, покрытых мягкой зеленой порослью, от камней на дне речки в разные стороны разбегалась рябь. Прохладный, сырой воздух звенел от шума водопада. Высоко в небе кружила хищная птица.

Ворон, закутавшись в черный дорожный плащ, стоял на берегу неподвижно, как статуя, и неотрывно смотрел на девушку; его суровое лицо казалось отлитым в бронзе. Она, ломая руки, прятала глаза от его взглядов. Крохотные капельки воды, застрявшие у нее в волосах, вспыхивали под солнцем, как ослепительные светлячки, но Тольтеке казалось, что волосы Эльфави, эта распущенная копна волос, и есть самое яркое пятно вокруг.

— Я и так благоразумен. — Ворон говорил резко, почти грубо. — Когда меня в третий раз подряд тычут носом в одно и то же, я начинаю различать запах.

— В третий раз? О чем ты? Почему ты сегодня такой сердитый?

Ворон протяжно вздохнул и принялся загибать пальцы:

— Мы уже об этом толковали, и не раз. Во-первых, ваши дома построены как крепости. Да, ты говорила мне, что это символ, но мне не верится, что такие рассудительные люди, как вы, стали бы расходовать столько сил и средств на какой-то символ. Во-вторых, никто из вас не живет в одиночку, особенно в глуши. Мне не забыть тех мест, где это однажды попробовали. Люди, жившие там, были убиты при помощи оружия. В-третьих, когда мы осматривали площадку для космодрома, твой отец заметил, что пещеры в обрыве легко превратить в убежище для Бэйла. Когда я спросил его, что он имеет в виду, он вдруг вспомнил, что ему нужно отлучиться по срочному делу. Когда я спросил о том же двух твоих соплеменников, они почти так же помрачнели, как и ты, и пробормотали что-то насчет того, что нужно-де подстраховаться против непредвиденных случайностей.

Однако вопрос для меня решился, когда я несколько часов назад во время перехода попросил серьезного объяснения у Кардуира. Во всех остальных вопросах он был со мной настолько откровенен, что мне казалось, он не станет играть в молчанку и на этот раз. Но вдруг он вышел из себя — во всяком случае, я никогда еще не видел гвидионца, который бы был так близок к этому состоянию. Был момент, когда мне казалось, что он готов меня ударить, но он просто отошел в сторону, сказав, что мне нужно быть повоспитаннее.

Тут что-то не так. Почему вы темните и не объясняете нам, в чем опасность?

Эльфави повернулась, будто желдя уйти, и часто заморгала глазами; на щеке у нее что-то влажно заблестело.

— Я думала, ты… ты пригласил меня на прогулку, — сказала она. — Аты…

Он схватил ее за руку.

— Послушай, — сказал он уже более мягким тоном. — Прошу тебя, выслушай меня. Я докучаю тебе этим потому, что… ну, скажем, ты дала мне основания думать, что ты ответишь на важный для меня вопрос честно и прямо, за что я тебе признателен. А то, что я спрашиваю, для меня действительно важно. Ты никогда не видела насилия, но я видел. И даже слишком часто. Я знаю, что из этого выходит, и я… я должен сделать все, что в моих силах, чтобы защитить тебя от него. Ты понимаешь? Это мой долг.

Она перестала вырываться и застыла, вся дрожа и склонив голову так, что кудри упали ей на лицо и закрыли его. Ворон минуту рассматривал ее, и складки его рта смягчились.

— Сядь, родная моя, — сказал он наконец.

Эльфави опустилась на землю так, будто силы оставили ее. Он сел рядом и взял ее маленькую руку в свою. При виде этого Тольтеку пронзила жгучая боль.

— Вам запрещено об этом говорить? — спросил Ворон так тихо, что из-за рева водопада вопрос был едва слышен.

Она покачала головой.

— Так почему ты молчишь?

— Я… — Ее пальцы сжали его ладонь, а сверху она положила другую руку. Он сидел неподвижно и терпеливо ждал, пока она переведет дыхание. — Не знаю. Мы не… — Прошло несколько секунд, прежде чем она смогла выдавить из себя: — Мы почти об этом не говорим. И не думаем. Это слишком ужасно.

«Существует еще и бессознательное табу, — всплыло из глубин памяти Тольтеки, — наложенное личностью на самое себя».

— И не подумай, что плохое происходит очень часто, особенно теперь… теперь, когда мы научились… принимать меры предосторожности. Раньше, много лет тому назад, было хуже… — Она взяла себя в руки и посмотрела ему прямо в лицо. — Ты всю жизнь провел среди куда худших ужасов и опасностей, чем наши, правда?

Ворон улыбнулся одними уголками губ:

— Ага, уже лучше. Я отклоняю твою контрпретензию. Давай вернемся к нашей главной теме. Во время Бэйла что-то происходит или может произойти. Это видно невооруженным глазом. Твои соплеменники наверняка должны задаться вопросом, что же именно происходит в это время, если, конечно, они не знают об этом наверняка.

— Да. Мы делали предположения. — Эльфави, по-видимому, окончательно взяла себя в руки. Некоторое время она хмурясь смотрела в землю и наконец почти спокойно произнесла: — Видимо, мы, гвидионцы, куда меньше склонны анатомировать собственные души, нежели вы, пришельцы со звезд. Думаю, все дело в том, что мы проще устроены. Мигель как-то мне сказал, что до прилета на Гвидион не представлял себе, что может существовать целый народ, совершенно лишенный внутренних конфликтов. (Она упомянула мое имя! — мелькнуло в мозгу Тольтеки.) Не знаю, так ли это, но я знаю наверняка, что плохо владею искусством читать собственные сокровенные мысли. Поэтому я не могу тебе точно сказать, почему нам не под силу думать об опасности, подстерегающей во время Бэйла. Но разве не бывает, что ты боишься ассоциировать даже самые радостные минуты жизни с… с тем, другим?

— Может быть, — уклончиво ответил Ворон.

Она подняла голову, перекинула локоны на спину и продолжила:

— И все же Бэйл — это время, когда приходит Брг, а у Бога есть и Вуи — Ночные Лики. Не все возвращаются из Святого Города.

— И что же с ними происходит?

— Есть предположение, что от близости Бога горные обезьяны сходят с ума и устремляются в долины, убивая и уничтожая все на своем пути. Этим можно объяснить происходящее. Знаешь, думаю, если бы ты пристал ко всем гвидионцам, как ко мне, большинство сказало бы, что это предположение самое правильное.

— А вы не пытались его проверить? Почему бы не оставить кого-нибудь в горах? Пускай затаится в засаде и понаблюдает.

— Нет. Разве посмеет кто-нибудь из нас не отправиться в Святой Город, какие бы ни были на то причины?

— Хм! По крайней мере можно оставить автоматические камеры. Но это я смогу выяснить и позже. Как выглядят эти горные обезьяны?

— Это всеядные животные, которые часто охотятся на дичь. Обезьяны кочуют стаями.

— По-моему, от животных вполне защитят дверной засов и оконная решетка. И потом, разве вы не держите в ваших святилищах сторожевых роботов?

— Видишь ли, существует мнение, что у этих животных, возможно, имеются зачатки разума. Как бы могли они расселиться по многим островам, если бы не переплывали проливы на бревнах?

— Это могло произойти случайно. А может быть, ваши острова — это остатки когда-то существовавшего единого континента. Во всяком случае, в геологическом прошлом их могли соединять перешейки.

— Возможно, — неохотно согласилась она. — Но вдруг горные обезьяны настолько хитры, что могут обмануть даже сторожевых роботов? Ты сам понимаешь: даже если подобное происходит не слишком часто, оно может послужить поводом для беспокойства.

Предположим, обезьяны уже достигли такого высокого уровня развития, что научились изготовлять орудия, с помощью которых можно взламывать засовы и вскрывать двери. Мне кажется, никто так и не исследовал по-настоящему их повадки. Обычно они избегают встреч с людьми и таятся в лесных чащах, далеко от жилья. Только жители тех поселений, которые, как Звездар, находятся у опушки большого леса, имеют возможность иногда мельком увидеть издали кочующую стаю обезьян. Не забывай, нас всего лишь десять миллионов и мы рассеяны по всей планете. Она слишком велика, чтобы мы смогли узнать о ней все. — Казалось, Эльфави уже совсем успокоилась. Она обвела взглядом лощину, бурлящую реку, небо, где все так же кружила, высматривая добычу, хищная птица, и улыбнулась. — И хорошо, что мир таков, — сказала она. — Неужели ты захотел бы жить на планете, где нет никаких тайн и природа окончательно покорена?

— Нет, — согласился Ворон. — Думаю, поэтому-то прежде всего люди и начали летать к звездам.

— Да, и когда они познают все тайны близлежащих звезд, им придется забираться все дальше, — бросила Эльфави с жалостью, в которой при желании можно было уловить и самую малую долю презрения. — Мы предпочитаем не выходить за границы уже познанного.

— Мне нравится такой подход, — сказал Ворон. — Только не понимаю, какой смысл оставлять на свободе явную угрозу? Что ж, посмотрим, что это за горные обезьяны, и если все ваши неприятности из-за них, мы найдем на этих тварей управу.

У Эльфави отвисла челюсть; девушка смотрела на Ворона невидящими глазами.

— Нет, — выдохнула она, — вы их не истребите!

— Хм-м… да, правильно, вы ведь сочтете это безнравственным, так? Ну хорошо, пусть они как вид остаются жить. Но их можно уничтожить в населенных местностях.

— Что?! — Она вырвала у него свои руки.

— Подожди, подожди, — запротестовал Ворон. — Я же знаю, у вас нет никаких предрассудков насчет священности жизни. Вы ловите рыбу, охотитесь и забиваете домашних животных — не для развлечения, но по экономическим причинам — и делаете это с превеликим удовольствием. Какая же тут разница?

— Обезьяны могут быть разумными!

— Возможно, хотя и на очень низком уровне. Меня бы это не остановило. Но если вы такие чистоплюи, полагаю, их можно просто на время усыпить и перевезти по воздуху на дальнее плато или еще куда-нибудь. Уверен, они ничего не будут иметь против.

— Остановись! — Эльфави вся сжалась. Сквозь облегающую тунику, оставлявшую открытыми загорелые руки и ноги, было видно, как напряглись все мышцы ее прекрасного гибкого тела. — Неужели ты не понимаешь? Без Ночных Ликов нельзя!

— Ну-ну, не так резво, — сказал Ворон и протянул к ней руку. — Я только предлагал…

— Оставь меня в покое! — Она вскочила на ноги и с плачем бросилась бежать по тропинке; по дороге она чуть было не задела Тольтеку, но даже не заметила его.

Ворон выругался — в голосе его не чувствовалось злости, скорее горечь и боль — и бросился за ней. «Это уже чересчур!» — подумал Тольтека, внезапно вспылив, и вышел из своего убежища.

— Что здесь происходит? — требовательно осведомился он.

Ворон плавно перешел на шаг и остановился.

— И давно ты подслушиваешь? — спросил он вкрадчивым, как мурлыканье тигра, голосом.

— Достаточно долго, чтобы слышать, как она просила тебя не приставать. Вот и не приставай.

Некоторое время они стояли лицом к лицу. Пробивавшиеся сквозь лесную сень солнечные пятна сплошь расшили золотом черный плащ Ворона. Легкий ветерок от водопада бросал брызги прямо в лицо Тольтеке. Он ощущал на губах их прохладу, а в ноздрях — солоноватый запах, похожий на запах крови. «Если он на меня бросится, я буду стрелять. Да, стрелять».

Ворон тяжело вздохнул, его тяжелые плечи заметно обвисли.

— Наверно, это и к лучшему, — сказал он и отвернулся к реке.

От такого неожиданного поворота дела Тольтеке показалось, что стена, на которую он опирался, обрушилась. Он с ужасом осознал, что держал руку на рукояти пистолета, и поспешно отдернул ее. «Илем! Что со мной творится?»

«А что бы случилось, если бы…» — Тольтеке потребовалось все его мужество, чтобы не обратиться в бегство.

Ворон выпрямился.

— Твое благородное негодование делает тебе честь, — язвительно бросил он через плечо. — Но уверяю: я всего лишь пытался уберечь ее от гибели в одну расчудесную праздничную ночь.

Хотя потрясение еще не прошло, Тольтека ухватился за возможность сгладить впечатление.

— Знаю, — ответил он, — но тебе нужно уважать чувства этих людей. При контактах различных культур случается порой всякая чертовщина.

— Угу.

— Ты слыхал, к примеру, почему прекратилась торговля с Ориллионом, почему никто туда не летает? Поначалу он казался самой многообещающей из всех вновь открытых планет, на которые нам удалось набрести. Честные и сердечные люди. Настолько сердечные, что мы не смогли бы вести с ними никаких дел, если бы и дальше отклоняли их требования связать себя с ними узами личной дружбы… что означало, помимо всего прочего, вступление в гомосексуальную связь. Нам так и не удалось растолковать им, почему это в нашем понимании недопустимо.

— Да, я об этом слышал.

— Ты не должен врываться в святая святых этих людей, как артиллерийский снаряд. Подобные запреты коренятся в самой глубине подсознания. Люди не в состоянии мыслить о них в логических категориях. Предположим, я бы высказал сомнения в чести твоего отца. Ты бы, вероятно, убил меня за это. Но если бы ты сказал нечто подобное мне, моя реакция была бы намного слабее, во всяком случае, я бы не стал жаждать крови.

Ворон снова повернулся к нему и сухо спросил, подняв одну бровь:

— А какие у тебя самые чувствительные струнки?

— У меня? Ну… семья, пожалуй, хотя это чувство и не так сильно, как у лохланцев. Моя планета. Демократический способ правления. Я не против дискуссии на любую из этих тем и не полагаю их выше сомнения. Я не считаю возможным драться, если нет непосредственной физической угрозы, и не считаю себя непогрешимым. Я допускаю, что мои убеждения могут быть совершенно ошибочны. Во всяком случае, предела совершенству не существует.

— Автономная личность, — сказал Ворон. — Жаль мне (тебя. — И он быстро заговорил: — Но на Гвидионе есть какая-то опасность, особенно во время так называемого сезона Бэйла. Я узнал, что какое-то животное — горная обезьяна — считается ее причиной. У тебя нет сведений об этой твари?

— Н-нет. В большинстве языков слово «обезьяна» обозначает более или менее человекоподобное животное, которое достаточно сообразительно, однако не владеет какими-либо орудиями и развитой речью. На террестроидных планетах такие животные встречаются часто — параллельная ветвь эволюции.

— Знаю. — Ворон принял решение. — Послушай, ты согласишься, что нужно что-то предпринять хотя бы для обеспечения безопасности персонала на космодроме. О том, как ее обеспечить, не обидев при этом местных жителей с их предрассудками, будем думать позднее. Но сначала мы должны узнать, в чем, собственно, заключается проблема. Могут ли обезьяны действительно быть опасными? Когда речь зашла об этом, Эльфави вела себя настолько иррационально, что я не уверен, говорила ли она правду, как не уверен я и в других гвидионцах, к которым обращался с этим же вопросом. Как-то ты мне говорил, что охотился в лесах нескольких планет. Кроме того, полагаю, ты лучше меня умеешь выведывать у людей все, что нужно, не наступая им на любимую мозоль. Так вот: не мог бы ты как-нибудь потихоньку разузнать, как выглядят следы этих тварей и тому подобное? А потом, если представится возможность, отправимся сами и поглядим на них. Договорились?

Глава 8

Следов не встречалось, пока экспедиция не миновала перевал и не стала спускаться по поросшему лесом противоположному склону. Именно тогда молодой Беодаг, по профессии лесничий, заметил следы и обратил на них внимание Тольтеки и Ворона. Следы были довольно заметны: примятая трава и поломанные ветки, оборванные сочные бутоны деревьев кэрду, ямки на месте вырванных из земли клубней и корнеплодов.

— Будьте осторожны, — предостерег он их, — были случаи, когда они нападали на людей. Право, вам следует взять отряд побольше.

Ворон в ответ хлопнул себя по кобуре пистолета.

— Тут не на одну стаю хватит, — сказал он, — тем более что в обойме разрывные пули.

— Кроме того… э-э… более многочисленный отряд их только распугает, — добавил Тольтека. — К тому же вы нам все равно не поможете. Нам уже случалось встречаться с животными, находящимися на стадии развития, близкой к разумной, не говоря уже о вполне разумных негуманоидах. Мы знаем, чего следует опасаться, а вы, гвидионцы, — боюсь, пока еще нет.

Беодаг посмотрел на пришельцев с явным сомнением, но не стал настаивать: на Гвидионе считали, что любой взрослый человек знает, как ему следует поступать. Астронавты объяснили Дауиду и другим гвидионцам, что хотели бы познакомиться с образом жизни горных обезьян лишь для того, чтобы в случае необходимости обезопасить космодром от их набегов. Эльфави подавленно молчала, но не сказала, что Тольтека лжет.

— Что ж, — сказал Беодаг, — желаю удачи. Но сомневаюсь, что вы много увидите. Во всяком случае я лично не замечал, чтобы у них было что-либо похожее на орудия. Я, правда, слышал о подобном, но это были, что называется, слухи из третьих, а то и из четвертых уст, а вам известно, как они в таких случаях обрастают всякими небылицами.

Ворон кивнул, повернулся на каблуках и направился в лес. Тольтека поспешил за ним. Голоса гвидионцев вскоре затихли далеко позади, и пришельцы из других миров зашагали по молчаливому лесу, тишину в котором нарушали только шорохи и птичий гомон. Деревья здесь были стройные, уходящие высоко в небо, с прямыми стволами красноватого цвета. Их густые ветви переплетались, образуя высоко над головой сплошной шатер. Под сенью деревьев почти не было подлеска, только жирная почва, покрытая толстым слоем мягкого гумуса, в котором произрастал местный грибок. Температура воздуха была выше, чем обычно на таких высотах. Он был наполнен пряным ароматом, напоминающим запах чебреца, шалфея или тимьяна.

— Интересно, откуда этот запах? — подумал вслух Тольтека.

Ответ на его вопрос нашелся через несколько минут, когда они вышли на лесную поляну, густо поросшую кустарником. Вокруг испускавших терпкий аромат алых цветов, которыми ветви кустов были буквально усыпаны, вился рой насекомых, напоминавших пчел. Тольтека остановился, чтобы рассмотреть эти растения получше.

— Знаешь, — сказал он, — по-моему, это близкий родственник бэйлова куста. Обрати внимание на форму листьев. Однако этот вид, по всей вероятности, цветет чуть раньше.

— М-да. — Ворон постоял, потирая подбородок. Его холодные зеленые глаза стали задумчивыми. — По-моему, настоящий бэйлов куст откроет бутоны вскоре после нашего возвращения в Звездар — то есть как раз к началу празднования Бэйла, или как он там называется. Если учесть, какова местная культура, станет понятно, что совпадение названий куста и праздника не случайно. Тем не менее здешние жители так и не сложили об этом растении никаких мифов, как обо всем остальном, что попадает в их поле зрения.

— Я обратил на все это внимание, — сказал Тольтека, — но напрямик лучше не спрашивать, во всяком случае — до тех пор, пока не разузнаем побольше. Когда мы вернемся, я собираюсь послать наших лингвистов в корабельную библиотеку изучить слово «бэйл» с этимологической и семантической точек зрения.

— Отличная мысль. А заодно выкопай как-нибудь незаметно кустик этого растения и отдай на химический анализ.

— Хорошо, — сказал Тольтека, хотя от намеков Ворона его передернуло.

— А пока что, — сказал Ворон, — у нас другие планы. Пойдем.

И они снова нырнули в величественную тишину леса. Мягкий дерн настолько заглушал звук шагов, что даже собственное дыхание казалось им неестественно громким. Следы прошедшей здесь стаи обезьян были по-прежнему отчетливо видны: отпечатки лап, поврежденные растения, экскременты.

— Это, должно быть, крупные зверюги, если прут вот так через чащу напролом и никого и ничего не боятся. А грязнули-то! Ну точно как люди. Хотя думаю, во время охоты они ведут себя иначе и не поднимают шума.

— Как ты считаешь, сможем ли мы подобраться к ним поближе, чтобы понаблюдать за их повадками? — спросил Тольтека.

— Попробовать можно. Насколько мне известно, людей они почти не опасаются. Мы наверняка сможем найти брошенную стоянку, где они провели несколько дней, попытаемся исследовать оставленный ими после себя сор: может быть, удастся обнаружить разбитые камнями кости или следы обработки камня для получения примитивных рубил.

— Предположим, наши предположения относительно их подтвердятся. Что дальше?

— Пока трудно сказать. Можно уговорить гвидионцев бросить свои идиотские предрассудки…

— Это не предрассудки! — вознегодовал Тольтека. — По крайней мере в их понимании.

— Склонять голову перед лицом угрозы — это просто смешно! — взвился Ворон. — Когда ты перестанешь потакать глупости?

В памяти Тольтеки всплыло встревоженное лицо Эльфави.

— Довольно! — перешел на крик Тольтека. — Здесь не твоя планета. Экспедицию тоже возглавляешь не ты. Не зарывайтесь, сэр.

Они остановились. На высоких скулах Ворона проступил румянец.

— Попридержи-ка свой язык! — отрезал Ворон.

— Мы не для того сюда прилетели, чтобы их угнетать. Уважай, черт побери, их этику, или я прикажу заковать тебя в кандалы!

— Что ты, во имя хаоса, можешь знать об этике, серый торгаш?

— Да уж достаточно, чтобы не… не довести женщину до слез. И еще вот что. Оставь ее в покое, слышишь?

— Ах вот оно как, — едва слышно проговорил Ворон. — Вот, значит, куда ты клонишь?

Тольтека изготовился к драке, и драться действительно пришлось, но только не с тем, с кем он собирался. Внезапно воздух наполнился падающими телами.

Они прыгали с деревьев и набрасывались на людей. Ворон отскочил в сторону и вытащил пистолет. Первый выстрел был мимо. Второго ему сделать не удалось. Кто-то волосатый вскочил ему на спину, другой схватил за руку. Он упал и оказался под кучей навалившихся на него тел.

Тольтека пронзительно вскрикнул и бросился наутек. Одна из обезьян схватила его за штанину. Он изо всех сил впечатал второй ботинок в морду зверя. Державшие его руки разжались. На Тольтеку набросились еще две обезьяны. Он увернулся и бросился на землю. Прислониться спиной вон к тому стволу и дать по ним очередь веером… Он быстро крутанулся и поднял пистолет.

Одна из обезьян, которая держала в руках камень, швырнула его в Тольтеку. Метательный снаряд поразил человека точно в висок. Ослепленный болью, он зашатался, и тут обезьяны набросились на него. В нос, забитый шерстью, ударило нестерпимое зловоние. В сантиметре от лица щелкнули желтые клыки. В ярости он что было силы ударил куда-то кулаком. Кулак отскочил от твердых, как железо, мускулов. В мире не осталось ничего, кроме наносимых ударов и острых когтей, до крови раздиравших тело.

Когда минуту или две спустя Тольтека очнулся, две обезьяны крепко держали его за руки, не давая пошевелиться. Подошла третья, разматывая обвязанную вокруг пояса тонкую лиану. Ему связали руки за спиной.

В голове стучало, она разламывалась от боли; пленник мотнул ею, и капли крови полетели на китель. Оглядевшись, Тольтека увидел Ворона, который был точно так же связан. Между тем обезьяны то, присев на корточки, рассматривали их, то начинали прыгать и верещать. Их было около десятка, все самцы, ростом чуть более метра, хвостатые, крепко сложенные, покрытые зеленоватым мехом, с рыжевато-бурыми гривами. У них были плоские морды и четырехпалые руки с вполне развитым большим пальцем. Некоторые держали в этих руках берцовые и челюстные кости крупных травоядных.

— О-о, — простонал Тольтека, — так ты… ты…

— Со мной ничего страшного, — выговорил Ворон, с трудом разжав разбитые губы. Он даже нашел в себе силы хрипло рассмеяться. — Но каково унижение! Мы выслеживали их, а они — нас!

Одна из обезьян схватила валявшийся на земле пистолет, повертела и отбросила в сторону. Другие выдернули из ножен кинжалы астронавтов, но скоро также выбросили. Корявые руки стали дергать и щипать Тольтеку так, что от этих любопытных щипков на нем затрещала одежда. И вдруг он с ужасом осознал, что вполне может сейчас умереть.

Он подавил панику и пошевелил руками, проверяя, насколько крепки его путы. Разорвать лиану, стягивающую запястья, было невозможно. Ворон лежал в более удобной позе на спине, извиваясь и увертываясь от прикосновений забавлявшихся с ним обезьян.

Самый крупный самец что-то односложно буркнул. Стая сразу затихла и проворно вскочила. Хотя ноги у обезьян были короткими, а пальцы на них длинными, ходили они достаточно прямо. Людей без особых церемоний грубо подняли, поставили на ноги, и процессия двинулась в глубь леса.

Лишь теперь, когда мысли окончательно прояснились, Тольтека сообразил, что кости в руках его конвоиров — это импровизированное оружие: дубинки и ножи, лезвием которых служат зубы. «Зачатки разума…» — начал он. Шедшая рядом обезьяна ударила его в зубы. Очевидно, в пути полагалось молчать.

Спотыкаясь, Тольтека побрел дальше. К счастью, этот кошмарный путь длился недолго. Они вышли на другую поляну, поросшую цветущей травой и залитую лучами вызывающе яркого солнца. Самцы завопили, им ответили самки и детеныши, которых было столько же, сколько самцов. Они выскочили гурьбой из своего логовища под огромным валуном. Вся стая набросилась на пленников, яростно кусая и избивая их. Тольтеке показалось, что сейчас его живьем разорвут в клочья. Однако двое самых крупных самцов разбросали своих отпрысков в стороны и потащили Тольтеку с Вороном к скале.

Здесь их швырнули на землю. Тольтека заметил рядом груду обгрызенных костей и других отбросов. Над ней черной тучей вились насекомые-падальщики.

— Ворон, — прошипел он, — они хотят нас съесть.

— А как же, — ответил лохланец.

— Может, попробуем удрать?

— Думаю, да. Меня очень неуклюже связали. Тебя, кстати, тоже, но я могу дотянуться до узла. Постарайся их отвлечь на минугку-другую…

К пленникам приблизились двое самцов с поднятыми дубинами. Остальные члены стаи присели на корточки и мгновенно затихли, внимательно наблюдая за происходящим глубоко посаженными блестящими глазками. Тишина оглушила Тольтеку.

Он перекувырнулся через голову, вскочил на ноги и бросился бежать. Ближайший самец издал какой-то звук, похожий на смех, и ринулся ему наперерез. Сделав зигзаг, Тольтека увернулся. На пути у него выросла еще одна лохматая фигура. Вся стая завопила. Засвистела опускающаяся дубинка; удар был направлен Тольтеке в макушку. Он рванулся вперед, надеясь сбить обезьяну с ног. Расчет был верен: удар не достиг цели, а обезьяна повалилась, накрыв его собой. Тольтека защитил ее телом голову от новых ударов. Однако его схватили за ноги и куда-то потащили. Небо заслонили силуэты двух обезьян с дубинками.

Внезапно откуда-то возник Ворон. Ребром ладони лохланец ударил одну из обезьян по горлу. Жертва застонала и повалилась; из пасти хлынула синеватая кровь, а Ворон уже повернулся к другой обезьяне. Выбросив вперед обе руки, он вонзил большие пальцы ей в глаза и одним движением вырвал их. Третью подбежавшую обезьяну остановил жуткой силы удар ногой. Несмотря на быстроту, с которой все произошло, Тольтеку замутило.

Ворон нагнулся и стал развязывать ему руки. Сбившись в кучу, взбешенные, но напуганные обезьяны держались поодаль.

— Порядок, свободен, — пробормотал, тяжело дыша, Ворон. — У тебя вроде был ножик? Давай сюда.

Как только он двинулся к обезьянам, в нескольких сантиметрах от него на землю шлепнулось несколько камней. Раскрыв на бегу нож, Ворон бросился на ближайшую обезьяну, которая бросала камни, — это была самка. Она неловко попыталась его ударить, он отскочил и с дикарской расчетливостью полоснул ножом. Завизжав, обезьяна повалилась на спину. Ворон возвратился к Тольтеке, отдал ему нож и схватил с земли кость.

— У них кончились камни, — сказал он. — Отходим медленно, не поворачиваясь спиной. Нужно их убедить, что за нами не стоит гнаться.

Первые несколько минут все шло гладко. Тольтеке пришлось отбить две брошенные им вслед дубинки. Самцы ворчали, издавали отрывистые звуки, похожие на лай, кружили вокруг людей, но не отваживались на них наброситься. Однако, когда астронавты дошли до края поляны, ярость пересилила страх. Вожак обезьян крутанул дубинкой над головой и бросился вперед. Остальные последовали за ним.

— Прижмись к тому дереву! — скомандовал Ворон, поднимая дубинку как меч.

Когда вожак замахнулся на него дубинкой, Ворон парировал удар и, сделав ответный выпад, треснул противника по пальцам. Обезьяна взвыла и выронила оружие, а Ворон ткнул концом дубинки в открытую пасть вожака. Послышался хруст раздробленного нёба.

Тольтека тоже не стоял без дела. Его нож годился только для ближнего боя, а на него налетели сразу два зверя. По плечу полоснула острая челюстная кость. Не обращая внимания на боль, Тольтека обхватил обезьяну руками и глубоко вонзил нож. Его обрызгала кровь. Он толкнул раненую обезьяну на другую, та повалилась, затем вскочила и обратилась в бегство.

Ворча и повизгивая, оставшиеся в живых самцы отступили. Ворон нагнулся, схватил их издыхающего вожака и бросил в них. Тело тяжело грохнулось на траву. Обезьяны бросились от него врассыпную.

— Идем, — сказал Ворон.

Они пошли, но не спеша и часто останавливаясь, чтобы с угрожающим видом обернуться. Однако погони не было видно. Ворон испустил глубокий вздох облегчения.

— Порядок, — выдохнул он. — Звери не люди, они не бьются до конца. Кроме того… мы обеспечили их пищей.

Горло Тольтеки перехватил спазм. Когда они нашли свои пистолеты, что означало окончательное спасение, у Тольтеки начались судороги. Он упал на колени, и его вывернуло наизнанку.

Ворон присел отдохнуть.

— Не стыдись, — сказал он. — Это просто реакция. Для непрофессионала ты держался молодцом.

— Дело не в страхе, — сказал Тольтека. По его жилам пробежал холодок, и он вздрогнул. — Я вспомнил то, что произошло там, на поляне. Как ты дрался.

— Да? Я спас нас обоих. Это что, плохо?

— Нет, но твоя… тактика… Зачем ты действовал с такой злобой?

— Я просто действовал эффективно, Мигель. Не думай, пожалуйста, что мне это доставило удовольствие.

— О нет. Такого я о тебе не думаю. Но… честно сказать, не знаю. И вообще, что это за раса, к которой мы принадлежим? — Тольтека закрыл лицо руками.

Наконец он пришел в себя, собрался с силами и сказал каким-то бесцветным голосом:

— Это мы виноваты в том, что произошло. Гвидионцы избегают обезьян. На этой планете хватит места для всего живого. А нам… нам понадобилось влезть прямо к ним в пасть.

Подумав некоторое время, Ворон спросил:

— Почему тебе кажется, что боль и смерть так ужасны?

— Я их не боюсь, — ответил Тольтека, ощутивший легкий укол обиды.

— Я не это имел в виду. Мне просто кажется, что в глубине души ты не считаешь их неотъемлемой частью жизни. А я — да. И гвидионцы тоже. — Ворон медленно распрямился. — Пожалуй, пора возвращаться.

С трудом передвигая ноги, оба астронавта направились к главной тропе. На подходе к ней они столкнулись с Эльфави; ее сопровождали трое лучников и Коре.

Изумленно вскрикнув, она бросилась им навстречу. Тольтека подумал, что она похожа на дриаду, бегущую под зеленым сводом. Хотя он был гораздо больше окровавлен, она ухватилась обеими руками не за него, а за Ворона.

— Что случилось? Ой, как я волновалась…

— С обезьянами повздорили, — ответил Ворон и с довольно кислой улыбкой отстранил ее от себя. — Осторожно, госпожа. Особого вреда они не причинили, но я весь в грязи, а когда все тело ноет, тут уж не до объятий.

«Я бы так не смог», — безысходно подумал Тольтека и хриплым голосом рассказал, как все произошло.

Беодаг присвистнул:

— Значит, они уже на грани изготовления орудий! Но могу поклясться, я такого за ними не замечал. И на меня они никогда не нападали.

— Однако те стаи, которые тебе пришлось наблюдать, живут гораздо ближе к поселениям людей, так ведь? — спросил Ворон.

Беодаг кивнул.

— Тогда все ясно, — заявил Ворон. — Каковы бы ни были причины ваших неприятностей во время Бэйла, горные обезьяны в этом не виновны.

— Как? Но если у них есть оружие…

— У этой стаи — да. Она, должно быть, сильно обогнала в развитии другие. Вероятно, благодаря мутации, закрепленной при близкородственном скрещивании, эти обезьяны стали умнее среднего уровня. Остальные их сородичи, как мне представляется, не достигли даже этого уровня, хотя они, в отличие от нашей стаи, наблюдали людей, использовавших в работе инструменты. Убежден, наши лесные дружки не смогли бы проникнуть в ваш дом. Костью дверь не взломаешь. Кроме того, им не хватает упорства. Они вполне могли бы одолеть нас, и им следовало бы это сделать после той трепки, которую мы им задали, но они сдались. Да и к чему им грабить дома? Изделия человеческих рук не имеют для них никакой ценности. Они выбросили не только наши пистолеты, но и кинжалы. Про обезьян мы можем забыть.

Гвидионцев, судя по их виду, такой вывод обеспокоил. Глаза Эльфави наполнились слезами.

— Не мог бы ты забыть об этом наваждении хотя бы на день? — взмолилась она. — Какой бы это был для тебя замечательный день!

— Хорошо, — устало откликнулся Ворон. — Пожалуй, я лучше побеспокоюсь о лекарствах, перевязке и чашке чая. Ну что, довольна?

— Да, — ответила она, принужденно улыбаясь. — Пока что я довольна.

Глава 9

В Звездаре воцарился праздник. Тольтека поневоле вспоминал Карнавальную неделю на Нуэвамерике — не лихорадочную суету городов, а маскарады и уличные празднества в глухих уголках, где людское веселье еще не превратилось в источник прибыли. Как ни странно, в канун Бэйла обычно церемонные гвидионцы отбрасывали многие условности. Нет, они не теряли ни учтивости, ни честности, ни отвращения к насилию — эти качества, по-видимому, слишком глубоко укоренились. Однако мужчины на улицах то и дело затевали шумную возню, женщины одевались в такие роскошные наряды, которые в любое другое время длинного гвидионского года вызвали бы насмешку, школы превратились в площадки для игр, умеренные трапезы сменились настоящими пиршествами, а многие семьи извлекали на свет запасы вина и пили, пока хватало сил. Все двери были украшены венками из жюля, роз и пряно пахнущей травы маргви, музыка не смолкала ни на минуту круглые сутки.

И так происходит на всей этой планете, подумал Тольтека, во всех городах на всех обитаемых островах: наступил сезон цветения, и скоро люди отправятся в свои святилища.

Он шел по посыпанной гравием дорожке, держа за руку мальчика Бьерда. Вдалеке на западе дремали вздымавшиеся над кромкой леса угрюмые горные пики.

— А потом? — спросил Бьерд, слушавший, затаив дыхание, рассказ Тольтеки.

— Потом мы сидели в Городе и развлекались как могли, пока не пошел дождь, — ответил Тольтека. — А потом, когда ядовитой пыли можно было не бояться, мы добрались до цели нашего путешествия, осмотрели предназначенную для космодрома площадку — отличное, кстати, место — и вернулись назад. — Он не хотел рассказывать и даже вспоминать о том, что произошло в лесу. — Кстати, а когда точно мы вернулись?

— Позавчера.

— Да-да, так примерно мне и казалось… У вас здесь трудно следить за временем: жизнь так прекрасна, и никто не смотрит на часы.

— Ой, а Город? Он какой?

— А ты что, не знаешь?

— Не, моему двоюродному брату в школе немножко рассказывали, а он мне — вот и все. В прошлый Бэйл меня еще и на свете не было. А теперь я уже большой и могу пойти в Город с мамой.

— Город очень красивый, — начал Тольтека. Он с трудом мог понять, как малыши вроде этого могут участвовать в длительной религиозной медитации — если, конечно, это медитация — и как им удается потом держать пережитое в тайне.

Между тем Бьерд вспомнил еще об одном чуде:

— Большой Мигель, расскажи мне, пожалуйста, о планетах. Когда я вырасту, я хочу быть астронавтом. Как ты.

— Может, и станешь, — ответил Тольтека.

Бьерд получит здесь не худшее образование, чем в любом уголке исследованной Галактики. К тому времени когда мальчик подрастет, лет этак через десять, астроакадемии на планетах вроде Нуэвамерики с удовольствием распахнут свои двери перед курсантами-гвидионцами. Да и сам Гвидион через десятилетие будет нечто большее, нежели простая перевалочная база. Люди столь одаренные, как его жители, не смогут удержаться: в них наверняка проснется желание узнать больше о Вселенной (впрочем, почему «проснется»? Они и сейчас так живо всем интересуются, что лишь восхищение перед разумностью и содержательностью их вопросов позволяет выдержать их количество) — и, к чему скрывать, появляется желание оказывать на них влияние. Империя пала, человечество снова пришло в движение. Можно ли придумать для возникающей новой цивилизации лучший идеал, нежели Гвидион?

«А почему я забыл про себя? — подумал Тольтека. — Когда мы построим здесь свои космодромы — скоро их будет не один, а много больше, — на них потребуются нуэвамериканские администраторы, инженеры, торговцы, офицеры связи. Почему бы мне не стать одним из них и не прожить остаток жизни под Инисом и Ею?»

Он опустил глаза на лохматую головенку шедшего рядом мальчика. Мысль о том, чтобы жениться на женщине с ребенком, всегда ему претила. Но почему бы и нет? Бьерд — воспитанный и одаренный мальчик, но это не мешает ему быть по-детски непосредственным. Воспитывать его будет большим удовольствием. Вот, скажем, и нынешняя прогулка — предпринятая, честно говоря, с целью снискать расположение некоей Эльфави Симнон — очень его позабавила.

Тольтека вспомнил, как один из нуэвамериканских астронавтов выразил желание поселиться здесь, и Ворон предостерег его: мол, через стандартный год ты сойдешь с ума от скуки. Но что в этом понимает Ворон? Нет сомнений, в его отношении это предсказание справедливо. Лохланское общество, жестко разделенное на касты, регулируемое обрядами, надменное и жестокое, не имеет с Гвидионом ничего общего. «Но вот Нуэвамерика… стоит ли притворяться, что мне будет недоставать огней и высотных зданий, театров, баров, веселых вечеринок… да, время от времени я буду по всему этому скучать. Но что помешает мне ездить туда с семьей в отпуск? А что касается повседневной жизни, то вот — мирный, разумный, но при этом веселый народ, обладающий осмысленным и воплощенным в жизнь идеалом красоты и живущий на малозаселенной планете в полной гармонии с девственной природой. И при этом их жизнь отнюдь не стоит на месте. Они ведут научные исследования, разрабатывают новые инженерные проекты, да и искусство у них прогрессирует. Достаточно вспомнить, как они обрадовались возможности установить регулярные связи с другими звездами. Разве можно не влюбиться в Гвидион? А особенно в…»

Но Тольтека отогнал эту мысль. Он принадлежит к цивилизации, которая рассматривала все проблемы прежде всего с практической точки зрения. Поэтому не стоит предаваться пустым мечтаниям, лучше обдумать, что следует конкретно предпринять, чтобы добиться желаемого. Пока что удача сопутствует Ворону, однако вряд ли это обстоятельство явится серьезным препятствием, тем более что Ворон отнюдь не обнаружил желания остаться здесь навсегда. Бьерд продолжал приставать к Тольтеке с просьбами рассказать о других планетах, и астронавт пустился в воспоминания, не забывая, что его слушатель — всего лишь ребенок, так что остаток пути прошел быстро.

Они вошли в город. За время их отсутствия с ним произошла странная метаморфоза: улицы опустели, жители, еще несколько часов назад толпившиеся на улицах, теперь заперлись в домах. Время от времени то там, то тут мелькала одинокая фигура человека, спешившего куда-то с ношей в руках, но это лишь подчеркивало безлюдность города. И хотя нагретый лучами солнца воздух был неподвижен, из домов доносились отчетливые звуки, похожие на бормотание.

Бьерд выпустил руку Тольтеки и запрыгал по мостовой.

— Уходим, уходим! — закричал он нараспев.

— Откуда ты знаешь? — спросил Тольтека, уже знавший, что фиксированной даты наступления Бэйла не существует.

Мальчик в ответ улыбнулся всеми своими веснушками:

— Я знаю, большой Мигель! А ты с нами пойдешь?

— Я лучше, пожалуй, останусь присматривать за твоими зверюшками, — ответил Тольтека. У Бьерда, как и у большинства детей его возраста, был собран целый зверинец из жуков и земноводных.

— А вот и деда! Здравствуй, деда! — Бьерд пустился бегом.

Дауид, выходивший из дома, весь подобрался, когда внук ударился в него с силой небольшого циклона, обнял мальчика и подтолкнул к двери.

— Иди домой, — сказал он. — Мама собирается. Прежде чем мы отправимся в путь, ей нужно смыть с тебя хотя бы килограмм-другой грязи и собрать тебе еды в дорогу.

— Спасибо, большой Мигель! — бросил на бегу Бьерд и юркнул в дом.

— Надеюсь, он вас не слишком утомил, — сказал Дауид с добродушным смешком.

— Вовсе нет, — ответил Тольтека. — Мне очень понравилось с ним гулять. Мы прошлись вверх по реке до Дома философов. Я и представить себе не мог, что в месте, предназначенном для отвлеченных раздумий, могут быть площадки для пикников и карусель.

— А почему бы и нет? Как я наслышан, философам также ничто человеческое не чуждо. Возня с детьми их забавляет… а ребятишки, может быть, приучатся уважать мудрость. — Дауид вышел на улицу. — Мне предстоит одно дело. Не хотите ли составить мне компанию? Поскольку вы — человек технического склада ума, вам это может быть интересно.

Тольтека поспешил нагнать Дауида и пошел с ним рядом.

— Значит, вы вот-вот уходите? — спросил он.

— Да. Даже мне все признаки стали ясны. Пожилые люди не так чувствительны, а молодые все это утро сами не свои. — Глаза Дауида лихорадочно блестели. Его смуглое, изборожденное морщинами лицо уже не было таким безмятежным, как обычно.

— По прямой до Святого Города примерно десять часов ходьбы пешком, — продолжил он, помолчав. — Если ты не обременен детьми и стариками, то время пути сокращается. Если вы сами почувствуете приближение Бэйла, очень надеюсь, что вы последуете за нами и проведете вместе с нами эти дни.

Тольтека с силой втянул в себя воздух, будто надеясь распознать признаки приближения Бэйла. Воздух был напоен благоуханием сотен цветущих трав, деревьев, кустов, лиан; в солнечных лучах гудели, собирая нектар, насекомые-медоносы.

— А каковы эти признаки? — спросил он. — Мне этого никто не говорил.

Обычно, когда у Дауида спрашивали что-нибудь о Бэйле, он, как и другие его соплеменники, приходил в некоторое замешательство и менял тему разговора — сделать это было очень просто, ведь после тысячи двухсот лет изолированного существования у них было о чем поговорить. Теперь же врач громко расхохотался.

— Я не могу вам этого объяснить, — сказал он. — Я просто знаю их, вот и все. Откуда узнают бутоны, что настало время распуститься?

— Но неужели вы в другое время года не пытались научно исследовать…

— Вот мы и пришли!

Дауид остановился у здания из монолитного камня, того самого, что находилось в самом центре города. Его угловатая громада мрачно нависала над ними. Портал здания оказался открытым, они вошли и зашагали по прохладным коридорам, где царил полумрак. Их обогнал человек с гаечным ключом в руках. Дауид приветственно помахал ему рукой.

— Это механик, — объяснил он, — в последний раз проверяет центральный пульт управления. Все, что необходимо для жизни или является источником повышенной опасности, во время Бэйла свозят сюда. Например, автомобили ставят в гараж в конце вон того коридора. Моя обязанность… вот мы и на месте!

Он распахнул дверь, за которой оказался залитый солнцем огромный зал; вдоль его стен, покрытых яркими росписями, выстроились ряды колыбелей и детских манежей. Возле каждого из них стоял самодвижущийся робот, а в центре помещения гудела какая-то сверкающая машина внушительных размеров. Дауид прошелся по залу, заглядывая во все углы.

— Это рутинная инспекция, делающаяся, честно говоря, просто для проформы, — объяснил он. — Инженеры уже все здесь перебрали. Я как врач должен лишь удостовериться, что это помещение приятно на вид и соответствует нормам гигиены. Но еще не было случая, когда что-нибудь оказалось бы не в порядке.

— А для чего все это? — поинтересовался Тольтека.

— Вы не знаете? Чтобы ухаживать за малышами, за теми, кто не может отправиться с нами в Святой Город по малолетству. Впервые мы отваживаемся брать их с собой, когда они достигают возраста Бьерда. Одно крыло этого здания отведено под госпиталь — там во время Бэйла роботы нянчат больных и дряхлых, но его осматриваю не я. — Дауид щелкнул пальцами. — И что же еще, во имя хаоса, хотел я вам сказать? Ах да, конечно. На случай, если вас еще никто не предостерег. На время Бэйла это здание запирается. Если что-то — или кто-то — приблизится к нему на расстояние менее десяти метров, на него автоматически наводятся силовые лучи. Любой движущийся объект, добравшийся до наружной стены, будет уничтожен струями пламени. Лучше держитесь отсюда подальше!

Тольтека притих, встревоженный неожиданной грубостью последних слов.

Наконец он пробормотал:

— Не слишком ли это серьезные меры предосторожности?

— Бэйл длится примерно три гвидионских дня и три ночи, — сказал Дауид. Он неотрывно смотрел на один из манежей и бросал слова через плечо. — Это более десяти стандартных суток. Плюс время, которое требуется, чтобы дойти до Святого Города и назад. Мы стараемся подстраховаться.

— Но чего вы боитесь? Что может произойти?

Дауид ответил без обычной сдержанности: будучи во власти охватившей его эйфории, он наконец мог говорить не таясь:

— Случается, что некоторые из тех, кто отправляется в Святой Город, не возвращаются назад. Другие, вернувшись, порой обнаруживают, что, несмотря на замки и ставни, в городе кто-то учинил разгром. Поэтому-то мы и помещаем самые важные наши машины и тех из нас, кто не может обходиться без посторонней помощи, в такое место, куда никто не может проникнуть, и оставляем их на попечении механической прислуги, пока не сработают таймеры и замки не откроются автоматически.

— Нечто подобное я и предполагал, — вполголоса заметил Тольтека. — Но вы имеете какое-то представление о причине возникающих неприятностей?

— Точного представления — нет. Часто в этом винят горных обезьян, но после вашей встречи с ними их можно освободить от подозрения. Я точно не знаю, но, возможно, мы — не единственные разумные обитатели Гвидиона. Здесь могут жить настоящие аборигены этой планеты, настолько чуждые нам, что мы не смогли распознать признаки существования их культуры. Может быть, легенды о существах, живущих под землей или скрывающихся в лесной чаще, имеют под собой какую-то фактическую основу. Не знаю. А теоретизировать, не имея фактических данных, бессмысленно.

— Пытались ли когда-нибудь вы или ваши предки собрать эти данные?

— Да, и не раз. Мы неоднократно устанавливали камеры и другие записывающие устройства. Но они либо ничего не засекали, либо их обнаруживали и уничтожали. — Дауид внезапно замолк и продолжил свой обход. Его движения стали какими-то угловатыми, а походка неровной.

Когда они вышли из крепости, Тольтека собрался с силами и робко предложил:

— Может быть, мы, люди со звездолета, понаблюдаем за тем, что происходит, когда вас нет?

Дауид уже опять успокоился.

— Попробуйте, если хотите, — сказал он, — но сомневаюсь, что вас ждет успех. Видите ли, я не думаю, что кто-то появится в городе. Такого не случалось уже много лет. Даже во времена моего детства налет на брошенный населенный пункт был редкостью. Поверьте, для нас это не представляет серьезной проблемы. В отдаленном прошлом было хуже, но теперь подобные случаи почти прекратились и у нас нет даже стимула изучать их причины.

Тольтека решил про себя, что возможность открыть существование коренного населения на Гвидионе — для него лично уже достаточно серьезный стимул. Однако ему не хотелось еще больше волновать своего хозяина. На ходу он закурил сигарету. Если не считать его и Дауида, улицы совершенно обезлюдели. А между тем солнце продолжало заливать их своими лучами, отчего непонятный страх, закравшийся Тольтеке в душу, еще более усилился.

— Боюсь, вам предстоит скучное время, — сказал старик. Чем дальше уходили в прошлое вопросы нуэвамериканца, тем больше становился он похож на себя прежнего. — Все ушли, все заперто, и так по всей обитаемой планете. Может, вы захотите на это время слетать в южное полушарие и немножко его исследовать?

— Думаю, мы останемся здесь и приведем в порядок результаты наших изысканий, — ответил Тольтека. — Это уйма работы. А когда вы вернетесь…

— Несколько дней после Бэйла мы будем мало на что годиться, — предупредил его Дауид. — Смертной плоти нелегко быть Богом.

Они дошли до его дома. На пороге Дауид остановился в явном замешательстве:

— Мне следовало бы пригласить вас зайти, но…

— Понимаю. Семейные обряды, — улыбнулся Тольтека. — Я пойду прогуляюсь до парка на окраине города. Вы будете проходить мимо, и я помашу вам на прощанье.

— Спасибо, друг издалека.

Дверь закрылась. Тольтека постоял, сделал несколько глубоких затяжек, раздавил окурок каблуком и двинулся вперед между слепыми стенами, окна в которых были наглухо закрыты ставнями.

Глава 10

Парк пестрел цветами. Несколько членов экспедиции с комфортом устроились в тени деревьев, также желая понаблюдать за тем, как жители Звездара покинут город. Тольтека заметил среди них Ворона и стиснул зубы: «Нет. Я не выйду из себя». Он подошел к Ворону и поздоровался.

Ворон ответил с лохланской церемонностью. Собираясь на проводы жителей Звездара, наемник облачился в парадный костюм: блуза, брюки, сапоги из тисненой кожи, расшитая епанча. Он стоял возле самого бэйлова куста, который доставал ему до макушки. Бутоны на кусте распускались, он весь был буквально усыпан багровыми цветами. Запах их чем-то напоминал аромат родственного вида, растущего в горах, но было и какое-то характерное отличие: в нем был специфический фосфористый привкус и что-то еще, чему, несмотря на все усилия, память не могла подобрать аналога. На руках Ворона примостился сиамский кот Зио; пальцы хозяина поглаживали животное, а кот в ответ на ласку тихо мурлыкал.

Тольтека рассказал Ворону о предостережении, данном ему Дауидом относительно крепости. Ворон согласно кивнул:

— Знаю. Я бы на их месте поступил так же.

— Да уж, ты-то бы поступил, — ответил Тольтека, но спохватился о только что данном зароке и уже безразличным тоном добавил: — Однако у гвидионцев такая жестокость, кажется, не в обычае.

— Просто сейчас необычное время года. Каждые пять стандартных лет на протяжении примерно десяти стандартных суток с ними что-то происходит. У меня было бы куда легче на душе, знай я точно, что именно.

— Полагаю… — Тольтека сделал паузу. Ему было неприятно произносить подобное вслух, но в конце концов он выдавил из себя: — Дионисийская религия.

— Что-то не верится, — ответил Ворон. — Эти люди знают, как происходит фотосинтез. Они просто не могут верить в то, что магические действия делают землю плодороднее.

— И все-таки подобные церемонии могли у них сохраниться по каким-нибудь историческим или психологическим причинам. — Тольтека представил себе пьяную Эльфави, переходящую, задыхаясь, из объятий в объятия, и его так и передернуло. Однако, если он не скажет это сам, эта мысль придет в голову кому-нибудь другому; а он, продолжал убеждать себя Тольтека, — достаточно зрелая личность, чтобы принять другую культуру, какова бы она ни была. — Они по природе склонны к вакхическим оргиям.

— Нет, — возразил Ворон. — Здешняя культура не более дионисийская, чем наша с тобой — и это справедливо для любого времени года. Поставь себя на их место, и тебе все станет ясно. Их хладнокровие, рассудительность, чувство юмора просто не позволят им принять всеобщую свалку всерьез. Кто-то обязательно должен рассмеяться и испортить всю обедню.

Тольтека неожиданно для себя ощутил к Ворону некоторую симпатию.

— Полагаю, ты прав, во всяком случае, мне хочется в это верить. Но чем же тогда они там занимаются? — И, помолчав минуту, добавил: — Понимаешь, нас ведь, можно сказать, пригласили последовать за ними. Мы можем просто сходить и понаблюдать.

— Нет. Лучше не стоит. Если ты не забыл, в каких выражениях было сделано это уклончивое приглашение, то поймешь: непременным условием нашего появления в Святом Городе было следующее — мы становимся их единоверцами и участвуем в празднествах наравне с ними, какой бы характер ни имели эти празднества. Не думаю, что нам удастся подделаться под них. А если мы в такие минуты отвлечем их внимание — чем дальше, тем более я начинаю думать, что это празднество есть краеугольный камень всей их культуры, — если мы так поступим, то можем потерять их расположение.

— М-м-да, пожалуй… Минутку! Может быть, мы все-таки сможем последовать за ними. По-моему, они принимают какой-нибудь наркотик. Скорее всего это галлюциноген, наподобие мескалина, но, возможно, и что-нибудь вроде лизергиновой кислоты. Так или иначе, это, возможно, и есть основа Бэйла. Ты ведь знаешь: немало народов, в том числе и имеющих достаточно развитую науку, полагают, что с помощью их священного наркотика им открываются истины, не познаваемые никакими иными способами.

Ворон покачал головой.

— Если бы в нашем случае дело обстояло так, — ответил он, — на Гвидионе пользовались бы этой штукой чаще, чем раз в пять лет. Кроме того, вряд ли они стали бы так темнить насчет своей религии. Нам бы откровенно рассказали о наркотике или вежливо объяснили, что мы не прошли обряда посвящения, а посему то, что происходит в Святом Городе, нас не касается. Еще один довод против твоего предположения: они в повседневной жизни избегают употреблять какие-либо наркотики. Им претит сама мысль о том, чтобы нарушать нормальное функционирование организма и нервной системы. Ты знаешь, что вчера я впервые узнал и увидел, что гвидионцы, оказывается, тоже способны злоупотреблять алкоголем!

— Что ж, — раздраженно бросил Тольтека, — может, ты мне тогда объяснишь, чем они там занимаются?

— Если бы я мог!.. — Ворон обеспокоенно огляделся вокруг, и его взгляд наткнулся на бэйлов куст. — Вы уже закончили химический анализ этой штуки?

— Да, всего лишь несколько часов назад. Нам не удалось обнаружить ничего особенного.

— Совсем ничего?

— Э-э… ну да, среди других компонентов его запах содержит один фермент, вероятно, для привлечения насекомых-опылителей. Но он совершенно безвреден. Если бы его можно было вдохнуть в необычайно большой концентрации — скажем, в несколько тысяч раз больше той, что встречается на открытом воздухе, — тогда, может быть, тебя бы немного замутило. Но чтобы словить настоящий кайф — это вряд ли.

Ворон нахмурился:

— И тем не менее у этого куста и праздника одинаковые названия. И из всего, что можно найти на этой планете, лишь с этим кустом не связано никаких мифов.

— Хингес покопался в лингвистической литературе, и мы с ним проанализировали этот вопрос. Не забывай, гвидионский язык происходит от довольно архаичного диалекта англика, мало чем отличающегося от древнего английского. В зависимости от этимологии слово «бэйл» имеет несколько значений: «узелок», «костер», особенно погребальный, «зло» или «горе», а если забраться в глубь веков, мы найдем родственное ему слово «Ваал», обозначающее бога. — Тольтека достал сигарету, постучал ею по ногпо большого пальца и, нервным движением чиркнув спичкой о каблук, закурил. — Тебе нетрудно представить, как в сознании гвидионцев могут переплестись значения столь многозначного слова, — продолжил он, — какая здесь кроется запутанная символика. У этих цветов длинные лепестки, направленные вверх; полагаю, цветущий куст должен сильно напоминать костер — Неопалимую купину религии наших первобытных времен. Поэтому, возможно, он и называется «бэйлов куст». Однако это название может означать «Бог» и «зло». А цветет он как раз во время празднования Бэйла. Таким образом, благодаря всем этим совпадениям бэйлов куст символизирует Ночные Лики, деструктивный аспект реальности… возможно, его самую страшную и жестокую фазу. Вот почему о нем никто не говорит. Гвидионцы избегают создавать мифы, смысл которых столь явно лежит на поверхности. Они не отрицают существование зла и горя, но и не дают себе труда всерьез задуматься над этими явлениями.

— Знаю, — ответил Ворон. — И в этом отношении они походят на нуэвамериканцев. — Последнее слово Ворон произнес с плохо скрытым презрением.

Тольтека почувствовал это и пришел в ярость.

— В других отношениях тоже! — отрезал он. — Включая и тот факт, что вашим кровожадным воякам никогда не удастся устроить на этой планете резню!

Ворон посмотрел инженеру прямо в лицо. То же самое сделал Зио. Зрелище было не из приятных: кошачьи глаза сверлили Тольтеку таким же холодным и неподвижным взглядом, как и глаза человека.

— А ты уверен, — спросил Ворон, — что эти люди принадлежат к тому же биологическому виду, что и мы?

— Ах вот оно что! Если ты так думаешь… из-за своего проклятого расизма… всего лишь потому, что они слишком цивилизованны, чтобы затевать войны подобно тебе. — Тольтека сжал кулаки и подался вперед. «Если бы только Эльфави видела! — мелькнуло в его воспаленном мозгу. — Если бы она услышала, что это животное на самом деле о ней думает!»

— Впрочем, не исключено, что у нас с ними может быть общее потомство, — продолжил Ворон. — Еще немного — и мы сможем это установить со всей достоверностью.

От этих слов Тольтека окончательно потерял контроль над собой. Его кулак сам собой вылетел вперед.

Ворон вскинул руку — Зио при этом вскочил ему на плечо — и блокировал удар. Затем, скользнув рукой вниз по руке Тольтеки, Ворон ухватил его за предплечье, другой рукой за бицепс, а ногой дал подсечку. Тольтека рухнул на спину. Кот истошно завопил и бросился на него, выпустив когти.

— Не нужно, Зио. — Ворон отпустил нуэвамериканца. К ним спешили несколько солдат. Он знаком отослал их назад. — Все в порядке! — крикнул он. — Я просто показываю прием.

Коре, казалось, засомневался, но тут кто-то крикнул: «Идут!», и все внимание переключилось на дорогу. Тольтека поднялся на ноги; захлестнувшие его стыд, гнев и замешательство туманили глаза, и сквозь пелену он едва ли мог рассмотреть что-либо на дороге.

Впрочем, ничего сверхъестественного там не происходило. Жители Звездара шли не спеша, легким, пружинистым, натренированным шагом людей, привычных к дальним переходам. Никто не соблюдал строя. На людях были легкие развевающиеся одежды. Учитывая относительную непродолжительность пути, каждый взял с собой небольшой запас пищи, единственную смену одежды и более ничего. На ходу они весело переговаривались друг с другом, смеялись, пели и были чем-то похожи на беззаботную стаю птиц или на солнечные блики, играющие на чуть колышущейся ряби озера. В бурлящем людском потоке мелькали яркие разноцветные туники, венки в светлых волосах, множество загорелых рук и ног. То и дело кто-нибудь из взрослых принимался пританцовывать в окружении шумной ватаги резвящихся и подпрыгивающих на ходу ребятишек.

Все это медленно проплывало мимо пришельцев, люди шли в горы, где их ждал Святой Город.

Вдруг от толпы отделилась Эльфави. Подбежав к Ворону, она схватила его за обе руки и воскликнула:

— Пойдем с нами! Неужели ты ничего не чувствуешь, лиата?

Лицо Ворона окаменело; он окинул ее долгим взглядом и покачал головой:

— Нет. Прости.

Глаза Эльфави наполнились слезами — это тоже было совсем не по-гвидионски.

— Значит, ты никогда не сможешь быть Богом?

Она опустила голову, золотистые кудри закрыли ей лицо. Тольтека стоял неподвижно и смотрел. Что ему еще оставалось?

— Если бы я могла наделить тебя этой силой, — сказала Эльфави, — я бы отдала тебе свою. — Она отпрянула назад, воздела руки к солнцу и закричала: — Не может быть, чтобы ты этого не чувствовал! Бог уже здесь, он везде. Я вижу, как от тебя исходит Вуи, Ворон! Прошу, пойдем со мной, ты должен!

Ворон сложил руки под епанчой.

— Ты здесь со мной не останешься? — спросил он.

— Да, навсегда, навсегда.

— Нет, я имею в виду — сейчас. На время Бэйла.

— Что? О… нет, да… ты шутишь?

— Я слышал, Ночные Лики иногда являются людям и под Колумкиллским обрывом. И еще я слыхал, что далеко не каждый год все, кто ушел в Святой Город, возвращаются домой. — Ворон говорил медленно, чтобы до ее сознания дошел смысл его слов.

Эльфави отпрянула от него на шаг.

— Бог не только добр! — умоляющим тоном произнесла она. — Бог реален.

— Да. Не менее реален, нежели смерть.

— Великий илем! — взорвался Тольтека. — Слушай, чего ты хочешь? Туда идут все, кто способен стоять на ногах. У кого-то может быть болезнь в начальной стадии, у кого-то слабое сердце, у кого-то плохие сосуды. От напряжения…

Ворон пропустил его слова мимо ушей.

— Скажи, Эльфави, то, что происходит во время Бэйла, — это что, тайна? — спросил он.

Мускулы Эльфави напряглись. Бурлившее в ней веселье выплеснулось наружу:

— Нет. Просто слова такие бледные и тусклые. Той ночью в святилище я тебе уже говорила об этом.

Ворон еще больше помрачнел.

— Ну, кое-что, по крайней мере, можно описать и словами. Расскажи мне, что сможешь. Что происходит с твоим физическим телом? Что можно было бы снять на пленку?

Кровь отхлынула от лица Эльфави. Она застыла в неподвижности, похожая на статую. Наконец в сгустившейся тишине прозвучало:

— Нет. Не могу.

— А может быть, тебе нельзя? — Ворон схватил женщину за голые плечи с такой силой, что пальцы вдавились в тело. Она, казалось, даже этого не почувствовала. — Тебе нельзя рассказывать про Бэйл, ты не хочешь или не можешь?! — прорычал он. — Что именно? Ну, живо! Отвечай!

Тольтека попытался пошевелиться, но тело его не слушалось. А мимо, пританцовывая, все шли и шли звездарцы, слишком упоенные и ликующие, чтобы замечать что-либо вокруг. Свидетели происходящего — нуэвамериканцы возмутились. Но Вильденвей небрежным жестом вынул из кобуры пистолет и многозначительно ухмыльнулся им в глаза. Эльфави задрожала.

— Не могу! — выдохнула она.

Лицо Ворона снова окаменело и превратилось в неподвижную маску.

— Ты не знаешь, — сказал он. — В этом все дело?

— Пусти!

Он отпустил Эльфави. Споткнувшись, она чуть не налетела на бэйлов куст, на мгновение присела, тяжело дыша и всхлипывая, и тут же, как если бы на происходящее упал занавес, вновь вернулась в прежнее состояние безмятежного счастья. На ее щеках еще блестели слезы, но она взглянула на синяки у себя на теле, беззаботно рассмеялась, бросилась к Ворону и поцеловала его в неподвижные губы.

— Так жди меня, лиата! — Она сделала пируэт, затем скачок и исчезла в толпе.

Ворон стоял не шевелясь и неотрывно смотрел вслед удаляющейся по извилистой дороге толпе. Тольтека никогда бы не поверил, что человек способен простоять в полном оцепенении так долго.

Наконец, чувствуя появившийся во рту неприятный привкус, он спросил:

— Ну что, ты доволен?

— В некотором смысле — да. — Ворон по-прежнему стоял все в той же неподвижной позе. Его слов никто не понял.

— Не будь слишком самонадеян, — сказал Тольтека. — Она сейчас просто невменяема. Прежде чем тешить себя иллюзиями, подожди, пока она вернется и придет в себя.

— Что? — Устало моргая, Ворон обернулся. Казалось, он узнал Тольтеку не сразу. — Ах вот ты о чем! Ты не прав. Это не болезнь. Она не безумна.

— Гм…

— У вас на планете тоже меняются времена года. Если весной у тебя играет кровь, разве ты считаешь это болезнью? Разве для тебя не естественно, когда ясным осенним днем в твои жилы вливается бодрость?

— На что ты намекаешь?

— Неважно. — Ворон пожал плечами, и они безвольно обвисли, как у дряхлого старика. — Ладно, господин инженер, не пора ли нам возвращаться на корабль?

— Но… Оа! — Тольтека с силой ткнул пальцем в лохланца. — Ты что, хочешь сказать, что разгадал?

— Да. Хотя, конечно, я могу и ошибиться. Пойдем. — Ворон поднял с земли Зио и долго устраивал ему уютное гнездышко у себя в рукаве.

— Что?

Не отвечая, Ворон двинулся к солдатам.

Тольтека схватил его за руку. Ворон резко развернулся. На секунду лицо лохланца исказила такая ярость, что Тольтека невольно отступил. Схватившись за кинжал, Ворон прошептал: «Никогда больше этого не делай».

Тольтека собрался с духом.

— В чем твоя догадка? — Он не спрашивал, он требовал ответа. — Если Бэйл действительно опасен…

Ворон взял себя в руки.

— Я знаю, что ты задумал, — сказал он уже спокойнее. — Ты хочешь отправиться туда и в случае нужды защитить ее, так что ли?

— Да. Предположим, они и в самом деле лежат там в коматозном состоянии. Какой-нибудь зверь может проскользнуть мимо сторожевых роботов и…

— Нет. Ты никуда не пойдешь. И остальные тоже. Это приказ, и я требую его выполнения данной мне властью военного командира. — Суровый тон Ворона смягчился. Он облизнул губы, будто пытаясь набраться мужества. — Неужели ты не видишь, — добавил он, — все это продолжается у них уже более тысячи лет? Они сумели постепенно выработать — не осмысленно придумать, а вслепую выработать — способы, которые свели опасность до минимума. Большинство остается в живых. Лишь Их предки могли бы объяснить, какое хрупкое равновесие ты можешь нарушить. — Еще помолчав, Ворон продолжил: — Я сталкиваюсь с таким не в первый раз. Мне приходилось, разработав наилучшую диспозицию, посылать солдат в бой, а потом сидеть и ждать, зная, что если я вмешаюсь, пытаясь им помочь, то лишь уменьшу их шансы выжить. А ведь куда труднее иметь дело с Богом, который к тому же способен повернуться к тебе любым ликом. — Устало переставляя ноги, он побрел прочь. — Ты останешься с нами здесь и будешь ждать.

Тольтека пристально смотрел ему вслед. А в его мозгу постепенно зрела мысль: «Нет, во имя хаоса, не буду!»

Глава 11

Ворон просыпался с трудом. Он взглянул на часы. Гром и молния, неужели он проспал одиннадцать часов? Да еще будто после наркотиков. Сон не унес усталость. Возможно, дело в том, что ему снились кошмары; какие именно — он не помнил, но в душе остался горький осадок. Ворон спустил ноги с койки и, сев на ее край, обхватил голову руками и попытался припомнить свой сон. Единственное, впрочем, что ему удалось, — это вспомнить отцовский замок, ястребов, гнездящихся на колокольне, себя, сидящим верхом на одной из лошадей, которыми лохланцы все еще пользуются; он собирается отправиться в путь, но остановился, чтобы взглянуть вниз на склон горы, болота, леса и жалкие клочки крестьянских полей, а затем все поплыло и растворилось в голубой необъятности. Лишь ветер доносил запах ледников.

Он нажал кнопку вызова вестового. В дверь каюты просунулся безобразный огромный нос Корса. «Чаю!» — приказал Ворон.

Чай обжег рот, но благодаря ему Ворон почувствовал себя менее разбитым и смог заставить себя расслабиться. Мозг со скрипом, но заработал. Все-таки не слишком разумно сидеть сложа руки и ждать, пока звездарцы вернутся домой. С Тольтекой он, пожалуй, перегнул палку, но этот парень его раздражал, а кроме того, только что сделанное открытие просто выбило его из колеи. Сейчас Ворон был уже в состоянии обсудить этот вопрос и все рассказать. Ему, честно говоря, не очень-то этого хочется. Какое право имеют жирные нуэвамериканские лавочники услышать такую истину? Но ее наверняка рано или поздно откроет какая-нибудь новая экспедиция. Если впервые правду услышат из уст аристократа, возможно, удастся избежать огласки.

«Не такой уж он и плохой, этот Тольтека, — заставил себя признать Ворон. — Наши раздоры наполовину из-за того, что он немного влюблен в Эльфави. Когда он поймет, что к чему, это скорее всего пройдет. Таким образом, он сумеет взглянуть на вещи объективно и, надеюсь, поведет себя достойно».

Эльфави. Ее образ предстал перед мысленным взором сурового лохланца и затмил все остальное. Многое между ними осталось недосказанным. Они так и не решились дать волю своим чувствам. Оба слишком опасались последствий. Но теперь… «Не знаю. Просто не знаю».

Он встал, оделся в простой повседневный костюм и вышел из каюты; Зио увязался следом. Каюта Тольтеки находилась в конце небольшого коридора. Ворон позвонил в дверь, никто не ответил. Ладно, посмотрим в кают-компании… В кают-компании сидел капитан Утиэль; он курил сигару, углубившись в какое-то старое письмо, и до него не сразу дошло, что от него хочет Ворон.

— Нет, военачальник, — ответил он на его вопрос, — я не видел господина инженера Тольтеку… э-э… уже добрых два, а то и три часа. Он сказал, что хочет посмотреть на прилив с дамбы и вернется не скоро. Он вам нужен по срочному делу?

Это известие оглушило Ворона, как удар молотом. Усилием воли он скрыл охватившее его волнение и ответил:

— Возможно, да. Он взял кого-нибудь с собой? Вы не заметили при нем каких-нибудь приборов?

— Нет. Только сухой паек и личное оружие.

В душе Ворона вскипала злость.

— И вы всерьез верите, что он отправился на техническую инспекцию?

— Ну… знаете, я об этом как-то и не подумал… да он мог просто пойти полюбоваться видом. Вы же знаете, прилив здесь — впечатляющее зрелище.

Ворон взглянул на часы:

— Прилив начнется не раньше чем через несколько часов.

Утиэль выпрямился.

— В чем дело?

У Ворона созрело решение.

— Слушайте внимательно, — сказал он. — Я тоже ухожу. Будьте готовы ко взлету. Посадите кого-нибудь на рацию. Если я не вернусь или не пришлю вам других инструкций, то через… ну, скажем, тридцать часов выходите на орбиту. В этом случае, и только в этом, один из моих людей передаст вам оставленную ему на хранение пленку с пояснениями. Вам все понятно?

Утиэль поднялся.

— Я не позволю, чтобы со мной обращались подобным образом! — возмутился он.

— Я говорю не об этом, капитан, — ответил Ворон. — Я спрашиваю, поняли ли вы мой приказ?

Утиэль вытянулся в струнку.

— Есть, военачальник, — выдавил он из себя.

Ворон быстрым шагом вышел из кают-компании. Очутившись в коридоре, он побежал к себе. Коре, стоявший на часах у двери его каюты, вытаращил глаза.

— Позови Вильденвея, — велел ему Ворон, проскользнул в каюту и закрыл дверь.

Он поставил на свой личный диктофон пленку, продиктовал все, что хотел сказать, снял пленку и, положив в коробку, запечатал сургучом с оттиском фамильного герба. Лишь после этого он позволил себе подойти к бару, где хранились концентраты, и перекусить.

Когда Ворон клал в карман миниатюрную рацию, вошел Вильденвей. Ворон вручил ему пленку, сделал необходимые распоряжения, а под конец добавил:

— Попробуй поискать на корабле и вокруг него Мигеля Тольтеку. Подними по тревоге всю роту, пусть ищут. Если найдете, свяжись со мной по рации, и я поверну назад.

— Куда вы, сэр? — спросил Коре.

— В горы. Мне не нужно сопровождающих.

Коре приподнял верхнюю губу и смачно сплюнул через щель между передними зубами, длинными и желтыми. Плевок шлепнулся на раструб мусорного рукава.

— Хорошо, сэр. Пошли.

— Оставайся здесь и карауль мои вещи.

— На это, сэр, хватит ума у любого незаконнорожденного недоноска, — ответил оскорбленный Коре.

Ворон почувствовал, как уголки его губ невольно поползли вверх.

— Хорошо, как пожелаешь. Но если ты когда-нибудь обмолвишься об этом хотя бы словечком, я вырву у тебя язык вот этими руками.

— Есть, сэр!

Коре выдвинул ящик и вынул оттуда две портупеи, в кармашках которых лежали провиант и дополнительный боезапас. Оба подпоясались.

Ворон осторожно опустил Зио на койку и почесал его под подбородком. Кот замурлыкал. Когда Ворон и Коре вышли из каюты, он хотел было последовать за ними, но Ворон толкнул его назад и захлопнул перед его носом дверь. Несколько минут Зио крыл на чем свет стоит отсутствующего хозяина.

Выйдя из звездолета, Ворон обнаружил, что уже смеркается. Небо было темно-синим, почти черным, на востоке загорались первые звезды, а на западе над горами висела подсвеченная последними лучами заходящего солнца туча — она походила на лужу запекающейся крови. Ворону показалось, что до него доносится рев бьющихся о дамбу морских волн.

— Нам далеко, командир? — спросил Коре.

— Может быть, до самого Святого Города.

— Тогда я сейчас подгоню самолет.

— Нет, техника только ухудшит положение. Будем передвигаться в пешем строю. И бегом.

— Дерьмо с навозом! — Коре прицепил к поясу фонарик и двинулся трусцой вперед.

Около часа их путь лежал через открытые поля. То тут, то там на фоне стремительно темнеющего небосвода возникали черные силуэты амбаров и сараев. Оттуда доносилось мычание коров и гудение машин, которые присматривали за скотом на безлюдных фермах. «Если из Святого Города никто не вернется, — подумал Ворон, — сколько времени пройдет, прежде чем роботы закончат выполнять свою программу? Сколько времени понадобится, чтобы скот одичал, а младенцы погибли?»

Ровная дорога кончилась, местность стала волнистой, теперь их путь лежал по узкой тропе мимо кустов и бурелома. Лохланец остановился передохнуть.

— Командир, вы гонитесь за Тольтекой, так ведь? — спросил Коре. — Мне убить этого сукина сына, когда мы его поймаем, или вы хотите сами?

— Если мы его поймаем, — поправил Ворон. — Он сильно оторвался от нас, хотя мы двигаемся гораздо быстрее. Нет, если он не окажет при аресте сопротивление, не стреляй. — Секунду он помолчал, чтобы придать веса следующей фразе: — А в гвидионцев не стреляй ни при каких обстоятельствах.

Он замолчал и, привалившись к дереву, полностью расслабился, стараясь ни о чем не думать. Десять минут спустя они продолжили марш-бросок.

По обе стороны тропы сплошной стеной высились деревья и кусты, листья смыкались над самой головой, образуя подобие крыши. Наступила полная темнота, лишь колеблющийся луч фонарика на поясе Корса выхватывал из мрака светлый круг земли с то и дело попадающими под ноги камнями. Кроме приглушенного топота сапог, тишину нарушали какие-то шорохи, скрипы, отдаленное чириканье, уханье и кряканье, студеное журчание ручья. Один раз до них донесся пронзительный вскрик какого-то лесного зверя. Чем выше они поднимались в гору, тем становилось прохладнее, но погода была по-прежнему мягкой, а воздух напоен ароматами. Ворону казалось, что он различает запахи земли и трав; когда тропинка пересекла ручей, повеяло сыростью, он узнавал ароматы некоторых цветов, остальные были незнакомы. Запахи, как ничто другое, обладают способностью всплывать в памяти; Ворон узнавал многое из того, что улавливал в воздухе, но вспомнить, что это такое, не мог. Все запахи перебивал отчетливый, пронзительный запах цветущих бэйловых кустов. За последние несколько часов цветы на кустах распустились все до единого.

«Завтра, при дневном свете будет казаться, что земля здесь объята пламенем», — подумал Ворон.

Постепенно ощущение времени стало исчезать. Этому сыновей аристократов обучали с детства полковые бонзы. Это было необходимо для того, чтобы выдержать на войне бесконечно тянущееся ожидание боя и не рехнуться. Ты просто отключаешь сознание, и все. Частично оно возвращалось к Ворону во время привалов на марше. Конечно, нелегко было останавливаться, не дойдя до цели, пить, жевать сухпаек и при этом отгонять мысли об Эльфави. Однако тело требовало своего. Поневоле приходилось поступать именно так.

Над Гранисом взошла луна. Однажды, оказавшись на открытой местности, Ворон на бегу бросил взгляд со склона горы вниз. Кругом, насколько хватал глаз, как пики торчали посеребренные лунным светом верхушки деревьев. Затем его снова поглотил лес.

Через восемь или девять часов пути Коре выругался и остановился. Его фонарик выхватил из темноты нечто на тонких паучьих ножках, в стальном панцире и с руками, кончавшимися острыми клинками.

— Гадство!

Ворон услышал, как щелкнул выхваченный из кобуры пистолет. В свете фонарика блеснули бесстрастные глаза-объективы, и машина исчезла в кустах.

— Сторожевой робот, — объяснил Ворон. — Против хищников. Он не нападает на людей. Мы уже у цели, так что гаси фонарь и заткнись.

И он с кошачьей осторожностью стал пробираться сквозь темноту, размышляя о том, что Тольтека, должно быть, здесь и впрямь его опередил. Хотя, возможно, и ненамного. Может быть, все еще можно исправить. Он преодолел последний крутой подъем и задержался на краю огромного амфитеатра.

На секунду его ослепила яркая Она, близкая к полнолунию. Луна висела прямо над обрывом; ее свет затмевал звезды и окрашивал обрыв в мертвенно-желтый цвет. Затем его глаза начали одну за другой различать более мелкие детали: поросшие мхом ступени амфитеатра, спускавшиеся до самого дна котловины, кольцо башен, окружавшее квадратный лабиринт, даже фонтан в центре — его тонкая струйка сверкала в лунном свете подобно ртути. Он разглядел даже парк, весь заросший бэйловыми кустами — здесь, среди стройных белоснежных башен, они казались черными. С форума доносился гул голосов, но что там происходит, было не понять. Соблюдая особую осторожность, Ворон выбрался на открытое пространство.

— Хи-хи, — сказал ему человек, сидевший на верхней террасе. — Какая пустота, друг мой по Бэйлу.

Ворон остановился как вкопанный. Коре, шедший следом, увидел, как куртка у него на спине влажно потемнела. Ворон медленно повернулся к сидящему лицом. Это был Ллирдин — тот самый, что вместе с ними ходил в горы и рассказывал, как играл в шахматы в водолазном колоколе. Теперь он сидел, обхватив руками колени, и, скаля зубы, дико ухмылялся. На его губах была видна кровь.

— Да, пустота, — сказал он. — Пустота. Бог пустой. Я говорю: пустой, пустой, пустой, пустой.

Ворон заглянул гвидионцу в глаза — в них отражалась луна, и они казались пустыми.

— Откуда на тебе кровь? — как можно спокойнее спросил он.

— Она была пустая, — сказал Ллирдин. — Пустая и такая маленькая. Зачем ей расти большой и быть пустой? Зачем? Так много ничего? — Он потер подбородок, взглянул на мокрые пальцы и печально проговорил: — Машины ее унесли. Это несправедливо. Ей было всего полтора года пустоты.

Ворон стал спускаться в амфитеатр.

— Она была ростом мне по пояс, — неслось ему вслед. — Кажется, когда-то давно, давным-давно, до пустоты, я учил ее смеяться. Я даже дал ей когда-то имя, и звали ее Полынь. — Ворон услышал, как Ллирдин заплакал.

Коре вынул пистолет, отстегнул кобуру от пояса и присоединил к пистолету как приклад.

— Не спеши! — сказал ему Ворон; он не оглядывался, но понял, что делает Коре, по звуку. — Тебе он не понадобится.

— Хрена в зубы не понадобится, — ответил Коре.

— Мы не будем стрелять в гвидионцев. А Тольтека, думаю, нам не опасен… теперь уже нет.

Глава 12

Они спустились на ровный газон и миновали башню. Ворон вспомнил, что на эту самую башню он поднимался вместе с Эльфави. На верхнем этаже у окна стояла маленькая девочка и молча билась о решетку.

Ворон прошел под колоннадой. Сразу же за ней на краю форума стояли, плотно сбившись, примерно пятьдесят жителей Звездара, большей частью мужчины. Одежда на них была разорвана, и даже при лунном свете на расстоянии в несколько метров Ворону бросилась в глаза щетина на небритых подбородках.

К ним обращался Мигель Тольтека.

— Но ведь Ллирдин убил эту девочку! — кричал нуэвамериканец. — Он убил ее своими руками и убежал, вытирая губы. А роботы унесли труп. И вы стоите и смотрите!

Вперед выступил лесничий Беодаг. Его лицо выражало глубокое благоговение.

— При свете Ее! — возопил он; его голос то гремел, то стихал, как в лихорадочном бреду. — А Она — это лишь отражение Иниса, а Инис — это Неопалимая купина, хотя мы пьем реку. Если река дает нам свет, о, взгляните, как танцует моя тень!

— Как Гонбан танцевал для своей матери, — сказал кто-то рядом с ним. — А это означает радость, ибо человек, рождаясь, приходит из тьмы.

— Ночные Лики — это Дневные Лики! Это Бог!

— Танцуй, Бог!

— Стенайте к Богу, Вуи пылает!

Старик повернулся к девушке, преклонил перед ней колени и сказал: «Благослови меня, мать». С необычайной нежностью она прикоснулась к его голове.

— Вы что, с ума все посходили?! — взвыл Тольтека.

В толпе заворчали. Те, кто пустился было в пляс, остановились. От толпы отделился человек со спутанными седеющими волосами и направился к Тольтеке, тот издал какой-то воющий звук и отступил. В этом человеке Ворон узнал Дауида.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Дауид. В его голосе звучал металл.

— Я… я имею в виду… не понимаю.

— Нет! — ответил Дауид. — Что ты хочешь сказать?! Кто ты? Для чего ты? Зачем ты здесь?

— Ч-ч-чтобы помочь…

Толпа начала окружать Тольтеку, отрезая ему путь к отступлению. Он схватился за кобуру, но никак не мог ее нащупать, будто понимал, сколь немногих успеет он застрелить, прежде чем остальные свалят его на землю.

— На тебе худший из Ночных Ликов, — простонал Дауид. — Ибо это вообще не лик. Это безликость. Хаос. Пустота.

— Пустота, — шепотом подхватила толпа. — Пустота, пустота, пустота.

Ворон расправил плечи.

— Держись рядом и помалкивай, — велел он Корсу, вышел из тени колоннады на залитую лунным светом площадь и направился к толпе.

Первым его заметил стоявший на ее краю высокий мужчина; издав рык, похожий на медвежий, он развернулся и неуклюже побрел к пришельцам. Ворон остановился и подпустил гвидионца поближе. Тот замахнулся на него, согнув пальцы и метя в глаза. Ворон увернулся и сделал прием дзюдо, от которого его противник завертелся волчком через весь форум.

— Он танцует! — гаркнул Ворон, набрав полные легкие воздуха. — Танцуйте вместе с ним! — Он схватил женщину и оттолкнул от себя. Стараясь не упасть, она судорожно закрутилась. — Танцуйте на мосту между «инь» и «ян»!

Но гвидионцы не подчинились. Они стояли так тихо, что казалось, живые люди не могут так тихо стоять. У Тольтеки отвалилась челюсть.

— Ворон, — задыхаясь, пробормотал он, — оа, илем, Ворон…

— Заткнись, — прошептал Ворон и подошел к нуэвамериканцу. — Стой рядом. Никаких резких движений, и ни звука.

Дауид весь сжался.

— Я знаю тебя, — сказал он. — Ты моя душа. И поглощен вечной тьмой и вечно нет, нет, нет.

Ворон напряг память. Он слыхал столько мифов, должен же найтись подходящий… да, возможно… Снова его голос заполнил все пространство внутри лабиринта:

— Внемлите мне! Давным-давно Солнечный Кузнец принял образ оленя с серебряными рогами. Охотник заметил его и пустился за ним вслед. Они бежали вверх по склону горы, который весь порос крестоцветом, и повсюду, где копыта оленя касались земли, расцветали цветы, а там, где пробегал охотник, они увядали. Наконец они достигли вершины горы, где с крутого обрыва низвергался огненный водопад. Пропасть, в которую он падал, была холодна и вся наполнена туманом, так что охотник не видел, есть ли у нее другая сторона. Однако олень прыгнул через пропасть, и там, где ударили его копыта, посыпались искры…

Ворон стоял так же неподвижно, как и люди на площади, но его глаза бегали влево и вправо, и при свете луны ему было видно, что люди на площади начали успокаиваться. Ворон почувствовал, как лед, сковавший у него все внутри, начал понемногу таять. Он не знал, сумел ли он хоть в малой степени постичь сложную символику только что пересказанного им мифа. Без сомнения, он лишь смутно понимал его значение. Однако выбор оказался верным. Этот миф можно было интерпретировать нужным в данной ситуации образом и превратить отход в танец, который вернет этих людей к исполнению обрядов, возникших в ходе бесчисленных убийств себе подобных.

Продолжая говорить, Ворон отступал, делая один крохотный шажок за другим, будто от их числа зависела его жизнь. Рядом скользил Коре, прикрывая от гвидионцев дрожащего Тольтеку.

Однако они шли следом, и число их все время росло. Пока они миновали колоннаду, выходили все новые гвидионцы, одни — из зданий, другие — из башен. Когда Ворон поставил ногу на первую ступень амфитеатра, на него уже было устремлено не менее тысячи пар глаз. Никто не говорил ни слова, но он слышал их дыхание — этот звук напоминал шум волн, бьющихся о дамбу Звездара.

Миф окончен. Ворон поднялся еще на ступеньку, потом еще на одну, а они продолжали неотступно следить за ним. Ворону показалось, что, с тех пор как он спустился в эту долину, луна стала больше. «Не может быть, чтобы я провел здесь столько времени, — подумалось ему. — Неужели?»

Тольтека схватил Ворона за руку. Пальцы нуэвамериканца были холодны как лед. Коре еле слышно прошептал:

— Как вы думаете, сэр, сможем мы и дальше отступать, или эти говнюки на нас набросятся?

— Почем я знаю? — ответил Ворон. Несмотря ни на что, он рассердился на Корса за грубость.

Дауид раскинул руки в стороны.

— Танцуйте! Верните Солнечного Кузнеца домой! — крикнул он.

«Победа!» — пронзила сознание Ворона мысль. Он ощутил такое облегчение, что лишь сила воли помогла ему удержаться на ногах. Он увидел, как толпа закружилась, образуя цепочку из соединенных колец, и прошипел Корсу:

— Если будем осторожны, мы спасены. Только нужно постараться их не отвлекать. Будем продолжать медленно пятиться в такт их танцу, делая остановку после каждого шага. Если мы исчезнем в лесу при последнем такте, думаю, это их устроит.

— Что происходит? — прохрипел Тольтека.

— Тихо, тебе говорят!

Ворон почувствовал, как Тольтека зашатался и привалился к нему. Что делать? — подумал он. Это тяжелый удар, особенно для того, кто не привык глядеть смерти в лицо. Если занять Тольтеку разговором, он, может быть, не грохнется в обморок, а танцоры внизу — все их внимание было поглощено красивой фигурой, которую они старательно, как дети, исполняли, — едва ли заметят, что стоящие над ними персонажи из мифов перешептываются.

— Итак. — Наблюдая за танцем, Ворон почувствовал, что пора сделать еще шаг назад. Он взял Тольтеку под локоть, заставляя повторять свои движения. — Ты пришел сюда со своим идиотским намерением спасти Эльфави. А потом?

— Я… я… я спустился на… на площадь. Они… что-то бормотали. Что-то бессмысленное, это было ужасно…

— Не так громко!

— Я увидел Дауида. Попытался с ним заговорить. Они все, все до одного стали все больше возбуждаться. Дочка Ллирдина вскрикнула и побежала от меня. Он погнался за нею и убил. Роботы-уборщики п-п-просто унесли тело. Они начали… обступать меня.

— Понятно. Теперь внимание. Еще шаг назад. Стоп. — Ворон застыл: к нему повернулось множество голов. На этом расстоянии в свете луны у них не было лиц. Когда они снова занялись танцем, Ворон перевел дух.

— Должно быть, это мутация, — объяснил он. — Мутация и генетическое отклонение, случившееся с первоначальной малочисленной популяцией. Хотя их история о том, что они произошли от одного мужчины и двух женщин, похожа на миф, возможно, это и правда. Так или иначе, у них изменилась схема обмена веществ. Например, они совершенно не переносят табака — у них на него сильнейшая аллергия. С точки зрения эндокринной системы изменения приблизительно такие же. Биологически они, вполне возможно, еще способны давать общее потомство с нами. Но в культурном отношении… нет, по-моему, это уже совершенно другая цивилизация. Теперь уже да.

— Бэйлов куст? — спросил Тольтека тоненьким голоском, дрожащим, как у обиженного ребенка.

— Да. Ты говорил мне, что при цветении этот куст выделяет ароматическое вещество. На человека с нормальной биохимией оно не действует, но у гвидионцев обмен веществ нарушен, а это вещество по химическому составу похоже на те, что вызывают шизофрению. Эти люди чувствительны к нему. Каждую гвидионскую весну они теряют рассудок.

Беззвучный танец внизу ускорил свой ритм. Ворон поспешил использовать этот шанс, чтобы подняться сразу на несколько ступеней.

— Просто чудо, что они не вымерли в самом начале, — продолжил он, когда им пришлось снова остановиться. — Так или иначе, они выжили, и начался процесс их медленной болезненной адаптации. Само собой, они не помнят того, что происходит с ними в периоды безумия. Они просто не осмеливаются вспоминать. А вы бы посмели? Вот основная причина, почему они так и не сделали научного исследования Бэйла и не приняли мер предосторожности, которые для нас самоочевидны. Вместо этого они выстроили вокруг Бэйла свою религию и подчинили ему весь свой образ жизни. Лишь в самом начале сезона, когда они еще не потеряли рассудка, но уже чувствуют, что у них в крови закипает безумие — только тогда они способны признаться самим себе, что не понимают, что с ними происходит. В остальное время года они скрывают истину под шелухой бессмысленных слов о существовании какой-то высшей реальности.

Итак, их культура не создавалась по заранее сформулированному плану. Она вырабатывалась вслепую, путем проб и ошибок, в течение многих столетий. И наконец им удалось отыскать способ свести наносимый Бэйлом вред к минимуму.

Не забывайте, их психика, по существу, отлична от человеческой. Мы с вами — это смесь хороших, дурных и средних качеств; мы всегда несем в себе свои конфликты. Но гвидионцы, похоже, проживают все свои неприятности и несчастья в течение этих нескольких дней. Им удалось случайно наткнуться на способ, с помощью которого удается избежать больших жертв. По этой же причине они так и не заселили остальную планету. Им самим причина не известна, сдерживание демографического роста — это явная попытка найти предлог, но я точно знаю, в чем тут дело: просто в других местах нет бэйлова куста. Они так хорошо к нему адаптировались, что уже не могут без него жить. Хотел бы я знать, что случится с гвидионцем, если его лишить этого периодического помешательства. Боюсь, результат будет довольно плачевным.

Их предохраняет вся материальная культура: крепкие здания, никто не живет в одиночку, никакого огнестрельного оружия, никакой атомной энергии, все, что нужно уберечь и от чего нужно уберечься на время, пока бушует ад, запирают под замок. Этот Святой Город, как, я полагаю, и все остальные места такого рода на планете, построен в виде лабиринта из множества каморок, куда можно юркнуть, спрятаться, затаиться и переждать, пока кто-нибудь буйствует снаружи. Стены здесь мягкие, земля тоже, навредить себе трудно.

Но главный барьер, разумеется психологический. Мифы, символы и обряды настолько вошли в их повседневный обиход, что они помнят их даже в состоянии помешательства. Возможно, в безумии они помнят даже больше обрядов и мифов, нежели в здравом рассудке, особенно то, что они в нормальном состоянии вспоминать не смеют: трагические мифы и безобразные обряды. Ночные Лики, о которых не говорят вслух. Медленно, на протяжении веков и поколений, они нащупали способ сохранить на своей планете во время цветения бэйлова куста хотя бы некое подобие порядка и смысла. Мания уходит в другое русло, так что все обходится малой кровью: они изгоняют из себя ненависть и страх при помощи пантомимы и танца, они инсценируют свои мифы… вместо того чтобы разрывать друг друга на куски.

Между тем фигура танца начала рассыпаться. Значит, он так ничем и не кончится, подумал Ворон, а все просто бесцельно разбредутся кто куда. Что ж, если он при этом сможет исчезнуть и о нем забудут — это тоже неплохо.

Он сказал Тольтеке:

— Ты ворвался в их иллюзорную вселенную и нарушил ее равновесие. Это ты убил дочку Лллрдина.

— Оа, во имя милосердия! — Инженер закрыл лицо руками.

Ворон вздохнул:

— Забудь об этом. Тут есть и моя вина. Мне следовало сразу рассказать тебе, о чем я догадался.

Они поднялись уже до половины амфитеатра, когда кто-то пробился сквозь ряды танцоров и вприпрыжку направился к ним. Их двое, отметил Ворон и весь похолодел. Каскады лунного света серебрили их белокурые волосы, будто посыпая морозным инеем.

— Остановись! — вполголоса позвала его смеющаяся Эльфави. — Остановись, Воган.

Ворон задал себе вопрос, что принесет ему это случайное сходство между его именем и именем мифологического персонажа.

Она остановилась несколькими ступенями ниже. Бьерд, сжимавший ее руку, боязливо озирался по сторонам, но в его сверкающих глазах не было мысли. Хорошо знакомым Ворону жестом Эльфави отбросила прядь, упавшую на лоб.

— Вот Дитя Реки, Воган! — воскликнула она. — А ты — дождь. А я — мать, и во мне тьма.

Взглянув поверх ее плеча, Ворон увидел, что остальные услышали ее слова. Один за другим они останавливались и поднимали глаза вверх.

— Что ж, привет тебе, — сказал Ворон. — Возвращайся к себе в луга, Дитя Реки. Отведи его домой, Птица-Девушка.

Бьерд повернулся личиком к Ворону и завопил:

— Не ешь меня, мама!

Эльфави наклонилась и обняла сына.

— Нет, — приглушенно забормотала она, — о нет, нет, нет. Ты придешь ко мне, обязательно придешь. Разве ты не помнишь? Я лежала в земле, на меня падал дождь, и там, где я лежала, было темно. Идем со мной, Дитя Реки.

Бьерд вскрикнул и попытался высвободиться, но мать тащила его к Ворону. Из стоявшей внизу толпы раздался чей-то низкий голос:

— И земля пила дождь, и земля была дождем, и Мать была Дитя и несла Инис на руках.

— Эх, колокольчики-бубенчики! — пробормотал Коре. Его неуклюжая фигура подалась вперед, заслоняя командира от толпы. — Похоже, сорвалось.

— Боюсь, да, — согласился Ворон.

Ддуид вскочил на нижнюю ступень амфитеатра. Его голос рокотал, как призывная труба:

— Они спустились с неба и изнасиловали Мать! Слышите, как плачут листья?

— Что это? — Тольтека изумленно разглядывал гвидионцев, столпившихся на площади, казавшейся в лунном свете серой. — О чем это они? Это кошмар, это бессмысленно!

— В любом кошмаре есть смысл, — ответил Ворон. — В них проснулось желание убивать, и оно ищет объект, который нужно уничтожить. Похоже, они его нашли.

— Корабль, что ли? — Коре вскинул пистолет.

— Да, — ответил Ворон. — Дождь — это символ оплодотворения. Что, по-вашему, должен символизировать опустившийся на вашу родную почву звездолет, из которого вышел экипаж? Что бы вы сделали с человеком, который изнасиловал вашу мать?

— Мне бы не хотелось стрелять в этих несчастных безоружных ублюдков, — сказал Коре, — но…

Ворон ощерился, как зверь:

— Если выстрелишь, я убью тебя собственными руками!

Он взял себя в руки и вытащил из кармана миниатюрную рацию.

— Я велел Утиэлю взлетать через тридцать часов после моего ухода, но это слишком долго. Я предостерегу его немедленно. Они не должны найти звездолета, когда придут его штурмовать. А потом посмотрим, удастся ли нам спасти наши шкуры.

Между тем Эльфави уже поднялась по ступеням и подошла к Ворону. Она бросила Бьерда к его ногам — мальчик всхлипывал от страха: он был еще не сведущ в мифологии и не мог найти объяснения тому, что ощущал. Расширенными глазами Эльфави вгляделась в Ворона.

— Я тебя знаю, — прошептала она. — Ты когда-то сидел на моей могиле и не давал мне спать.

Он включил рацию и поднес к губам. Эльфави вонзила ногти ему в руку, и пальцы рефлекторно разжались. Она схватила коробочку и отбросила в сторону — он не ожидал от женщины такого далекого броска.

— Нет! — завизжала она. — Не оставляй во мне тьму, Воган! Ты уже однажды пробудил меня!

— Я ее достану, — сказал Коре и двинулся вперед.

Когда он проходил мимо Эльфави, она выхватила из ножен у него на поясе нож и вонзила ему между ребер. В ярком лунном свете было видно, как ошеломленный Коре рухнул на четвереньки.

Когда стоящие внизу увидели, что произошло, из толпы раздался жуткий вой. Шаркая ногами, Дауид подошел к рации, оглядел ее со всех сторон и бросил в толпу. Она поглотила коробочку, как водоворот.

Ворон склонился над Корсом и бережно приподнял его голову в островерхом шлеме. На губах солдата пузырилась кровавая пена.

— Уходи, командир. Я их задержу. — Он дрожащей рукой схватил пистолет и попытался прицелиться.

— Нет. — Ворон выхватил у него оружие. — Мы сами к ним пришли.

— Конские яйца… — сказал Коре и умер.

Ворон выпрямился. Он отдал Тольтеке пистолет и кинжал, который вынул из трупа. Поколебавшись минуту, он отдал также все свое оружие.

— Двигай, — сказал он. — Тебе нужно добраться до корабля раньше их.

— Иди ты! — вскричал Тольтека. — Я останусь…

— Я знаю приемы рукопашного боя, — сказал Ворон. — Я сумею задержать их гораздо дольше, чем ты, писарь.

На минуту он задумался. Рядом с ним стояла на коленях Эльфави. Она судорожно сжимала его руку. У ее ног дрожал Бьерд.

— Заруби себе на носу, — сказал Ворон, — что для лохланца главное — долг.

Он подтолкнул Тольтеку в спину. Нуэвамериканец глубоко втянул воздух и побежал.

— О, олень на краю пропасти! — радостно воскликнул Дауид. — Его пронзили стрелы солнца! — И он стремглав кинулся вслед за Тольтекой. Ворон оставил Эльфави, шагнул наперерез ее отцу и дал ему подножку. Дауид скатился по зеленым ступеням вниз, в вопящую толпу. Его тут же растерзали на куски.

Ворон возвратился к Эльфави. Она по-прежнему стояла на коленях, прижимая к себе сына, и нежно улыбалась. Никогда в жизни ему не приходилось видеть ничего трогательнее этой улыбки.

— Теперь наша очередь, — сказал он, — но ты еще можешь спастись. Беги, запрись в комнате на башне.

Она так сильно замотала головой, что волосы взвились вихрем.

— Спой мне ее до конца.

— Ты можешь спасти и Бьерда! — взмолился он.

— Это такая чудесная песня, — сказала Эльфави.

Ворон пристально смотрел на пиршество жителей Звездара внизу. Он почти потерял голос, но из последних сил старался выговаривать слова как можно отчетливее:

Там, в саду зеленом, где бьет родник,

Где с тобою гуляли мы,

Самый нежный цветок до срока поник

И увял еще до зимы.

Он увял до срока, любовь моя,

Так же вянут и наши сердца.

Не гневи же Бога, любовь моя,

И живи на земле до конца.

— Благодарю тебя, Воган, — сказала Эльфави.

— Ну, теперь ты уйдешь? — спросил он.

— Я? — спросила она. — Как я могу? Ведь мы — Трое.

Он сел рядом с ней, и она прижалась к нему. Свободной рукой Ворон ласково поглаживал влажные от пота волосы ребенка.

Наконец клубок тел внизу распался, и гвидионцы, тяжело ступая, начали подниматься вверх по ступеням. Ворон встал. Он отошел от Эльфави, которая осталась сидеть. Если он сумеет отвлечь их хотя бы на полчаса — а если ему повезет, полчаса он продержится, — они вполне могут забыть о ней. Тогда она переживет эту ночь.

И ничего не вспомнит.

Возмездие Эвелит

(рассказ)

При изучении неизвестной планеты муж Эвелит — Данли был убит аборигенами. Расследование показало, что жители планеты практикуют каннибализм, а мясо человека является необходимой составляющей ритуала возмужания юношей. По законам своей родины Эвелит должна отомстить убийцам.

* * *

С оружием Мору разобрался. Пришельцы успели продемонстрировать местным проводникам, сколь мощные вспышки пламени вылетают из бластеров — так назывались те штуки, что висели у каждого из них на боку. Но про видеопередатчики Мору, конечно же, знать ничего не мог. Возможно, он считал их амулетами.

Поэтому вышло так, что когда он убил Данли Сэрна, то сделал это на глазах у его жены.

В общем, произошла случайность. Биолог выходил на связь в установленные часы утром и вечером (сутки длились здесь двадцать восемь часов), а днем отсылал сообщения своему компьютеру. Но поскольку они с Эвелит поженились недавно и были столь беспредельно счастливы, Эвелит старалась перехватить послания Данли в любую свободную минуту.

И то, что она именно в этот момент оказалась у экрана, вряд ли можно назвать совпадением. Как милитех экспедиции, в чьи обязанности входила охрана форта, Эвелит уже осмотрела весь лагерь. Она родилась в той дикой части Кракена, где представители обоих полов в равной степени владели искусством ведения боя. Впрочем, местные жители на Локоне были настроены весьма дружелюбно по отношению к «сошедшим с небес». После каждой встречи с аборигенами Эвелит Сэрн убеждалась, что за их сдержанностью скрываются благоговение и страстная надежда на дружбу с пришельцами. Капитан Джонафер придерживался той же точки зрения. Ее служба превратилась в синекуру. Эвелит часто была не занята и старалась как можно больше узнать о работе Данли, чтобы помочь ему после его возвращения из долины.

Последнее медицинское обследование подтвердило, что она беременна, но Эвелит решила пока не говорить Данли об этом. Скажет потом, когда они вновь будут вместе. Однако сознание того, что они дали начало новой жизни, наложило свой отпечаток — Данли стал для нее как бы путеводной звездой.

В тот день, день его смерти, она вошла в биолабораторию, насвистывая. Был полдень. Снаружи нещадно палило солнце, заливая все вокруг горящей медью: и пыльную землю, и сборные домики, теснившиеся вокруг небольшого корабля, доставившего их с орбиты, припаркованные флюгеры и гравилеты, на которых космонавты облетали остров, единственную обитаемую сушу на этой планете, и самих космонавтов. За пределами форта виднелись перистые верхушки деревьев и грязно-кирпичные здания большого города, растянувшегося между их лагерем и озером Зело. Издалека доносились голоса. Ветер приносил резкий запах дыма.

Здесь, на этой планете, гравитационное поле составляло 77 процентов от стандартного. Меньше чем две трети от того, в котором выросла Эвелит. Высокая молодая женщина с красивым телом, но немного резкими чертами лица, она легкой походкой быстро прошла в конец комнаты.

Биолаборатория занимала больше половины дома, где жили Сэрны. Особых удобств не было. Их не бывает, когда горстка представителей разных культур стремится воссоздать цивилизацию на обломках империи. Для Эвелит, однако, это был их дом. Аскетическое существование совсем не тяготило ее. И в Данли, когда она встретила его на Кракене, она в первую очередь оценила легкость, с какой он воспринял суровую жизнь ее родного края. И это несмотря на то, что на Эфее он привык к комфорту.

Как холодно и зябко в доме! Однако Эвелит с удовольствием вдохнула прохладный воздух. Села, включила приемное устройство. Почти сразу же установилась хорошая картинка. На экране возникло трехмерное изображение лесной поляны.

— …по-моему, происходящие от клевера, — зазвучал спокойный голос Данли. Сердце Эвелит забилось сильнее.

Речь шла о рассыпанных среди красной травы растениях с зелеными трехлопастными листьями. Когда Данли опустил передатчик ближе к земле (он хотел отослать в компьютер необходимые детали), Эвелит ощутила запах клевера. Она нахмурила брови, пытаясь вспомнить… Ну конечно же. Клевер был одной из тех культур, которые еще до наступления Долгой Ночи человек перенес с Земли на многие планеты. О большинстве из них теперь никто не помнит. Часто эти формы жизни становились практически неузнаваемыми. Тысячи лет эволюция приспосабливала их к местным условиям. Иногда же небольшая исходная популяция кардинально преображалась под воздействием мутаций. Так было, например, на Кракене. Пока Данли со своей командой не появился там, никто не догадывался, что сосны и чайки, да и ризобактерии тоже — фактически изменившие облик иммигранты. Но банки данных на Эфее сверху донизу забиты информацией, и так уж устроена курчавая голова Данли…

На дисплее, во все поле экрана, показалась его рука, собирающая образцы. Как она хотела поцеловать ее!

Терпение, напомнила «невесте» другая часть ее души, «офицер». Мы же приехали сюда работать. Открыли еще одну потерянную колонию, прозябающую, вернувшуюся к крайне примитивному состоянию. Мы должны как можно лучше изучить их культуру и принять решение, стоит ли посылать сюда экспедицию, чтобы привести этих людей в цивилизованный вид. Или же на два-три столетия оставить их, а те немногие ресурсы, что может выделить Союз Планет, использовать в другом месте. Надо написать подробный отчет для Совета. Поэтому-то я здесь, на плоскогорье, а он — в джунглях среди дикарей.

Возвращайся скорей, любимый!

Она слышала, что Данли говорит на диалекте жителей джунглей. Это была какая-то исковерканная форма локонезского, который, в свою очередь, отдаленно происходил от англика. За несколько недель интенсивной работы лингвист экспедиции расшифровал язык, а затем все члены экипажа стандартным образом «загрузили» его в мозг. Тем не менее Эвелит восхищало, как быстро ее муж начал бегло говорить на диалекте дикарей после нескольких дней бесед с ними.

— Мы еще не пришли, Мору? Вы говорили, что это недалеко от нашего лагеря.

— Уже почти на месте, «человек с облаков».

В груди Эвелит зародилась тревога. Что происходит? Неужели Данли оставил своих спутников и отправился куда-то один на один с туземцем? Ведь Рогар из Локона предупреждал, что эти люди весьма вероломны и с ними надо быть настороже. Впрочем, только вчера проводники с риском для собственной жизни спасли Хэми Филла, упавшего в бурную реку…

Передатчик качался в руке Данли, изображение прыгало. У Эвелит слегка закружилась голова. Время от времени она бросала взгляд на дисплей. На экране царил лес. Он был наполнен многочисленными звериными тропами, ржавого цвета листвой, переплетением коричневых стволов и ветвей деревьев. Из темноты доносились резкие крики невидимых животных. Эвелит почувствовала едкие неприятные запахи, жаркую и влажную атмосферу джунглей. Этот мир — а он давно уже никак по-другому не назывался, кроме как просто Мир, поскольку его обитатели забыли, что в действительности представляют собой звезды, — этот Мир плохо подходил для колонизации. Жизнь, порожденная им, часто была ядовитой. Здесь всегда не хватало пищи. Благодаря привезенным с собой припасам люди выживали, правда, с большим трудом. Первые поселенцы, без сомнения, собирались исправить положение, но не успели. Разразилась катастрофа. Остались свидетельства того, что их единственный город был сметен с лица земли ракетным ударом, а сил для восстановления не хватило. Большинство людей погибло. Еще чудо, что от человека осталось что-то, кроме костей…

— Мы пришли, «человек с облаков».

Изображение перестало дергаться. Молчание проникло из джунглей в лабораторию.

— Я ничего не вижу, — проговорил наконец Данли.

— Иди за мной, я покажу.

Данли укрепил свой передатчик в развилке дерева. На экране было видно, как они с Мору идут по лугу. Голова дикаря была на уровне плеча Данли. Рядом с космическим скитальцем проводник казался ребенком. Но состарившимся ребенком: лицо, морщинистое и ссохшееся, обрамлял черный куст бороды и волос; обнаженное тело испещрено шрамами, правая нога хромая — сказывались старые раны. Он не мог охотиться и, чтобы прокормить семью, вынужден был ловить рыбу и ставить силки. Снаряжение Мору состояло из поясного ремня, веревки для изготовления силков, обвязанной вокруг тела, ножа из вулканического стекла и подобия рюкзака, сшитого из пропитанной жиром ткани столь плотного плетения, что при необходимости в нем можно было переносить жидкости. Остальные аборигены из группы вполне могли преследовать дичь и потому были более обеспеченными. Однако все они внешне мало отличались друг от друга. Не имея жизненного пространства для расширения, население острова постепенно вырождалось. Но даже по сравнению со своими товарищами Мору выглядел самым убогим. Должно быть, он был бесконечно счастлив, когда рядом с деревней приземлился флитгер и иноземцы предложили ее жителям сказочные товары, которые потом в течение недели или двух демонстрировались всей округе. Однажды с помощью передатчика Данли показал Эвелит соломенную хижину Мору: немногочисленные жалкие пожитки, женщина, изнуренная и состарившаяся от тяжкого труда, сыновья, выглядевшие сморщенными гномиками, хотя, по словам отца, им было лет по семь-восемь, что соответствует нашим двенадцати-тринадцати годам.

Рогар утверждал, что обитатели долин жили бы менее бедно, если бы не преследовавший их злой рок. Племена непрерывно воевали друг с другом. Однако, подумала Эвелит, какую реальную угрозу могли они представлять?

Мору присел на корточки, раздвинул руками ветви куста.

— Здесь, — прохрипел он и поднялся на ноги.

Эвелит хорошо знала, какое нетерпение сжигает сейчас Данли. Тем не менее он повернулся к передатчику и сказал на языке Эфеи:

— Любимая, может быть, ты сейчас видишь меня. Этим редким зрелищем я хочу поделиться с тобой. Скорее всего это гнездо птицы.

Она смутно припоминала, что наличие птиц на планете имеет большое значение для экологической обстановки. Но сейчас для нее важно было только одно — те слова, которые он только что произнес.

— О да, да! — чуть было не закричала Эвелит. Однако она знала, что он не взял с собой приемного устройства, так как в группе их было всего два.

Данли опустился на колени в высокую странного цвета траву. Эвелит видела, с какой нежностью, так хорошо знакомой ей, он прикоснулся к кусту, осторожно отвел в сторону сплетенные ветви.

Дикарь склонился над Данли. И вдруг обвил ногами его талию, резко схватил его левой рукой за волосы и отдернул голову назад. В правой руке сверкнул нож.

Струей хлынула кровь. С перерезанным горлом Данли не мог кричать. Сквозь кровавые пузыри пробивались лишь хрипы, а Мору все кромсал и кромсал ножом рану. Данли вслепую дотянулся до оружия. Мору выронил нож и схватил противника за руки. Они покатились по земле, сцепившись в кровавых объятиях. Данли пытался сопротивляться, но в конце концов упал. Из горла хлестала кровь. Мору не отпускал его. Куст дергался над ними, скрывая происходящее. Но вот на экране появился Мору, весь пропитанный кровью, задыхающийся, и Эвелит пронзительно закричала в стоящий около нее передатчик, в бесконечность. И продолжала кричать и отбиваться, когда ее пытались оттащить от дисплея, где убийца по-прежнему размахивал ножом, пока ее не пронзила острая боль, и она полетела вниз головой на дно вселенной, чьи звезды теперь погасли навсегда.

— Конечно же, мы ничего не знали, пока вы не объявили тревогу, — Хэми Филл с трудом разжал побелевшие губы. — Он ушел с этим… типом… на несколько километров от лагеря. Но почему вы не разрешили отправиться к ним немедленно?

— То, что мы увидели по передатчику… — Капитан Джонафер на минуту замолк. — Данли был мертв. Ему уже ничто не могло помочь. Вы же вполне могли попасть в засаду. Лучше было остаться на месте и охранять друг друга, пока мы вас не заберем.

Взгляд Филла миновал седоволосого капитана и, пройдя сквозь открытую дверь командирского блока, уткнулся в заграждение форта. Затем поднялся выше, к безжалостному полуденному небу.

— Но что это чудовище сделало за время… — Филл резко остановился.

— Как мы и предполагали, остальные проводники сбежали, как только почувствовали наш гнев. — В голосе Джонафера слышна была ненависть. — Я только что получил сообщение от Каллимана. Его команда вылетела в деревню. Она пуста. Все племя снялось с места. Боятся нашей мести. Правда, не так уж это и сложно — уйти, если ты можешь унести с собой весь свой скарб и за день сплести новое жилище.

Эвелит наклонилась вперед.

— Почему вы не хотите сказать мне правду?! — воскликнула она. — Что еще этот Мору сделал с Данли? Что вы могли предотвратить, если бы пришли вовремя?

Филл по-прежнему смотрел в сторону. На его лбу сверкали капельки пота.

— Ничего, ей-Богу, — промямлил он. — Ничего такого, что… Ведь он уже убил Данли.

— Я хотел спросить вас, что бы вы предпочли для него, лейтенант Сэрн, — перебил Джонафер. — Захоронить прах здесь, рассеять его в космическом пространстве или же забрать с собой домой?

Эвелит резко повернулась к нему:

— Я не давала разрешения на кремацию, капитан.

— Я знаю… Ну хорошо, посмотрите на вещи реально. Когда мы нашли тело, вы сначала были под наркозом, потом долго отходили от шока, а время шло. У нас, к сожалению, нет никаких препаратов для, гм, косметической обработки, нет специальных морозильных камер, и на такой жаре…

С тех пор как ее выпустили из лазарета, Эвелит охватило что-то вроде оцепенения. Она никак не могла до конца понять, что Данли больше нет в живых. Казалось, в какой-то момент он, освещенный солнцем, вдруг возникнет вон там в дверном проеме. Смеясь, окликнет ее, утешит. И кончится весь этот кошмар. Она знала, что так действуют психотропные средства, и проклинала «доброту» медиков.

Сейчас Эвелит чувствовала, что гнев постепенно нарастает в ней. Значит, таблетки перестают действовать. Вечером она сможет заплакать, оплакать Данли.

— Капитан, — медленно проговорила она. — Я видела, как его убили. Я и раньше видела много разных смертей, часто страшных. У нас на Кракене не принято скрывать правду, как бы ужасна она ни была. Вы лишили меня законного и естественного человеческого права похоронить мужа, закрыть ему глаза. Но вы должны рассказать мне все, это несправедливо — я хочу точно знать, что произошло.

Джонафер грохнул кулаком по столу:

— Но я не могу… не могу сказать вам этого.

— Вы обязаны, капитан.

— Хорошо! Хорошо! — закричал Джонафер. — Мы видели все на экране. Он раздел Данли, подвесил за пятки к дереву, пустил ему кровь и слил ее в свой заплечный мешок. Затем отрезал гениталии и швырнул туда же в рюкзак. Вскрыл тело, вынул сердце, легкие, печень, почки, предстательную и поджелудочную железы, положил в мешок и скрылся в лесу. Вас удивляет, что мы не позволили вам увидеть то, что осталось от Данли?

— Локонезцы предупреждали, что местных жителей надо опасаться, — мрачно проговорил Филл. — Но мы не прислушались. Они казались нам наивными восторженными гномами. К тому же проводники действительно спасли мне жизнь. Когда Данли спросил про птиц — описал их и стал узнавать, не видел ли кто-нибудь что-то похожее, — Мору ответил утвердительно. Сказал, что эти существа редко встречаются и прячутся от людей. И предложил кому-нибудь одному пойти с ним, чтобы посмотреть птицу и гнездо. Мору назвал это домом, но Данли решил, что он имел в виду гнездо. Они о чем-то говорили с Мору, стоя в стороне от нас. Мы их видели, но ничего не слышали. Наверно, это должно было насторожить нас. Может, надо было поговорить с другими мужчинами из племени. Но мы не сочли это необходимым — какой дикарь осмелится напасть на высокого сильного вооруженного бластером Данли? Кроме того, они и вправду относились к нам дружелюбно, с явным расположением. И были так же заинтересованы в дальнейших контактах с нами, как и жители Локона. Потом… — его голос предательски задрожал.

— Он украл что-нибудь — оружие, инструменты? — холодно спросила Эвелит.

— Нет, — Джонафер покачал головой. — Яв любой момент готов передать вам все, что было у Данли с собой.

— Не думаю, что Мору поступил так из ненависти. Скорее дело в каком-нибудь суеверии, — сказал Филл.

Джонафер кивнул:

— И мы не можем судить его по нашим меркам.

— А по чьим же? — Эвелит не сразу взяла себя в руки.

Сказывалось действие транквилизаторов или нет, но она сама удивилась, каким ровным голосом смогла продолжить:

— Не забывайте, я с Кракена. И не позволю, чтобы ребенок Данли вырос, зная, что его отца убили и никто не попытался добиться справедливого возмездия.

— Вы не можете мстить всему племени.

— Об этом речь и не идет, капитан. Однако вы сами знаете, что члены экспедиции — люди с разных планет. А в каждом обществе свои законы. И то, что обычаи всех членов команды должны уважаться, специально оговорено в уставе. Поэтому я требую, чтобы меня освободили от выполнения должностных обязанностей, пока я не арестую убийцу мужа и не свершу над ним правосудие.

Джонафер медленно склонил голову:

— Я вынужден дать вам свое согласие.

Эвелит поднялась:

— Благодарю вас. Если вы не против, я немедленно приступлю к расследованию.

Пока не прекратилось влияние транквилизаторов, она все еще действовала почти машинально.

На плоскогорье климат был сухим и прохладным. И потому, несмотря на то что после катастрофы колония потеряла цивилизованный облик, земледелие все же сохранилось. Поля и фруктовые сады, с усердием обрабатываемые орудиями времен неолита, поддерживали жизнь столичного города Локона и разбросанных вокруг деревень.

Здешние жители чем-то походили на обитателей леса, но были выше, стройнее, питались лучше, чем дикари. Их предками вполне могли быть немногие оставшиеся в живых первые поселенцы. Они носили сандалии и туники ярких расцветок, а наиболее обеспеченные — еще и украшения из золота и серебра. Волосы аккуратно укладывали, бороды брили. В отличие от жителей джунглей с их вечным страхом засады этот народ жил открыто и весело.

Но, строго говоря, и их свобода была весьма относительна. Когда антропологи с «Новой Зари» принялись в подробностях изучать местную культуру, то обнаружили на Локоне большой класс рабов. Одни служили прислугой в богатых домах и выглядели вполне довольными. Другие в обнаженном виде смиренно трудились на полях, в шахтах, каменоломнях — под ударами бичей надсмотрщиков и в окружении солдат, чьи шлемы и мечи были выкованы из старинного металла времен империи. Все это не очень-то удивило космических исследователей. Они не раз встречались с подобными явлениями на других планетах. Да и на Земле — в Афинах, Индии, Америке — в былые времена тоже существовали рабы. Информация об этом сохранилась в банках данных.

Эвелит продвигалась по извилистым пыльным улицам, мимо безвкусно раскрашенных глинобитных стен кубообразных зданий. Обыватели, спешащие по делам, почтительно приветствовали ее. Никто не боялся, что пришельцы причинят вред. Эвелит была намного выше любого из них, ее волосы отливали металлическим блеском, в глазах отражалось небо, а на талии висел бластер. И кто знал, какой властью она обладала. Они поклонялись ей как богине.

Сегодня даже солдаты и представители благородных сословий преклоняли перед ней колена. Суета и шум повседневной жизни стихали при ее появлении; на торговой площади прекратились все сделки; дети, едва завидев ее, разбежались. Тишине вокруг отвечала тишина в ее душе. Казалось, ужас сковал даже солнце и ледники скал Бурус. Ибо теперь в Локоне знали, что один из дикарей убил человека со звезд. И кто мог предугадать последствия?

Рогару уже сообщили о случившемся. Он ждал Эвелит в своем доме на берегу озера Зело, рядом со Святым Местом. Он не был ни королем, ни президентом Совета, ни верховным жрецом, но сочетал права всех троих, и именно с ним в основном общались пришельцы.

Его жилище, почти не отличаясь от остальных зданий, было больше их, но казалось ниже за счет примыкавшей к нему высокой стены. За ней размещалось множество построек, куда никогда не пускали иноземцев. У ворот всегда стояли охранники в алом одеянии и вычурных украшенных резьбою деревянных шлемах. Сегодня их число удвоилось. Двери Рогара также охраняла стража. Озеро блестело как полированное. На берегу, словно часовые, замерли деревья.

При появлении Эвелит в дверях возник мажордом Рогара, полный стареющий раб:

— Если Рожденная на Небесах согласится последовать за недостойным слугой, он проводит ее…

Стражники склонили перед Эвелит копья. В их глазах застыл ужас.

Клев Рогар сидел на помосте. Окна комнаты выходили во внутренний двор. По контрасту с жарой снаружи здесь чувствовалась прохлада. Эвелит с трудом могла различить фрески на стенах и узоры на коврах, впрочем, довольно грубой работы. Все ее внимание сконцентрировалось на Рогаре. Тот не поднялся навстречу ей. Вместо этого он, как здесь было принято, в знак приветствия склонил седеющую голову и сложил перед грудью руки. Мажордом принес Эвелит скамью, а главная жена Рогара, прежде чем уйти, поставила перед гостьей чашку заваренного на травах чая.

— Приветствую тебя, Клев, — вежливо проговорила Эвелит.

— Приветствую тебя, Рожденная на Небесах.

Они выдержали положенную паузу. Первым заговорил Рогар:

— То, что случилось, ужасно, Рожденная на Небесах. Быть может, ты не знаешь, но моя белая одежда и босые ноги — знак траура, как по человеку моего рода.

— Мы запомним это.

Голос Рогара дрогнул:

— Надеюсь, ты понимаешь, что никто из нас не замешан в убийстве. Дикари — и наши враги. Еще ваши предки брали их в плен и делали рабами. Больше они ни на что не годны. Я предупреждал твоих друзей, что с ними не стоит иметь дела.

— Такова была их воля, — ответила Эвелит. — А я хочу отомстить за мужа.

Она не знала, есть ли в языке локонезцев слово «возмездие». Но это не имело значения. Под действием таблеток, заглушающих эмоции и потому помогающих логически мыслить, она могла достаточно ясно объяснить свою цель.

— Мы дадим вам солдат и поможем убить столько варваров, сколько вы захотите, — предложил Рогар.

— В этом нет необходимости. С моим оружием я могу одна уничтожить больше, чем вся ваша армия. Мне нужен ваш совет и совсем другая помощь. Как найти того, кто убил моего мужа?

Рогар задумался.

— Дикари чувствуют себя в джунглях как дома. Они умеют исчезать бесследно, Рожденная на Небесах.

— Может быть, дикари из другого племени смогли их выследить?

— Ты весьма проницательна. Эти племена все время воюют друг с другом. Если связаться с одним из них, то его охотники отыщут для вас племя убийцы. — Взгляд Рогара становился все более хмурым. — Но сам он скорее всего ушел из племени и спрятался до тех пор, пока вы не покинете планету. А найти одного человека практически невозможно. Жители джунглей поневоле научились хорошо прятаться.

— Но почему поневоле?

Ее непонимание очевидных для него вещей удивило Рогара.

— Если человек идет на охоту, — сказал он, — он не может брать с собой много спутников, они спугнут зверя. Поэтому он выслеживает хищника в одиночку. Но на его след может напасть кто-то из другого племени — ведь не важно, убит человек на поле боя или подстрелен в джунглях во время охоты, все равно его можно использовать.

— Но в чем причина этих бесконечных нападений друг на друга?

Рогар совсем был сбит с толку.

— Но как еще можно добыть мясо человека?

— Но ведь они не им питаются?

— Нет, конечно же, нет. Его едят только, когда это необходимо. Но, как вы знаете, это случается регулярно. В основном они убивают мужчин на войне. Тот, кто сумел одолеть врага, получает его тело, которое делит, естественно, только между близкими родственниками. Но не все удачливы в битве. Поэтому те, кто не смог никого убить, отправляются вдвоем или втроем на охоту в надежде выследить мужчину из другого племени. Вот почему они так искусно прячутся в джунглях.

Эвелит не шелохнулась, не произнесла ни слова. Рогар глубоко вздохнул и продолжил свои объяснения:

— Рожденная на Небесах, после того что произошло, я долго говорил с людьми из твоего отряда. Они рассказали мне, что увидели издалека с помощью ваших великолепных устройств. И мне стало ясно, в чем дело. Тот проводник — как его звали? Да, Мору — калека. И только обманом он мог убить кого-нибудь. Ему подвернулся удобный случай, и он им воспользовался.

Рогар осмелился улыбнуться.

— У нас такого никогда не произойдет. Мы не ведем войн, если только на нас не нападают, и не выслеживаем своих земляков, как зверей. Мы, как и вы, цивилизованные люди. — Его губы растянулись, обнажив потрясающие белые зубы. — Но, Рожденная на Небесах, они убили твоего мужа. Я предлагаю отомстить не только самому убийце, если мы его схватим, но и всему его племени. Это научит дикарей остерегаться и не нападать на тех, кто выше их. А потом мы разделим их тела поровну, половину — вам, половину — нам.

Эвелит остолбенела. Ей казалось, что она с размаху налетела на скалу. Она долго, бесконечно долго бессмысленно смотрела на усталое морщинистое лицо Рогара. Потом услышала свой шепот:

— Вы… здесь… тоже… едите людей?

— Рабов, — ответил Рогар. — И не больше, чем требуется. На четырех мальчиков — по одному мужчине.

Рука Эвелит судорожно сжала бластер. Рогар в тревоге вскочил.

— Рожденная на Небесах! — вскричал он. — Я же говорил, мы цивилизованный народ. Не бойтесь! Мы никогда не нападем на вас! Мы… мы…

Она была уже на ногах. Что прочитал он в ее взгляде? Рогара сковал страх за судьбу своего народа. Он съежился. Задрожал. Вспотел.

— Рожденная на Небесах, поверь, локонезцы ничем не угрожают вам… Пожалуйста, позволь мне показать… провести тебя в Святое Место… пойдем со мной… Вы подобны богам, они наверняка не рассердятся. Я покажу тебе, как это устроено, и ты увидишь, что у нас нет никакого желания, никакой необходимости быть вашими врагами…

Рогар открыл массивную дверь в стене. Эвелит заметила, как переменились в лице стражники. Услышала громкие обещания воздать многочисленные жертвы, чтобы умиротворить богов. Гулко раздавались шаги по каменной мостовой. Вокруг центрального храма стояли идолы. Рядом находился дом служителей, затрясшихся от страха при виде своего Учителя, приведшего с собой человека с другой планеты. Дальше располагались бараки рабов.

— Смотри, Рожденная на Небесах, мы хорошо с ними обращаемся, правда? Да, мы вынуждены в детстве раздробить им руки и ноги. Иначе было бы очень опасно содержать здесь сотни мальчиков и юношей. Но разве они плохо питаются? Их Священная Пища — тела мужчин, умерших в расцвете лет. Мы говорим им, что их жизнь продолжится в тех, для кого они предназначены. Большинство испытывают чувство удовлетворения, поверь мне, Рожденная на Небесах. Спроси у них. Но помни, их мозг не развит, ведь они год за годом ничего не делают. В начале каждого лета мы убиваем их — быстро, чисто — и не больше, чем требуется для нового поколения юношей, достигших возраста возмужания, по одному рабу на четырех мальчиков, не более. И это прекрасный обряд — настоящий праздник с последующим пиром и танцами. Понимаешь теперь, Рожденная на Небесах? Вам нечего бояться нас. Мы не какие-нибудь дикари, совершающие набеги на соседей и воюющие с ними, чтобы добыть человеческое мясо. Мы цивилизованны — не как вы, подобные богам, нет, так я никогда не скажу, — но цивилизованны, мы достойны вашей дружбы, правда же? Правда, Рожденная на Небесах?

Чена Дарнард, возглавляющая в экспедиции группу антропологов, дала компьютеру задание просканировать банк данных. Как и прочие, этот переносной компьютер был связан с базовым, расположенным на «Новой Заре». В данный момент космический корабль находился с противоположной стороны планеты, и пройдет некоторое время, прежде чем сигнал через серию ретрансляционных станций дойдет до него и вернется обратно.

Чена отклонилась назад и через стол внимательно посмотрела на Эвелит. Та сидела очень спокойно, что казалось неестественным. Да, Эвелит происходила из аристократического рода, жившего в весьма воинственном обществе. И, безусловно, каждому миру присущи собственные психологические реакции, но все-таки было бы лучше, если бы Эвелит смогла дать волю своему горю.

— Ты полностью уверена, дорогая? — произнесла антрополог как можно мягче. — Данный остров — единственная обитаемая земля, он очень большой, со сложной топографией и примитивными коммуникациями. И моя группа уже обнаружила следы древней цивилизации.

— Я говорила с Рогаром более часа, — все тем же ровным тоном ответила Эвелит, по-прежнему спокойно глядя на Чену. — Ты же знаешь, я умею расспрашивать людей, а он не был готов к этому и ничего не скрывал.

Рогар подробно рассказал мне обо всем. Локонезцы не так примитивны, как их технология. Они столетия жили под угрозой нападения дикарей, и это способствовало созданию широкой разведывательной сети. Поэтому они хорошо знают, что происходит вокруг. И хотя родовые обычаи чрезвычайно разнообразны, каннибализм развит повсеместно. Вот почему никто из локонезцев ни разу не упомянул о нем. Они почли за счастье, что у нас собственные пути добывания человеческого мяса.

— А что существует, э-э-э, множество способов?

— О да. На Локоне, например, откармливают для этой цели рабов. А дикари, живущие в джунглях, слишком бедны и вынуждены вести постоянные войны. Некоторые устраивают ежегодные битвы внутри племени. И… кто знает, что еще. Но везде, так или иначе, мальчики, достигающие половой зрелости, совершают обряд, согласно которому они должны съесть мясо взрослого мужчины.

Чена прикусила губу.

— Господи, как же это все началось?.. Поиск закончен? — обратилась она к компьютеру.

— Да, — раздался голос машины. — Данные о случаях каннибализма среди людей довольно скудны. На всех известных нам до сих пор планетах он запрещен, хотя ранее иногда считался возможным, если для поддержания жизни не существовало никаких других способов. Встречались очень ограниченные формы того, что можно назвать церемониальным каннибализмом. Например, на Лохланне среди фалкенов существовал обычай выпивать незначительное количество крови друг друга при произнесении клятвы братства…

— Все это сейчас неважно, — напряженно проговорила Чена. — Нас интересует, что произошло на этой планете. Что это, дегенерация? Или атавизм? Есть ли данные о Земле?

— Очень фрагментарные. Во-первых, многое было утеряно во время Долгой Ночи. Кроме того, последние примитивные общества исчезли там до того, как начались межпланетные путешествия. Но все же остались кое-какие сведения, собранные древними историками и учеными.

Каннибализм обычно был составной частью обрядов, связанных с принесением человека в жертву богам. Как правило, их оставляли несведенными. Но изредка попадались религии, где тела жертв или отдельные части их съедались либо людьми, принадлежащими к избранному классу, либо всеми членами сообщества. Так, например, в Мексике ацтеки за год приносили в жертву своим богам около тысячи человек. А следовательно, они вынуждены были вести войны, что, в свою очередь, в конце концов помогло европейским завоевателям найти союзников среди других малоразвитых народов. В основном пленников убивали, а их сердца отдавали идолам. Но известен по крайней мере один культ, где тела убитых распределялись среди церковнослужителей.

Каннибализм служил также некоей магической формой. Съедая кого-то, вы, по их понятиям, приобретали тем самым его достоинства. Это лежало в основе каннибализма в Африке и Полинезии. Современные исследователи сообщают, что подобные блюда поедались с наслаждением, что, впрочем, легко понять, особенно для бедных протеином ареалов.

Единственный факт неритуального каннибализма мы встретили у индейцев, живших на Карибских островах в Америке. Они ели мясо человека, поскольку им нравился его вкус. Там предпочитали есть детей и для рождения потомства специально брали в плен женщин. Мальчиков-рабов кастрировали, чтобы их мясо стало мягче и нежнее. Вследствие сильного отвращения и полного неприятия подобной практики европейцы истребили жителей Карибов до последнего человека.

На этом закончился отчет компьютера об имеющейся информации. Чена скривилась:

— Пожалуй, я понимаю европейцев.

Эвелит время от времени удивленно поднимала вверх брови, но при этом ее лицо по-прежнему казалось застывшей маской.

— Ты ведь считаешь себя объективным исследователем?

— Да, считаю. Но существует еще такая вещь, как экспертная оценка. И потом, они убили Данли.

— Не они. Один из них. И я его найду.

— Но он — продукт этой культуры, такой же больной, как и вся раса, — Чена вздохнула, пытаясь говорить спокойно. — Очевидно, что в основе этой болезни лежит какой-то ритуал. Думаю, что первоначально все шло из Локона. Практически всегда более развитые народы оказывают некое культурное воздействие на всех остальных. А здесь, на острове? Естественно, что ни одно племя не избежало подобной инфекции. Позднее локонезцы развили и рационализировали этот обычай, а у дикарей он остался в неприкрыто жестоком виде. Но и у тех и у других жизнь основана на человеческих жертвах.

— А можно отучить их от этого? — спросила Эвелит почти без всякого интереса.

— Да. Со временем. Теоретически. А практически… в общем, я знаю довольно много о том, что происходило на Земле и не только там, когда более высокоразвитые народы пытались реформировать примитивные сообщества. Разрушилась полностью вся структура. И это неизбежно.

Подумай, что произойдет, если мы скажем аборигенам, что они должны отказаться от этого обычая. Они нас просто слушать не станут. И не могут услышать. Они должны иметь внуков. И знают, что мальчик не станет мужчиной, если не съест определенные части мужского тела. Нам придется завоевывать их, большую часть убить, остальных взять в плен. Глупо. А когда подрастет следующее поколение мальчиков и они все-таки станут мужчинами без этой магической пищи, что тогда? Представь, какое чувство отчаяния и полнейшей деморализации охватит их. Ведь это потеря традиции, лежащей в самой сердцевине каждой личности. Пожалуй, гуманнее было бы до основания разбомбить этот остров.

Чена покачала головой.

— Нет, — резко продолжила она. — Действовать можно только постепенно. Послать миссионеров. Через несколько поколений их проповеди и собственный пример должны подействовать… Но, к сожалению, сейчас мы не можем позволить себе таких усилий. Слишком долгий путь. И слишком много в Галактике миров, гораздо более достойных той небольшой помощи, какую мы можем оказать. Я склоняюсь к мысли, что надо пока оставить эту планету.

Прежде чем задать вопрос, Эвелит пристально посмотрела на Чену:

— Но не влияет ли на решение твоя собственная реакция на происшедшее?

— Да, — согласилась Чена. — Я действительно не могу преодолеть отвращения. И ты знаешь, я пользуюсь определенным влиянием. Так что если Совет все-таки попытается набрать миссионеров, то вряд ли ему это удастся. — Она покачала головой. — Ты сама, Эвелит…

— Мои эмоции не имеют значения. Только долг. Спасибо за помощь.

Эвелит развернулась на каблуках и с военной выправкой вышла из комнаты.

Эвелит Сэрн на мгновение замерла перед небольшим строением, их с Данли домом. Таблетки перестали действовать. Искусственная защита разрушилась. Эвелит боялась войти. Солнце стояло низко, и все здание казалось наполненным тенями. Издалека слышались шаги, голоса, незнакомая мелодия флейты. Становилось холодно. Эвелит дрожала. Дом был слишком пуст.

Кто-то приближался. Эвелит с первого взгляда узнала Олсабет Мандейн с Нуэвамерики. Уж лучше собраться с силами и войти внутрь, чем слушать ее глупые утешения. Эвелит с трудом преодолела последние три ступеньки и закрыла за собой дверь.

Данли никогда больше не придет сюда. Ни-ко-гда.

Но все в комнате напоминало о нем. Кресло, в котором он любил сидеть с потертым томиком стихов. Эвелит не понимала их и потому поддразнивала его. Стол. Здесь он произносил тосты в ее честь, целовал. Шкаф, где висит его одежда. Поношенные шлепанцы. Кровать. Все, на чем останавливался ее взгляд, кричало о Данли. Эвелит быстро прошла в лабораторию и задернула занавес, отделявший жилые комнаты. Заскрежетали кольца, задевая за трос. В сумерках этот звук наводил ужас.

Тяжело дыша, она закрыла глаза, сжала кулаки. «Я не размякну, нет. Ты всегда говорил, что любишь меня за силу — среди прочих очаровательных качеств, добавлял ты, подмигивая, — и я не дам пропасть ничему из того, что ты любил.

Я должна торопиться, — сказала она ребенку Данли. — Командование экспедиции согласно с Ченой, и скоро мы отправимся домой. У нас осталось мало времени, чтобы отомстить за твоего отца.

Господи, что я делаю, — открыв глаза, в отчаянии подумала Эвелит. — Разговариваю с мертвым мужем и неродившимся ребенком».

Она включила свет и подошла к компьютеру. Он ничем не отличался от остальных. Но на нем работал Данли. Каждая царапина на поверхности этого ящика притягивала ее взгляд. Точно так же Эвелит не могла спокойно пройти мимо микроскопа мужа, его хроматографа и анализатора хромосомного состава, биологических препаратов… Хорошо бы выпить чего-нибудь покрепче, но сейчас нужна ясная голова. Эвелит села за компьютер и приказала:

— Включайся!

Загорелась желтая лампочка. Эвелит потерла подбородок, подбирая слова.

— Нужно найти дикаря, — проговорила она наконец, — который убил одного из членов нашей экспедиции, забравшего несколько килограммов его мяса и крови и скрывшегося затем в джунглях. Убийство произошло около шестидесяти часов тому назад. Как его отыскать?

Раздалось тихое жужжание. Эвелит представила себе всю цепочку: до челночного корабля, затем вверх сквозь бездонное черное небо до ближайшей орбитальной станции, от нее к следующей — вокруг обрюзгшей планеты, пока сигнал не достигнет космического корабля; затем искусственный мозг направит запрос в соответствующий банк данных, а сканеры бит за битом просмотрят имеющуюся информацию о сотнях и тысячах существовавших когда-либо миров, начиная с Земли, которой, возможно, уже больше нет — все те данные, что удалось сохранить и спасти во время крушения империи и последовавшие темные века. Эвелит отвлеклась от бесплодных размышлений, ей захотелось оказаться дома, на Кракене. Мы поедем туда, пообещала она ребенку Данли. Ты будешь жить вдали от всех этих бесконечных машин и расти так, как завещано нам богами.

— Запрос. — Произнес механический голос. — С какой планеты жертва преступления?

Эвелит слегка облизала пересохшие губы:

— С Эфеи. Это Данли Сэрн, твой хозяин.

— Вполне возможно, что удастся проследить путь вышеупомянутого аборигена. Вас интересует принцип, на котором основан поиск?

— Д-да.

— Биохимическое развитие на Эфее шло примерно так же, как и на Земле, — металлический голос звучал четко и размеренно. — Поэтому у ранних колонистов не возникло никаких сложностей при употреблении в пищу земных пород. Они попали в весьма благоприятные условия, и вскоре популяция выросла настолько, что опасность расовых изменений вследствие мутаций или генных колебаний отпала сама собой. Современные жители Эфеи не сильно отличаются от своих предков с Земли, потому их психологические и биохимические особенности хорошо известны.

Этот фактор очень важен для большинства освоенных планет. В основном резкие изменения в генотипе происходили из-за того, что первоначальные поселения были слишком малы и обособлены. Эволюционная адаптация к новым условиям редко приводила к радикальным переменам в биологической структуре. Например, большая мощь среднего жителя Кракена вызвана сравнительно высокой силой тяжести на планете; белый цвет лица — следствие бедного ультрафиолетом солнца, а крупные габариты помогают легче переносить холод. Но их предками были люди, приспособленные к жизни в таком мире. Отклонения от присущей им нормы нельзя назвать чрезвычайными. Они не мешали поселенцам жить на большинстве планет, подобных Земле, и постепенно смешиваться с их коренным населением.

Но иногда вследствие каких-то исключительных условий происходят значительные вариации. Например, из-за малого размера первоначальной популяции. Либо на данной планете не могло прокормиться много народу, либо люди погибли после падения империи. А в результате — значительные генетические отклонения и мутации в потомстве выживших колонистов. Естественно, что изменения наиболее вероятны в тонких структурах — эндокринной и ферментной системах, а не в анатомии человека. Примером может служить такой хорошо известный случай, как реакция жителей Гвидиона на никотин и некоторые обезболевающие средства. Иногда различия обитателей двух планет приводили к их взаимной стерильности.

Что касается этой планеты, — Эвелит почувствовала, что ее выдернули из задумчивого состояния, в которое она погрузилась во время «лекции», — то теперь многое прояснилось. Некоторые завезенные с Земли виды растений прижились здесь, другие отмерли после того, как была утеряна технология их возделывания. Таким образом, колонисты все больше и больше использовали для питания местные виды растений и животных. Но в них отсутствуют многие элементы, необходимые для нормального развития человека. Например, витамин С встречается только в растениях, первоначально привезенных с Земли. Сэрн заметил, что здесь употребляют в пищу огромное количество стеблей и листьев этих растений. И как следствие — значительные изменения в желудочно-кишечном тракте местных жителей. Это видно на флюорограммах. Интенсивные исследования мяса местных животных показали, что в нем не хватает трех основных аминокислот. Адаптация человека должна была повлечь за собой серьезные изменения на молекулярном и субмолекулярном уровнях. Соответствующие расчеты я могу провести.

Расчет окончен.

Эвелит крепко вцепилась в ручки кресла и затаила дыхание.

— Вероятность успеха поиска весьма велика, поскольку структура мяса человека с Эфеи близка к местным аналогам. Оно может быть переработано в процессе обмена веществ, но тело местного жителя, употребившего его в пищу, будет выделять некоторые вещества, которые, в свою очередь, придают определенный запах коже, дыханию, а также моче и фекалиям. Наши детекторы позволяют определить этот запах на расстоянии в несколько километров и в пределах шестидесяти — семидесяти часов с начала процесса. Но поскольку при этом соответствующие молекулы подвергаются распаду и сложным превращениям, то рекомендую вам действовать как можно быстрее.

— О, я найду убийцу Данли. — Эвелит погрузилась в темноту.

— Я могу приготовить для вас необходимые микроорганизмы и составить программу поиска. Хотите? — раздался вопрос компьютера. — Они будут в вашем распоряжении примерно через три часа.

— Да-а, — она заикалась. — И, пожалуйста., нет ли каких-нибудь еще… советов?

— Не надо убивать преступника сразу же. Лучше привести его сюда и обследовать. Если не из каких-то других соображений, то по крайней мере для того, чтобы довести до конца научные исследования.

— И это говорит машина, — мысленно вскричала Эвелит. — Она предназначена только для облегчения научного поиска. Ни для чего больше. Но это его машина. — Ответ компьютера так походит на то, что скорее всего сказал бы сам Данли, что она не смогла сдержать слез.

Сразу же после захода солнца на небе появилась большая луна, единственная в этом мире. В ее свете потонули звезды. Джунгли окрасились в серебристо-черные тона. Ледяные вершины горного массива Бурус растворились в пустоте нереального пейзажа этой странной планеты. Эвелит прижалась к рулю гравилета. Вокруг свистел ветер. Он нес с собой холод, хлюпал и хихикал за спиной. Время от времени в темноте что-то ухало, в ответ раздавались неясные скрипы и карканье.

Эвелит хмуро посмотрела на индикаторы поиска, горящие на панели управления. Мелькающие кривые, слепящий хаос — а ведь Мору должен быть где-то здесь! Он не мог за это время пройти пешком всю долину. Если она так и не найдет его в указанном районе, значит ли это, что Мору мертв? Но ведь его тело не может исчезнуть бесследно. Если только его не закопали на большой глубине. Ну что ж, попробуем еще раз. Здесь. Эвелит достала из пакета пузырек и открыла его. Множество крошечных «жучков» выбралось наружу. В лунном свете они образовали туманную пелену. Неужели опять ошибка?

Но нет! Похоже, танцующие в воздухе пылинки выстраиваются в едва заметную исчезающую в темноте светлую полосу? С замирающим сердцем она взглянула на индикатор. Нейродетекторная антенна больше не раскачивалась, а явно указывала на запад — северо-запад с отклонением в тридцать два градуса ниже горизонта. Так повлиять на ее поведение могла лишь высокая концентрация «жучков». И только особая смесь молекул, на которую эти «жучки» были настроены, могла заставить их целенаправленно двигаться к одной точке, источнику этой смеси.

— И-я-я-я! — Эвелит не смогла сдержать в груди неистового крика ястреба, увидевшего добычу. Но сразу же прикусила губу. И, не замечая, что кровь сочится по подбородку, не издавая больше ни звука, повела гравилет в нужном направлении.

Преодолев несколько километров, она нашла на опушке поляны в лесу что-то вроде стоянки. Среди пышной растительности мерцали лужи с грязной накипью на поверхности воды. Вокруг плотной стеной стояли деревья. Эвелит застегнула шлем и надвинула на глаза защитные очки, позволяющие лучше ориентироваться в темноте. Теперь она разглядела убогую постройку с односкатной крышей, сплетенную из виноградной лозы и ивовых прутьев. Хижина прижималась к высоким деревьям, чтобы под их ветвями укрыться от посторонних взглядов. Вскоре Эвелит заметила приближающихся «жучков».

Она опустила гравилет на высоту одного метра над землей и встала на ноги. Правой рукой вынула из кобуры пистолет, заряженный капсулами с быстродействующим снотворным. Левую положила на бластер.

Из укрытия ощупью выбрались сыновья Мору. «Жучки» кружили вокруг них, размывая, словно туман, их очертания.

— Конечно же, — Эвелит захлестнула волна ненависти. — Они устроили «пир».

Сейчас они более чем когда-либо напоминали гномов — большие головы, короткие руки и ноги, отвислый от постоянного недоедания живот. Мальчики их возраста на Кракене намного выше и ближе по развитию к мужчинам. А эти — какая-то пародия на взрослых.

За детьми выбежали родители. «Жучки» не обращали на них никакого внимания. Мать рыдала. Но внимание Эвелит было приковано к Мору.

Хромая, тот выбежал из хибары, всем своим видом напоминая жука, копошащегося в навозной куче. В правой руке он держал каменный нож.

Тот, которым он убил Данли, с ужасом подумала Эвелит. Я отниму этот нож вместе с рукой, которую он поднял на Данли. Я разоружу его, но оставлю в живых. Пусть он видит, как я поступлю с его отродьем.

Жена Мору пронзительно закричала. В свете луны она увидела отливающий металлическим блеском гравилет, возвышающуюся гигантскую фигуру женщины.

— Я пришла за тем, кто убил моего мужа, — громко проговорила Эвелит.

Мать вновь вскрикнула и бросилась вперед, прикрывая собой детей. Мору хотел обогнать ее, но хромая нога подвела его. Он споткнулся и упал в лужу. В тот момент когда он сумел выбраться из грязи, Эвелит выстрелила в женщину. Та свалилась, не произнеся ни звука.

— Бегите! — закричал Мору. Он бросился на гравилет. Эвелит нажала на кнопку управления, и машина моментально взмыла вверх, кружась над мальчиками. Эвелит подстрелила их сверху. Мору никак не мог помешать ей.

Он склонился над ближайшим из лежащих сыновей, взял тело на руки и поднял глаза вверх. Вокруг струился безжалостный лунный свет.

— Что вы теперь можете сделать мне?! — в отчаянии прокричал он.

Эвелит оглушила и его. Приземлилась, вышла из гравилета и быстро связала всех четверых. Погрузив тела на борт, она отметила, что они оказались даже легче, чем она ожидала.

Ее начало трясти, как от лихорадки. Пот лился ручьями, так что одежда прилипла к телу. В ушах стоял гул.

— Я уничтожу вас, — произнесла она с содроганием. — Уничтожу.

Голос звучал отчужденно. Какая-то частичка в глубине сознания удивилась тому, что она говорит на своем родном языке неизвестно с кем.

— Я бы предпочла, чтобы всего этого не было. Но я помню совет компьютера. Коллеги Данли должны провести исследования.

Это не так уж страшно. По правилам Союза Планет после того, что вы совершили, мы имеем право арестовать вас. И никто из друзей Данли не почувствует никаких сентиментальных сожалений по отношению к вам.

Нет, они не будут бесчеловечны. Несколько проб клеточных тканей, кое-какие тесты, анестезия, когда потребуется. Ничего, что могло бы причинить вред, всего лишь клиническое обследование, как можно более тщательное.

Без сомнения, питаться вы будете лучше, чем когда-либо. А если медики обнаружат какие-то недуги, они их излечат. В конце концов, Мору, они отпустят твою жену и детей.

Она взглянула на его лицо, ужасное лицо.

— И я довольна, — сказала она, — да, довольна, что для тебя, не понимающего, что происходит, все это будет мучительно. А потом, когда закончатся исследования, я потребую тебя обратно. Они не смогут отказать мне в этом. Даже твое племя изгнало вас. Так? Мои коллеги не позволят мне ничего сделать с тобой, но убить я тебя обязана.

Она включила мотор и стартовала по направлению к Локону. Как можно быстрее, пока чувствовала, что удовлетворена ходом событий.

А потом бесконечные дни без него, дни и ночи.

Ночью было легче. Она спала. Либо работала до полного изнеможения, либо принимала таблетки. Данли редко появлялся в ее снах. Но днем… днем она не могла глушить себя пилюлями.

К счастью, дел было много. Они готовились к скорому отлету, и рук, как всегда, не хватало. Предстояло размонтировать, упаковать и перевезти на корабль всю аппаратуру. Подготовить к полету «Новую Зарю». Оттестировать многочисленные системы управления полетом. Знания и опыт Эвелит позволяли ей также выполнять функции механика и руководить погрузочными работами. Кроме того, она по-прежнему отвечала за охрану лагеря.

Капитан Джонафер не считал последнее необходимым.

— Что вас беспокоит, лейтенант? Аборигены до смерти боятся нас. Они напуганы тем, что вы делаете — жутким грохотом в небе, роботами, слепящими лучами прожекторов в темноте. Я с трудом уговорил их не покидать город.

— Пусть делают, что хотят, — огрызнулась она. — Нам-то какое дело.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы разрушить все до основания, лейтенант.

— Нет. Однако они, насколько я понимаю, поступили бы по отношению к нам именно так. Если бы им представилась такая возможность. Представьте себе, какими достоинствами обладает, по их мнению, ваше, например, тело.

Джонафер вздохнул и сдался. Но когда она отказалась принять Рогара, он приказал ей сделать это и вести себя с ним корректно, как полагается цивилизованным людям.

Клев вошел в помещение биолаборатории (Эвелит не хотела встречаться с ним в жилых комнатах), держа в руках подарок — меч, сохранившийся со времен империи. Она заколебалась. Без сомнения, это бесценный дар для музея.

— Положите на пол, — велела она Рогару.

Поскольку Эвелит занимала единственный стул, Рогар стоял. Он выглядел постаревшим.

— Я пришел, — прошептал он, — чтобы сказать, как мы в Локоне счастливы, что вы смогли отомстить убийце.

— Смогу отомстить, — поправила она.

Он не мог вынести ее угрюмого взгляда.

— Я рад, что Рожденная в Небесах смогла… легко… найти тех, кого хотела… и знает верность, живущую в наших сердцах… Мы не хотели зла ее народу.

Ответа не последовало.

Пальцы Рогара сплелись узлом.

— Тогда почему ты оставила нас? — взмолился он. — Когда вы пришли, когда мы увидали вас впервые и вы заговорили с нами, ничтожными, вы сказали, что останетесь на много лун, а после вас придут другие, чтобы учить и торговать. И сердца наши возрадовались. И не одни товары, что мы когда-нибудь купим у вас, тому причиной, и не способы ваших мудрецов покончить с голодом, болезнями, опасностями и скорбями. Нет, радость нашу и благодарность вы породили словами о чудесах. Мир наш, дотоле тесный и душный, распахнулся. Но теперь вы уходите. Я спрашивал, когда осмеливался, и всегда ваши мужи говорили, что никто более не вернется к нам. Чем мы оскорбили тебя, о Рожденная в Небесах, и как нам искупить вину?

— Перестать обращаться с другими людьми как со скотиной, — процедила Эвелит.

— Дошло до меня… что вы, люди со звезд, почитаете дурным то, что происходит в Святом Месте. Но мы делаем это лишь раз в жизни, о Рожденная в Небесах, и не по доброй воле!

— Иной причины нет!

Рогар пал перед ней ниц.

— Быть может, нет ее у Рожденных в Небесах, — взмолился он, — но мы лишь смертные! Если сыны наши не обретут мужества, им не придется зачать собственных детей, и последний из нас умрет в одиночестве, в мертвом мире, и некому будет расколоть ему череп в смертный его час, дабы выпустить душу…

Рогар осмелился поднять взгляд, но то, что увидел он, заставило его, скуля, уползти.

Позднее к Эвелит подошла Чена Дарнард. Они выпили по коктейлю, поболтали немного ни о чем, и только тогда антрополог перешла к делу.

— Ты была довольно сурова с сахемом.

— Как ты… А. — Эвелит вспомнила, что разговор записывался, как и все беседы с туземцами — для последующего изучения. — А что мне оставалось делать — поцеловать эту лживую тварь в щечку?

— Да нет, наверное. — Чена заметно вздрогнула.

— Ты первая подписалась под официальной рекомендацией предоставить эту планету ее судьбе.

— Верно. Но теперь… не знаю. Я испытывала такое отвращение. Оно и сейчас есть. Однако… я наблюдала за медиками, когда они обследовали твоих пленников… Ты была там?

— Нет.

— Зря. Если бы ты видела, как они дрожат и визжат от страха, когда в лаборатории их пристегивают ремнями, как льнут друг к другу, вернувшись в комнату.

— Но ведь им не причиняют боли и, надеюсь, никого не покалечили случайно?

— Конечно, нет. Им пытались объяснить, что бояться нечего. Но как они могут поверить словам своих тюремщиков. Во время исследований им не дают транквилизаторов, иначе результаты окажутся недостоверными. Их изматывает мучительный страх перед абсолютно неведомым. Ладно, Эвелит, хватит об этом. Больше не могу. — Антрополог вздохнула, пристально посмотрела на собеседницу. — А вот ты можешь.

Эвелит покачала головой:

— Ты думаешь, я злорадствую, торжествую? Нет, поверь. Да, я застрелю убийцу Данли, этого требует честь моей семьи. А остальные пленники смогут уйти, даже его сыновья. Несмотря на то, что они ели мясо моего мужа.

Она налила себе в бокал побольше и залпом выпила. Почувствовала, как горит все внутри.

— Надеюсь, ты будешь милосердна. Данли одобрил бы это. Он любил одну пословицу, по его словам очень древнюю — не забудь, мы из одного города и я знаю… знала его дольше, чем ты. Он часто повторял: не уничтожай врагов, если это поможет сделать их друзьями.

— Подумай, — ответила Эвелит, — ведь ты не пытаешься подружиться с ядовитыми насекомыми. А давишь их каблуком.

— Но человек — продукт того общества, в котором он живет, — настойчиво продолжала Чена. Она сжала руку Эвелит, но та не ответила на рукопожатие. — Что такое один человек, одна жизнь против всего, что его окружает, против тех, кто живет рядом с ним или жил раньше? Каннибализм не был бы распространен на острове повсеместно, если бы он не был наиболее глубоко укоренившимся культурным императивом этой расы.

— Что это за раса такая, — с возрастающим гневом хмуро ухмыльнулась Эвелит, — если они приняли такой императив. И, согласись, я ведь тоже имею право на свои собственные культурные императивы… Я стремлюсь домой. Хочу увезти ребенка Данли подальше от вашей безвольной цивилизации. Но он не будет расти униженным из-за того, что его мать оказалась слишком слабой, чтобы воздать за убийство его отца. А теперь, извини, мне пора — завтра рано вставать, предстоит много дел с упаковкой грузов и перевозкой их на корабль.

И день действительно оказался трудным. Эвелит вернулась домой на заходе солнца. Она устала больше обычного. Однако боль, постоянно терзавшая ее, понемногу стихала. Она подумала однажды, и эти абстрактные размышления не показались ей ужасными, что еще молода, что пройдут годы и, возможно, другой мужчина появится в ее жизни. Но моя любовь к тебе никогда не умрет! — мысленно обратилась она к Данли.

Эвелит шла, еле волоча ноги. Скрипел песок. Наполовину все уже было собрано, упаковано и отправлено на «Новую Зарю». Большая часть персонала тоже перебралась на корабль. Стоял тихий вечер. Небо отливало желтым светом. Немногие оставшиеся в лагере члены экспедиции суетились среди машин. Локон казался стихшим и успокоенным, каким он станет вскоре после их отлета. Глухой звук собственных шагов был приятен Эвелит. Она вошла в кабинет Джонафера.

Он ждал ее, неподвижно сидя за столом.

— Все прошло успешно, без всяких инцидентов, — отрапортовала женщина.

— Садитесь, — устало произнес капитан.

Она подчинилась. Оба молчали. Наконец, не меняя выражения лица, Джонафер сказал:

— Медики закончили клиническое обследование пленников.

Для Эвелит это было как гром средь ясного неба. Она попыталась подыскать слова:

— Как, уже?.. Я хотела сказать… ведь у нас нет специального оборудования и занималось этим всего несколько человек… да и без Данли, эксперта по биологии Земли… Антропологи нуждаются в полном исследовании на хромосомном уровне, его невозможно провести так быстро.

— Да, это так, — согласился Джонафер. — Ничего существенного они не нашли. Может, результаты и были бы другие, если бы Уден и его сотрудники представляли, что ищут. Тогда бы они сформулировали пару гипотез, а затем проверили бы их, исследуя организмы аборигенов. Может, и удалось бы понять, как идет у них процесс жизнеобеспечения. Вы правы, профессиональная интуиция Данли Сэрна смогла бы направить эти исследования в нужном направлении. А так им приходится практически наугад, да и от запуганных невежественных дикарей нет никакой помощи. В общем, биологи вынуждены работать вслепую, методом проб и ошибок. Они, правда, выявили некоторые особенности деятельности пищеварительной системы, но все это может быть следствием местной экологии.

— Тогда почему ученые прекратили обследование? Мы же уедем самое раннее через неделю.

— Они сделали это по моему приказу. После того как Уден продемонстрировал мне, что у них происходит. И сказал, что независимо от того, что я решу, он не намерен продолжать эти пытки.

— Пытки? А, понятно. Вы имеете в виду психологические мучения пленников?

— Да, я видел привязанную к столу тощую женщину, всю опутанную проводами от гудящих и вибрирующих приборов. Она не заметила меня. Ее глаза побледнели от ужаса. Ей, наверно, казалось, что из нее вынимают душу. А может, она думала, что происходит что-то более страшное, чему она не могла подобрать названия. Я видел в камере ее детей, держащихся за руки. Они как раз достигли возраста возмужания, и, кто знает, как все пережитое скажется на их психологическом и сексуальном развитии. В той же камере лежит их отец, напичканный наркотиками после того, как решился проложить себе путь прямо сквозь стену. Уден и его помощники пытались расположить к себе пленников, стать их друзьями, но ничего не вышло. Поскольку те знают, что они в руках ладей, ненавидящих их, а причина этой ненависти — смерть.

Джонафер на некоторое время замолчал.

— Всему есть предел, лейтенант, — продолжил он минуту спустя. — Наказанию и науке — тоже. Тем более что шансы обнаружить что-то новое чрезвычайно малы. Я приказал прекратить обследование. Завтра жену Мору и его детей отпустят домой.

— Почему не сегодня? — Эвелит заранее предвидела ответ капитана.

— Я надеялся, — Джонафер говорил очень медленно, — что вы согласитесь отпустить с ними и самого Мору.

— Нет.

— Ради Бога!..

— Вашего Бога. — Эвелит не смотрела на капитана. — Нет, не могу. Пожалуй, я и сама хотела бы уже избежать этого. Но Данли был убит не в честном бою — его закололи как свинью. В этом ужас каннибализма — он превращает человека просто в мясо, подобно любому животному. Я не могу вернуть Данли, но я считаю, что людоед — не что иное, как животное, опасное животное, которое необходимо застрелить.

— Понимаю.

Джонафер долго смотрел в окно. В заходящих лучах солнца его лицо казалось медной маской.

— Ну ладно. Вы не оставляете мне выбора, — наконец произнес он холодно. — По закону Содружества и согласно уставу экспедиции я вынужден уступить вам. Однако не будет никаких церемоний, и вам все придется сделать самой. Пленника привезут к вам, когда стемнеет. Вы сразу же расправитесь с ним, а затем будете присутствовать при кремации останков.

Ладони Эвелит моментально покрылись потом. Она никогда не убивала беззащитного человека!

НО ОН УБИЛ!

— Понятно, капитан.

— Отлично, лейтенант. А теперь можете идти наверх и присоединиться к ужину. И никому ни слова. Будьте готовы в двадцать шесть ноль-ноль.

Эвелит сглотнула, у нее пересохло горло.

— Это не очень поздно?

— Я хочу, чтобы в лагере все уснули. — Он в упор посмотрел на женщину. — И у вас будет время передумать.

— Нет! — она вскочила и почти побежала к двери.

Ее преследовал голос капитана:

— Данли наверняка попросил бы вас об этом.

Пришла ночь и заполнила собой всю комнату. Эвелит лежала, не включая света. Она не вставала. Казалось, будто стоящий на пути любимый стул Данли не позволял ей сделать это.

В конце концов она вспомнила про транквилизаторы. У нее оставалось несколько таблеток. Они помогут ей совершить экзекуцию. Без сомнения, Джонафер прикажет дать Мору наркотики. Теперь-то уж точно, перед тем как привезти его сюда. Почему бы ей тоже не привести себя в более спокойное состояние?

Нет, так нельзя.

Почему, собственно, нет?

Не знаю. Я больше уже ничего не понимаю.

А кто понимает? Один Мору. Он-то знает, зачем безжалостно убил доверявшего ему человека.

Эвелит неожиданно обнаружила, что устало улыбается в темноте.

Да, теперь Мору увидел, что у сыновей появляются первые признаки половой зрелости. Это должно немного утешить его.

Странно, что пережитый стресс не помешал перестройке организма юношей. Скорее могла произойти задержка в развитии. Конечно, повлияла сбалансированная диета, да и врачи помогли избавиться от некоторых заболеваний. И тем не менее странно. Кроме того, за столь короткое время даже в нормальных условиях и у нормальных детей не могли так явно проявиться внешние признаки. Данли точно заинтересовался бы этим фактом. Она представила себе его — сосредоточенного, потирающего лоб, радостно улыбающегося от удовольствия при встрече с неизвестным.

— Хорошо бы разобраться в этом самому. — Как бы услышала она его слова, обращенные к Удену за кружкой пива. — Это может полностью поменять нашу точку зрения.

— Как? — спросил бы Уден. — Ты занимаешься общей биологией. А психология человека — это совсем другое дело.

— М-м-м, и да и нет. Моя основная работа — изучать флору и фауну Земли и то, как они адаптируются к условиям новых планет. Кстати, человек тоже принадлежит к миру животных.

Но Данли больше нет, и никто не выполнит за него его работу. Хотя бы частично… Но она бежала от этой мысли, как и от воспоминаний о том, что она должна будет сделать сегодня. Она старалась не отвлекаться и думать только о том, что кто-то из сотрудников Удена должен попытаться использовать накопленные Данли знания. Как справедливо заметил Джонафер, Данли смог бы направить изыскания ученых, нашел бы на первый взгляд незаметное и неординарное решение. А Уден и его ассистенты шли по проторенному пути. Никому из них даже в голову не пришло воспользоваться компьютером Данли, посмотреть имеющиеся там данные. Но, с другой стороны, это понятно, они ставили перед собой только медицинские задачи. К тому же они не хотели быть жестокими. Страдания, которые они причиняли пленникам, как бы подсознательно вынуждали их поскорее закончить исследования и не развивать те идеи, которые могли бы привести к дальнейшему углублению обследования аборигенов. Данли с самого начала по-другому подошел бы к решению проблемы.

Неожиданно наступила темнота. У Эвелит перехватило дыхание. В комнате было слишком жарко. И тихо. Ждать еще долго, и надо что-то делать, иначе воля ослабнет и она не сможет нажать на спусковой крючок.

Она встала и пошла в лабораторию. Щелкнула выключателем. На мгновение свет ослепил ее. Эвелит подошла к компьютеру и сказала:

— Включайся!

Зажегся индикатор. Эвелит бросила взгляд на окна — они были абсолютно черными. Луна и звезды скрыты тучами.

— Как…

Звук ее голоса походил на хриплое карканье. В ней родилась злость. Возьми себя в руки и перестань бормотать. Что ты за мать такая будешь для своего ребенка?

— Как можно с биологической точки зрения объяснить поведение людей на этой планете? — смогла она наконец задать вопрос.

— По-видимому, эта проблема должна рассматриваться в терминах психологии и антропологии, — ответил голос машины.

— М-может быть, да, а может — и нет. — Она постаралась выстроить некую логическую цепочку и не дать разбежаться мыслям. — Возможно, развитие аборигенов на чем-то остановилось и их просто нельзя считать настоящими людьми. Я бы предпочла думать о Мору именно так. Просмотри все имеющиеся записи, включая подробное описание клинического обследования четырех пленников, сделанное за последние дни. Сравни с базовыми данными с Земли. Я хочу получить разумные теории. — Она заколебалась. — Вернее, те, которые напрямую не противоречат фактам. С разумными мы уже имели дело.

Машина загудела. Эвелит прикрыла глаза и положила руки на край стола. Данли, пожалуйста, помоги мне…

Неожиданно для нее как будто с другого конца бесконечности раздался голос машины:

— Обряд каннибализма, связанный с достижением юношами данной планеты половой зрелости, — единственный факт, который нельзя объяснить соответствующей средой и особенностями исторического развития. Согласно данным антропологов, истоком его мог быть культ человеческих жертвоприношений. Однако данная теория не объясняет некоторые моменты. А именно следующие.

На земле религии, включающие жертвоприношения, чаще всего расцветали в обществе, занимающемся сельским хозяйством, так как в отличие от охотников их уровень жизни сильно зависел от плодородия почвы и хорошей погоды. Но даже для них принесение людей в жертву богам в исторической перспективе оказывалось невыгодным, что хорошо видно на примере ацтеков. В Локоне рационализировали подобную практику, создав для этой цели строгую систему рабства и уменьшив таким образом негативное влияние на развитие общества. Но для жителей равнины этот обычай служит источником постоянной опасности, отнимая силы и ресурсы, жизненно необходимые для выживания. Представляется маловероятным, что при этих условиях перенятый у локонезцев культ мог распространиться среди всех племен острова. Однако произошло именно так. Следовательно, в нем заложен какой-то другой смысл, и мы должны выяснить истину.

Методы добычи приносимых в жертву людей весьма разнообразны, а потребность в них всегда примерно одинакова. Как и у локонезцев — для четырех мальчиков, достигших возраста возмужания, необходимо и достаточно тела одного взрослого мужчины. Убийца Данли Сэрна не мог унести с собой все его тело целиком. Те части, которые он забрал, наводят на следующие размышления.

Видимо, у мужского населения планеты развился диптероидный феномен. Подобное явление не встречалось ранее среди людей и высших животных известных нам миров, но оно возможно при некоторых модификациях У-хромосом. Необходимо оттестировать имеющиеся изменения хромосом и тем самым проверить данную гипотезу. Это не сложно.

Голос умолк. Эвелит чувствовала, как кровь пульсирует в венах.

— Не совсем понимаю, о чем идет речь.

— Этот феномен был ранее обнаружен на некоторых планетах среди низших животных, — раздался голос тсомпьютера. — Он редко встречается и потому мало известен. Название происходит от Дифтеры, одного из видов навозной мухи на Земле.

— Навозная муха — н-да, понятно.

Объяснения компьютера продолжались еще долго.

Джонафер шел с Мору по лагерю. Руки дикаря были связаны за спиной. Капитан значительно возвышался над ним. Однако Мору чувствовал себя вполне уверенно. Сквозь просвет в облаках белоснежной льдинкой сверкала луна. Эвелит стояла на крыльце у двери дома и ждала. Поселок казался пустым. Резко похолодало — здесь наступила осень, — а ветер поднимал с земли и кружил пыль. Шаги Джонафера были слышны издалека.

Капитан заметил Эвелит и остановился. Мору сделал то же самое.

— Узнали они что-нибудь?

Джонафер кивнул:

— После вашего звонка Уден сразу же принялся за работу. Тест получился более сложным, чем тот, что предложил ваш компьютер, — но это естественно, он ведь был рассчитан на Данли, а не на Удена. Без вашей помощи Уден никогда бы не придумал такое. И похоже, что гипотеза оказалась верной.

— Что конкретно он выяснил?

Мору, не двигаясь, ждал, когда кончится диалог на незнакомом языке.

— Я не врач. — Голос Джонафера звучал ровно. — Но, как мне сказал Уден, хромосомные мутации привели к тому, что мальчики не могут стать мужчинами без дополнительной подпитки гормонами. Он упоминал тестостерон и андростерон, необходимые для начала в организме целого ряда изменений, приводящих к зрелости. Уден считает, что они обратились к каннибализму, чтобы дать возможность выжить одному-двум поколениям, после того как колонию разбомбили и популяция стала чрезвычайно мала. В этих условиях и закрепились последствия мутации, которые иначе вскоре бы исчезли.

— Понимаю, — кивнула Эвелит.

— Надеюсь, вам ясно, что все это значит. Я думаю, мы сможем легко прекратить этот варварский обычай. Скажем, что у нас есть другая и лучшая Священная Пища, и снабдим их таблетками. А потом привезем сюда земных животных, мясо которых содержит все нужные вещества. Генетики же, наверняка, смогут привести их У-хромосомы к нормальному виду.

Хладнокровие покинуло Джонафера. Рот скривился, маска бесстрастия исчезла.

— Я должен бы был поблагодарить вас за спасение целого народа… — прохрипел он. — Но не могу. Прошу вас побыстрее все закончить.

Эвелит шагнула вперед и встала перед Мору. Он вздрогнул, но не отвел взгляда.

— Вы не дали ему транквилизатор? — остолбенела она.

— Нет, — ответил капитан. — Тут я вам не помощник.

— Что ж, это даже хорошо.

— Ты убил моего мужа, — обратилась Эвелит к Мору на его языке. — Справедливо ли, что я должна убить тебя?

— Да, — Мору говорил спокойно, — справедливо. Спасибо, что отпустили жену и сыновей.

Он помолчал секунду-другую.

— Я слышал, что вы умеете сохранять мясо долгие годы так, что оно не портится. Я был бы рад, если бы мое тело пригодилось твоим сыновьям.

— Моим оно не понадобится. И сыновьям твоих сыновей тоже.

— Ты знаешь, почему я убил твоего мужа. — В словах Мору прозвучала тревога. — Он был добр и подобен Богу. Но я хромой. И не мог по-другому добыть то, что так необходимо моим детям. Еще чуть-чуть — и они уже никогда не стали бы мужчинами.

— Он еще мне объясняет, как важно быть мужчиной.

Эвелит горько усмехнулась. Она повернулась к Джонаферу, застывшему от напряжения.

— Считайте, я уже отомстила за Данли, — сказала она.

— Что? — Джонафер обомлел.

— После того, как узнала об этом диптероидном феномене. Нужно было только промолчать. И тогда Мору, его сыновья, весь его народ были бы обречены на каннибализм навеки. Представив это, я около получаса наслаждалась местью.

— А потом?

— Почувствовала удовлетворение и смогла подумать о справедливости, — ответила Эвелит.

Она взяла нож. Мору выпрямился. Эвелит встала за его спиной и разрезала ремни.

— Иди домой, — сказала она. — И помни о нем.

Звездный туман

(повесть)

Планету Седива на окраине нашей Галактики посещает космический корабль пришельцев с неизвестной людям планеты Киркасан. Путешественники забрались так далеко от дома, что потеряли обратную дорогу домой. Откуда они прилетели? С другого конца Млечного Пути, из другой галактики, а может быть из другой вселенной? Единственно известно то, что родное звездное скопление насыщенно звездами и образует густой звездный туман, где практически нет ориентиров. Помочь им в поиске родной планеты должен представитель космических «скитальцев» Лаури.

* * *

«Из другой Вселенной, где пространство — сияющее облако, протянувшееся на двести световых лет, в котором кипят многие тысячи красных звезд и пламенеют яркие солнца. Ваши пространства темны и пустынны…»

Дейвен Лаури прекратил прослушивать запись и запросил компьютер о переводе. «Джаккаври» сняла молекулярную структуру хранящего информацию цилиндра, идентифицировала отрывок и выдала серивский текст на экран. При этом она не прекращала навигационных вычислений и была готова исполнить любые указания человека. Корабли тех, кого называли скитальцами, были само совершенство и все равно каждый год определенное число их гибло.

Лаури кивнул сам себе. Да, он, видимо, верно понял слова женщины. Или, по крайней мере, перевел их приблизительно так же, как семантики, которые беседовали с ней и ее спутниками. И это последнее заявление такое же туманное и претенциозное, как и все сделанные ими. Тем не менее лингвистический компьютер на Сериве проделал хорошую работу — распутал-таки их базисный язык. Он аккуратно закодировал свои находки — словарь, грамматику, версию внутреннего мировоззрения — и записал их на цилиндрах, которые курьер доставил скитальцам. Раскодирование в нейроны Лаури прошло хорошо. Он овладел одним из языков — сколько их там всего? — Киркасана.

— Откуда же они на нас свалились? — пробормотал он.

Долю секунды «Джаккаври» взвешивала его слова, решила, что они не требуют ответа и промолчала.

Не находя себе места, Лаури встал и побрел по коридору из отсека-кабинета в рубку. «Джаккаври» сама управляла собой, прокладывала путь, поднималась, опускалась и, в случае надобности, сама себя ремонтировала. Но проекторы в рубке давали полный внешний вид. На мгновение перекрытия показались ему сморщенными и голыми. Лаури приказал активировать симулякрум.

Стены словно растворились. Если бы под ним не было «же»-поля, он мог бы вообразить себя плавающим в пространстве. Прозрачная ночь окружала его, немигающие звезды рассыпались, подобно драгоценным камням, морозно светился Млечный Путь. Объемное и близкое, его свечение застыло, смягчая жгучий свет желтого солнца Серива. Сама планета растущим бело-голубым полумесяцем выступала на фиолетовом небе. Луна напротив казалась стертой золотой монетой.

Взгляд Лаури скользнул дальше, к глубинам, а потом, как будто в поисках утешения, обратился в другую сторону, к Земле, старой Земле. Сомнительное утешение… Они все еще называли ее домом, но она лежала в следующем спиральном рукаве, и Лаури никогда ее не видел. И не встречал никого, кому бы это удалось. И, если верить семейной хронике, никто из его предков тоже не видел ее. Дом был полузабытым мифом; реальность разворачивалась здесь, среди этих звезд, на задворках цивилизации.

Серив лежал у самого края известного, Киркасан — где-то дальше.

— Конечно, не за пределами пространственного времени, — сказал Лаури.

— Если ты начал думать вслух, значит, тебе хочется это обсудить, — отозвалась «Джаккаври».

Следуя обычаю, Лаури наделил компьютер женским голосом. Машина сама решила, какой тембр ее больше устраивает. Это не совпадало со вкусом Лаури. После долгого путешествия и такая мелочь раздражала. Он обнаружил, что его скорее привлекает хрипловатое контральто, произносящее слова с ритмичной уверенностью, чем то меццо-сопрано, что достигло его слуха сейчас.

— Что ж… может быть, — ответил он. — Но ты уже знаешь все.

— Ты должен привести свои мысли в порядок. Большую часть перелета ты учил язык.

— Хорошо, тогда давай пробежимся по очевидному. — Лаури зашагал по невидимой палубе. Он ощущал ее твердость, вибрация наполняла его сандалии, он чувствовал почти подсознательно биение ведущей энергии, схватывал едва уловимое шипение воздуха, когда вентиляторы начинали новый цикл кондиционирования. Но звезды по-прежнему сверкали вокруг него, и молчание их, казалось, пробирало до костей. Резко и хрипло он бросил:

— Прекрати это представление.

«Джаккаври» повиновалась.

— Может быть, ты предпочитаешь планетный пейзаж? Ты еще не посмотрел те ленты с эльфовыми замками Джейра, которые купил…

— Не теперь. — Лаури опустился в паутину-кресло и посмотрел на прозаический металл, приборы, органы ручного управления, которые его окружали. — Этого достаточно.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Почему бы не пройти в диагнозер и не позволить мне осмотреть тебя? У нас есть еще время до прибытия.

Тон был обеспокоенный. Лаури не верил в то, что в дело были вовлечены эмоции. Просто сработала программа антропоморфизма — уподобления человеку. И все же он не соглашался с теорией, которая объявляла, что человеческие, эмоциональные отношения абсолютно невозможны при подобных контактах. В кибернетическом мозгу, каким обладала «Джаккаври», вполне могли зарождаться мысли. Компьютер обладал знанием, способностью к волеизъявлению. Более того — он содержал в себе аналоги.

Часть скитальцев обладала взрывчатой, хотя и здоровой психикой. Такой отпечаток налагало на них беспокойное существование. Они воспринимали свои корабли как роскошные инструменты. Дейвен Лаури, молодой и порывистый, видел в нем друга.

— Нет, со мной все в порядке, — ответил он. — Немного нервничаю, вот и все… Может быть, нам предстоит нечто грандиозное… небывалое. Может, даже такое, что вообще еще ни с кем не случалось, по крайней мере, на этой границе. Сейчас я бы обрадовался компании кого-нибудь из старших. — Он пожал плечами. — Но увы!.. Нашей службе следовало бы увеличить свой персонал, даже ценой поднятия взносов. Мы распылили свои силы, распространив их… на сколько же звезд?

— По данным последнего отчета — десять миллионов планет. Что же касается тех, с которыми еще предстоит войти в контакт…

— О, ради всего святого, заткнись! — Лаури искренне рассмеялся. Интересно, сознательно ли «Джаккаври» построила разговор подобным образом? Но, как бы там ни было, он рад вернуться на реальную почву.

— Позволь мне суммировать, — произнес он, — и в случае чего ты меня поправишь. На Серив прибыл корабль из немыслимого далека. Это нечто невиданное, во всяком случае, неизвестное даже историкам. Гипердрайв, гравитационный контроль, электроника, но все тяжеловесное, топорное, архаичное… Например, расщепление вместо силы плавления… и ручное пилотирование!

Команда, похоже, состоит из людей. Мы не имеем данных об их антропометрическом типе, но они выглядят менее странными, чем жители некоторых известных мне планет, когда-то заселенных людьми. И лингвистический компьютер — как только они дали понять, что он может расшифровать их язык и начать им оперировать, — нашел в их языке отдаленное сходство с некоторыми известными нам, например с древним английским. Предварительный семантический анализ позволяет предположить, что фигуры и конструкции их речи не совсем похожи на наши, но вполне укладываются в человеческий психический ранг. Но так или иначе все говорит за то, что они прибыли издалека.

— Кроме примитивного корабля, — вставила «Джаккаври». — Вряд ли технологическая отсталость совместима со стремлением к какому-либо, пусть даже самому сомнительному, контакту с иной человеческой цивилизацией. Кроме того, трудно представить себе, что такое тихоходное, плохо оборудованное судно проскочило через центр цивилизации прямо к границам.

Но… если они говорят правду… их аппараты несут на себе отпечаток истории. Киркасан — невероятно старая колония… вон там. — Лаури на мгновение показалось, что «Джаккаври» кивнула. Голос ее был таким задумчивым. Он мог бы принадлежать высокой, спокойной, темноволосой женщине, красивой, средних лет, начинающей слегка полнеть… — Об этом свидетельствует рассказ пришельцев. Под наслоением мифов скрывается древний эпос, история космического исхода, безоглядного бегства побежденных.

— Но Киркасан! — запротестовал Лаури. — Вся ситуация, описанная ими. Это неправдоподобно.

— А если Вандаж ошибается? Нам так мало известно. Киркасане рисуют картину сверхъестественного мира. Наше недоверие удивляет их и настораживает. Что, если они действительно просто неслись сквозь пространство, пока не набрели на Серив? Может быть, их утверждение, что они вынырнули из абсолютно другого континуума, не так уж и неверно?

— Гм, думаю, ты не познакомилась с письмом Вандажа. Да, именно так, оно не было введено в твою память. Во всяком случае, он утверждает, что его ассистенты изучили корабль. И они не обнаружили ничего, никаких механизмов, функционирование которых не было бы очевидным. Он по-настоящему негодует. Говорит, что упоминание о межпространственном времени — математический абсурд. Я не разделяю его слепой веры в математику, но признаю, что судит он с позиций здравого смысла. Если бы корабль мог каким-то образом перескочить из одного космоса в другой… ну, скажем, за пять тысяч лет межзвездных путешествий, если бы это случилось, разве бы мы не знали об этом?

— Возможно, корабли, с которыми подобное случалось, никогда не возвращались назад.

— Возможно. Или, может быть, весь этот спор лишь результат непонимания. Мы не так уж хорошо знаем язык киркасан. Или это мистификация — таково мнение Вандажа. Он утверждает, что во Вселенной нет подобного тому, что они описывают. Ни астрономы, ни астронавты никогда не упоминали ни о чем похожем на сверкающий туман, который полон звезд…

— Но зачем этим людям лгать? — «Джаккаври» казалась искренне озадаченной.

— Не знаю. Никто не знает. Именно поэтому серивское правительство решило обратиться к Сообществу.

Лаури вскочил и начал расхаживать взад-вперед. Это был высокий светлокожий блондин со слегка косящими голубыми глазами — обычная внешность уроженца гор Огненной Земли, что на планете Нью-Виксен. Но учился он в Старбурге, на Аладире, и перенял тамошний стиль одежды — предпочитал носить подчеркнуто простые тунику и узкие серые брюки. Слева на груди сверкала серебром комета — знак его отличия.

— Не знаю, — повторил он и замолчал. В нем нарастало сознание того, что он соприкоснулся с чем-то огромным, превышающим своими размерами корпус корабля.

— Может быть, они говорят чистую правду. Мы не должны отступать перед неведомым.

«Когда несколько миллионов людей заселяют целый мир, они чаще всего не строят высоких зданий. Это приходит позже, вместе с растущей сдержанностью, неодобрением к плодовитости и взрыву иммиграции. Города пионеров растут вширь, а не ввысь — по крайней мере, в тех цивилизациях, что входят в Сообщество. Мы знаем, что другие ответвления человечества избрали свои собственные пути, порой очень странные. Но Галактика так огромна, — два-три спиральных рукава, часть которых, вылившись тонкой струйкой, заняла наша раса, — что мы не можем даже пройти по следу собственной культуры, не говоря уже о чужой.

Основатели Пелогарда пошли против традиции, воздвигнув на острове за материком Бранзан, выше серивского полярного круга, индустриальный центр, застроенный по большей части высотными, многоквартирными зданиями».

Так думал Лаури, стоя у внешней, прозрачной, стены офиса Вандажа и глядя на город.

— Почему для города было избрано именно это место?

— Неужели вы не знаете? — изумился физик. Нотка скептицизма в его тоне была несколько утрированной.

— Боюсь, что нет, — признался Лаури. — Подумайте о том, какое огромное количество звездных систем приходится контролировать моей службе. Мы не можем помнить всего.

Вандаж, маленький, лысый и чопорный, сидел за большим столом. Он пожевал губами.

— Да, да. Тем не менее, я не думал, что многоопытные скитальцы прилетают на планету, не собрав предварительно хотя бы основных сведений о ней.

Лаури вспыхнул. Многоопытный скиталец быстро поставил бы на место этого самоуверенного старика с замшелым мозгом. А он слишком молод и робок. Ему удалось спокойно сказать:

— Сэр, мой компьютер обладает полной информацией. Ему нужно только поднять ее и сообщить мне, следует ли нам принимать какие-то меры предосторожности. Ваша планета прекрасна, и я могу понять, почему вы ею гордитесь. Но для меня это лишь промежуточная станция на долгом пути. Моя работа связана с теми людьми с Киркасана, и я думаю только о встрече с ними.

— Конечно, конечно, — несколько мягче сказал Вандаж. — Что же касается вашего вопроса, то выбор места обусловлен тем, что верхние течения океана обогащают минералами арктические воды. Расходы по добыче здесь ниже, чем были бы, построй мы город южнее.

Помимо своей воли Лаури заинтересовался.

— Вы уже получаете минералы из моря? На такой ранней стадии освоения планеты?

— Это солнце и его планеты бедны тяжелыми металлами. Как и большинство местных систем. Не удивительно. Мы удалены от северной кромки спирального рукава. Дальше — тонкий газ, мелкая пыль, древние шарообразные скопления, разбросанные на огромном пространстве. Межзвездный медиум.

Лаури подавил негодование: ему, как мальчику, читали лекцию. Возможно, Вандаж делал это по привычке. Взгляд Лаури устремился наружу, за стеклянную стену. Офис располагался на самом верху высотного здания. Отсюда были хорошо видны парящие блоки металла, бетона, стекла и пластиковых вплетений, подъездные пути, тянувшиеся до самой воды. Здесь громоздились механизмы, склады и воздушные доки. Грузовых судов было значительно больше, чем пассажирских. Должно быть, Пелогард был основательно автоматизирован.

Стояла поздняя осень. Солнце яркими лучами заливало серый океан, а ветер проводил по нему полоски ряби. То и дело проносились огромные стаи морских птиц. Или то были не птицы? Во всяком случае, у них были крылья, голубой сталью отливающие на фоне бледного неба. Возможно, они кричали или пели, кружа над волнами, но Лаури не мог этого слышать.

— Это одна из причин, по которой я не могу всерьез принять их сказку, — объявил Вандаж.

— А? — Лаури, вздрогнув, вышел из состояния созерцания.

Вандаж нажал на кнопку, вделанную в прозрачную стену.

— Сядьте. Давайте приступим к делу.

Лаури опустился в кресло напротив Вандажа.

— Почему я веду разговоры именно с вами? — начал он контратаку. — В основном с киркасанами работали семантики, в частности Паэри Феранд. Он консультировался с вашими коллегами по университету: антропологами, историками и прочими. Ваша роль в этом деле, как физика, была минимальной. Однако именно вы занимаете мое время. Почему?

— О, вы можете увидеться с Ферандом и другими — с кем пожелаете. Но они лишь повторят то, что сказали киркасане. А чего еще от них ожидать? Столь малонаселенный мир, как наш, не может содержать штат экспертов, способных истолковать любые данные, каждую несообразность, мельчайшую ложь. Я надеялся, что скитальцы пришлют настоящую группу… — Он оборвал себя. — Конечно, их внимания требует множество проблем. Они не поняли, насколько важна именно эта.

— Что ж, — разозлился Лаури, — если эти незнакомцы внушали вам столь серьезные опасения, зачем было беспокоить мою службу? Отправьте их в центральные миры, скажем на Сарнак, где есть нужные приборы и люди.

— Меня убедили, — буркнул Вандаж. — Меня и нескольких других, которые считали необходимым добраться до истины. В конце концов в поисках компромисса правительство решило прибегнуть к помощи скитальцев, то есть вашей. Теперь я должен уговаривать вас принять все возможные меры предосторожности. Убедитесь в том, не имеют ли эти… существа… враждебных намерений. Мы не можем позволить им шпионить за нашей цивилизацией, совершить атомный саботаж в жизненно важном центре, а потом исчезнуть, раствориться в космосе. — Голос его повысился. — Вот почему мы так долго продержали их, используя один предлог за другим, на нашей родной планете. Мы чувствуем свою ответственность перед остальным человечеством!

Лаури покачал головой. Бред какой-то!

— Послушайте, сэр, Лига, волнения, Империя, ее падение, Долгая Ночь — все это осталось позади. Пространство и время равны. Люди Сообщества не ведут войн.

— Вы так в этом уверены?

— А что так испугало вас? Старый корабль с горсткой людей на борту? Они явились сюда совершенно открыто, с мирными намерениями. Старались, если верить отчетам, преодолеть языковый и культурный барьеры и сотрудничать с нами во всем. Что же, ради космоса, тревожит вас?

— Тот факт, что они лжецы.

Вандаж посидел некоторое время неподвижно, поигрывая большим пальцем, потом открыл коробку, достал сигару и поднес к ней зажигалку. Лаури он сигару не предложил. Может быть, из страха отравить своего посетителя той местной смесью, которую курил. Разбросанное давным-давно по разным планетам человечество приобрело некоторые странные аллергии и иммунитеты. Но Лаури усмотрел в этом чистой воды грубость.

— Я думал, что мое письмо пролило полную ясность на этот вопрос, — сказал Вандаж. — Они настаивают на том, что прибыли из другого континуума, обладающего невозможными свойствами, включая видимые. Предположительно он может находиться на дальней стороне Головы Дракона, так что мы не видим его отсюда. О да, — быстро добавил он, — я слышал аргументы: мы, дескать, их неправильно понимаем, недостаточно овладели их языком, а на самом деле они прилетели из какого-нибудь самого обычного места среди звездных скоплений. Но это не сработает, знаете ли. Это все равно не сработает.

— Почему нет? — спросил Лаури.

— Послушайте-ка. Послушайте. Вы должны знать астрономию — она входила в программу вашего обучения. Вы должны знать, что подобные вещи в Галактике просто не случаются.

— Но…

— Они показали нам то, что называют линзо-фильмовыми фотографиями, сделанными… э… внутри их космического дома. — Говоря это, Вандаж не скрывал сарказма. — Вы видели копии, не так ли? А теперь скажите: где в реальной Вселенной вы найдете подобные созвездия — такие плотные и обширные, что корабль может действительно потерять ориентировку, блуждать в неведении, пока наконец ему не повезет и он не вынырнет в чистом пространстве? А если допустить, что подобный район имеется, как могли люди, сумевшие построить гипердрайв, оказаться настолько глупы, чтобы уйти за пределы видимости собственной звезды-маяка?

— Э… Я думал о созвездии, очень сильно затянутом дымкой, — нечто вроде молодых скоплений типа Плеяд.

— Так думали и многие сериване, — фыркнул Вандаж. — Прошу вас, будьте благоразумны. Даже подобные скопления не содержат такого количества газа и пыли. Кроме того, словесное описание киркасан воссоздает картину шарообразного скопления, инзофарного, как ничто другое. Но не настолько же! Известны системы, где древние красные солнца сконцентрированы на небольшом расстоянии, — это правда. Но они говорят о молодых солнцах!

Кроме того, их планета слишком богата тяжелыми металлами. Мы обследовали их корабль. Они используют сплавы таких элементов, как алюминий и бериллий, невероятно бережливо. С другой стороны, электрические проводники сделаны из золота и серебра, источник мощности защищен не свинцом, но нейтральным осмием, и поедает он плутоний, который, как утверждают киркасане, был добыт!

Они были удивлены тем, что Серив — планета легких металлов. Или, по крайней мере, делали вид, что удивлены. Этого я не знаю. Я знаю, что во всем этом районе преобладают легкие элементы. Что эти межзвездные пространства относительно свободны от пыли и газа, что Голова Дракона является единственным исключением, а она для наших небес — не более чем транзитный пассажир. Все это правдоподобно для глобальных скоплений, которые образовали ультраразреженный медиум, главным образом до того, как галактика сконденсировалась в ее настоящую форму.

Вандаж остановился, чтобы перевести дыхание. Он торжествовал.

— Что ж. — Лаури чувствовал себя неуютно в своем кресле и жалел, что «Джаккаври» находится в десяти тысячах километрах от него, в космопорте. — У вас твердая точка зрения. Но есть противоречия, не так ли? Я не забуду то, что вы говорили, когда встречусь с незнакомцами.

— И, я надеюсь, будете с ними осторожны, — сказал Вандаж.

— О да. Похоже, должно произойти нечто странное.

Киркасане ничем не поражали взгляд. Они не походили ни на одну из ветвей человеческого рода, развившуюся в местных условиях, но разнились от нормы меньше, чем некоторые из этих ветвей. Пятнадцать мужчин и пять женщин были высокими, крепкими, широкими в груди и тонкими в талии. Темная кожа отливала медью, иссиня-черные волосы скручивались в завитки. Представители мужского пола носили бородки и усы, аккуратно подравненные. Черепа у них были продолговатые, лица — дисгармонически широкие, носы — прямые и тонкие, губы — полные. Оставалось общее впечатление красоты. Наиболее привлекающей внимание чертой были глаза — большие, вытянутые, с длинными ресницами и, в зависимости от освещения, то серые, то зеленые, то желтые.

Они отказались — с вежливой твердостью — позволить взять на анализ образцы клеток. Вандаж пробормотал Лаури, что негуманоиды терпеть не могут хирургического вмешательства. Но это замечание скиталец отнес за счет буйной фантазии провинциала, который, без сомнения, никогда не встречался с чужаками. Нельзя подделать такое огромное количество деталей, не говоря уже о целом организме. Если, конечно, совокупность счастливых случайностей не дублировала большинство этих деталей в процессе эволюции…

«Смешно, — подумал Лаури. — Совпадение не может быть таким полным».

Он вышел из Пелогарда с Демрингом Лодденом, капитаном «Макта», и дочерью Лоддена, навигатором Грайдал. Вскоре город остался позади. Они отыскали тропу, что вилась среди круто поднимающихся холмов, поросших низкими изогнутыми деревьями, на которых начинали распускаться листья, звеневшие, как старое серебро, и похожие на него цветом. Солнце садилось, воздух был наполнен разнообразными шумами и насыщен запахом моря. Казалось, киркасане ничего не имели против прохлады.

— Вы хорошо знаете путь сюда, — неуклюже начал Лаури.

— Мы должны его знать, — ответил Демринг, — ибо мы согласились жить на этом острове только при условии, что покинем его, когда нас призовет рейад.

— «Рейад»?

— Необходимость… искать, — пояснила Грайдал. — Выслеживать животных, или разведывать новое, или быть одному в диких местах. Еще не так давно наш народ охотился. В наших жилах течет его кровь.

Но Демринга нелегко было отвлечь от его цели.

— Почему нас так ограничивают? — проворчал он. — Отделываются от наших вопросов отговорками, ссылаются на опасность болезней. Ха, я уже наполовину созрел для того, чтобы взяться за оружие, прорваться на корабль и навсегда улететь отсюда!

Он был прямой, с седеющими волосами, очень темным цветом лица и пристальным взглядом. Подобно своим соплеменникам, он носил мягкие сапоги до колен, сделанные из какой-то превосходного качества кожи, плащ с капюшоном, кинжал и энергетический пистолет у пояса. На лбу его сверкал бриллиант, означающий власть.

— Но, Хозяин, — сказала Грайдал, — сегодня мы имеем дело не с деревенским охотником за ведьмами. Дейвен Лаури — добрый и энергичный человек, вооруженный знанием и смелостью, чтобы действовать прямо. Разве не отправился он с нами один — а все из-за твоих слов, что в городе к нам относятся с недоверием и шпионят за нами? Поговори с ним свободно.

Ее улыбка, слова, произнесенные тем хрипловатым голосом, который Лаури помнил по записям, были мягкими. Однако он ощутил полную уверенность в том, что за мягкостью прячется не меньше стали, чем у ее отца, и, возможно, эта сталь еще более отточена. Она была почти что с него ростом, ступала быстро и легко, как тигрица, и, подобно отцу, носила оружие и бриллиантовый знак отличия. Длинные волосы, схваченные платиновым обручем, свободно рассыпались по плечам. Вся ее одежда состояла из шорт с бахромой и тонкой блузки. Несмотря на свою привлекательность, она не показалась скитальцу воплощением женской обольстительности — уж слишком нечувствительной оставалась она к холоду, который пробирал его до костей даже через плотную одежду. Кроме того, он уже знал, что представители двух полов находились на борту «Макта» лишь по той причине, что некоторые виды работ женщины выполняли лучше, чем мужчины. Каждую женщину сопровождал старший по возрасту родственник. В целом киркасан нельзя было назвать народом, лишенным чувства юмора, но некоторые из их идей казались суровыми до аскетичности.

Тем не менее он не мог отказать себе в удовольствии любоваться прелестными правильными чертами лица и глазами, которые под темными бровями отливали янтарем.

— Может быть, местное правительство показало себя чересчур осторожным, — снова начал Лаури, — но не забывайте, что это граница. Не так уж много земных лет назад в той части неба, откуда вы пришли, начиналось неизвестное. Правда, звезд в тех местах сравнительно немного — среднее расстояние между ними около четырех парсеков, — но все же число их достаточно велико для того, чтобы мы двигались вперед лишь самым медленным шагом. К тому же планеты, подобные Сериву, вынуждены тратить все усилия на собственное развитие. Так что жизнь на границе с неведомым заставляет быть очень осторожными.

Он отдавал себе отчет в том, что его речь звучала не слишком убедительно. Но ему было трудно тягаться в риторике с людьми, чьи легкие лучше приспособлены к несколько разреженной атмосфере Серива, чем его собственные. И все-таки он был разочарован, когда Демринг проворчал:

— Наши предки не были такими робкими.

— Или же таковыми не были их потомки, — рассмеялась Грайдал.

Капитан насупился. Лаури поспешно спросил:

— А что вы знаете о них?

— Мало, — сказала девушка, сразу становясь серьезной. — Во всяком случае, такого, что можно считать правдой. Легенды народов Киркасана говорят о битвах, о кораблях, которые долго летели, пока наконец не достигли небес. Есть несколько фрагментарных записей, но они туманны, кроме «Кодекса Баорна», а этот последний — всего лишь свод технической информации, которую сохранили Мудрые из Скибента. Даже в этом случае, — она снова улыбнулась, — значение многих пассажей оставалось полностью непонятным, пока современные ученые не изобрели машину.

— Вам известно о том, какие записи остались на Земле? — с надеждой спросил Демринг.

Лаури вздохнул и покачал головой:

— Нет. Пока еще нет. Может быть, со временем к нам с Земли прибудет экспедиция. Но после пяти тысяч лет, наполненных волнениями… и потом, может быть, ваши предки произошли не оттуда. Они могли принадлежать одной из первых колоний.

У Лаури сложилась своя, не совсем ясная версия истории Киркасана. Была борьба. Различные причины — личные, семейные, национальные, идеологические, экономические — время от времени превращали жизнь в ад. Вспышки ненависти заставляли противников охотиться друг за другом по всей Галактике.

Правда, те примитивные, древние суда способны были путешествовать лишь с частыми остановками для ремонта, пополнения запасов продовольствия и топлива. Но до этого дня корабль, летящий в режиме гипердрайва, можно было обнаружить только в радиусе одного светового года по мгновенности «пробуждения» космопульсов. В состоянии покоя он обычно оставался незаметным в полном объеме пространства какой угодно величины. Тем не менее это не охлаждало пыла преследователей.

И вот люди, гонимые гневом, или слепой паникой, или желанием достичь земли обетованной, продолжали свой бег, сколько могли, скрываясь так тщательно, как только позволяла их природа. Их потомки превратились в странные создания, такие странные, что обитатели Серива не поверили им.

К тому времени, когда беглецы достигли Киркасана, их корабль нуждался в продолжительном ремонте, он просто взывал к реконструкции. Они попытались приспособиться к окружающей обстановке и создать необходимую индустриальную базу. Но подумайте, например, какое количество агрегатов нужно иметь, чтобы изготовить транзистор.

Конечно, они потерпели поражение и были обречены приспосабливаться к враждебной планете. Очутившись в Облачной Вселенной, даже при условии, что их корабль проскрипел бы еще некоторое время, они не могли больше двигаться свободно, выбирая себе путь.

Киркасан был, возможно, лучшим изо всех плохих жребиев. Это просто чудо, что человек здесь выжил. Такой маленький генофонд, такое агрессивное окружение… Естественный отбор был жестким. Высокий фон радиации привел к значительной мутации. Женщины страдали в период перехода от половой зрелости к климаксу и хоронили большую часть своих младенцев. Мужчины боролись за то, чтобы поддерживать их жизнь. Часто смерть собирала урожай и среди взрослых, унося целые семьи. Но те, кто приспосабливались, тяготели к выживанию. И планета преодолела экологическую грань. Эволюция пошла развиваться быстрыми шагами. Через один-два миллиона лет для потомков беглецов Киркасан стал домом. Через пять они населили его и принялись озираться в поисках новых планет.

Культура, вероятно, никогда не умирала. Первое поколение не могло изготовлять механические инструменты, но добывало руду и ковало металлы. Следующее, должно быть, не могло себе позволить содержать общеобразовательные школы, но сохранило уважение и практический интерес к учению, что помогало поддерживать грамотную часть населения. Преуспевшие поколения, покорители новых земель, родоначальники новых наций и социумов, могли бы воевать друг с другом, но отвернулись от старой традиции, плененные иной целью — воссоединиться с человечеством.

Как только была возрождена наука, прогресс должен был пойти даже быстрее, чем на Земле. Ибо эти люди знали о том, что некоторые вещи достижимы, даже если и не догадывались, как к ним подобраться, — они уже наполовину выиграли битву. Они должны были получить несколько намеков, пусть даже темных, как пророчества оракула, из остатков древних текстов. В их распоряжении оставались изъеденные коррозией корабли предков. Не удивительно, что при таких условиях за период жизни одного поколения они проходили расстояние от первых лунных ракет до первого гипердрайвного судна, руководствуясь дико искаженной физической теорией, и бросились в космос так опрометчиво, что не смогли найти дороги домой!

Все очень логично. Неслыханные, невозможные, самые странные вещи не могли не происходить в этой огромной Галактике. Киркасане могли быть абсолютно правдивы. Если только были.

— Пусть прошлое тяготеет к прошлому, — нетерпеливо проговорила Грайдал. — Нам нужно думать о будущем.

— Да, — кивнул Лаури, — но мне хотелось бы все же знать некоторые вещи. Для меня остается неясным, как вы нас нашли. Вы проделали путь в тысячу или более световых лет. Как вам удалось набрести на такую пылинку, как Серив?

— Нас уже спрашивали об этом, — вступил в разговор Демринг, — но мы не могли объяснить тогда как следует: в нашем распоряжении были лишь несколько слов. Теперь вы выказываете хорошее знание хоброканского языка. И мы, несмотря на отказ здешних обитателей обучить нас языку, в разговорах с людьми, имеющими отношение к технике, почерпнули различные ваши термины.

Он помолчал, подбирая слова. Трое людей продолжали взбираться по тропе, достаточно широкой, чтобы они могли идти рядом, и несколько расползшейся от дождя и мокрого снега. Солнце уже село за деревья, сгущался сумрак, хотя небо еще оставалось светлым. Ветер утих, но стало холоднее. Где-то за темными стволами и пепельно-металлическими листьями раздалось «к-р-р-р-рак», и стал слышен голос реки.

Демринг осторожно сказал:

— Видите ли, когда мы не смогли найти обратного пути к киркасанскому солнцу и попали в другой космос, мы подумали, что, может быть, отсюда и происходили наши предки. В некоторых старинных песнях пространство называлось темным. Теперь нас вела темнота и огромное одиночество среди звезд. Но где искать прародину? Телескопы помогли обнаружить впереди черное облако, и мы подумали, что если предки убегали от врагов, они могли бы пройти сквозь такое, надеясь сбить врага со следа.

— Голова Дракона, — кивнул головой Лаури.

Широкие плечи Грайдал приподнялись и опали.

— По крайней мере, это дало нам цель, — заметила она.

На мгновение Лаури забыл обо всем, любуясь ее профилем.

— Вы смелые люди, — сказал он. — Не говоря уже об остальном, откуда у вас взялась уверенность, что эта цивилизация не встретит вас враждебно?

— А почему бы нам не быть смелыми? — усмехнулась она. — Я до сих пор верю, что мифы говорят правду и наши предки были бандитами, или ворами, или…

— Дочь! — вмешался Демринг. По голосу его чувствовалось, что он шокирован. — Когда мы забрались так далеко, то обнаружили, что темнота была пылью и газом, подобными тем, что распространились по нашей Вселенной. Просто не было звезд, которые бы заставили их сиять. Вынырнув на дальней стороне, мы настроили нейтринные детекторы. Мы считали, что высокоразвитая цивилизация должна использовать огромное количество атомных мощностей. Их нейтринный поток должен быть различимым над уровнем естественного шума — в сравнительно пустом космосе — на расстоянии нескольких световых лет или больше. Мы надеялись обрести дом.

«Вначале они говорили, как варварские барды, — подумал Лаури, — потом — как ученые. Не удивительно, что такой догматик, как Вандаж, не поверил им. А я верю?»

— Вскоре мы впали в отчаяние, — сказала Грайдал. — Мы подошли к такому пределу…

— Не важно, — прервал ее Демринг.

Она твердо посмотрела вначале на одного мужчину, потом на другого, прежде чем произнести:

— Я осмеливаюсь доверять Дейвену Лаури, — а потом обратилась к скитальцу: — Глупо делать из этого тайну, раз сериване исследовали наш корабль. Мы подошли к концу путешествия, потому что не могли пополнять запасы горючего и производить ремонт. Мы были вынуждены искать планету, не слишком отличающуюся от Киркасана, где… Но потом, как будто крылья Вальфара простерлись над нами — появились следы, которые мы искали, и мы устремились по ним.

— И там оказались люди!

— И только позже наша радость начала меркнуть, когда мы поняли, что они не доверяют нам и обращаются с нами почти как с пленниками. Может быть, нам следовало попытаться улететь. Почему они не хотят нам поверить?

— Я пытался объяснить это, когда мы беседовали вчера, — ответил Лаури. — Некоторые важные люди имеют сомнения на ваш счет.

Она схватила его за руку коротким импульсивным движением. Ее собственная рука была теплой, тонкой и твердой.

— Но вы другой?

— Да. — Он почувствовал себя беспомощным и одиноким. — Они… в общем, они позвали меня. Решение проблемы целиком доверено моей организации. Но у моих соратников столько дел во Вселенной, что сюда послали одного меня, наделив широкими полномочиями.

Демринг внимательно посмотрел на него.

— Вы молоды. Не позволяйте властям парализовать вас.

— Нет. Я сделаю для вас все, что смогу. Но могу я не так уж много.

Тропа углубилась в заросли, и они увидели грубо сколоченный мост, переброшенный через реку, которая, пенясь и клокоча, бежала к северу, к морю. Пройдя полпути по мосту, группа остановилась и, перегнувшись через перила, стала смотреть вниз, на воду, цветом напоминавшую деготь. Деревья казались плотной черной массой на фоне темнеющего неба. Пахло сыростью.

— Понимаете, — возобновил разговор Лаури, — нелегко будет воспроизвести ваш путь. Вы импровизировали свою навигационную координацию. Она может быть трансформирована в нашу по эту сторону Головы Дракона, как мне кажется. Но оказавшись за пределами созвездия, я не смогу опираться на свои карты, если не считать тех немногих ориентиров, что видимы с обеих сторон. Никто из представителей этой цивилизации там не был, а за нашей территорией располагаются миллионы солнц. И шансы найти звезду, о которой вы говорите, невелики.

— Значит, вы не собираетесь отправить нас на Землю? — монотонным голосом проговорил Демринг.

— Неужели вы не понимаете? Земля так далеко — я и сам на знаю, что это такое!

— Но у вас должна быть более близкая столица, какой-то более развитый мир, нежели этот. Почему вы не отправите нас туда, чтобы мы могли говорить с людьми более мудрыми, нежели эти ваши несчастные сериване?

— Видите ли… э… О, на это есть много причин. Я буду честным. Одна из них — осторожность. Кроме того, у Сообщества нет ничего, что бы можно было назвать столицей, или же… Да, я могу отправить вас в сердце цивилизации, любой из тех, что располагаются в этом галактическом рукаве.

— Лаури перевел дыхание и уже медленнее продолжал: — Мое решение, однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, состоит в том, чтобы вначале увидеть ваш мир, Киркасан. В конце концов… если все будет в порядке, мы установим регулярные контакты и пригласим вас к себе… Неужели вам не нравится этот план? Неужели вы не хотите отправиться домой?

— Но как мы можем? — тихо спросила Грайдал.

Лаури бросил на нее удивленный взгляд. Она смотрела вниз, на реку, туда, где во мраке блеснула чешуя какого-то обитателя здешних вод. Девушка, казалось, не заметила этого, хотя явно повернула голову на всплеск.

— Разве вы не поняли? — спросила она. — Как долго мы искали в тумане, блуждая в скоплениях солнц, пока наконец не оставили маленький мостик своей Вселенной и не вошли в эту, огромную, темную… а потом мы снова нырнули в собственное пространство и метались по нему, не находя и следа какой-нибудь знакомой нам звезды… — Голос ее немного повысился. — Мы потерялись, говорю вам, совершенно потерялись. Заберите нас в свой дом, Лаури, чтобы мы могли попытаться устроиться хотя бы там.

Ему хотелось погладить ее по руке, что вцепилась в перила моста. Но он заставил себя сказать:

— Наша наука и ресурсы больше ваших. Что если мы можем найти путь там, где не можете вы. Во всяком случае, долг заставляет меня изучить столько, сколько я смогу, прежде чем я составлю рапорт и рекомендации для моего начальства.

— Я думаю, что было бы немилосердно заставить меня и мою команду вернуться к поискам того, что утрачено безвозвратно, — холодно произнес Демринг. — Но выбора у меня нет, и мне остается только согласиться. — Он выпрямился. — Идемте, нам лучше вернуться к Пелогарду. Скоро на нас опустится ночь.

— О, не торопитесь! — успокоил Лаури, довольный тем, что может поменять тему. — В арктической зоне в это время года… Мы об этом не беспокоимся.

— Может быть, вы и не беспокоитесь, — отозвалась Грайдал, — но Киркасан после захода солнца не так безопасен, как эти места.

Они были на полпути, когда сумерки превратились в светлую ночь, в которой сверкало только несколько звезд, и Лаури легко различал путь в темноте. Грайдал и Демринг должны были использовать свои энергетические пистолеты на минимуме мощности в качестве фонариков и, несмотря на это, часто спотыкались.

«Макт» был в три раза больше «Джаккаври» — сверкающая торпеда, чьи изящные очертания искажались выступами лодочного ангара и оружейных башен. Судно скитальца выглядело рядом с ней очень маленьким, зато оно обладало гораздо более высокой скоростью, лучшей маневренностью и могло бы с легкостью взять верх над «Мактом» в любой битве. Лаури не заострял внимание на этом факте. Его миссия и без того была достаточно щекотливой. Он предложил прислать за ними современный грузовой транспорт и встретил ледяной отказ. Это судно являлось собственностью и символом чести конфедерации кланов. И покидать его было нельзя.

Модернизация «Макта» отняла бы больше времени, чем они могли выгадать от увеличения скорости. Кроме того, хотя сам Лаури был уверен в добрых намерениях людей Демринга, он не имел права знакомить их с современной технологией, пока не получил доказательств того, что они не используют полученное знание во зло.

Тот, кто заключил бы, что он обрекает себя на муку, вызвавшись сопровождать ползущий черепашьим шагом корабль, был бы неправ. Недели путешествия дали ему возможность познакомиться с киркасанами и с их культурой. И никогда еще выполнение долга не доставляло ему столько удовольствия, особенно когда дело касалось Грайдал.

Прошло некоторое время, прежде чем он смог пригласить ее пообедать вдвоем. Он устроил такой обед, как ему показалось, с удивительной ловкостью. Ссылаясь на то, что в дружеской беседе с глазу на глаз легче достичь взаимопонимания, чем при официальных контактах, он предложил серию частных встреч с офицерами «Макта». Начал он, естественно, с капитана, но после него настала очередь навигатора.

«Джаккаври» шла в одной фазе с «Мактом». Грайдал поднялась на ее борт, и корабли снова разделились. Лаури приветствовал девушку согласно обычаю киркасан, пожав ей руку.

— Добро пожаловать, — сказал он.

— Мир между нами. — Улыбка добавила сердечности ее словам. Она была в форме — еще одно подтверждение упрямого аскетизма ее общества, — но форма сверкала золотом и хорошо сидела на ней.

— Не хотите выпить перед обедом?

— Пожалуй, нет. Не в космосе.

— Что может случиться? — удивилась «Джаккаври». — Я все улажу.

При звуке незнакомого голоса Грайдал напряглась и схватилась за пистолет, но тут же расслабилась и попыталась рассмеяться:

— Прошу прощения. Я не привыкла к… вам.

Она едва не спотыкалась, идя вместе с Лаури по коридору. Искусственная гравитация на корабле приближалась к стандартному «же». Киркасане поддерживали ее на уровне, который был на четырнадцать процентов выше, чтобы приблизить тяготение к тому, что существовало в их родном мире.

Хотя Грайдал уже несколько раз поднималась на борт корабля, она озиралась вокруг с откровенным любопытством. Салон был маленьким, но комфортабельным. Его убранство, выбор музыки и ароматы, которыми был напоен воздух, выдавали в Лаури сибарита.

— Вы, должно быть, гордитесь собой, — скептически сказала она, оглядывая драпировки и движущиеся картины.

Он подвел ее к софе.

— В вашем голосе мало одобрения.

— Но…

— Нет никакой добродетели в том, чтобы страдать от аскетизма.

— Мы не избалованы. — Она села очень прямо, позволяя автоматике устроить ее поудобнее.

— А я?

Смущенная, она перевела взгляд с его лица на видеоэкран, где сверкала цветная композиция. Губы ее отвердели.

— Почему вы выключили внешний вид?

— Мне показалось, он вам не нравится. — Он сел подле нее. — Что вы будете пить? У нас неплохой выбор.

— Включите его.

— Что?

— Внешний вид. — Ее ноздри дрогнули. — Он меня не напугает.

Он развел руками и отдал команду. На экране возник космос, весь усеянный звездами, кроме того места, где Голова Дракона штормовым облаком преградила им путь. Он услышал, как Грайдал перевела дыхание, и поспешно сказал:

— Поскольку вы не знакомы с нашими напитками, я предлагаю дайкири. Он приятный, слегка сладкий…

Ее кивок был судорожным. Глаза не могли оторваться от экрана. Он придвинулся поближе и вдохнул слабый сладкий запах, непохожий на запах других женщин, хотя разница была почти неуловимой.

— Почему этот вид беспокоит вас? — спросил он.

— Странность. Одиночество. Все такое чуждое. Я чувствую себя покинутой и… — Она вздохнула, взяла себя в руки и сказала уже тоном аналитика: — Возможно, чернота неба тревожит нас, потому что мы не обладаем ночным зрением. — И добавила с оттенком тревоги: — Что еще мы потеряли?

— Ночное зрение, как вы говорили мне, ни к чему на Киркасане, — утешил ее Лаури. — А эволюция там работает быстро. Но вы должны были приобрести столько же, сколько потеряли. Я уверен, что вы обладаете большей физической силой, чем ваши предки. — Рядом с ними возник поднос с двумя бокалами. — А, вот и напитки.

Она понюхала свой.

— Пахнет приятно. А в нем нет аллергенов?

— Думаю, нет. Ведь ничто из того, что вы пробовали на Сериве, не вызывало аллергии?

— Нет, если не считать самой планеты — уж чересчур она ласкова.

— Не беспокойтесь, — проворчал он. — Ваш отец снабдил меня этой вашей смесью солей. Она будет на обеденном столе.

«Джаккаври» проанализировала содержимое смеси. Кроме соды и хлористого кальция — их киркасане получали с водой и пищей меньше, чем жители какой-нибудь средней планеты, но не настолько, чтобы это послужило причиной серьезных неприятностей, — смесь включала набор других солей. Пропорция редких элементов, особенно мышьяка, была удивительной. Обычному человеку такие дозы стоили бы нескольких лет жизни. Без сомнения, так и получалось с первыми поколениями киркасан, если не вмешивалось что-то еще. Но их потомки так хорошо приспособились, что еда казалась им невкусной без мышьяка.

— Есть простой способ узнать, что вы можете, а чего не можете есть, — анализ ваших хромосом, — намекнул Лаури. — Лаборатория на борту корабля может это сделать.

Ее меднокожее лицо потемнело от гнева. Она нахмурилась.

— Мы уже отказались раньше.

— Могу я спросить почему?

— Мы отрицаем проникновение. Человеческое тело — святыня.

Он уже не в первый раз пытался поколебать их предубеждение. Для киркасан — по крайней мере, для клана хоброкан — тело было храмом, цитаделью. Это представление, столь глубоко укоренившееся, что немногие сознавали его силу, развивало в людях сдержанность, граничащую с холодностью. Оно связывало, если не останавливало, прогресс медицины. К положительным же последствиям можно было причислить достоинство и самостоятельность киркасан, а также малочисленность профессиональных сплетников, исповедующихся литераторов и психоаналитиков.

— Я не согласен, — покачал головой Лаури. — Речь идет лишь о получении научной информации. Ничего личного… Просто структура ДНК.

— Ну… может, вы и правы. Я обдумаю этот вопрос. — Грайдал сделала явное усилие, желая изменить тему. Она отпила из своего бокала, улыбнулась и сказала: — М-м-м, благородный вкус.

— Я надеялся, что вам понравится. У нас в Сообществе есть обычай… — Он тронул ее бокал краешком своего.

— Прелестно. А теперь, когда мы с вами стали добрыми друзьями, выпьем половину того, что есть в наших бокалах, и обменяемся ими.

— И мне можно?

Она вспыхнула снова, но от удовольствия.

— Конечно. Вы делаете мне честь.

— Нет, это вы делаете мне честь — И Лаури, совершенно искренне, продолжал: — То, что сделали ваши люди, просто потрясающе. Каким же великолепным союзником будет ваша раса!

Губы ее дрогнули.

— Если когда-нибудь мой народ будет найден.

— Конечно…

— Думаете, мы не пытались? — Она сделала еще один глоток из своего бокала. Коктейль, конечно, быстро ударил в ее не привыкшую к алкоголю голову. — Мы летели не вслепую. Поймите, что «Макт» не первым отправился в путь. Но наши предшественники летали к ближайшим звездам, которые можно видеть из дома. Их много. Мы не понимали, насколько больше их в Облачной Вселенной, неразличимых даже для приборов. Мы намеревались сделать следующий шаг. Только следующий шаг. Из нашей системы мы не могли разглядеть этот солнечный заслон. Мы могли бы найти путь домой. Конечно, могли! Нужно было лишь не терять из виду светила, которые еще поддавались инструментальной съемке. Доберись мы до них, мы бы увидели знакомую область космоса.

Сама того не замечая, она сжала его руку и с отчаяньем в голосе продолжала:

— Но о чем мы не знали, о чем никто не знал, так это об опасности следования указаниям приборов. Абсолютные величины, расстояния и взаимное положение тех пограничных звезд были рассчитаны не точно, как полагали астрономы. Слишком много мглы, слишком много сияния, слишком большие колебания значений. Вы понимаете? И вот внезапно наши таблицы оказались бесполезными. Мы думали, что сможем опознать некоторые солнца. Но мы ошиблись. Направляясь к ним, мы, должно быть, проскочили тот участок пространства, который искали, и понеслись дальше и дальше, теряя надежду с каждым днем, с каждым бесконечным днем… Что заставляет вас думать, что вы можете найти наш дом?

Лаури, который уже знал эту историю, почти не слушал — он просто любовался ею. Застигнутый врасплох ее вопросом, он отпил из своего бокала, проследил за тем, как разливается внутри него тепло, и только потом сказал:

— Я могу попробовать. Я действительно имею инструменты, которые ваши люди еще не изобрели, например инерционные приборы, хорошо работающие даже при гипердрайве. Не оставляйте надежду. — Он помолчал. — Не скрою, мы можем и проиграть. Что вы тогда будете делать?

Прямой вопрос, который поверг бы в слезы многих женщин его мира, настроил ее на иронический лад. Она подняла голову и ответила:

— Ну что ж, мы попробуем найти новый дом, и я не думаю, что это будет так уж плохо.

«Итак, — подумал Лаури, — она потомок выживших. В ее натуре смотреть в лицо неприятностям и преодолевать их».

— Я уверен, что вы победите. Вам нужно время, чтобы привыкнуть к нашим путям, и они могут показаться вам совсем не легкими, но…

— Что такое ваши браки? — спросила она.

— А? — Лаури на мгновение лишился речи.

Она не пьяна, разве что чуть-чуть. Просто вино, музыка и запахи, наполняющие воздух, взбудоражили ее. Проснулся охотничий дух и всколыхнул то, что больше всего волновало ее в глубине души. Но врожденная сдержанность все же заявляла о себе: хотя она смотрела на него прямо, лицо ее пылало.

— Нам следовало бы иметь равное число мужчин и женщин на «Макте». Знай мы, что произойдет, мы бы так и сделали. Но как десять мужчин могут найти себе жен среди чужестранок? Думаете, им придется туго?

— Э… да нет, почему же. Не думаю, — пробормотал он. — Они явно представляют собой высший тип развития, и потом экзотика… необычность…

— Я не говорю о получении удовольствий. Но… то, что я слышала на Сериве, раз или два… может быть, я неверно поняла? Действительно ли среди ваших женщин есть такие, которые не рожают детей?

— На обжитых планетах это обычное явление. Контроль над ростом населения…

— Тогда нам придется оставаться на Сериве или в мире, подобном ему. — Она вздохнула. — А я надеялась, что мы сможем поселиться там, где делается по-настоящему большая работа, и тогда наши дети могли бы стать великими.

Лаури изучал ее. Через мгновение он понял. Приспосабливаясь к суровому нраву Киркасана, его обитатели прошли долгий и тяжкий путь. Чтобы выжить, требовалось нечто большее, чем простое возмещение утрат. Желание воспроизводиться сделалось необходимым условием существования. Оно стало инстинктом.

Хотя Киркасан не мог похвалиться плодородием и рост населения истощал его ресурсы, никто не осмеливался контролировать рождаемость. Когда кто-то на Сериве спросил почему, реакция людей Демринга была очень резкой. Сама мысль поразила их, как нечто абсурдное. Их вообще не заботили вопросы генетической модификации или перенаселенности. И в то же время они были вполне благоразумны и терпимы в отношении большей части аспектов их культуры.

«Культура, — подумал Лаури. — Да. Она меняется. Но инстинкты остаются неизменными; они закодированы в хромосомах. Ее люди должны иметь детей».

— Что ж, — сказал он, — вы можете найти женщин, которые хотят иметь большие семьи. Такие женщины есть на некоторых планетах. Во всяком случае, они с радостью выйдут замуж за ваших друзей. Для них большая проблема найти единомышленников среди мужчин.

Грайдал наградила его улыбкой и подняла свой бокал.

— Обмен? — предложила она.

— Ой, да вы меня опередили. — Он уравнял количество жидкости в их бокалах. — Теперь можно.

Они не без церемонности посмотрели друг на друга. С некоторым колебанием он спросил:

— А что касается женщин — они что, хотят выйти замуж только за ваших мужчин?

— Нет, — ответила она. — Это будет зависеть от того, захочет ли кто-нибудь из людей вашей расы… сможет ли он захотеть этого.

— Ну, я это гарантирую!

— Я бы хотела выйти замуж за путешественника, — пробормотала она, — если бы я и дети могли его сопровождать.

— Это устроить легко.

Она поспешно проговорила:

— Но мы забегаем вперед, не так ли? Вы говорили, что, может быть, найдете нашу планету.

— Да. Я надеюсь на это и хочу думать, что в случае успеха еще увижу вас.

— Конечно.

Они допили свои коктейли и приступили к обеду. «Джаккаври» была превосходной кухаркой. И выбор вин удовлетворял самый тонкий вкус. Нет смысла пересказывать то, что говорилось и что казалось смешным во время обеда, — это было интересно только Лаури и Грайдал.

В конце трапезы она чрезвычайно серьезно и нежно сказала:

— Если вы хотите взять мою клетку на исследование… можете это сделать.

Он протянул руку через стол и взял ее ладонь в свою.

— Я не хочу, чтобы вы делали что-то такое, о чем позднее можете пожалеть.

Она покачала головой. Темные глаза избегали встречи с его взглядом. Голос ее был медленным, слегка напряженным, но твердым.

— Я пришла для того, чтобы узнать вас. Если это сделаете вы, мы не нарушим обычай.

Лаури поспешно объяснил:

— Это очень просто и совсем не больно. Мы можем прямо сейчас пройти в лабораторию. Компьютер все подсчитает. Я дам вам обезболивающее и возьму маленький кусочек плоти, настолько маленький, что завтра вы сами не сможете точно сказать, где я его взял. Конечно, анализ займет долгое время. На борту нет всего необходимого оборудования. И у компьютера есть другие дела — пилотирование и прочее. Но в конце концов мы сможем вам сказать…

— Тише. — Улыбка ее была сонной. — Неважно. Если вы так хотите, этого достаточно. Я попрошу только об одном.

— О чем же?

— Не доверяйте машине нож, иглу… или что там вы используете? Я хочу, чтобы вы сами это сделали.

— …Да. Наше небо далеко. — Физик Хирн Оран говорил медленно и тихо. Космические помехи заглушали звучание его голоса в наушниках Лаури и Грайдал.

— Нет, — сказал скиталец. — Оно не там, куда вы указываете. Мы уже установили это.

— Что? — Две фигуры, облаченные в скафандры, которые казались серебристыми на фоне камня, обернулись и посмотрели на него. Он не мог видеть выражения их лиц, но мог представить то, что на них написано, — удивление, смешанное с благоговением.

Он замолчал, подбирая нужные слова. Шум звезд пульсировал в наушниках. Ландшафт ошеломил его.

То была не просто безвоздушная планета. Ни одна планета никогда не бывает по-настоящему простой, а эта обладала более чем странной историей. Миллиарды лет тому назад она, очевидно, походила на Юпитер: имела облачную водородно-метановую атмосферу и была скована огромной толщей льда и замерзших газов, ибо от солнца ее отделял почти биллион километров, и хотя оно было новым и ярким, на таком расстоянии оно могло давать не больше тепла, чем искорка.

Так было до тех пор, пока звездная эволюция — ускоренная, как считал Лаури, ненормальной плотностью космической материи — не изменила развитие звезды. Она воспалилась, поверхность ее охладилась и стала красной, но общая мощность настолько чудовищно возросла, что ближние планеты были поглощены. На дальних же, подобных этой, атмосфера улетела в космос. Лед растаял; мировой океан закипел; каждый раз, как пульсация солнца достигала максимума, улетало еще некоторое количество паров. Теперь не осталось ничего, кроме шара из металла и камня, едва ли большего, чем земной. Когда исчезло давление верхних слоев, проснулись должно быть, тектонические силы. Горы — молодые, ощерившиеся утесами, и старые, разрушенные метеоритами и термической эрозией, — возвышались над мрачной каменной долиной. Изношенная, но все равно невероятно толстая — семь полных градусов в поперечнике — голубая кора казалась блеклой в красноватом свете тлеющего вдали солнца.

Мрачное это светило не был единственным. Другая звезда по временам проходила достаточно близко, чтобы показать свой диск, который безопаснее было наблюдать на видеоэкране, потому что человеческий глаз не мог бы прямо противостоять потокам ослепительной лазури. Эта сверкающая гостья, рожденная из пыли и газа, обладала энергией сотен Солнц.

Но никакой свет не мог рассеять тень, отбрасываемую остроконечным образованием, которое изучала группа Лаури, кроме искусственного.

Темные глубины таили в себе еще много чудес. Звезды тысячами припудривали небо, но эта была только бахрома созвездия. По мере того как поворачивалась планета, глазам Лаури открывалось небывалое зрелище. В огромном сфероидном облаке света пламенели красные долгоживущие гномы и умирающие гиганты, подобные тому, что мрачно высился над ним. Но были там и золотые, изумрудные, сапфировые светила. Некоторые из них не могли быть старше, чем та блуждающая голубая звезда. Все это великолепие проглядывало сквозь мягкое сияние, прекрасный мерцающий туман, в котором затерялся дом его спутников.

— Вы живете среди чуда, — сказал Лаури.

Грайдал сделала движение навстречу ему. У нее не было веских причин сопровождать его в этой экспедиции. Они высадились на планете, чтобы с помощью приборов, которые несла на своем борту «Джаккаври», изучить цель их путешествия. Третьим помощником мог быть любой. Но она вызвалась первой, и никто из спутников не стал с ней спорить. Все знали, как часто она и Лаури проводили время вместе.

— Мы еще не достигли сердца нашего мира, — прошептала она. — Космос стар и опасен. Но очутившись на Киркасане, мы будем наблюдать за тем, как солнце садится в Красной пустыне. Внезапно опускается ночь, наша дрожащая, переполненная звездами ночь, и заря пляшет и шепчется с темными холмами. Мы увидим, как огромные стаи поднимаются из предрассветной мглы над солеными болотами, услышим гром их крыльев и звучание голосов. Мы встанем на возвышение Айи под знамена тех рыцарей, которые давным-давно избавили землю от огненных существ, и будем смотреть, как народ танцует, приветствуя новый год…

— Если навигатор не возражает, — вмешался Хирн, и голос его казался резким от сдерживаемых чувств, — оставим мечты до лучших времен, а теперь займемся делом. Нам надо выбрать точку для наблюдения. Но… э… скиталец Лаури, могу я спросить вас, что вы имели в виду, когда говорили, что мы уже на пути к Облачной Вселенной?

Лаури не был особенно раздосадован тем, что прервали Грайдал. Она так часто говорила о Киркасане, что ему казалось, будто он уже побывал там. По его меркам, это была мрачная, сухая, подверженная штормам планета — совсем не то место, где хочется оставаться долго. Конечно, это родина Грайдал, и он не возражал против случайных визитов туда… Нет, хаос побери, надо браться за работу!

— В том смысле, что вы вкладываете в этот термин, Облачная Вселенная не существует.

— Я уже оспаривал эту точку зрения на Сериве в беседе с Вандажем и другими. И я отклоняю даже намек на то, что мы лгуны или некомпетентные наблюдатели.

— Ни то и ни другое, — быстро проговорил Лаури. — Но на Сериве вам мешал двойной барьер. Во-первых, недостаточное владение языком — только на пути сюда, проведя много времени с вами, я почувствовал, что действительно начинаю проникать в тайну Хоброкана. Во-вторых, упрямый догматизм — как Вандажа, так и ваш.

— Я был полон желания, чтобы меня убедили.

— Но вы не приняли ни одного аргумента. Вандаж был, в свою очередь, так привержен своей точке зрения, что не отнесся к вашим словам серьезно, не попытался отыскать хотя бы ортодоксальное объяснение. Вы, естественно, сердились на него и сокращали дискуссии до минимума. Со своей стороны, вы опираетесь на то, что привыкли считать превосходной теорией, подтвержденной вашим практическим опытом. Вы не собирались менять всю свою физическую концепцию только потому, что на нее фыркал нелюбезный Озер Вандаж.

— Но мы ошибались, — сказала Грайдал. — Вы много раз намекали на это, Дейвен, но ни разу не высказались ясно.

— Я хотел вначале увидеть само явление. У нас есть поговорка, такая старая, что считают, будто она пришла еще с Земли: «Самая большая ошибка — создавать теорию раньше, чем соберешь данные». Но я не мог не размышлять, и увиденное мной показало, что мои догадки верны.

— И что же это за догадки? — с вызовом в голосе спросил Хирн.

— Давайте начнем с того, что посмотрим на ситуацию с вашей точки зрения, — предложил Лаури. — Ваша раса провела на Киркасане миллионы лет. Кроме легенд, ничто не напоминало вам, что где-то все может быть по-другому. Вы привыкли к тому, что ночное небо подобно мягкой сияющей мгле, усыпанной звездами. Когда вы возродили науки, что произошло не так уж давно, вы изучали ту Вселенную, которую знали. Создание обычных физических и химических, даже атомных и квантовых, теорий не ставило перед вами особых проблем. Но вы измеряли расстояние до видимых звезд в световых месяцах или, в крайнем случае, световых годах, после чего они исчезали для вас за туманным фоном. Вы измеряли концентрацию этого тумана, пыли и флюоресцирующего газа. И у вас не было причины полагать, что межзвездный медиум не везде имеет одинаковую плотность. Вы также не имели и намека на существование далеких галактик.

Так что ваша версия реальности сделала пространство резко изогнутым массой, плотно спрессованной внутри него. Гипотетически Вселенная составляет в поперечнике две-три сотни световых лет. Звезды конденсируются и эволюционируют — вы могли наблюдать каждую стадию этого процесса, — но хаотическим образом, не формируя особой закономерной структуры. Меня удивляет, что вы перешли к гравистике и гипердрайву. Хотелось бы мне быть ученым настолько, чтобы мог оценить своеобразие некоторых законов и постоянных вашей физики. Но вы шагнули вперед. Я думаю, вам помогло то, что вы подозревали о возможности некоторых явлений. Ваши ученые должны были продвигаться вперед, бросая вызов собственным теориям.

— Гм-м-м… по сути дела, так оно и было, — сказал Хирн несколько сконфуженно. Грайдал промолчала.

— А потом «Макт» сбился с пути и вторгся в пределы чуждой Вселенной, — продолжал Лаури. — Вам нужно было как-то подтвердить свои теории. Подобно всем ученым, вы держались за них так долго, как только позволял некий принцип, который у нас называют лезвием Оккама. Я думаю, что соотношение частей пространства — времени выглядело вполне логичным в рамках модели Вселенной с крайне малым радиусом. Вас должно было озадачить, что вы так легко выбрались из одного «пузыря» и нырнули в другой, но, я думаю, вы нашли этому объяснение.

— Да, — кивнул Хирн. — Если мы примем как постулат многомерность…

— Неважно, — прервал его Лаури. — Есть более простое истолкование.

— Какое? Я все проверил. Думаю, я могу допустить существование Вселенной, достигающей в поперечнике биллионов световых лет, в которой звезды формируют галактики. Но наш космос…

— Это плотное звездное скопление. Подобная интерпретация избавляет от необходимости определять границы. Вот что я имел в виду, говоря, что мы уже в нем. По крайней мере, в тех же пределах. — Лаури указал на диффузное сверкающее великолепие с россыпью красных и голубых солнц. — Вон там — основная часть, и где-то там — Киркасан. Но эта система связана с той. Я проверял отдельные детали и знаю наверняка.

— У меня мелькали подобные мысли еще на Сериве, — сознался Хирн, — но Вандаж настаивал на том, что звездных скоплений, подобных этому, существовать не может. — Лаури усмехнулся. — Я думал, что он, представитель высшей цивилизации, должен бы знать, о чем говорит.

— Он знает. Просто он лишен воображения, — сказал Лаури. — Видите ли, это шаровое скопление, группа звезд, расположенных близко друг к другу в приближающемся к сфере пространстве. Думаю, здесь их четверть миллиона, спрессованных в диаметр в пару световых лет.

— Те скопления, которые мы знаем, расположены, главным образом, вне галактического уровня. Пространство внутри них гораздо яснее, чем в спиральном рукаве, — почти чистый вакуум. Они состоят из красных светил. Все звезды, чья масса больше минимальной, давным-давно отошли от основного пути развития. Уцелевшие бедны металлами. Это еще один признак сверхвозраста. Тяжелые элементы образуются в звездной коре, как вам известно, и извергаются в пространство. Так возникают новые солнца, конденсируясь из межзвездного медиума, обогащенного металлами. Все указывает на то, что шарообразные скопления являются реликтами эмбриональной фазы в галактической жизни.

То, что мы видим здесь, переворачивает все представления. Пыль и газ так густы, что даже гигант невозможно разглядеть в нескольких парсеках. Большое количество старых звезд соседствует с новыми, включая голубые, которые не могут быть старше нескольких миллионов лет — они так быстро выгорают. Поражает необычный состав материи планет, которые посещали ваши исследователи, обилие тяжелых металлов. Фоновая радиация слишком велика, чтобы такой человек, как я, осмелился обосноваться здесь. Подобного скопления не может быть!

— Но оно есть, — возразила Грайдал.

Лаури не удержался от того, чтобы не пожать ей руку, хотя она мало что могла ощутить через костюм.

— Я рад, — ответил он.

— Как вы объясняете этот феномен? — спросил Хирн.

— О, это очевидно… теперь, когда я кое-что увидел и собрал некоторую информацию. Невозможная ситуация, может быть, уникальная, но вероятная. Это скопление движется по эксцентрической орбите вокруг галактического центра массы. Один-два раза за миллиард лет оно проходит через обширные плотные облака, окружающие этот район. С помощью гравитации оно собирает огромные количества вещества. Тем временем, как я подозреваю, происходят отклонения в движении некоторых из старых звезд. Можно сказать, что скопление периодически омолаживается.

В настоящее время оно еще не совсем оставило наш спиральный рукав. Оно оказывается возле галактического центра лишь ненадолго, когда возвращается, говоря на космическом жаргоне; я высчитал, что меньше чем на пятьдесят миллионов лет. Внутренние процессы все еще развиваются довольно бурно, продолжается зарождение новых звезд, подобных голубым гигантам, которые сияют над нами. Ваше солнце и его планеты образовались, должно быть, в ранний период перемещения. Но этих перемещений было двадцать или тридцать, с тех пор как образовалась Галактика, и каждое из них вызывало к жизни несколько поколений гигантских звезд. Вот почему Киркасан гораздо богаче тяжелыми элементами, чем обычные планеты, хотя он ненамного моложе Земли. Вы следите за моей мыслью?

— Гм-м… возможно. Мне нужно подумать. — Хирн двинулся к краю огромного валуна, на котором стояла вся группа. Там он остановился и посмотрел вниз, в тень. Тени были глубокими и четкими, как будто вырезанными ножом. Смешение света красных и голубых солнц и звездного тумана образовывало потустороннее сияние. Лаури начинал тяготиться молчанием.

Грайдал, должно быть, чувствовала то же самое, ибо подошла к нему поближе, так что их закованные в броню руки сомкнулись. Ему хотелось увидеть ее лицо. Она сказала:

— Вы действительно верите в то, что мы сможем войти в это царство и покорить его?

— Не знаю, — ответил он медленно и тихо. — Звезд так много…

— Достаточно большой флот мог бы обыскать их, одну за другой.

— Если он сможет перемещаться. Мы должны еще установить, возможно ли это.

— Предположим. Вы считаете, что в скоплении четверть миллиона звезд? Не все подобны нашим. Даже не большинство. На другой стороне, которая видима так же, как эта, пространство можно бы было обыскивать то в одном, то в другом направлении, световой год за световым годом. Экипаж «Макта» может умереть от старости, прежде чем какому-нибудь судну удастся обнаружить Киркасан.

— Боюсь, что это действительно так.

— И все же достаточное количество кораблей могли бы найти наш дом через год или два.

— Это обошлось бы невероятно дорого, Грайдал.

Он, казалось, ощутил, как она напряглась.

— Я уже думала об этом раньше, — холодно сказала она, выдергивая свою руку. — Ваше Сообщество в первую очередь подсчитывает убытки и прибыли. Честь, отвага, милосердие ценятся дешево.

— Будьте благоразумны. Мы не можем расточать труд, умение и ресурсы. Гигантский флот, который должен будет отправиться на поиски Киркасана, придется оторвать от другой работы. В результате пострадают люди, и очень ощутимо.

— Вы хотите сказать, что такая большая и продуктивная цивилизация, как ваша, не может потратить некоторых усилий и времени, не рискуя навлечь на себя несчастья?

«Она быстро соображает, — подумал Лаури. — Зная, что способна дать технология ее архаичному, небогатому миру, она догадалась, что многое возможно, когда в дело вовлечено несколько миллионов планет. Но как убедить ее, что все не так просто?»

— Пожалуйста, не говорите так, Грайдал, — попросил он. — Разве вы не верите, что я работаю для вас? Я уже зашел достаточно далеко, и сделаю, если потребуется, гораздо больше. Лишь бы нам ничто не помешало.

Он услышал ее вздох.

— Да. Я приношу вам свои извинения. Вы другой.

— Не совсем. Я — типичный функционер Сообщества. Позже, может быть, я смогу объяснить вам, как работает наша цивилизация и какую дополнительные политические и экономические проблемы мы получим, если ринемся разыскивать Киркасан. Но вначале нам предстоит установить его возможное расположение. Немало времени отнимут наблюдения, а потом мы войдем в туман и… Прошу вас, не будем хвататься за все сразу!

Она тихо рассмеялась.

— Верно, друг мой. И вы найдете способ. — Мгла рассеялась, как будто никогда и не была сильной. — Ведь правда? — Отражения прикрытых облаками звезд блестели на стекле скафандра, подобно слезам.

Пустота не была темной. Она сияла.

Стоя в рубке перед проекцией внешнего вида, Лаури разглядывал нимбы и темные грозовые тучи. Они громоздились в уступы, они расходились и струились, соединяя в себе все оттенки белого; то тут, то там они темнели, набухая тенями и образуя гроты; местами они сияли тускло-красным, отражая лучи ближайшего солнца. Ибо мириады звезд обступали со всех сторон, большей частью рубиновые и янтарные, но были среди них и желтые, раскаленно-белые, зеленые и голубые. Ближайшие ясно различал невооруженный глаз, некоторые казались крошечными дисками, но большинство было скорее туманными сияниями, нежели световыми точками. Свечение их постепенно тускнело, пока его совсем не застилал туман, так что не оставалось ничего, кроме этого тумана.

Какое-то потрескивание пронизало эту перекатывающуюся массу, подобно разряду. Энергия запульсировала в его костном мозге. Он припомнил старый-старый миф о Зевающей Впадине, откуда поднимались огонь и лед и уходили к Девяти Мирам, чтобы вернуться к огню и воде, и вздрогнул.

— Иллюзия, — произнес откуда-то издалека голос «Джаккаври».

— Что? — насторожился Лаури. Ему показалось, будто заговорило само божество.

Она усмехнулась. Богиня или машина, она таила в себе огромную силу трезвомыслия.

— Ты достаточно прозрачен для наблюдателя, который хорошо тебя знает, — сказала она. — Практически я могу читать твои мысли.

Лаури глотнул.

— Грандиозное зрелище — сплав красоты и грозной силы, может быть, единственное в своем роде. Да, допускаю, что я под большим впечатлением от него.

— Ты многому здесь можешь научиться.

— А ты училась?

— С тех пор как мы вошли в более плотную часть созвездия. — «Джаккаври» взяла быка за рога: — Если бы ты был меньше погружен в дискуссии с киркасанским навигатором, ты мог бы получать от меня свежие отчеты.

— Ну, это преувеличение! — Лаури выругался. — Я изучал ее записи в вахтенном журнале, пытаясь получить какое-то представление о том, какую конфигурацию нужно искать. Как только мы узнаем, как приспособиться к тому, что эта материя делает со звездным светом… Впрочем, неважно. Скоро мы последуем, раз ты предлагаешь. Что ты имела в виду под словом «иллюзия»?

— Взгляд извне, — ответила машина. — Концентрация атомов на кубический сантиметр отличается от той, которая характерна для испаряющейся планетной атмосферы. Дело в том, что с течением времени абсорбция и отражательные эффекты нарастают. Газ и пыль действительно вращаются, но не с той скоростью, которую мы якобы проследили. Это впечатление возникает из-за гипердрайва. Даже при очень низкой псевдоскорости, на которой мы ощущаем свой путь, мы быстро проходим сквозь различные плотности. Само пространство не является по-настоящему сияющим; флюоресцируют отдельные атомы. И пространство не ревет на вас. То, что вы слышите, это шум радиационных счетчиков и других приборов, которые я активирую. Нет настоящих угловых течений, действующих на корпус и заставляющих его дрожать. Но когда мы совершаем квантовый микропрыжок через сильные межзвездные магнитные поля и эти поля разнятся по чрезвычайно сложным компонентам, мы значительным образом на них реагируем.

Приходится допустить, что звезды гораздо плотнее, чем кажутся. Мои приборы не могут различить ни одну в нескольких парсеках. Но те данные, которые я собрала в последнее время, заставляют меня подозревать, что цифра в полных десять миллионов является умеренной. Если говорить точнее, большая часть является карликами…

— Да хватит тебе! — рявкнул Лаури. — Я не нуждаюсь в твоих объяснениях. Я все понял в ту самую минуту, как увидел это место.

— Нужно увести тебя от фантазий, — заметила «Джаккаври». — Хотя ты и понимаешь, что твои мечты призрачны, ты не можешь от них отрешиться. Сейчас.

Лаури напрягся. Он хотел приказать, чтобы вид потух, но взял себя в руки и заметил не без яда:

— Когда ты начинаешь читать мне лекции, как сейчас, это значит, что ты медлишь, не желая сообщать плохие новости. У нас неприятности?

— Во всяком случае, они у нас скоро появятся, — заявила «Джаккаври».

— Мой совет — немедленно повернуть назад.

— Я здесь не один, — напомнил Лаури. Нельзя сказать, чтобы он был ошеломлен, но все же почувствовал некоторое смятение.

— Собственно, уже возникли трудности, а впереди нас ждет нечто гораздо худшее.

— В чем дело?

— Оптические методы весьма неудобны. Мы знаем это из опытов киркасан. Но ничто другое не подходит. Помнишь, мы обсуждали возможность идентификации супергигантских звезд через облака и использования их в качестве маяков? Хотя их свет рассеивается, они обладают другими свойствами, полезными для нас; например, они могут излучать мощные нейтринные потоки.

— Разве?

— О да. Но эти эффекты скоро сглаживаются. Накладывается слишком много другого. Слишком много нейтрино из слишком большого количества источников. Слишком много магнетических эффектов. Звезды располагаются так близко друг к другу, видишь ли. Многие из них — двойные, тройные, четверные, а отсюда тенденция к быстрому изменению силовых линий. Радиация поддерживает фракции межзвездного медиума в плазменном состоянии. Отсюда мы получаем электромагнитные эффекты плюс синхротронную и бетатронную радиацию, атомную коллизию…

— Можешь не заканчивать список, — прервал ее Лаури. — Скажи просто, что уровень шума слишком высок для приборов.

— Для любых приборов, показания которых я могу экстраполировать, как основные, — вставила «Джаккаври». — Чувствительность их фильтров должна бы вырасти настолько, насколько это позволяют законы атомистики.

— Как насчет твоей инерционной системы? Тоже изменения?

— Начинаются. Вот почему я попросила тебя прийти и посмотреть на то, что нас окружает и к чему мы направляемся, пока ты слушал мой отчет. — И хотя машине страх не ведом, за ее педантичностью Лаури почудился испуг. — Инерционная навигация должна действовать здесь на кинетических скоростях. Но мы не можем отказаться от гипердрайва. При идентичности инерционных и гравитационных масс слишком быстрое изменение гравитационного потенциала будет приводить к потере контроля и нутации. В других районах космоса мы могли бы компенсировать эти процессы. Но только не здесь. При такой концентрации звезд, взаимное положение которых в отдельные моменты времени слишком сложно рассчитать, колебания скорости неизмеримо увеличатся.

— Короче, — медленно проговорил Лаури, — если мы погрузимся в это вещество, то нам придется лететь вслепую.

— Да. Именно так, как это сделал «Макт».

— Мы можем выбраться в чистое пространство в любое время, не так ли? Ты можешь придерживаться более или менее прямого курса, пока мы погружаемся.

— Правда. Я не люблю случайности. Космическое фоновое излучение значительно растет.

— Ты видела поля.

— Я обдумываю трудности. Эти частицы должны к чему-то вести. Магнитное ускорение отнимает только долю их интенсивности. Таким образом, масштабы возникновения новой и суперновой материи в недавнем прошлом должны быть огромны. Это, в свою очередь, указывает на возможность существования значительного числа малых тел, которые могут оставаться неразличимыми, пока мы не погрузимся в них.

Лаури улыбнулся невидимому сканеру.

— Если что-то пойдет не так, ты среагируешь первая, — сказал он. — Ты всегда так делаешь.

— Я не гарантирую, что мы избежим трудностей, с которыми я не смогу справиться.

«Джаккаври» замолчала. Слышен был шум воздуха. Лаури обнаружил, что его взгляд тонет в звездном тумане. Ему понадобилась минута, чтобы понять, что он не ответил.

— Итак? — сказал он.

— Параметры слишком неопределенны. — Обертоны исчезли из ее голоса. — Я могу только сказать, что вероятность несчастья высока в сравнении с путешествием через нормальные районы Галактики.

— О, ради хаоса! — Лаури тревожно рассмеялся. — Цифра слишком мала, чтобы ее вычислять. Мы знали, что идем на риск. А как насчет сцепленной радиации из естественных источников?

— Мое суждение таково, что риск не окупается возможными результатами, — настаивала «Джаккаври». — Это место представляет интерес только для ученых. Тебе нужно заниматься другими делами. Твоя основная, крайне опасная фантазия состоит в том, что ты можешь удовлетворить эмоциональные стремления нескольких полуварваров.

В душе Лаури вспыхнул гнев. Он перелил его в холодные слова:

— Я приказал тебе доложить о сцепленной радиации.

Никогда раньше не ощущал он так ясно ее нечеловечность.

Она ответила мертвым металлическим голосом:

— Я различила некоторое ее присутствие в видимых и коротких инфракрасных волнах. Некий тип звезд возбуждает псевдоквазерные процессы в окружающем газе. Радиация рассеивается так же быстро, как любое другое излучение.

— Радиоволны ясные?

— Да, волны этого типа, хотя…

— Достаточно. Мы по-прежнему летим к центру созвездия. Убери этот вид и соедини меня с «Мактом».

Затянутые дымкой солнца исчезли. Лаури был один в металлическом отсеке. Он сел и стал смотреть на экран перед ним. Что за бес вселился в «Джаккаври»? Она все чаще выказывала неодобрение за последние несколько дней. Она хотела, чтобы он повернул назад, отчитался перед штаб-квартирой, а киркасанам предоставил самим решать свою судьбу. Что ж… ее суждения были всегда обусловлены тем фактом, что она служила скитальцам. Но неужели она не могла понять, что он должен и хочет помочь народу Грайдал?

Экран заискрился. Разница в конструкции мешала кораблям оставаться в фазе значительное время, а поэтому трудно было получить модуляцию, основанную на космопульсации. Через некоторое время изображение прояснилось, и возникло лицо.

— Я соединю вас с капитаном Демрингом, — сразу же сказал офицер связи. У его народа подобное отсутствие церемоний считалось таким же естественным, как твердость и темные глаза.

Изображение снова заструилось, и на экране возник хозяин. Он находился в своей каюте, имевшей прямые аудиовизуальные каналы. Обстановка каюты поразила Лаури своей странностью. Какие руки разрисовали эти яркие завесы угловатыми фигурами? Какие песни пел проигрыватель, на каком языке? Что символизировала серебряная маска на двери?

— Вам следует узнать кое-что, — сказал Лаури. — Э… может быть, нам лучше пригласить вашего навигатора?

— Зачем? — Вопрос прозвучал жестко.

— Ну… это же ее обязанность…

— Она выполняет решения, но не принимает их. В лучшем случае она имеет право дать совет. — Он помолчал немного, прежде чем добавить: — И вы уже очень многое обсудили с моей дочерью, скиталец Лаури.

— Но… я хочу сказать, да, но… — Молодой человек овладел собой. Он прошел специальную психическую тренировку, хотя еще не довел свои навыки до стадии рефлекса. — Капитан, Грайдал помогала мне понять вас. Две наши культуры должны были познать друг друга — этого требует сотрудничество, а этот процесс начинается именно здесь, на этих кораблях. Грайдал смогла многое объяснить мне лучше, чем кто-либо из вашей команды.

— Почему же? — спросил Демринг.

Лаури подавил готовое вырваться наружу возмущение — он говорил с ее отцом — и заставил себя изобразить улыбку.

— Видите ли, сэр, нам пришлось познакомиться ближе, мне и вашей дочери. Мы можем оставить формальности и стать просто добрыми друзьями.

— Это нежелательно, — процедил Демринг.

Лаури заставил себя вспомнить о том, что среди представителей рода человеческого бытуют самые различные обычаи, касающиеся отношений полов. Затеяв этот разговор, он вступил на зыбкую почву. Он попытался поставить себя на место Демринга и сказал, надеясь, что в его словах звучит определенная нотка достоинства:

— Уверяю вас, что ни о каких нечестных намерениях не может быть и речи.

— Нет, нет. — Киркасанин сделал быстрый отрицающий жест. — Я ей доверяю. И вам тоже, я в вас уверен. Но все же я должен предупредить, что такие тесные связи между представителями разных цивилизаций могут вызвать несчастье, в которое окажутся вовлеченными многие.

С некоторой долей симпатии Лаури подумал: «Он боится сбросить свою маску, но под ней отец, беспокоящийся о своей маленькой девочке». Он ощутил глубокую усталость. Вначале компьютер, потом еще это! Он холодно проговорил:

— Я не верю в то, что наши цивилизации так уж различны. Обе они основаны на рациональной технологии. Но не отошли ли мы от главной темы? Я хотел, чтобы вы услышали о выводах, которые сделал компьютер.

Демринг расслабился. С машинами легче иметь дело.

— Прошу вас, скиталец.

Однако выслушав Лаури, он нахмурился, потеребил бородку и сказал, даже не пытаясь скрыть беспокойство:

— Значит, сами мы не сможем отыскать Киркасан?

— Очевидно, так. Я надеялся, что одна из современных локационных систем будет работать в этом скоплении. Это позволило бы нам, быстро лавируя между звездами, наносить их расположение на карту и всего за несколько месяцев добраться до ориентиров, которые вы знаете. Но при теперешнем положении дел мы не можем ориентироваться в пространстве. Как только вот эта звезда исчезнет в тумане, мы не сумеем снова ее найти, даже следуя по прямой, потому что у нас нет навигационной обратной связи, чтобы поддерживать действительно прямую линию.

— Потеряна. — Демринг посмотрел вниз, на свои руки, что лежали, сжатые в кулаки, на столе перед ним. Бронзовое лицо его было искажено болью. — Я этого боялся. Вот почему я был против возвращения. Я опасался, что это деморализует команду. Для нас дом, наш клан, могилы предков — это часть наших личностей. Мы готовы к тому, чтобы исследовать и колонизировать, но не к тому, чтобы оказаться полностью отрезанными. — Он выпрямился в своем кресле и закончил неожиданно сухим голосом: — Таким образом, чем скорее мы оставим за собой этот градус известности и примем правду о том, что с нами случилось, чем скорее мы выберемся из этого скопления, тем лучше для нас.

— Нет, — покачал головой Лаури. — Я много думал о вашем положении. Выход есть.

Демринг не выказал удивления, и Лаури продолжал:

— Необходимо установить решетку искусственных маяков. Я думаю, что пятидесяти тысяч на орбите вокруг избранной звезды было бы достаточно. Если каждая звезда получит свой опознавательный сигнал, экипаж корабля без труда определит его местоположение. Нужно, чтобы эти устройства испускали что-то не заглушаемое естественными шумами. Гипердрайвные трубки были бы различимы в радиусе светового года. Постоянные радиопередачи на специально подобранных волнах могут быть приняты и на большем расстоянии. Близость звезд допускает использование электромагнитной сети. Несомненно, настоящие инженеры нашли бы и лучшие ответы на этот вопрос.

— Я знаю, — согласился Демринг. — Мы, на «Макте», обсуждали это и пришли к такому же заключению. Основное препятствие состоит в объеме работы. Потребуется много труда и много кораблей, чтобы справиться с этим в разумные сроки.

— Да.

— Мне хочется думать, что кланы Хоброкана не постояли бы за ценой. Но я говорил с людьми на Сериве. Я знаю, о чем Грайдал беседовала с вами, хотя мне она передала и не все. Ваша цивилизация меркантильна.

— Не совсем так. Я пытался объяснить…

— Не беспокойтесь. Мы проведем остаток жизни, изучая ваше Сообщество. Не лучше ли нам прямо сейчас повернуть корабль и на том закончить экспедицию?

У Лаури дрогнуло сердце, но он покачал головой.

— Нет, лучше продолжать. Мы можем сделать здесь удивительные открытия. Такие, что привлекут внимание ученых. В этот район станут стекаться корабли…

Улыбка Демринга была невеселой.

— Послушайтесь меня, скиталец. Сколько их будет, этих ученых? И не станут они забрасывать маяки в скопления. Зачем им это? Возможность того, что один из их кораблей наткнется на Киркасан, незначительна. Они будут заниматься необычными звездами и планетами, собирать информацию о магнитных полях и плазме. Даже у антропологов не будет сильных стимулов к поиску нашего мира. У них хватает других объектов исследования, куда более необычных и доступных.

— Я несу обязательства перед Сообществом, — сказал Лаури. — Путешествие сюда оказалось долгим. И теперь я должен возместить расходы моей организации, собрав как можно больше данных.

— Независимо от того, чего это будет стоить моим людям? — проговорил Демринг медленно. — Они видят родное небо, но все равно остаются изгнанниками — и так должно продолжаться еще недели?

Лаури потерял терпение.

— Если вы настаиваете, возвращайтесь, капитан, — отрезал он. — Я не властен остановить вас. Но сам я хочу продолжать. В самом центре созвездия.

Демринг ответил с холодной яростью:

— Вы надеетесь обогатиться или прославиться? — Он тут же взял себя в руки. — Сейчас не время давать выход своим чувствам. Ваше судно, несомненно, более мощное, чем мое. К тому же я не уверен, что навигационное оборудование «Макта» способно с такой же легкостью отыскать базу, где мы могли бы заправиться горючим. Если вы будете продолжать, что ж, я просто вынужден присоединиться к вам, несмотря на риск, что вы можете отказаться от сотрудничества. Но я надеюсь, что мы снова сможем договариваться.

— В любое время, капитан. — Лаури выключил свою цепь.

Некоторое время он сидел и курил. Неужели между ними стена? Конечно же, киркасане не настолько глупы или упрямы, чтобы не видеть его желания помочь им. Или он ошибается? Стараясь получше узнать их, он мало говорил о себе. И все же Грайдал, по крайней мере, уже достаточно его знает.

Компьютер передал сигнал вызова и снова включил экран Лаури. Вот и она. Радость наполнила грудь Лаури и не покидала, пока он не разглядел выражения ее лица.

Не приветствуя его, с ледяным выражением золотистых глаз, она сказала:

— Мы, офицеры, только что узнали о вашем разговоре с моим отцом. Каковы ваши… — Здесь фаза нарушилась, заставив изображение заструиться. Голос исказился до неузнаваемости, но ему показалось, что он уловил окончание: — …намерения? — Экран потух.

— Возобнови контакт! — велел Лаури «Джаккаври».

— Это не так легко в таком гравитационном поле, — ответила та.

Лаури вскочил на ноги, сжал кулаки и заорал:

— Вы что, сговорились? Что вы мне все мешаете? Верни ее назад, или я тебя на кусочки разнесу!

Экран ожил, хотя изображение было расплывчатым, а к звукам голоса примешивались свист и завывания, как будто его отделяли от Грайдал световые годы все поглощающего тумана.

— Мы озадачены, — сказала она — не прозвучало ли это несколько мягче?

— Меня попросили поговорить с отцом, поскольку я ближе всех… знакома… с вами. Если два наших судна не могут сами найти Киркасан, то зачем нам продолжать?

Лаури понимал ее так хорошо. Долгие часы, проведенные в серьезных и шутливых перепалках, позволили ему разглядеть за ее гневной отчужденностью горе. Будь он даже родом из этих мест, путешествие среди тумана стало бы для него куда менее жестоким испытанием, чем для нее и ее спутников. Он принадлежал к цивилизации путешественников и ни одну планету не отождествлял со своим «я». В них же навсегда останется горячая тоска по пурпурной полоске заката над топями болот, ледяному облаку, плывущему над утесами пустыни, древнему замку, шелесту крыльев в небесах и, конечно, по волшебным, напоенным светом ночам, которых не увидишь больше нигде во Вселенной.

В них текла кровь воинов. Они не станут искать жалости; они захотят выковать для себя великое будущее в изгнании. Но он не в силах помочь им забыть свои корни.

Слова утешения и надежды были почти что готовы слететь с его языка. Но он вовремя остановился и вместо этого пустился в многословные объяснения. Его корабль это, по сути, огромная лаборатория, и он, Лаури, прежде всего исследователь. На то, чтобы забраться настолько далеко, потрачено порядочно времени и не меньше денег. И что взамен — подтверждение весьма очевидной догадки относительно природы окружения Киркасана?

Он обладает широкими полномочиями — пока его не сместили. А так и будет, если он не докажет, что может приносить пользу. В данном случае польза состоит в том, чтобы собрать детальную информацию об уникальном звездном скоплении.

Грайдал смотрела на него почти с ужасом.

— Не хотите ли вы сказать, что мы продолжим путь только ради ваших личных целей? — прошептала она. И эти слова отозвались болью в них обоих.

— Нет! — запротестовал Лаури. — Послушайте, послушайте же, я хочу вам помочь. Но вам тоже следовало бы обеспечить свое будущее. И это одна из причин, побудивших меня зайти так далеко. Чтобы сотрудничать со скитальцами, — а это поможет вам сделать разбег, — вам придется доказать, что вы стоите участия. И мы это докажем. Тем, что продолжим полет и добудем пригоршню новых знаний.

Она смотрела на него спокойно, но взгляд еще таил в себе холодность.

— Вы считаете, что это правильно?

— Во всяком случае, так обстоят дела. Иногда я спрашиваю себя, сумел ли объяснить вам, что представляют собой мои соплеменники.

— Вы достаточно ясно дали понять, что они думают лишь о собственном благе, — тихо сказала она.

— Значит, я не смог ясно выразить свои мысли. — Он ссутулился в своем паутинном кресле. Вот уже несколько дней удары так и сыплются на него. Он заставил себя выпрямиться и сказал:

— Наш идеал отличен от вашего. Впрочем, нет, это не точно. Совокупность наших идеалов одна и та же. Разняться акценты. Вы верите в то, что индивидуум может быть свободным и может помогать своим сотоварищам. Мы тоже верим в это. Но вы ставите дом выше всего, вы даете ему приоритет. Вы видите свое призвание в том, чтобы служить клану и стране с самого рождения. Вы защищаете индивидуальность, порицая рабство, но осуждаете тех, кто не придерживается самым строгим образом предначертанной линии жизни. Мы даем человеку свободу, снимая запреты, насколько позволяет здравый смысл. Общество защищает себя тем, что осуждает жадность, самодовольство, бессердечность.

— Я знаю, — сказала она. — Вы уже…

— Но может быть, вы не подумали о том, как мы пришли к этому. Цивилизация стала слишком большой для того, чтобы могло действовать что-то еще, кроме свободы. Скитальцы не правят. Как можно управлять десятью миллионами планет? Это частное добровольное общество, открытое каждому, кто отвечает скромным стандартам. Оно содержит ряд служб, в частности и мою — спасательную. Службы имеют очень широкий профиль и достаточно эффективны, чтобы правительства планет одобряли их деятельность. Но я не могу влиять на их решения. Никто не может. Вы подружились со мной. Но как вы можете подружиться со всеми обитателями десяти миллионов планет?

— Вы уже говорили об этом, — обронила она.

«И это в тебе не отложилось. По-настоящему. Слишком новая мысль для тебя», — подумал Лаури. Оставив без ответа ее слова, он продолжал:

— Мы не можем иметь распланированной межзвездной экономики. Планирование разбивается под натиском огромной массы деталей, даже когда его пытаются провести в жизнь на одном континенте. История знает множество подобных случаев. Так что мы полагаемся на рынок, который действует так же автоматически, как гравитация. И так же эффективно, безлично, а иногда и жестоко. Но мы не навязываем свой образ жизни Вселенной. Мы просто так живем.

Он простер руки, как будто пытаясь коснуться на расстоянии ее мыслей.

— Неужели вы не понимаете? Я не могу помочь вам. Никто не может. Ни один человек, ни одно учреждение, ни одно правительство, ни один консорциум не смог бы оплатить поиски вашего дома. Речь идет о недостатке ресурсов, а не милосердия. Ресурсы разделены между многими людьми, каждый из которых обременен собственными проблемами.

Конечно, общими усилиями мы могли бы собрать флот. Но не существует никакого налогового механизма, и существовать не может. Для сбора же добровольных пожертвований пришлось бы взывать ко всей цивилизации, такой большой, такой разбросанной, такой занятой своими делами, среди которых есть куда более важные, чем ваши.

Грайдал, я веду к тому, что мы не жадные. Мы — беспомощные.

Она долгое время изучала его. Он тоже вглядывался в ее лицо, но помехи мешали ему разглядеть, какие эмоции отражаются на нем. Наконец она заговорила, и голос ее звучал мягче, хотя вновь приобрел бесстрастность, приличествующую ее клану. Разряды помешали ему расслышать что-то кроме:

— …продолжать, поскольку мы должны. Некоторое время, во всяком случае. Удачного наблюдения, скиталец.

Экран померк. На сей раз он не смог заставить корабль восстановить связь.

В сердце огромного скопления, где мерцание разных светил сливалось в одно перламутровое облако и звезды теснились так, что взгляд насчитывал до тысячи жемчужин в этой небесной россыпи, мчались космические корабли, подобно фрегатам, что пенили неизведанные моря древней Земли. И здесь, в этом сияющем тумане, были свои пучины, рифы и отмели. Энергия переливалась в плазму. Выплывая из пыли, одинокие планеты, горящие солнца угрожали людям. Дважды «Макт» смотрел в лицо смерти, но чуткие приборы «Джаккаври» заметили опасность и успели прокричать о ней.

После того как не помогла резкость Демринга, Грайдал лично явилась умолять Лаури о возвращении. То, что она поступилась своей гордостью, говорило о том, как тяжело здесь ей и ее сородичам.

— Во имя чего мы рискуем? — дрожащим голосом спросила она.

— Мы доказываем, что это — сокровищница, которая не знает себе подобных, — ответил он. Он тоже был измучен — отчасти долгим путешествием и постоянным напряжением, но еще больше отчуждением между ними. Он попытался придать бодрость голосу:

— Как только мы сообщим о своих открытиях, конечно же, будут организованы экспедиции. Держу пари, это положит начало двум-трем совсем новым наукам.

— Я знаю. Новые ответвления астрономии, переплетенные между собой. — Она понурилась. — Но мы не ставили перед собой целью научные исследования. Мы можем теперь вернуться назад — ведь собрано достаточное количество сведений. Почему мы этого не делаем?

— Я хочу исследовать поверхность нескольких планет в различных системах.

— Зачем?

— Видите ли, здесь звездные спектры искажены. Я хочу узнать, не объясняется ли это взаимодействием крупных тел.

Она смерила его гневным взглядом.

— Не понимаю вас. Думала, что понимаю, но ошибалась. В вас нет сочувствия. Вы завели нас так далеко, что мы не сможем выбраться без вашей помощи. Вас не заботит, что мы устали и измучены. Вы не можете — или не хотите? — понять нашего желания жить.

— Я и сам ощущаю удовольствие от этого процесса, — попытался улыбнуться он.

Мрачный кивок головой.

— Я же сказала, что вы не понимаете. Мы не боимся умереть. Но большинство из нас еще не имело детей. Мы боимся уйти без следа. Нам нужно обрести дом, забыть Киркасан и начать устраивать свои семьи. А вы втянули нас в эти бесплодные поиски — зачем? Ради славы?

Он не стал ничего объяснять. Но напряжение и усталость в нем возмутились:

— Вы согласились на мое лидерство. Это сделало меня ответственным за вас, а я не могу нести ответственность, если не могу командовать. Вы выдержите еще пару недель. Большего времени это не займет.

И ей следовало бы ответить, что она верит в чистоту его намерений, и поинтересоваться причинами. Но будучи потомком охотников и воинов, она только щелкнула каблуками и сказала:

— Отлично, скиталец. Я передам ваши слова моему капитану.

Она ушла и больше не возвращалась на борт «Джаккаври».

Позже, после бессонной ночи, Лаури попросил:

— Свяжи меня с навигатором «Макта».

— Я бы не советовала этого делать, — ответила «Джаккаври».

— Почему же?

— Я полагаю, ты хочешь возместить убытки. Знаешь ли ты, как она — или ее отец, или ее молодые товарищи по команде, которые должны быть к ней привязаны, — как они будут реагировать? Они чужды тебе и находятся под интенсивным напряжением.

— Они люди!

Пульсация моторов. Шепот вентиляторов.

— Ну? — спросил Лаури.

— Я не создана для того, чтобы рассчитывать силу эмоций. Но прошу тебя, вспомни о разнообразии человечества. На Райте, например, обычный мирный человек способен впасть буквально в убийственный гнев. Это случается так часто, что насилие, совершенное в состоянии аффекта, оправдывается даже законом. А житель Талатто будет терпелив, весел и доверчив до определенной точки; зайдя же за нее, он уходит в себя, погружается в созерцание и тяготеет к смерти. Вспомни о других культурах. А ведь их особенности не выходят за рамки этики Сообщества. Какими же странными могут оказаться киркасане?

— Ты не должен встречаться с ними без особой необходимости, чтобы снизить вероятность непредсказуемого взрыва. Как только наше задание будет выполнено, как только мы направимся домой, предпосылки для стресса исчезнут, и ты сможешь вести себя с ними так, как тебе нравится.

— Что ж… может быть, ты и права. — Лаури смотрел перед собой невидящим взглядом. — Не знаю. Просто не знаю.

В течение какого-то времени он был слишком занят, чтобы беспокоиться. «Джаккаври» продолжала идти в нужном ему направлении, находя планетные системы, которые принадлежали звездам различного типа. Он высаживался, снимал показания, брал образцы минералов и изучал большие миры издалека.

Жизни он не обнаружил. Нигде. Он ожидал этого. Собственно, подтверждалась его догадка относительно внутренней части скопления.

Здесь гравитация сгущала пыль и газ до такой степени, что зарождение звезд шло полным ходом. Каждый раз, когда скопление проходило через облака вокруг галактического центра и забирало новую порцию материи, наблюдалась, должно быть, вспышка сверхновой. Их загоралось несколько за миллион лет или около того. Он поражался тому, какой прилив ярости это вызывало, едва осмеливался облечь свои предположения в цифры. Возможно, радиация уничтожала каждый росток жизни в радиусе пятидесяти световых лет. Значит, Киркасан должен был находиться дальше — это сходилось с тем, что ему говорили: межзвездный медиум был гораздо плотнее здесь, чем по соседству с потерянным миром.

Внутри звезд накапливалась атомная энергия. Здесь атом мог претерпеть дюжину взрывов сверхновой. Водород и гелий обладали теми же свойствами, что и в нормальных галактических системах, но только благодаря ошеломляющему изначальному отдалению. В остальном легкие субстанции были редкостью. Планеты не походили ни на что известное: гиганты не имели плотной скорлупы льда, а более мелкие — силикатных пластов. Углерод, кислород, азот, натрий, алюминий, кальций — все это было, но затерянное среди… железа, золота, ртути, вольфрама, висмута, урана и трансурана. На некоторые маленькие сфероиды Лаури не осмелился сесть. Слишком жестокой была радиация. Робот, закованный в плотную броню, мог когда-нибудь высадиться на них, но не живой организм.

Команда «Макта» не предлагала ему помощи. Замкнувшись в своей обиде, он и не просил их помочь. «Джаккаври» могла выполнить любое задание. Он работал до изнеможения, отдыхал и снова принимался за работу. Между высадками он изучал образцы. Это занимало все его мысли, изгоняя из них Грайдал. Подобные минералы могли сформироваться только в этих дьявольских краях, и нигде больше.

Наконец они набрели на планету, у которой была атмосфера.

— Ты действительно хочешь высадиться? — спросила машина. — Я бы не рекомендовала.

— Твои рекомендации всегда расходятся с моими желаниями, — рассердился Лаури. — Воздух — это экстра-фактор. Но я хочу узнать, как он влияет на распределение элементов на поверхности. — Он потер воспаленные глаза. — Эта планета будет последней. Потом мы отправимся домой.

— Как хочешь. — Действительно ли в искусственном голосе прозвучал вздох? — Но ты провел долгое время в космосе и должен приготовиться к аэродинамической посадке.

— Нет, я не стану этого делать. Я беру, как обычно, аэросани. Ты остаешься здесь.

— Ты становишься безрассудным. Атмосфера помешает мне следить за тобой с орбиты. Ионосфера так заряжена, что, если я собьюсь с направления, радиосигнал аэросаней может не пробиться ко мне.

— Ничего не случится, — успокоил Лаури. — Ну а если случится, тебе нельзя уходить. Киркасане нуждаются в тебе, ты выведешь их отсюда.

— Я…

— Ты слышала приказ.

Лаури согласился обсудить некоторые меры предосторожности. Нельзя сказать, чтобы он считал их необходимыми. Предмет его исследований выглядел вполне миролюбиво — сухой, стерильный, вращающийся вокруг звезды камень.

Тем не менее, когда он открыл главный люк и включил гравитационное устройство, убирающее скорость, его глазам открылся захватывающий вид.

Вокруг него простирался сверкающий туман. Звезды, тысячи звезд, покоились в нем, как драгоценные кристаллы — в муаровых гнездах. Их окружал радужный ореол. У него на глазах одна серо-голубая точка умножила свое сияние до такой степени, что свет обжег сетчатку. Еще одна новая! Каждая стадия звездной эволюции была так богато представлена, что, казалось, сжимается время, — что за астрофизическая лаборатория! Однако человек тут не протянул бы и года: космическая радиация струилась через пространство, через свистопляску частиц, крутящихся в газе среди буйства магнетизма атомов и солнц.

Диск солнца, большой и мрачно-оранжевый, испускал жар, от которого не защищали ни термостат, ни скафандр. Оптика позволяла разглядеть огромные продолговатые языки пламени, лижущие небо и дающие отблески такой красоты, что замирало сердце. Необычное зрелище для типа «Ка», но в поле зрения не было нормальной звезды. Возникало общее впечатление неустойчивости и падения.

Он приближался к планете. Температура поверхности — около пятидесяти градусов Цельсия — еще не ощущалась, потому что атмосфера была разреженной и состояла, главным образом, из инертных газов. На всей планете не набралось бы воды, чтобы заполнить приличных размеров озеро. Отраженный свет окружал воздух ослепительным кольцом.

Сани ударились об атмосферу, но Лаури не обращал внимания на гром и содрогание, поглощенный тем, что помогал автопилоту провести маленькую лодку вниз. В конце концов ему удалось выравнять машину. Горы одиноко высились на горизонте. Камень был черным и блестел, как антрацит. Солнце стояло высоко в темно-пурпурных небесах. Он сделал индукционную пробу, удостоверился в том, что земля твердая — по сути дела, невероятно твердая, — и приземлился.

Когда он вышел, гравитация налила свинцом его тело. Планета имела меньший диаметр, чем самая маленькая из тех, на которых жил человек, но такую высокую плотность, что сила тяготения приближалась к 1,22 стандартных g. Неожиданно сильный ветер толкнул его в грудь. Воздух, хотя и был разрежен, перемещался быстро. Он слышал завывание сквозь шлем. Издалека донеслось ворчание, и дрожь пробежала по коже. Оползень? Землетрясение? Невидимый вулкан? Он не знал, что и подумать. Вероятно, и самый опытный эксперт не взялся бы судить об этом. Миров, подобных этому, наука еще не знала. Радиация от поверхности была выше, чем это могло ему понравиться. Надо поскорее убираться отсюда! Он достал инструменты и приборы. Запустив мощный бур, он стал собирать пироанализатор, в который вкладывал образцы породы. Перемолотый стальными челюстями минерал отдавал тепло пару, и сообщал о своем строении оптическому и массовому спектрографам. Лаури изучил запись и с удовлетворением кивнул. Присутствие атмосферы не изменило дела — все то же обилие тяжелых металлов и высокая радиоактивность. Оставалось изучить картину молекулярной и кристаллической структур, чтобы увериться, что они экстрагируются так же легко, как на других планетах; впрочем, он и так в этом не сомневался.

«Что ж, — подумал он, чувствуя голод и боль в ногах, — нужно отдохнуть немного в кабине, поесть чего-нибудь и поспать, а потом исследовать еще несколько мест — просто чтобы убедиться, что они обещают такие же богатые перспективы, а потом…»

Небо взорвалось.

Он лежал на животе, закрыв лицо ладонями. Он еще не успел понять, что случилось. Скитальцам было известно об атомном оружии. Когда через минуту ударная волна прошла и стихли все звуки, кроме шума поднимающегося ветра, Лаури осмелился сесть и осмотреться.

Небо сделалось белым. Солнце не походило больше на оранжевый фонарь — оно напоминало расплавленную латунь. Он даже не мог смотреть в его сторону. Радиация сгустилась вокруг него, жара поднялась, как только он выпрямился. «Новая», — подумал он с ужасом и пожалел, что не может хоть на мгновение увидеть Грайдал, пока еще не превратился в газ.

Но он остался жив, один на равнине во власти яростного света и миражей. Ветер запел еще сильнее. Он ощущал, как поток воздуха толкает его, и как давит гравитация, и как сух рот, и как напряжены мускулы. Свечение причиняло боль глазам, но его силу умеряли особые свойства стекла, защищающего лицо. Инфракрасное излучение заставило пот выступить на коже, но он не сварился.

Пришла уверенность. Случилось нечто величественно-страшное. Оно, впрочем, еще не убило его. Просто чтобы проверить, без особой надежды, он включил радио. Шум ворвался в его уши.

Сердце его дрогнуло. Он не мог сказать, испуган он или нет. В конце концов, он еще так молод. Проснувшаяся воля помогла ему подавить разноголосицу чувств. И хотя они не замолчали вовсе, он принялся методически собирать оборудование, стараясь осмыслить случившееся.

Это не взрыв новой. Главные звезды последовательности новыми не становятся. Они также не изменяются за секунды… но каждая звезда здесь необычна. Возможно, если бы он проверил спектр этой звезды, он бы увидел в нем указания на то, что она собирается переместиться в другую фазу зубчатого внешнего цикла. Или, возможно, не понял бы, что означают эти указания. Кто изучает астрофизику при подобных обстоятельствах?

То, что случилось, могло быть сродни феномену Вульфа-Рейера. Звезды вокруг него не располагались ординарными линиями. Они с самого начала составляли странную композицию. А потом в них начинало падать вещество, изменяя эту композицию, увеличивая их массы. Это могло вызвать нестабильность. Каждый спектр, полученный им в сердце скопления, указывал на огромные перемещения поверхностных слоев. То же относилось к точкам, вспышкам, выпуклостям, свечениям. Звездная кора и ее атомные очаги могли быть затронуты. Возможно, каждое солнце здесь было удивительно изменчивым.

Даже в менее плотной зоне звезды, должно быть, имели странные траектории движения. Солнце Киркасана, очевидно, не меняло своих свойств в течение пяти тысяч лет — или нескольких миллионов, что более вероятно, — с тех пор, как планета обладала хорошо развитой жизнью. Но кто мог бы поклясться, что это так и останется? Может статься, людей придется эвакуировать. Нельзя позволять маленьким детям летать…

Лаури проверил радиометр. Игла поспешно ползла по диску. Вон там солнце, испускающее X-лучи. Планета не имеет озонового слоя, который мог бы рассеять их. Он должен укрыться на корабле, за его защитными экранами, до нашествия ионов. Несмотря на высокую плотность, планета не имела магнитного поля, о котором стоило бы говорить. Возможно, кора состояла из осмия и урана. Такая сверхъестественная смесь вполне могла быть скорее твердой, чем расплавленной. Что бы там ни было, ему лучше отсюда убраться.

Ветер выл, вздымая вокруг него металлическую пыль. Пылинки собирались в крутящиеся смерчи, щелкали о его шлем. Поспешно погрузив приборы, он вошел в кабину и запер воздушный замок. Ракета задрожала под ударом взрыва, а солнце сделалось кровавым и затянулось дымкой.

Он включил мотор и поднялся. Никакого чувства сопротивления воздуху. Он был счастлив, что его относило на ночную сторону. Некоторое время он набирал высоту, потом оказался выше бури, набрал орбитальную скорость и…

Он так никогда и не узнал, что же произошло. Предполагалось, что сани способны выдержать самые жестокие удары, которые мог нанести этот мир. Но кто мог предсказать свойства этого мира? Разреженная атмосфера, внезапное увеличение радиации, спровоцировавшее эффект триггера, или пыль вызвали смерч неправдоподобной мощи. Лаури не был силен в метеорологии.

Он уже торжествовал победу над смертью, когда на него обрушились тьма и пронзительный визг, который едва не расколол череп. Вихрь подхватил его, как лист, сорванный с дерева.

Все свершилось слишком быстро, чтобы он успел это осознать. Бешенство стихий разрушило сани, вскрыло кузов, разбросало груз, но не коснулось кабины. Прочный скафандр предохранил человека от серьезной травмы. Он на мгновение потерял сознание, но оно вернулось к нему — вместе с ужасной болью в голове и кровью, наполнившей рот.

Ветер неистовствовал. Пыль свистела и клубилась. Она застлала кровавый диск, хотя время от времени луч чистого огня пробивался сквозь пелену и лизал металлические бока утесов.

Лаури с трудом поднялся на ноги. Надо найти хоть какое-то укрытие. Бета-частицы могли появиться в любой момент, протоны — через несколько часов. Они принесут смерть.

Он пришел в отчаяние, когда увидел, что оборудование исчезло, но не осмелился отправиться на поиски, а побрел, спотыкаясь, во тьме.

Он не нашел пещеры — их не было на безводной планете, — но, преисполнясь неестественного спокойствия, нисходящего на человека, когда жизнь зависит только от работы мозга, он обнаружил в нагромождении валунов узкую щель.

Теперь оставалось только лежать в тесном пространстве и ждать.

Свет в укрытии потускнел, а вой ветра звучал глуше. Он прислушивался к нему, силясь определить скорость ветра. Периодически Лаури подползал ко входу в укрытие и замерял уровень радиации. Скоро космос ринется на него и за какой-нибудь час прикончит.

Он должен ждать. Но чего?

«Джаккаври» знала приблизительное место высадки. Она, конечно, будет искать, как только это станет возможным. Детекторы обнаружат разбитые сани — и все… Но он может различить ее и позвать, послать радиосигнал. Если бы ей удалось захватить его силовым лучом и закружить…

Но все зависит от погоды: «Джаккаври» может перебороть любой ветер, но пыль ослепит ее так же, как и его, лишит слуха и речи. У него был проводниковый передатчик. Радио окажется бессильным. Лаури убедился в этом, экспериментируя со встроенным в скафандр мини-радаром.

Итак, все зависело от того, что истощится быстрее — шторм или запас энергии, питающей восстановитель воздуха. Энергии осталось примерно на тридцать часов. Может поискать запасной аккумулятор или ручной зарядник? Они, наверное, откатились всего метров на десять, не дальше. Нет, это надо было делать раньше. Теперь и носа не высунешь из-за радиации.

Он вздохнул, выпил немного воды, съел кусочек из неприкосновенного запаса и заснул с мечтами о стакане пива и удобной постели.

Когда он проснулся, ветер уже умерил свою ярость, но завеса пыли скрывала великолепие звездной ночи, уже наступившей. Она отчасти послужила преградой для радиации, хотя и не настолько, чтобы это облегчило его участь. Почему тело планеты больше не помогает? Вероятно, ионы, нагревая верхние слои воздуха вдоль терминатора, вызывают вторичные каскады, которые неистово бомбардируют все вокруг.

Осталось двадцать часов. Он открыл коробку, которую достал из рюкзака, вытащил санитарное оборудование и прикрепил его. Люди умирают не так романтично, как это представляют на сцене. Тела слишком упрямы.

И разум — тоже. Ему следовало бы привести в порядок свои мысли, которые перескакивали с одного предмета на другой. Он вспомнил родителей, Грайдал, смешную маленькую таверну, которую когда-то посещал, одно приключение, о котором предпочел бы забыть, и снова Грайдал… Он еще раз поел, снова попил. Ветер снаружи все нес и нес пыль. И время сомкнулось вокруг него, как ладони.

Осталось десять часов. Не больше?

Пять. Уже?

Какой же глупый конец. Страх затрепетал у края его сознания. Он отогнал его. Ветер шумел. Сколько же времени может продолжаться песчаная буря? И в его убежище проник кровавый дневной свет. Радиоактивное излучение было таким плотным, что добралось и до него. Он расправил затекшие мускулы и собрал остатки силы, жалея обо всем, что хотел и не смог сделать.

Тень появилась на высокой скале. Шорох и шум скольжения привлекли его внимание. Громоздкая и неуклюжая фигура приближалась к нему. Онемевший, дрожащий, он включил радио. Воздух здесь был достаточно чист, и он услышал сквозь статические разряды:

— Ты, жив! О крылья Вальфара, осеняющие нас, ты жив!

Услышав ее рыдания, он и сам заплакал.

— Ты не должна была, — забормотал он. — Я и думать не мог, что ты станешь рисковать собой…

— Мы не осмелились ждать, — сказала она, когда они успокоились. — Мы видели из космоса, что буря огромна. Она продолжалась бы несколько дней. А мы не знали, как долго ты продержишься. Только были уверены, что ты попал в беду, раз не вернулся. Мы спустились. Я едва не подралась с отцом, но убедила его и пришла. Риск для меня невелик. Правда, невелик, поверь мне. Она защищала меня, пока мы не нашли твои сани. Потом мне пришлось пойти пешком с металлоискателем, потому что она не могла подойти ближе. Но опасность не велика, Дейвен. Я могу перенести гораздо более сильную радиацию, чем ты. Я по-прежнему прекрасно собой владею, даже никакие средства не нужны. Теперь я подам сигнал, а она увидит и подойдет настолько быстро, что мы сможем сделать рывок… с тобой ведь все в порядке, не так ли? Ты выдержишь?

— О да, — медленно ответил он. — Я прекрасно себя чувствую. Лучше, чем когда-либо в жизни. — Глупо, что нужно еще отвечать на вопросы, когда она пришла за ним и оба они живы. — «Она»? А кто твоя спутница?

Она рассмеялась и приблизила к нему свое закрытое защитной маской лицо.

— «Джаккаври», конечно. Кто же еще? Ведь не думал же ты, что твои женщины оставят тебя одного, не так ли?

Корабли летели домой. Они двигались не торопясь. Не мешало помнить об осторожности, пока они не выбрались из созвездия и не направились к Голове Дракона.

— Мои люди и я рады, что вы в безопасности, — сказал с экрана Демринг, как того требовали законы вежливости, но не смог удержаться и добавил: — Мы также одобряем ваше решение прекратить исследование этой планеты.

— За первое — спасибо, — ответил Лаури. — Что же касается второго…

— Он пожал плечами. — Необходимость исследования отпала. Меня интересовали некоторые эффекты атмосферы, но мой компьютер решил, что для анализа достаточно собранных данных.

— Могу я спросить, каковы ваши цели?

— Вначале я хотел бы обсудить этот вопрос с вашим навигатором. Лично.

Зеленые глаза долго изучали Лаури, прежде чем Демринг ответил:

— Что ж, вы — командир. По нашим обычаям, между спасенным и спасателем возникает особая связь. Но я снова советую вам подумать.

Лаури пропустил совет мимо ушей. Радость участила его пульс. Он распрощался с Демрингом так быстро, как только позволяла вежливость, и велел «Джаккаври» блеснуть кулинарным искусством.

— Ты уверен, что хочешь объявить о своих намерениях через нее? — спросила машина. — И не просто через нее, но именно в такой ситуации?

— Уверен. Думаю, я заслужил это удовольствие. А теперь я удаляюсь, чтобы навести на себя лоск. Позаботься обо всем. — Насвистывая, Лаури вышел в коридор.

Но когда Грайдал поднялась на борт, он взял обе ее руки в свои, и они долго смотрели друг на друга в молчании. Она украсила косы драгоценностями и уложила в прическу. Форму сменило темно-голубое платье, оттенявшее медь кожи и янтарь глаз и подчеркивавшее ее стройность. И не запах ли духов веял в воздухе?

— Добро пожаловать! — сказал он наконец.

— Я так счастлива, — прошептала она в ответ.

Они прошли в салон и сели на софу. Дайкири уже ждал их. Они чокнулись.

— Доброго пути, — произнес он старинный тост, — и счастливой посадки!

— Для меня да. — Улыбка ее поблекла. — И, надеюсь, для остальных тоже. Теперь я на это действительно надеюсь.

— Ты думаешь, они смогут поладить с внешними мирами?

— Да, несомненно. — Длинные ресницы взметнулись вверх. — Но им не суждено узнать такое счастье, какое… какое, думаю, ждет меня.

— Ты что-то решила? — Кровь застучала в его виски.

— Я сама еще не знаю, — застенчиво ответила она.

Ему хотелось оттянуть сообщение удивительной новости, но он не мог дольше оставлять ее в неведении. Он откашлялся и объявил:

— У меня есть новости.

Она наклонила голову и ждала с тем спокойным вниманием, которое он так любил в ней. Помимо воли по губам его скользнула улыбка, которую он счел глупой. Пытаясь восстановить достоинство, он пустился в пространные объяснения:

— Вы удивлялись тому, что я настаивал на исследовании центра скопления, да еще таком подробном. Возможно, мне следовало бы открыть вам все с самого начала. Но я боялся возбудить напрасные надежды. Не было никаких гарантий… Неудача стала бы для вас слишком ужасным ударом, знай вы, что может означать успех. Но я трудился на ваше благо — и это все.

Видишь ли, поскольку моя цивилизация основана на индивидуализме, она ставит во главу угла права собственности. В частности, открыватели незаселенных территорий могут провозглашать себя их владельцами.

В общем, мы… вы… наша экспедиция совершила необычайные открытия. Мы нашли Облачную Вселенную, разведали, что это такое, определили ее местонахождение, насколько это возможно сделать без маяков… — Он видел, как она боролась с собой, не давая вырваться наружу потоку надежд.

— Что касается местонахождения, — сказала она, — я не могу представить, каким образом мы сможем кого-либо вывести именно к этим звездам.

— Я тоже, — сознался он. — Но это неважно. Теперь мы можем быть уверены в том, что практически каждая планетная система в сердце скопления состоит из тяжелых элементов. Так что незачем искать какую-то определенную систему. Вдобавок мы узнали много такого, что может быть полезно другим людям. И наконец… — он усмехнулся, — хотя мы не сможем заявить права на всю Облачную Вселенную, любой суд закрепит за нами право на долю от добычи. Твоя команда сколотит целое состояние на богатейших шахтах Галактики. На миллионе шахт.

Против его ожидания ею овладела задумчивость.

— Вот как? Мы на «Макте» спрашивали себя, не надеешься ли ты найти редкие металлы. Но мы решили, что это невозможно. Потому что какой от этого толк? Разве их нельзя добывать более легким путем, ближе к дому?

Несколько разочарованный, он сказал:

— Нет. Видишь ли, большинство миров на этой границе сравнительно бедны металлами. У них есть кое-какие рудные месторождения, это так. Кое-что можно добывать из океанов — как на Сериве. Но всему есть предел. Со временем, подстегиваемые необходимостью, которую вызовет повышение рождаемости, люди стали бы высвобождать такое количество тепла, что подскочила бы планетная температура.

— Подобное предположение кажется невероятным.

— Нет. Простые вычисления подтверждают это. Исторически утверждают, что сама Земля оказалась перед подобной проблемой вскоре после начала индустриальной эры. Независимо от далеких перспектив, люди захотят начать разработку шахт в этом скоплении немедленно. Правда, это долгий процесс, и операции придется полностью автоматизировать. Но здесь такое изобилие тяжелых элементов! Боюсь, что вы не сможете уйти от своей судьбы. Вы будете… не богатыми. Назвать вас богатыми — это все равно что назвать сверхновую «светящейся». В ваших руках окажется больше ресурсов, чем у целой цивилизации.

Взгляд обращенных к нему глаз выражал печаль:

— Ты сделал это для нас? Ты не должен был. Какая нам польза от богатства, если мы потеряем тебя?

Он не ожидал от нее таких слов. Киркасанский социум не мог обходиться без денег, но не признавал их власть. Так что слова эти весили меньше, чем если их произнесла девушка с одной из планет Сообщества. И все равно радость всколыхнулась в его груди. Она поняла это, провела ладонью по его руке и пробормотала:

— Но твои намерения были благородны.

Больше он не мог сдерживаться и громко рассмеялся.

— Благородны? — воскликнул он. — Я бы назвал их умными. Дьявольски умными. Неужели ты не понимаешь? Я же вернул вам Киркасан!

У нее перехватило дыхание.

Он вскочил и принялся взволнованно расхаживать по салону.

— Вы могли бы подождать несколько лет, пока ваш счет не вырастет до астрономической цифры, и купить такой большой флот, какой вы только пожелаете. Но в этом нет нужды. Когда мир узнает об этой звездной Голконде, шахтеры устремятся туда со всех сторон. Они станут устанавливать маяки — им придется это сделать. Решетка начнет функционировать не позже, чем через год. Я готов в этом поклясться! Как только вы научитесь ориентироваться в скоплении, вы не сможете не найти своего дома — через недели!

Она подбежала к нему и, бросившись в его объятия, засмеялась и заплакала одновременно. Он знал об эмоциональных глубинах, прячущихся за ее внешней сдержанностью, но никогда раньше не находил в ней столько тепла.

Много, много времени спустя она пожелала ему доброй ночи.

Он наблюдал за ней до тех пор, пока не закрылись воздушные замки и корабли не разъединились. Слегка опьяненный, но не алкоголем, он вернулся в салон устраиваться на ночлег.

— Выключи эту разноцветную штуку, — попросил он. — Дай внешний вид.

Компьютер повиновался. На экране возникли звезды и облако, из которого они рождались.

— Ее небо, — сказал Лаури и в восхищении хлопнул по софе. — Я мог бы вполне привыкнуть к нему. Думаю, я заслужил отпуск на Киркасане.

— Дейвен, — позвала «Джаккаври».

Обращаться к нему подобным образом, да еще так мягко, было не в ее привычках. Он непонимающе раскрыл глаза.

— Что?

— Я… — Несколько мгновений царило молчание. — Я все думала, как сказать тебе об этом. Любая фраза, любой намек могли обидеть тебя. Я ведь только машина.

Хотя его обуревала тревога, он наклонился вперед и коснулся ее выступа, слегка вибрирующего.

— Я тоже, старушка, — сказал он. — А еще ты — организм. Мы оба люди.

— Благодарю тебя, — произнесла она так тихо, что он едва расслышал.

Лаури взял себя в руки.

— Что ты хотела мне сказать?

Она забыла о том, что нужно приближать свой голос к человеческому. Слова так и посыпались из нее:

— Некоторое время назад я закончила анализ хромосом. Потом я попыталась обобщить некоторые тенденции, которые заметила в тебе. Но теперь я не могу скрывать от тебя всю правду. Они не люди — обитатели Киркасана.

— Что? — закричал он. Бокал выскользнул из его руки, и красное вино расплескалось по ковру. — Ты сошла с ума! Отчеты, традиции, искусство, внешность, поведение…

Голос компьютера пронизывал его насквозь.

— Да, они — потомки людей. Но прошли огромную адаптацию. Потеря ими ночного зрения — только один штрих. Тот факт, что они смогли переваривать тяжелые металлы, такие как мышьяк, без вреда для себя, мог быть интерпретирован как приобретение иммунитета. Но ты должен вспомнить, что они находили еду, лишенную мышьяка, безвкусной. Тебе не приходило в голову, что они развили метаболическое приспособление к элементам? И тебе бы следовало сделать выводы из их высокой терпимости к ионной радиации. Дело ведь не в более сильных протеинах, не так ли? Нет, они развили способность к чрезвычайно быстрому и безошибочному восстановлению поврежденных клеток из этого источника. Это, в свою очередь, указывает на то, как отличается их энзимная система от нашей.

Энзимы, конечно, управляются ДНК клеток…

— Хватит, — оборвал Лаури. В голосе его было не больше жизни, чем у машины. — Я понимаю, к чему ты клонишь. Ты собираешься мне сообщить, что дал анализ хромосом. Люди моей и ее расы не могут иметь общего потомства.

— Верно, — подтвердила «Джаккаври».

Лаури вздрогнул, как от холода. Он продолжал смотреть на сгущающийся туман.

— Только из-за этого нельзя называть их нелюдями.

— Это вопрос семантики, вряд ли слишком важный. Если не считать того, что киркасане одной из главных целей существования считают продолжение рода.

— Я знаю, — отозвался Лаури и добавил: — И это очень хорошо. У них будет первоклассное потомство. Мы могли бы использовать многих из них.

— Твои собственные гены выше среднего, — обиделась «Джаккаври».

— Может быть. И что с того?

Голос ее снова сделался живым.

— Я бы хотела иметь внуков, — задумчиво сказала она.

Лаури рассмеялся. И это был смех победителя.

— Отлично! Вне всяких сомнений, придет день, когда так и будет.

НОВАЯ АМЕРИКА

(сборник)

От тоталитарного всеземного правительства бегут в поисках свободы колонисты. Но далекая планета Рустам оказывается на свой лад не менее жестокой. Лишь немногим открыты все ее просторы, остальные же обречены вечно ютиться на высокогорном плато Новой Америки.

Конюшня Робин Гуда

(рассказ)

Человечеству угрожает застой и деградация. Один из верховных правителей находит оригинальный выход из этого положения.

Глава 1

Свободе было около шестидесяти лет. Своего точного возраста он не знал. Уроженцы Нижнего уровня редко подсчитывали, сколько им стукнуло, а самым ранним воспоминанием Свободы были горькие рыдания в аллее, орошаемой дождем, да грохот автострады над головой. Потом умерла его мать, и какой-то человек, назвавшийся его отцом, хотя вряд ли им бывший, продал его воровскому учителю Инки.

Шестьдесят — глубокая старость для человека из низов, чем бы он ни занимался: пробирался ли крадучись, по-кошачьи, сквозь шум и копоть Нижнего уровня, где его в любой момент подстерегала внезапная смерть, или — с меньшей опасностью для жизни, но и с меньшей свободой — полз, извиваясь, по угольным штрекам, или заводил мотор планктонной жатки. Для жителя Верхнего уровня и для Блюстителя шестьдесят — всего лишь зрелый возраст. Свобода, проведший по полжизни в каждой из категорий, выглядел древним, как сатана, но мог надеяться прожить еще пару десятков лет.

Если вам угодно называть это надеждой, криво усмехнулся он про себя.

Опять разболелась левая нога. Изуродованная ступня была обута в ортопедический ботинок. Когда, лет двенадцати от роду, он перелезал через садовую ограду с серебряным кубком в руках, позаимствованным у некоего инженера Гаркави, разрывная пуля из пистолета охранника раздробила кости. Свободе все же удалось улизнуть, но жестокий удар навсегда выбил многообещающего ученика из рядов Братства. Инки передал его в подмастерья к скупщику краденого, а тот заставил парнишку научиться читать и писать, тем самым дав ему толчок к долгому пути наверх. Двадцать пять лет спустя, когда Свобода был Советником по астронавтике, врач посоветовал заменить увечную ступню протезом.

— Я сделаю вам такую ногу, что вы не отличите ее от настоящей, сэр, — сказал он.

— Не сомневаюсь, — ответил Свобода. — Насмотрелся я на наших старейших Блюстителей — у одного сердце искусственное, у другого желудок, у третьего глаз. Видимо, наука вскоре дойдет и до создания искусственных мозгов, неотличимых от настоящих. Глядя на некоторых своих коллег, я начинаю подозревать, что это уже свершившийся факт. — Он пожал костлявыми плечами. — Нет, я слишком занят. Быть может, позже.

Занят он был тем, что старался вырваться из департамента астронавтики, то есть из глухого тупика, в который его загнали озабоченные вышестоящие коллеги. А вырвавшись, тут же с головой погрузился в другие дела. Времени не хватало постоянно. «Приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте»[157].

Интересно, много ли в наши дни найдется людей, читавших «Алису»? — промелькнуло у него в голове.

Вообще-то нога беспокоила Советника не часто. Он остановился, чтобы унять пульсирующую боль.

— С вами все в порядке, сэр? — спросил Иеясу.

Свобода взглянул на гиганта и улыбнулся. Остальные шестеро его телохранителей — безмозглые ничтожества, эффективные и безликие орудия убийства. Иеясу обходился без оружия; он был каратистом и мог запросто пробить вам грудную клетку и вывернуть легкие наизнанку, если вы чем-то не угодили Свободе.

— Все путем, — ответил Советник по психологии. — Только не спрашивай меня, каким путем: какой-нибудь да отыщется.

Иеясу подставил локоть, и хозяин оперся на руку японца. Контраст был комичный. Советник, ростом не больше полутора метров, с лысым куполообразным черепом и кривым, словно турецкий ятаган, носом, был одет в кричащий огненно-красный плащ, переливающийся мундир с высоким воротом и темно-синие брюки клеш, сшитые по последней моде. Окинавец же был весь в сером, черная грива его свисала до плеч, а кисти рук были деформированы из-за бесчисленных разбитых ими кирпичей и толстых досок.

Свобода нашарил желтыми от никотина пальцами сигарету. Он стоял на посадочной террасе, на головокружительной высоте. Внизу не было ничего похожего на парковый ансамбль, обычный для резиденций Советников: башню своего департамента Свобода вознес над тем самым городом, что его породил. Город простирался под ногами во все стороны, насколько глаз мог пробиться сквозь висящую в воздухе копоть. Лишь на восточной окраине, за плавучими доками, ртутью поблескивал Атлантический океан.

Над планетой сгущались сумерки. Шпили башен вспарывали черными остриями красные остатки заката. На стенах и улицах Верхнего уровня начали загораться огни. А под ним черной бездной зиял Нижний уровень, приглушенно ворча не умолкающими ни на миг автострадами, генераторами, фабриками, вспыхивая кое-где искорками пробудившихся к жизни окон, или фар велокаров, или фонарей, с которыми пробирались по улицам вооруженные дубинками прохожие, сбившиеся в стайки из страха перед Братством.

Свобода выпустил дым из ноздрей, провожая глазами аэрокар, доставивший его сюда из океанского дома. На густой синеве небес белой точкой сияла Венера. Свобода, вздохнув, показал на нее рукой:

— А знаешь, я почти рад, что колонию там прикрыли. Не потому, что она себя не окупала, хотя, видит Бог, если он есть, мы не можем себе позволить разбазаривать ресурсы. Но я рад по другой причине.

— Какая другой причина? — Иеясу почувствовал, что Советнику хочется поговорить. Недаром они уже долгие годы были неразлучны.

— Теперь появилось хоть одно местечко, куда можно удрать от человечества.

— Воздух Венеры нехорош, сэр. Вы можете удрать к звезды и ходить там без скафандра.

— Девять лет в анабиозе до ближайшей звезды! Для отпуска это немножко слишком.

— Да, сэр.

— А потом окажется, что планеты-там не лучше Венеры… Или они похожи на Землю, но не совсем похожи, и у людей разбиваются сердца. Ладно, пошли поиграем в важных персон.

Свобода покрепче оперся на руку японца, быстрым шагом пересек террасу, прошел под арками портала и спустился в длинный коридор со светящимися стенами. Телохранители веером прикрыли его спереди и сзади, зорко глядя по сторонам. Иеясу остался рядом. Впрочем, Свобода не боялся покушения. Ночная смена в здании работала, поскольку департамент психологии считался самой главной вотчиной в структуре Федерального правительства, но на этом этаже мелкой сошке в такой час быть не положено.

В конце коридора находился зал телесовещаний. Свобода доковылял до мягкого кресла, Иеясу помог ему усесться и придвинул поближе пульт. Рядом с большинством людей, глядевших с экранов, стояли референты. Свобода был один, если не считать телохранителей. Он всегда работал один.

Премьер Селим кивнул в знак приветствия. На экране за его спиной виднелось открытое окно и пальмы.

— Ну наконец-то, Советник, — сказал Премьер. — Мы уже начали волноваться.

— Извините за опоздание, — отозвался Свобода. — Как вы знаете, я никогда не занимаюсь делами дома, поэтому пришлось идти на совещание сюда. Кессон у меня под домом потек, гиростабилизаторы не выдержали, и я, не успев сообразить, в чем дело, сверил часы по замученному морской болезнью осьминогу. Он отставал на десять минут.

Шеф безопасности Чандра моргнул, возмущенно открыл заросший бородою рот, потом кивнул:

— А-а, вы шутите. Я понял. Ха.

В Индии, где он сидел, восходило солнце, но правители Земли привыкли вставать в неурочный час.

— Давайте начнем, — сказал Селим. — Опустим формальности. Но прежде чем мы приступим к основному вопросу, может, у кого-нибудь есть еще что-то неотложное?

— Э-э… — робко проговорил Ратьен, нынешний Советник по астронавтике. Он был поздним сынком Премьера; папенька пристроил его на эту должность, и никто до сих пор не дал себе труда спихнуть его оттуда. — Э-э… господа, я должен еще раз поднять вопрос о ремонтных фондах для… Я хочу сказать: у нас есть несколько космических кораблей в превосходном состоянии, которые требуют лишь пары миллионов вложений на ремонт, чтобы… э-э… вновь достигнуть звезд. И еще об Академии астронавтики. Количество новобранцев там такое же низкое, как и качество. То есть я думал, если бы мы — в особенности мистер Свобода, это по его ведомству — организовали усиленную рекламную кампанию, дабы завоевать сердца младших сыновей Блюстителей или граждан с профессиональным статусом, убедить их в важности задачи… вернуть профессии присущий ей некогда… э-э… блеск…

— Прошу вас, — прервал его Селим. — В другой раз.

— Я мог бы кое-что сказать по этому поводу, — заметил Свобода.

— Что?! — Новиков из департамента полезных ископаемых изумленно воззрился на Свободу. — Вы собрали нас всех на экстренное совещание! И теперь хотите, чтобы мы теряли время на обсуждение несущественных вопросов?

— «Нет ничего несущественного», — пробормотал Свобода.

— Что? — не понял Чандра.

— Я просто цитирую Анкера, философского отца конституционализма, — пояснил Свобода. — Порой не вредно попытаться понять те вещи, которые собираешься запретить. По себе знаю — это дает поразительные результаты.

Чандра покраснел от досады.

— Но я не хочу… — начал он и раздумал продолжать.

Селим пребывал в замешательстве.

Ратьен простодушно проговорил:

— Вы собирались высказаться по поводу моего вопроса, мистер Свобода.

— Верно. — Маленький человечек закурил очередную сигарету и глубоко затянулся. Голубые глаза его, удивительно яркие и живые на высохшем как у мумии лице, перебегали с экрана на экран. — Советник Новиков мог бы привести вам убедительную причину упадка астронавтики, а именно: с каждым днем у нас все больше людей и все меньше ресурсов. Мы не можем позволить себе межзвездные экспедиции, как не можем себе позволить представительное правительство. Остатки обоих сокращаются с такой скоростью, с какой только позволяет ваше противоборство с конституционалистами. Хотя, насколько я знаю, не так быстро, как некоторым из вас, господа, хотелось бы. Однако слишком усердное подталкивание правительством социальных преобразований спровоцировало двадцать лет назад Северо-Американское восстание. — Свобода усмехнулся: — А потому мы должны усвоить уроки истории и не доводить департамент астронавтики до бунта. Легче позволить нескольким кораблям полетать еще пару десятков лет, чем штурмовать баррикады из стеллажей, где засядут доведенные до отчаяния бюрократы, размахивая кровавыми флагами в трех экземплярах. Но и вы, мистер Ратьен, не должны ожидать от нас расширения или даже сохранения вашего флота в нынешних размерах.

— Мистер Свобода! — выдохнул Ратьен.

Селим прочистил горло.

— Все мы знаем, что у Советника по психологии своеобразное чувство юмора, — сказал он скучным голосом. — Однако, поскольку он упомянул конституционалистов, я надеюсь, что мистер Свобода собирается перейти к основному вопросу.

Дюжина лиц повернулась к Свободе и уставилась парой дюжин глаз. Он скрыл свой собственный взгляд за вуалью сигаретного дыма и сказал:

— Хорошо. Искушать терпение Советников — опасная забава; лучше я начну искушать хорошеньких горожаночек: подцеплю несколько штук на улице и устрою им сеанс специнструктажа. — На сей раз сердито набычился Ларкин, Советник по пелагокультуре. — Возможно, мне следует ввести в курс дела тех из вас, кто с ним еще не знаком. Я представил новый отчет о конституционалистах Премьеру Селиму, мистеру Чандре и коменданту Северной Америки. Мнения оказались настолько противоречивыми, что пришлось созвать для обсуждения весь Совет Блюстителей.

Свобода кивнул Селиму. Грубое сморщенное лицо Премьера изумленно вытянулось. Можно подумать, Свобода милостиво дает ему разрешение продолжать! Премьер фыркнул, поглядел на лист бумаги у себя на столе и сказал:

— Загвоздка в том, что конституционалисты не политическая группировка. Иначе мы прихлопнули бы их хоть завтра. Но они даже не организованы формально и между ними нет полного единодушия. Их объединяет только философия.

— Плохо, — пробормотал Свобода. — Философия рационализирует эмоции. Вся их философия не что иное, как типичный фрейдистский сдвиг.

— Это что еще за штука? — поинтересовался Новиков.

— Кому же и знать, как не вам, — вкрадчиво отозвался Свобода. — У вас в сей области богатый опыт. Но перейдем к делу. Официально «конституционализм» означает всего лишь систему взглядов, утверждающую, что строение, или конституция, реальной Вселенной является основой для мышления. Антимистицизм, если угодно. Но я вырос здесь, в Северной Америке, где половина населения еще говорит по-английски, и, уверяю вас, в английском языке слово «конституция» нагружено вполне определенным смыслом. Северо-Американский мятеж вспыхнул из-за того, что Федеральное правительство постоянно и вопиюще нарушало — заметьте, не дух бедной латаной-перелатаной Конституции, это бунтовщики и сами умеют, — а букву ее.

— Все, что вы говорите, для меня не новость, — сказал Чандра. — Не думайте, что я не следил за вашими так называемыми философами. Многие из них участвовали в мятеже, или их отцы участвовали. Но они не опасны. Они могут ворчать себе под нос, однако в основном это люди преуспевающие. Им нет смысла затевать еще один бесплодный мятеж. — Чандра пожал плечами. — А потом, большинство из них достаточно умны, чтобы понимать, что Билль о правах, или как его там называют, просто не имеет смысла на континенте с полумиллиардным населением, восемьдесят процентов которого безграмотно.

— Кстати, кто они такие, эти конституционалисты? — спросил Дайлоло из департамента сельского хозяйства.

— В основном североамериканцы, — сказал Свобода. — Я имею в виду — коренные, а не новоприбывшие восточные иммигранты. Но их учение распространяется среди образованных граждан всех рас, по всему земному шару. Проведи вы тотальный опрос, вы бы обнаружили, что четверть грамотного населения — а среди ученых и технарей больше четверти — в основном согласны с этой философской доктриной. Правда, далеко не все они считают себя конституционалистами.

— Иначе говоря, — сказал Чандра, — перед нами не просто еще одна религия. Низы ее не поддерживают. Блюстители, за некоторым исключением, — он бросил на Свободу многозначительный взгляд, — тоже, равно как и граждане Верхнего уровня. Все это мне известно и без вас. Я проводил расследование. И установил, что конституционализм в основном исповедуют обеспеченные, но не богатые люди, зарабатывающие на жизнь упорным трудом: трезвомыслящие, добропорядочные, поднявшиеся на одну маленькую социальную ступеньку выше своих отцов и лелеющие надежду, что их сыновья сделают еще шажок наверх. Такие люди не бывают революционерами.

— И тем не менее, — сказал Свобода, — конституционализм набирает все большую силу, не сравнимую с малочисленностью его формальных приверженцев.

— Как это? — не понял Ларкин.

— Вы ведь не трогаете дочерей своих инженеров, правда? — спросил Свобода.

— При чем тут… Объяснитесь, пока я не впаял вам иск за клевету!

Свобода ухмыльнулся. Ларкина он мог сделать одной левой в любой момент.

— У Блюстителей есть власть, — сказал он, — а у остатков среднего класса Земли есть влияние. Чувствуете разницу? Низы не пытаются подражать Блюстителям, они нас даже толком не слушают. Слишком велика между нами пропасть. Их естественные лидеры — граждане из низших слоев среднего класса, которые, в свою очередь, ориентируются на средние и высшие слои своего класса. Мы, Блюстители, можем, к примеру, издать декрет об ирригации Марокко и согнать туда на рытье каналов и верную погибель миллионы заключенных — но только в том случае, если инженер из высшего слоя среднего класса убедит нас в осуществимости проекта. Не исключено, что он сам же его и предложит!

Опасность конституционализма в том, что с его помощью средний класс способен осознать свое потенциальное могущество и потребовать соответствующих голосов в правительстве. Нам это грозит всего лишь летальным исходом, не более.

Воцарилась тишина. Свобода докурил сигарету и принялся за следующую. Воздух со свистом вырывался из горла. Все биомедики мира не могли справиться с тем количеством яда, каким он накачивал свои легкие и бронхи. А что еще у меня в жизни осталось? — мрачно подумал он.

— Господа, речь не идет о непосредственной опасности для нас лично, — заговорил Селим. — Тем не менее Советник по психологии убедил меня, что, если нам небезразлично благополучие наших детей и внуков, мы должны отнестись к этому вопросу со всей серьезностью.

— Но вы же не собираетесь арестовать конституционалистов всех скопом? — всполошился Ларкин. — Как можно, господа! Да все мои технари на ключевых постах, насколько мне известно… То есть, я хочу сказать, это будет катастрофой для всех океанских городов Земли!

— Вот видите? — улыбнулся Свобода. И покачал головой: — Нет, не бойтесь. Помимо практических трудностей повальные аресты могут спровоцировать новые заговоры против Федерации. Я не такой дурак, друзья мои. Я предлагаю подточить корни конституционалистского движения, а не сражаться с ним в открытую.

— Но, послушайте, — вмешался Чандра, — если речь идет о простой пропагандистской кампании против чьих-то верований, вам не следовало собирать весь Совет Блюстителей, чтобы…

— Речь идет не только о пропаганде. Я хочу закрыть школы конституционалистов. Бог с ними, со взрослыми. Пусть думают, как нравится. Мы должны заботиться о подрастающем поколении.

— Надеюсь, вы не собираетесь пустить их щенков в наши школы? — возмутился Дайлоло.

— Уверяю вас, блох у них нет, — сказал Свобода. — Единственное, чем они могут заразить, так это некоторой оригинальностью. Но я не столь радикален. Хотя мое предложение достаточно радикально для того, чтобы нуждаться в одобрении всего Совета. Я хочу возродить старую систему бесплатного всеобщего образования.

После того как стих изумленный ропот — а стих он потому, что Свобода не обращал на него внимания, — Советник по психологии продолжил:

— В измененном виде, конечно же. Я не намерен загонять за парты безнадежные 75 процентов населения. Пускай живут и радуются по-своему. Нам ничего не стоит придумать условия приема, способные оградить школы от наплыва нежелательных элементов. Главное, чего я хочу, — это издать декрет о том, что среднее образование отныне будет финансироваться правительством, а потому обязано соответствовать официальным требованиям. Что означает — моим требованиям. Ремесленные училища, академии, монастыри и прочие полезные или безвредные учебные заведения я не трону. Но школы, проповедующие конституционалистские принципы, скатятся на плачевно низкий уровень. Я выгоню оттуда всех учителей и поставлю на их место преданных, но туповатых госслужащих.

— Поднимется шум, — предупредил Дайлоло.

— Да. Но не очень громкий. Конечно, родители будут против. Но что они смогут нам предъявить? Государство в приступе великодушия решило снять бремя платы за учебу с усталых родительских плеч (откуда оно возьмет деньги — это уже другой вопрос) и позаботиться о том, чтобы детей должным образом учили и адаптировали к общественной жизни. Если родителям непременно захочется внушить детворе свои нелепые идейки — на здоровье, пусть проповедуют по вечерам и выходным.

— Ха! — обрадовался Чандра. — Много они так напроповедуют!

— Вот именно, — согласился Свобода. — Философию нужно впитывать день за днем. Ее не усвоишь за час вечерней лекции из уст усталого папаши, особенно если тебе не терпится пойти погонять мяч. Одноклассники-неконституционалисты начнут высмеивать твои странности, а родителям вряд ли удастся добиться народной поддержки. По таким поводам революции не начинаются. Мы почти буквально убьем конституционализм в колыбели.

— Вы еще не убедили нас, что нам вообще имеет смысл пачкаться с этим убийством, — сказал Новиков.

— Я знаю, в чем причина, — мстительно проговорил Ларкин. — Сын мистера Свободы — конституционалист, вот вам и причина. Десять лет назад Советник порвал с ним отношения, и с тех пор они даже не разговаривают.

Глаза у Свободы побелели. Он вперил их в Ларкина и застыл. Ларкин заерзал, нервно теребя в руках карандаш, посмотрел в сторону, посмотрел назад и утер с лица испарину.

Свобода не отводил взгляда. В зале стало очень тихо — во всех залах, разбросанных по всему земному шару.

Наконец Свобода вздохнул.

— Я представлю вам и подробности, и их анализ, господа, — сказал он. — Я докажу, что конституционализм несет в себе семена социальных перемен, причем перемен радикальных. Вы хотите повторения атомных войн? Или хотите, чтобы буржуазия окрепла еще больше и попыталась заполучить голос в правительстве? Звучит не так угрожающе, конечно, но, уверяю вас, для Блюстителей это конец не менее верный. А теперь, дабы обосновать свое утверждение, я начну с…

Глава 2

Адрес, данный Тероном Вулфом, привел Коффина на пятидесятый этаж некогда престижного дома. Джошуа Коффин помнил, как сто лет назад это здание одиноко возвышалось посреди деревьев и только грязное облако на востоке напоминало о близости города. Но теперь город поглотил здание, окружив его дешевыми пластиковыми коробками жилых домов. При жизни следующего поколения дом окажется на Нижнем уровне.

— Как бы там ни было, — сказал Вулф, — а я прожил здесь всю жизнь и испытываю сентиментальную привязанность к этим стенам.

— Простите? — удивился Коффин.

— Наверное, космолетчику трудно такое понять, — улыбнулся Вулф. — Да и большинству богатых граждан тоже. Они теперь заделались кочевниками почище вас, капитан. В наши дни только Блюстители, имеющие родовые поместья, да самые задрипанные голодранцы, слишком нищие, чтобы переселяться, помнят о своих корнях. — Вулф погладил бородку и язвительно добавил: — Помимо всего прочего, нынче не так-то просто найти подходящее жилище. Население Земли увеличилось вдвое с тех пор, как вы ее покинули, капитан.

— Я знаю, — более резко, чем намеревался, ответил Коффин.

— Но входите же!

Вулф взял капитана за руку и провел с террасы в старинную гостиную с широкими окнами, массивной мебелью и деревянными панелями (не исключено, что настоящими). Книжные полки уставлены фолиантами и микрофильмами, на стенах — потрескавшиеся от времени картины, писанные маслом. Жена торговца, простоватая и выглядевшая на все свои пятьдесят, поклонилась гостю и ретировалась на кухню. Неужто она и вправду сама готовит? Непонятно отчего, но Коффина это растрогало.

— Садитесь, пожалуйста. — Вулф махнул в сторону неказистого потертого кресла. — Древнее, но весьма функциональное. Если только вы не предпочитаете, по теперешней моде, сидеть по-турецки на подушках. Даже Блюстители начинают находить это элегантным.

Конский волос зашуршал под тяжестью Коффина.

— Хотите сигару?

— Нет, благодарю. — Почувствовав излишнюю категоричность своего ответа, Коффин попытался объясниться: — Люди моей профессии обычно не имеют такой привычки. Видите ли, в межзвездном полете массовое соотношение примерно девять к одному… — Он осекся. — Извините, я не собирался утомлять вас деловыми разговорами.

— Но я ничего не имею против. Затем я вас сюда и пригласил, прослушав вашу лекцию. — Вулф взял из ящичка тонкую сигару. — Выпьете что-нибудь?

Коффин согласился на глоток сухого хереса. Херес оказался настоящий и, без сомнения, баснословно дорогой. Жаль переводить такое добро на человека с неразвитым вкусом, вроде него. Но, с другой стороны, Господь недвусмысленно высказался насчет греха потворства праздным желаниям плоти.

Космолетчик посмотрел на Вулфа. Торговец был дородный, вальяжный, крепкий для своих лет, с аккуратной вандейковской бородкой. Широко расставленные глаза придавали ему немного отрешенный вид, будто какой-то частью своего существа он постоянно наблюдал за миром со стороны. Торговая мантия надета поверх пижамы, на ногах — домашние тапочки. Усевшись, Вулф отхлебнул из бокала, смачно втянул в себя дым и сказал:

— Стыд и срам, что так мало народу пришло послушать вашу лекцию, капитан. Она была чрезвычайно занятной.

— Я не Бог весть какой рассказчик, — совершенно справедливо заметил капитан.

— Зато какая тема! Подумать только — планета у эпсилона Эридана, пригодная для жизни человека!

Коффина охватил приступ ярости. Не успел он его обуздать, как с языка слетело:

— С какой стати все хором повторяют, что я летал к эпсилону Эридана? Да будет вам известно: эту звезду исследовали несколько десятков лет назад и не нашли у нее ни одной планеты, где мог бы жить порядочный христианин. Мой «Рейнджер» летал к эпсилону Эридана! Я думал, вы слушали мою лекцию.

— Я перепутал. В наше время так редко обсуждаются вопросы астронавтики. Прошу прощения. — Вулф говорил учтиво, но без тени раскаяния.

Коффин понурил голову, щеки у него пылали.

— Это я прошу у вас прощения, сэр. Я был возмутительно груб.

— Забудем, друг мой. Мне кажется, я понимаю причину вашей нервозности. Сколько лет вы не были на Земле? Восемьдесят семь — из них вы бодрствовали пять лет плюс вахты во время перелета. Это был пик вашей карьеры, ведь мало кому из людей выпадало на долю нечто подобное. А затем вы вернулись. Ваш дом исчез, родные рассеялись по свету, люди и нравы изменились почти до неузнаваемости. И, что хуже всего, никому нет до вас дела. Вы предлагаете людям новый мир — планету, пригодную для обитания, хрустальную мечту всей двухсотлетней эпохи освоения космоса, — а они или зевают, или в открытую глумятся над вами.

Коффин молча вертел в руках бокал. Долговязый, с угловатым лицом типичного янки под шапкой волос, слегка подернутых сединой, он был одет в облегающий китель и черные брюки с безукоризненной стрелкой; на золотых пуговицах поблескивало изображение американского орлана. Даже для сотрудника космической службы такая форма была до смешного старомодной.

— Д-да… — заговорил он наконец, с трудом подбирая слова. — Я знал, что мир… что мир изменится, когда я вернусь. Естественно. Но я ожидал каких-то других перемен. Мы, то есть я и мои спутники, мы, как и все астронавты, прекрасно понимали, что избрали не совсем обычную жизненную стезю. Но ведь избрали во имя служения человеку, а значит, и Богу! Мы рассчитывали вернуться в космическое общество или по крайней мере в Сообщество астронавтов, своего рода нацию среди наций, — вы понимаете меня? Но общество так деградировало…

— Немногие пока осознают это, — кивнул Вулф, — однако похоже, что космическим полетам приходит конец.

— Почему? — пробормотал Коффин. — Чем мы провинились, за что нам такая суровая кара?

— Мы сожрали все свои ресурсы и расплодились до безобразия. Так что Четыре Всадника уже выехали на предсказанную тропу. Экспедиции нам больше не по карману.

— Но есть же заменители, новые сплавы… Алюминий наверняка еще остался. А термоядерная энергия, термионное превращение, диэлектрические аккумуляторы?..

— Да, конечно. — Вулф выпустил колечко дыма. — Все это есть, но всего этого мало. Теоретически мы можем произвести термоядерную энергию в неограниченных количествах. Но на одной энергии далеко не улетишь. Легкие металлы и пластики не заменят стали. Машинам нужно топливо. Конечно, можно разрабатывать и скудные месторождения, можно синтезировать органику и так далее. Но стоимость производства неуклонно растет. А все, что мы производим, с каждым годом приходится делить на возрастающее количество людей. Мы даже не притворяемся, что делим поровну, иначе все без исключения тут же скатились бы на Нижний уровень. Богатые нынче богатеют, а бедные нищают еще больше. Обычный исторический процесс: так было в Египте, Вавилоне, Риме, Индии, Китае, а теперь на всем земном шаре. Поэтому сознающие свою ответственность Блюстители (а таких больше, чем кажется на первый взгляд) не считают себя вправе тратить на чисто научные исследования те миллионы, что могут хоть немного смягчить нищету основной массы граждан. Безответственным же Блюстителям вообще все до лампочки.

Коффин, очнувшись от оцепенения, пристально взглянул на собеседника.

— Я кое-что слыхал об учении конституционалистов, — тихо промолвил он. — Вы разделяете их воззрения?

— Отчасти, — признался Вулф. — Хотя за столь пышным названием скрывается очень простая вещь: стремление воспринимать мир таким, какой он есть на самом деле, и вести себя соответственно. Анкер, кстати, не называл свою систему взглядов каким-то конкретным словом. Но Лэрд был человек тщеславный… — Вулф сделал паузу, сосредоточенно затянулся с видом рачительного хозяина, знающего цену табаку, и подвел итог: — Вы, капитан, наверняка такой же конституционалист, как любой из нас.

— Извините, я не согласен. Судя по тому, что я слышал, конституционализм представляется мне чем-то вроде веры — языческой веры.

— Но это вовсе не вера, в том-то все и дело! Напротив — мы, похоже, представляем собой последний оплот разума, противостоящий очередному религиозному всплеску. Низы, а с недавних пор и отдельные представители верхов, бегут с помощью мистицизма и марихуаны в более гуманный мир иллюзий. Я же предпочитаю жить в реальном мире.

Коффин поморщился. Он уже насмотрелся всей этой мерзости. Достаточно вспомнить хотя бы улыбающегося идола, воздвигнутого на месте белой церковки на берегу моря, где читал когда-то проповеди его отец.

Капитан переменил тему:

— Разве власти не понимают, что космические полеты — единственное средство выбраться из экономической западни? Пусть Земля истощается, но ведь к нашим услугам целая Галактика!

— Земле это мало чем поможет, — сказал Вулф. — Представьте, во что обойдутся нам полезные ископаемые, завозимые с ближайшей звезды, то есть за девять световых лет, с массовым соотношением девять к одному! И сколько потребуется средств, чтобы откачивать с Земли избыток населения, опережая его прирост? Даже если бы Рустам был раем — а вы сами признаете, что у планеты есть серьезные недостатки с человеческой точки зрения, — туда можно было бы отправить от силы несколько тысяч человек.

— Но зато мы сохранили бы традицию! — возразил Коффин. — Сама мысль о том, что существует колония, куда можно улететь, если жизнь покажется совсем невыносимой, — разве такая мысль не стала бы людям поддержкой здесь, на Земле?

— Нет, — безапелляционно ответил Вулф. — Наемные граждане-рабы — а на Нижнем уровне они рабы в буквальном смысле слова, несмотря на все разговоры о контрактах, — так вот, наемные рабы не могут себе позволить столь дорогостоящее путешествие. А с какой стати государству оплачивать им дорогу? Голодных ртов не станет меньше, а государство заметно обеднеет и не сможет им обеспечить даже нынешнее нищенское существование. Да и сами граждане не захотят куда-то лететь. Неужели вы думаете, что невежественное и суеверное дитя улицы и машин сможет выжить, вспахивая целину на чужой планете? Думаете, они хотя бы выразят желание попробовать? — Вулф развел руками. — Что же до образованного класса технарей, способных обеспечить успех подобному предприятию, так им это и вовсе ни к чему. Им и здесь неплохо живется.

— Мне тоже так показалось, — кивнул Коффин.

Широкое лицо Вулфа расплылось в улыбке.

— Ну хорошо, допустим, что колонию все-таки основали. Вы сами остались бы в ней жить?

— Боже упаси! — Коффин дернулся как ужаленный.

— Почему? Вы ведь так настойчиво стремитесь ее основать!

— Потому… потому что я космолетчик. Мое дело — межзвездные экспедиции, а не пахота или добыча полезных ископаемых. Снаряжать же свои собственные корабли и отправлять их в космос Рустам сможет разве только через несколько поколений. У колонистов и без того забот будет по горло. Мне казалось, что колония была бы благом для всего человечества; что касается моих личных интересов — я, в конце концов, астронавт, а не колонист.

— Вот именно. А я торговец мануфактурой. А мой сосед Израиль Штейн считает космические экспедиции грандиозным предприятием, но сам лично преподает в музыкальной школе. Мой друг Джон О'Малли — специалист по химии белков, человек для колонии весьма полезный. Кроме того, он отличный ныряльщик за жемчугом, а однажды спустил на сафари сбережения нескольких лет. Но его жена мечтает о престижной профессии для своих детей. А другие слишком любят комфорт, либо попросту боятся, либо не хотят отрываться от своих корней. Горсточки людей, которые захотят и смогут лететь, будет явно недостаточно, чтобы финансировать полет. Quod erat demonstrandum[158].

— Похоже, вы правы. — Коффин не отрывал глаз от донышка пустого бокала. — Все это я и сам уже понял, — сказал он после паузы, медленно и трудно выговаривая слова. — Как ни прискорбно, приходится признать, что моя профессия на грани вымирания. А ничего другого я не умею. Больше того, я и детей своих, если они у меня будут, мечтал увидеть космолетчиками. Потому что в жены я смогу взять только кого-то из Сообщества астронавтов. В других кругах, по-моему, нормальных семей уже не осталось… — Он осекся.

— Я понял, — насмешливо, но без сарказма отозвался Вулф. — Вы приносите мне извинения. Не стоит. Времена меняются, а вы выпали из временного потока. Я не стану вдаваться в подробности о том, что моя старшая дочь — любовница Блюстителя, и не хочу напрочь шокировать вас искренним заявлением, что меня это нимало не волнует. Ибо на Земле сейчас происходят куда более существенные перемены, которые я очень не одобряю. И я пригласил вас к себе сегодня главным образом из-за них.

— Что? — Коффин удивленно поднял голову.

Вулф лукаво подмигнул ему:

— Думаю, ужин уже готов. Пойдемте, капитан. — Он снова взял астронавта за руку. — Ваша лекция была восхитительно лаконичной и насыщенной фактами, но мне хотелось бы услышать более подробное описание. На что похож Рустам, какое оборудование потребуется для основания минимальной колонии, примерные издержки… словом, обо всем. Сдается мне, что вам куда интереснее вести деловую беседу, нежели обмениваться пустыми любезностями. Что ж — не упускайте случая!

Глава 3

Даже среди почитателей Торвальда Анкера многие удивились бы, узнай они, что он еще жив. Философ родился сто лет назад и никогда не был настолько богат, чтобы по-настоящему заботиться о своем здоровье. Он позволял смышленым, но бедным мальчишкам сидеть у своих ног и задавать вопросы, отказывая в этом состоятельным оболтусам, готовым заплатить любые деньги. Так что, само собой, он должен был уже умереть.

Его труды также давали все основания для подобной уверенности. Главная книга, дискуссии о которой не прекращались и по сей день, насчитывала уже шестьдесят лет от роду. Последний труд — небольшой томик эссе, изданный двадцать лет назад, казался ныне изящным анахронизмом: так легок был его слог и так отточенны мысли, как будто на Земле еще существовала какая-то страна или парочка стран, не забывшие о свободе слова. После выхода в свет последней книги Анкер безвылазно жил в домике на берегу Согнефьорда, избегая славы, к которой никогда не стремился. Район фьорда представлял собой осколок прежних времен. Его немногочисленное население своими силами добывало средства к существованию, изъяснялось неторопливо и прекрасным языком, а также заботилось об образовании своих детей. Анкер преподавал несколько часов в день в начальной школе, получая взамен еду и порядок в доме, а прочие часы делил между садом и заключительной книгой.

Ранним летним утром, когда на розах еще блестели капельки росы, он вошел в свой дом. Дом стоял здесь уже несколько столетий — крытая красной черепицей крыша, увитые плющом стены… Глянешь вниз — там лишь ветер, да солнце, да скалы, расцвеченные пятнышками дикорастущих цветов, да одно-единственное дерево. И, только приглядевшись попристальнее, на глубине нескольких сотен метров различишь утес и облако, отраженное водами фьорда. А за окном рабочего кабинета то и дело мелькают чайки.

Анкер уселся за стол. Отдохнул немного, подперев подбородок ладонью. Восхождение было долгим, от самой кромки воды, и по пути он то и дело останавливался, чтобы перевести дух. Его длинное иссохшее тело стало таким прозрачным, что, казалось, солнечные лучи струились прямо сквозь него. Зато оно почти не нуждалось во сне, и когда приходило время белых ночей — «небо было как белые розы», как сказал какой-то поэт, — старика непреодолимо тянуло на берег.

Ну да ладно. Он вздохнул, убрал упавшую на лоб прядь волос и включил пишущую машинку. Первым в стопке корреспонденции лежало письмо от юного Хираямы. Не просто прекрасно написанное письмо — в нем чувствовалось неподдельное желание общения, а это самое главное. Анкер не был против видеофона как такового, но считал своим долгом обходиться без оного, и не только потому, что аппарат вечно сбивает с мыслей. Молодые люди, желавшие общаться с Анкером, вынуждены были прибегать к письму, а письмо дисциплинирует ум не хуже беседы, если не лучше. К сожалению, эпистолярное искусство на Земле осталось уделом немногих.

Пальцы философа побежали по клавишам.

«Мой дорогой Сабуро!

Благодарю Вас за доверие, хотя и боюсь, что не сумею его оправдать, ибо своей репутацией я в основном обязан подражанием Сократу. Чем дольше я размышляю, тем более склоняюсь к мысли, что пробным камнем является эпистемологический вопрос. Откуда мы знаем то, что знаем, — и что именно мы знаем? Подобные сомнения обычно рождают новые познания. Хотя я вовсе не уверен, что познание схоже с мудростью.

Тем не менее я попытаюсь по возможности определенно ответить на Ваши вопросы, пусть даже настоящим ответом для человека может быть лишь найденный им самим ответ. Прошу Вас только помнить о том, что перед Вами соображения человека, давно удалившегося от современной жизни. Такое удаление, наверное, открывает взгляду перспективу, но гляжу-то я из бывшей реальности, ныне уже всем чужой: я гляжу на мир человеческой деятельности из мира соленой воды, рябиновых деревьев и бескрайних зимних ночей. И практические детали Вам, без сомнения, известны гораздо лучше, чем мне.

Итак, во-первых, я не советую Вам посвящать свою жизнь философии или фундаментальным научным исследованиям. «Порвалась дней связующая нить»[159], и Вам ничего не осталось, кроме бесплодного повторения того, что сказали или сделали до Вас другие. Мое суждение опирается не на мистические представления Шпенглера об упадке цивилизации, а на вполне трезвое замечание Донна о том, что «нет человека, который был бы как остров». Как бы ни были Вы талантливы, Вы не сможете работать в одиночку; без творческой атмосферы, без плодотворного общения со столь же увлеченными, как Вы, коллегами, никакая оригинальность невозможна. Биологический потенциал человечества не изменился со времен Перикла или Ренессанса, о чем убедительно свидетельствует генетическая статистика. Но степень реализации этого потенциала и даже основные формы его выражения сильно зависят от социальных условий. Надеюсь, Вы не сочтете меня старым брюзгой, если я скажу, что нынешний век так же бессодержателен, как Рим времен Коммода. Тут уж ничего не поделаешь.

И во-вторых: Вы спрашиваете, можно ли как-то изменить положение вещей. Откровенно говоря, я никогда в это не верил. Теоретические способы, наверное, существуют, как, например, теоретически возможно превратить зиму в лето, ускорив вращение планеты по орбите. Мешают лишь практические ограничения. Но бороться с ними — все равно что смертному человеку пытаться победить всесильную судьбу.

Вы, наверное, считаете, что сам я, вопреки своим советам, активно занимался политикой и основал движение конституционалистов. Весьма распространенное заблуждение. Я не имею к этому никакого отношения и даже ни разу не встречался с Лэрдом. (Он для меня фигура загадочная: возник внезапно, неизвестно откуда — похоже, он был уроженец Нижнего уровня и самоучка — и через десять лет так же внезапно сгинул неизвестно куда. Может, его убили?) Он был моим увлеченным и понимающим читателем, но не сделал ни единой попытки личного контакта. Его феноменальный взлет начался после разгрома Северо-Американского восстания и окончательного крушения надежд американцев на создание независимого государства. Побежденная социально-экономически-этническая группа пошла за лидером, который четко сформулировал ее неясные идеи и чаяния и предложил ей практические принципы для повседневной жизни. На самом деле эти принципы сводятся в основном к традиционным добродетелям, таким, как терпение, мужество, трудолюбие и усердие, приправленным долей научного рационализма, но если они помогли людям вновь поверить в себя, то Лэрд оказал мне честь, цитируя мои работы.

Однако, на мой взгляд, у его последователей нет будущего. Слишком быстро катится общество к упадку. К тому же, я слышал, правители решили запретить конституционализм как движение, угрожающее нынешнему порядку. И сделали это с умом, под предлогом введения бесплатного образования, что даст им возможность полностью оболванить следующее поколение. Меня утешает лишь эгоистическая мысль о том, что мой бедный край вряд ли удостоят открытием общеобразовательной школы.

Если мы не можем переделать общество, то можем ли мы спасти самих себя? Способ есть. Как сказали бы американские первопоселенцы: «Убраться ко всем чертям!» Монашеские ордены послеримской Европы, феодальной Индии, Китая и Японии служили именно этой цели. И я замечаю, что их современные аналоги становятся все более заметны в последние десятилетия. Я и сам принял такое решение, хотя предпочел быть анахоретом, а не послушником. Мне горько давать Вам такой совет, Сабуро, но другого пути для Вас я не вижу.

Когда-то существовал и другой путь: так, например, христиане в буквальном смысле покидали Град Обреченный. Американская история изобилует подобными примерами — тут Вам и пуритане, и квакеры, и католики, и мормоны. А в наше время звезды — это новая и еще более великолепная Америка.

Но, боюсь, нынешний век не годится для массового исхода. Недовольные жизнью пионеры, которых я упоминал, покидали цивилизацию сильную и энергичную, стремившуюся к экспансии. Для умирающей цивилизации не характерно экспортировать своих радикалов. Да и сами радикалы не жаждут уезжать. Я лично был бы счастлив провести последние дни жизни на новой планете по имени Рустам, какие бы крепкие корни ни привязывали меня к Земле, но кто отправится со мной туда?

Поэтому, Сабуро, нам остается лишь набраться терпения и ждать, пока…»

Рука Анкера упала с клавиатуры. Боль, пронзившая грудь, казалось, вспорола ее ножом.

Он встал кое-как, хватаясь за воздух. Вернее, встало его тело. Сознание вдруг отделилось, понимая, что ему осталась, наверное, одна минута, чтобы взглянуть вниз на фьорд и вверх — на небо. И он сказал себе, с какой-то странной благодарной радостью, слова пророчества трехтысячелетней давности: Одиссей, смерть придет к тебе из моря, смерть в самом нежном обличье.

Глава 4

Все знали, что Ян Свобода порвал со своим отцом-Советником. Но никаких приказов об аресте непокорного сына, ни даже о гонениях на него никто не издавал, так что путь к примирению не был отрезан. А примирение фактически, если не официально, означало обретение молодым гражданином, статуса Блюстителя. Поэтому с ним предпочитали не ссориться.

И по той же причине Ян Свобода не был уверен, обязан ли он своей карьерой самому себе или же какому-то дальновидному лизоблюду из офиса Океанических полезных ископаемых. За редким исключением он и в друзьях-то своих не был уверен. А попытки выяснить отношения или неожиданные вопросы в лоб ни к чему не приводили. Абсолютно ни к чему. И он ожесточился.

Отцовский декрет об образовании вдохновил Яна на такую филиппику, что глаза его соратников-конституционалистов зажглись завистью. Они и сами бы не прочь разразиться подобной тирадой, но они не были сыновьями Советников. Их официальную петицию правительство отвергло, и они порешили смириться с неизбежным, не опуская рук. В конце концов, они представляли собой образованный, состоятельный и прагматично ориентированный класс, и им вполне под силу проводить с детьми дополнительные занятия дома или даже нанять репетиторов.

Новую систему образования внедрили в жизнь. Прошел год.

Ветреным осенним вечером Ян Свобода посадил у дома свой аэрокар. Большие свинцовые волны бежали с запада и с шумом плескались между кессонами, взлетая пенными брызгами над крышей дома. Низкие косматые тучи проносились мимо. В серой мгле пропадало все, даже очертания соседних домов.

Тем лучше, подумал Ян. Жилье на море стоило недешево, и, несмотря на высокий оклад, Ян с трудом наскреб денег на покупку дома — и то лишь благодаря тому, что конституционалистам, как правило, был присущ умеренный образ жизни. Но брешь в бюджете все равно пробилась изрядная. А с другой стороны, где еще, скажите на милость, может поселиться человек, чтобы ему не загораживали горизонт толпы полудурков?

Аэрокар коснулся колесами главной палубы, дверь в гараж автоматически открылась и закрылась за ним, и Ян вылез из машины в тепличную атмосферу дома. Еле слышно урчали гиростабилизаторы, кондиционеры, энергоустановка; громче, но тоже приглушенно, завывал за стенами океан. Ян поборол в себе желание выйти и подставить лицо холодному сырому ветру. До этих идиотов, засевших в офисе, просто не доходит, что нынешняя ионообменная система, нагнетающая никому не нужную тропическую жару, неэффективна и что небольшое фундаментальное исследование могло бы стать основой для создания установки… Свобода треснул кулаком по машине. Нет смысла. Не с кем бороться. С таким же успехом можно пытаться неводом зачерпнуть воды.

Он вздохнул и пошел на кухню: среднего роста, стройный, смуглый, с высокими скулами, орлиным носом и глубокой не по возрасту складкой между бровей.

— Привет, дорогой! — чмокнула его жена. — Ух ты! Будто с разгону в кирпичную стенку впилилась! Что стряслось?

— Ничего особенного, — проворчал Свобода. Его насторожила непривычная тишина. — Где дети?

— Джоселина позвонила с материка и сказала, что хочет остаться ночевать у подруги. Я разрешила.

Свобода застыл на месте, не сводя с жены взгляда. Джудит отшатнулась.

— В чем дело? — спросила она.

— В чем дело?! — завелся Ян. — Ты хоть понимаешь, что мы с ней вчера прервались на середине теоремы конформного отображения? Похоже, наша дочь не в состоянии ее осилить! И ничего удивительного — ведь в школе она занимается исключительно домоводством и прочей дребеденью, словно у нее не будет в жизни иного выбора, как только стать игрушкой богатого мужа или рабыней бедного. Как, по-твоему, она научится ясно мыслить, если не усвоит элементарных принципов функционирования языка? Да у нее же в голове сквозняк! К завтрашнему вечеру он выдует все, что мне удалось вбить туда вчера!

Свобода заметил, что кричит в полный голос. Он замолчал, сглотнул слюну и постарался объективно оценить ситуацию.

— Извини, — сказал он. — Мне не следовало так орать. Ты же не знала.

— А если знала? — тихо спросила Джудит.

— Что? — резко обернулся Свобода, направившийся было к выходу.

Она собралась с духом и выпалила:

— В жизни есть вещи поважнее дисциплины. Ты хочешь, чтобы нормальные здоровые подростки четыре дня в неделю по шесть часов проводили в школе на материке, встречались со сверстниками, которые там живут, слушали, какие после уроков затеваются игры, экскурсии, вечеринки, — а потом возвращались сюда, где у них нет друзей, нет ничего, кроме твоих лекций и книг?

— Мы ходим в море, — растерялся Ян. — Купаемся, удим рыбу… В гости ходим… У Локаберов сын — ровесник Дэвида, а де Сметы…

— Мы видимся с этими людьми раз в месяц, — прервала его Джудит. — А друзья Джози и Дэви живут на материке.

— Ну да, целый выводок друзей, — буркнул Свобода. — У кого из них осталась Джози?

Джудит замешкалась с ответом.

— Ну?!

— Она не сказала.

Он кивнул, чувствуя, как задеревенели шейные мышцы.

— Я так и думал. Конечно, мы с тобой отстали от жизни. Мы не одобрили бы участие четырнадцатилетней девочки в невинной оргии с марихуаной. Если только там не будет ничего похлеще. — Он опять вышел из себя: — Чтобы такое было в последний раз! На все подобные просьбы в будущем отвечать категорическим отказом! И пусть их светская жизнь катится к чертовой матери!

Джудит прикусила дрожащую губу. Потом, не глядя на него, сказала:

— В прошлом году все было совсем иначе.

— Конечно, иначе! Тогда у нас были свои собственные школы. В дополнительных домашних занятиях никто не нуждался: всему учили на уроках. И об одноклассниках нечего было беспокоиться — дети из приличных семей, хорошо воспитанные, с разумными и честолюбивыми идеалами. Но что же нам делать?

Свобода прикрыл ладонью глаза. Голова раскалывалась. Джудит подошла, прижалась щекой к его груди.

— Успокойся, любимый, — прошептала она. — Вспомни, что говорил Лэрд: «Принимайте неизбежное».

— А ты не забывай, какой смысл он вкладывал в слово «принимайте», — угрюмо отозвался Свобода. — Он учил, что неизбежное нужно принимать так, как мастер дзюдо принимает атаку противника. Мы забываем его учение… Все забываем понемногу с тех пор, как его не стало.

Джудит безмолвно держала мужа в объятиях. Славное прошлое нахлынуло воспоминаниями; Ян, отрешенно глядя сквозь стену, вздохнул:

— Ты даже представить себе не можешь, как это было хорошо. Ты слишком молода, ты примкнула к движению уже после смерти Лэрда. Я сам был тогда мальчишкой, а мой отец высмеивал его учение. Но я слушал, как Лэрд говорил — и по видео, и наяву, — и уже тогда я знал, что он прав. Не то чтобы я в самом деле его понимал. Просто я знал, что есть в мире высокий человек с прекрасным голосом и что он вселяет надежду в сердца людей, чьи родные лежат под обломками разрушенных бомбежкой домов. Позже, когда я начал изучать теорию конституционализма, я всегда старался воскресить в себе испытанные в детстве чувства… А мой отец только и знал, что зубоскалить! — Он прервался. — Прости, дорогая. Я тысячу раз тебе это рассказывал.

— Но Лэрд умер, — вздохнула она.

Не сдержавшись, в новом приступе гнева, он выпалил то, о чем никогда ей не говорил:

— Его убили! Я уверен. И не какой-то случайный бандит из Братства на темной улочке, нет! До меня доходили слухи, намеки: дескать, мой отец беседовал с Лэрдом с глазу на глаз, обеспокоенный его растущим влиянием… Я открыто бросил отцу в лицо обвинение в том, что он убрал Лэрда. Он усмехнулся и не стал ничего отрицать. Тогда я порвал с ним. А теперь он пытается загубить труд всей жизни Лэрда!

Ян вырвался из объятий жены, бросился из кухни через столовую и гостиную, спеша поскорее выйти на воздух. Морской прибой остудит его кипящую душу.

На полу в гостиной сидел, поджав под себя скрещенные ноги, его сын Дэвид, покачивая головой с полуприкрытыми глазами.

Свобода остановился. Сын его не замечал.

— Что ты делаешь? — не выдержал Ян.

Невозмутимое девятилетнее создание, словно пробудившись ото сна, обратило к нему затуманенное лицо:

— Ох… Здравствуйте, сэр.

— Я спросил, что ты делаешь! — отрывисто бросил Свобода.

Дэвид, глядя из-под опущенных ресниц, что придавало ему какой-то плутоватый вид, пробормотал:

— Домашнее задание.

— Какое к дьяволу домашнее задание? И с каких это пор ваш тупоголовый учителишка изволил востребовать твой интеллект?

— Нам велели практиковаться, сэр.

— Не увиливай от ответа! — Свобода навис над мальчуганом, уперев руки в боки и сверля его свирепым взглядом. — Практиковаться в чем?

Судя по выражению лица, Дэвид был на грани бунта, но, поразмыслив, решил покончить дело миром.

— Эле… эле… элементарная настройка, — сказал он. — Просто о-вла-дение техникой. Нужны годы, чтобы… это… обрести реальный опыт.

— Настройка? Опыт? — Свобода почувствовал, что пытается неводом зачерпнуть воды. — Объясни, пожалуйста. Настройка на что?

Дэвид зарделся.

— На Невыразимое Сущее, — запальчиво ответил он.

— Погоди-ка. — Свобода изо всех сил старался держать себя в руках. — Ты ходишь в светскую, мирскую школу. По закону. Вас же не учат там религии, верно? — В это мгновение он почти надеялся, что учат. Ведь если правительство начнет превозносить один из миллионов культов в ущерб другим, неизбежны волнения, которые могут перерасти…

— Да нет же, сэр. Это факт. Мистер Це нам объяснил.

Свобода сел на пол рядом с сыном.

— Какой факт? — спросил он. — Научный?

— Не-а. Ну, не совсем. Ты же сам говорил, что наука не может дать всех ответов.

— Не может, — машинально поправил Свобода. — Согласен. Утверждать, что может, было бы равносильно утверждению, что открытие структурированных данных представляет собой сумму совокупного человеческого опыта, а это очевидный абсурд.

Он с удовольствием отметил про себя ровность своего тона. Налицо обычное детское заблуждение, и сейчас он развеет его разумными доводами. Вид склоненной курчавой головки вдруг всколыхнул в груди безудержную нежность. Ему захотелось взъерошить темные волосы сына, позвать его с собой в солярий погонять в салочки. Однако…

— Слово «факт», — пояснил он, — означает, как правило, эмпирические данные или же неопровержимо доказанную теорию. «Невыразимое Сущее» — явная метафора. Примерно такая же, как когда ты говоришь: «Ух, налопался, аж из ушей прет». Оборот речи, но не факт. Ты, наверное, хотел сказать, что изучаешь какой-то вопрос из области эстетики: например, что делает картину приятной взору и так далее.

— Ах нет, сэр. — Дэвид энергично помотал головой. — Это истина. Истина, которая выше науки.

— Но тогда ты говоришь о религии!

— Нет, сэр! Мистер Це нам все объяснил. Старшие мальчики в школе уже умеют… это… немного настраиваться. Ну, в общем, эти упражнения, ими не просто пости… постигаешь Сущее. Ты становишься Сущим. То есть не каждый день, конечно, а…

Свобода вскочил. Дэвид не спускал с него глаз. Голос у отца дрожал от сдерживаемого гнева:

— Что за ахинею ты несешь? Что значат слова «сущее» и «настройка»? Какова структура этой идентификации, которая к тому же является идентификацией только каждый второй четверг? Объясни! Твоих знаний элементарной семантики вполне достаточно для объяснения! Ты можешь, по крайней мере, мне показать, где дефиниции теряют силу и верх берет наглядный опыт. Говори же!

Дэвид тоже вскочил: кулачки прижаты к бокам, в глазах набухли слезы.

— Ничего они не значат! И ты тоже ничего не значишь! Мистер Це так сказал! Он сказал: эта игра словами, де-дефи-нициями и логикой — чушь собачья! Он сказал — все это на нижнем, на матерь… матерьяльном уровне. Настройка — она настоящая! Твоя дурацкая наука устарела! Ты меня тянешь назад своей дурацкой логикой и… и… большие мальчики смеются надо мной. Я не хочу учить твою дурацкую семантику! Не хочу. И не буду!

Свобода целую минуту молча смотрел на сына. Потом зашагал обратно на кухню.

— Я уезжаю, — сказал он. — Не жди меня.

Дверь гаража хлопнула со стуком. Через пару минут Джудит услышала, как аэрокар взлетел навстречу буре.

Глава 5

Терон Вулф покачал головой.

— Тс-тс-тс, — проворчал он. — Спокойно, спокойно.

— Только не говори мне, что гнев — признак незрелости, — вяло огрызнулся Ян Свобода. — Анкер никогда не писал ничего подобного. А Лэрд говорил, что бывают такие ситуации, когда нормальный человек не может не злиться.

— Согласен, — сказал Вулф. — Не сомневаюсь, что ты как следует отвел душу, когда прилетел на материк, ворвался в однокомнатную квартирку бедняги Це и задал ему трепку на глазах у жены и детей. Хотя не думаю, чтобы ты чего-то этим добился. Ладно, пойдем отсюда.

Они вышли из тюрьмы. Полицейский учтиво кивнул в сторону машины Вулфа.

— Прошу прощения за ошибку, сэр, — сказал он.

— Все о'кей, — отозвался Вулф. — Вы обязаны были арестовать его, коль скоро он устроил потасовку не на Нижнем уровне. Вы же не знали, что он сын Советника по психологии. — Свободу передернуло. — Но вы правильно сделали, что позвонили мне, как он просил.

— Вы хотите выдвинуть обвинение против гражданина Це? — поинтересовался офицер. — Мы теперь глаз с него не спустим.

— Нет, — сказал Свобода.

— Послал бы ты ему цветы, Ян, — предложил Вулф. — Он всего лишь пешка, выполняющая приказы.

— Никто не заставлял его становиться пешкой! — взорвался Ян. — Мне обрыдло слушать эти причитания: «Не вини меня, вини систему!» Нет никакой системы! Есть люди, которые совершают поступки — хорошие или плохие.

Величавый, словно Юпитер, торговец прошествовал впереди Яна к машине. Аэрокар, с тихим шелестом промчавшись по пандусу, взмыл в воздух. Ночь была темная и по-прежнему ветреная. Сверкающая алмазами иллюминация Верхнего уровня тонкой паутинкой протянулась над кромешным мраком Нижнего. Горбатый месяц над восточным горизонтом рассыпал серебристые блики по черной поверхности неспокойного океана.

— Я велел пригнать твою машину к моему дому и послал весточку Джудит, чтоб не волновалась, — сказал Вулф. — Может, не стоит ее будить? Оставайся у меня, заночуешь, а завтра возьмешь выходной. Тебе нужно остыть.

— Ладно, — буркнул Свобода.

Вулф поставил аэрокар на автопилот, предложил Яну сигару и закурил сам. Красноватый огонек, разгоравшийся при каждой затяжке, высвечивал во тьме лицо торговца — лицо бородатого Будды с легкой усмешкой Мефистофеля.

— Слушай сюда, — сказал он. — Ты всю жизнь заводился с пол-оборота, но все-таки обычно не терял головы, иначе ты не был бы конституционалистом. Давай рассмотрим ситуацию объективно. Почему тебя так волнует, кем станут твои дети? То есть ты, разумеется, хочешь видеть их счастливыми и так далее, но зачем навязывать им свое представление о счастье?

— Избавь меня от своих гедонистических софизмов, — с усталым раздражением откликнулся Ян. — Я просто хочу, чтобы мои дети выросли порядочными людьми.

— Иначе говоря, инстинкт выживания присущ не только индивидуумам, но и культурам, — заметил Вулф. — Прекрасно. Я не возражаю. Наша с тобой культура отдает предпочтение сознательному мышлению. Быть может, оно не слишком полезно для здоровья, но мы все же считаем, что выбрали самый лучший путь. Однако нашу культуру поглощает культура новая, и она поднимает на щит никем до сих пор не определенные подсознательные и чисто животные начала. Поэтому мы сейчас, подобно иудейским зилотам, английским пуританам и русским староверам, пытаемся возродить определенные основы, преданные, как нам кажется, поруганию и забвению. (И точно так же, как все сектанты, в действительности мы создаем какие-то совсем новые основы; но я не стану затуманивать твою ясную целеустремленность чересчур глубоким анализом.) И опять-таки, как прежние сектанты, мы все сильнее расходимся с обществом. В то же время наши идеи начинают обретать популярность у определенного класса людей по всему свету. Что, в свою очередь, настораживает охранителей нынешнего порядка, и они принимают меры, дабы ограничить наше влияние. Мы отвечаем им тем же. Трение возрастает.

— Ну и?.. — спросил Свобода.

— Ну и, — сказал Вулф, — я не вижу, как мы сумеем избежать конфликта. А физическая сила по-прежнему остается ultima ratio[160]. Впрочем, это не значит, что я советую отправлять маленьких и исполненных благих намерений учителей в больницы.

Свобода резко выпрямился.

— Ты ведь не имеешь в виду еще одно восстание? — воскликнул он.

— Не такое, как последнее фиаско, — ответил Вулф. — Не стоит уподобляться староверам, они плохо кончили. Нам больше подходит пример Английской пуританской республики. Только нужно проявлять терпение… и благоразумие, друг мой. Мы должны организоваться. Не слишком увлекаясь формальностями, но так, чтобы мы могли действовать как единое целое. Задача вполне выполнимая: ты далеко не единственный, кому не нравится, что творят с его детьми. Сколотив организацию, мы начнем понемножку демонстрировать свою силу. Бойкоты, например; подкуп чиновников; и, между прочим, — только не гляди на меня с видом оскорбленной невинности, — на Нижнем уровне полно искусных убийц, взимающих весьма умеренную плату.

— Понимаю. — Свобода заметно успокоился. — Давление. Что ж, мы хотя бы добьемся восстановления наших школ, если ничего больше не получится.

— Но давление спровоцирует встречное давление. А мы, в свою очередь, будем вынуждены давить еще сильнее. Возможным и даже вероятным результатом будет война.

— Что? Ну уж нет!

— Или государственный переворот. Но скорее всего гражданская война. Если учесть, что некоторые армейские и полицейские офицеры уже разделяют наши взгляды, есть надежда, что мы завербуем и новых сторонников, а стало быть, у нас появятся шансы на победу. Если мы будем осторожны. Спешка тут ни к чему. Но… мы могли бы начать потихоньку запасаться оружием.

Свобода был потрясен. Ребенком он видел трупы на улицах. А грядущая война будет еще разрушительнее, ведь в ход пойдут атомные бомбы или искусственная чума. Много ли удастся восстановить потом на истерзанной войной планете?

— Мы должны найти другой путь, — прошептал он. — Нельзя позволить, чтобы конфронтация зашла так далеко.

— Не исключено, что придется, — сказал Вулф. — По крайней мере пригрозить придется точно. Иначе мы просто вымрем.

Он взглянул на чеканный профиль Свободы на фоне звездного неба. Прямо на глазах этот профиль затвердел еще больше, исполнившись решимости, от которой недалеко и до фанатизма. Вулф чуть было не выложил то, что действительно было у него на уме, но сдержался.

Глава 6

Советник Свобода посмотрел на часы.

— Уходите, — сказал он. — Пошли все вон.

Телохранители не без удивления повиновались. Остался только Иеясу: это подразумевалось само собой. В просторном кабинете воцарилась тишина.

— Ваш сын сейчас придет, да? — спросил окинавец.

— Через пять минут, — ответил Свобода. — Насколько я помню, он пунктуален. Впрочем, люди меняются, а мы с ним уже много лет не виделись.

Уголок рта подергивался нервным тиком. Да уймись ты, чтоб тебе провалиться в седьмой круг Дантова ада! Перестань, слышишь! Похожий на гнома человечек сполз с кресла и дохромал до прозрачной стены. Внизу блестели отапливаемые искусственно башни и улицы, но зима проглядывала в блеклых небесах и далеком морозном солнце. Затяжная нынче выдалась зима. Кончится она наконец когда-нибудь?

Конечно, время года не имеет большого значения, если всю жизнь проводишь в кабинете. Но хотелось еще раз увидеть, как цветет вишневый сад на крыше дома. Советник не позволял устроить у себя на крыше оранжерею. Должны же остаться на Земле хоть какие-то островки нетронутой природы!

— Может, поэтому и умирает человеческая цивилизация, — подумал он вслух. — Не из-за истощения ресурсов, или бездумной жажды размножения, или упадка культуры, или расцвета мистицизма. Все это следствия, а истинная причина — неосознанный всеобщий протест против стали и машин. Коль скоро человечество когда-то спустилось с деревьев, неужели оно посмеет вырубить последние деревья на планете?

Иеясу не отвечал. Он привык к перепадам настроения хозяина. Он только смотрел на Советника сочувственно глазами-щелочками.

— Если так, — продолжал Свобода, — то, наверное, все мои маневры в конечном счете бессмысленны. Но мы же люди действия, нам некогда остановиться и задуматься.

Самоирония подняла ему настроение. Он отошел от стены, уселся за стол и стал ждать с сигаретой в руке.

Дверь открылась, впустив в кабинет сына, как только часы пробили девять. Свободу как громом поразило: Бернис! Боже, он ведь совсем забыл, что у мальчика глаза Бернис! Сама она уже пятнадцать лет как в могиле. Советник оцепенел от мучительного чувства одиночества.

— Я слушаю! — холодно проговорил Ян.

Свобода расправил худые плечи.

— Садись, — предложил он.

Ян пристроился на краешке кресла и воззрился на отца через стол. Сын похудел, заметил Советник, но мальчишеская угловатость пропала без следа. Бескомпромиссное, жесткое лицо над простой синей блузой.

— Закуришь? — спросил Советник.

— Нет, — ответил Ян.

— Надеюсь, дома все в порядке? Как жена? Дети? — Большинству людей дарована привилегия видеть своих собственных внуков. Ладно, кончай ныть, ты, доморощенный Макиавелли!

— Физически все здоровы. — Голос у Яна был как сталь. — Мы оба занятые люди, Советник. Не хочу попусту отнимать у вас время.

— Да, разумеется. — Свобода зажал в губах новую сигарету, вспомнил, что в пальцах еще тлеет прежняя, и раздавил ее с неожиданной яростью. Вернув себе таким образом самообладание, сухо сказал: — Наверное, раз уж встал вопрос о переговорах между мною и представителем вашей новоиспеченной Ассоциации конституционалистов, более естественным для меня было бы встретиться с вашим президентом, мистером Вулфом. Ты, видимо, спрашиваешь себя, почему я остановил свой выбор на тебе, хотя ты всего лишь член политического комитета.

Ян напряженно сжал челюсти.

— Надеюсь, вы не рассчитывали на родственные чувства?

— О нет. Дело в том, что мы с Вулфом уже несколько раз беседовали. — Свобода хмыкнул. — Ага! Ты удивлен, верно? Пожелай я развалить вашу организацию, мне достаточно было бы оставить тебя переваривать эту новость. Но на самом деле Вулф просто поговорил со мной по видеофону, неофициально, и прощупал меня по поводу некоторых вопросов. Я в свою очередь тоже его прощупал, и мы достигли молчаливого соглашения.

Свобода оперся на локти, выпустил облако дыма и продолжил:

— Ваша организация была создана несколько месяцев назад. Конституционалисты вступали в нее тысячами, по всему земному шару. Но у каждого из них свое представление о задачах Ассоциации. Кто-то хочет, чтобы она стала выразителем его интересов; кто-то видит в ней революционное подполье; большинство наверняка вступило в смутной надежде на взаимную поддержку. Поскольку вы пока не приняли определенную программу, никто не чувствует себя разочарованным. Но скоро твой комитет должен будет предложить конкретный план действий, иначе вся ваша организация превратится в бесформенное желе.

— У нас есть план, — возразил ему сын. — Раз уж вы так хорошо информированы, я могу рассказать вам, каким будет наш первый шаг. Мы собираемся подать официальное прошение об отмене пресловутого декрета об образовании. У нас есть кое-какое влияние, в том числе и в кругу ваших друзей-Советников. Если прошение будет отклонено, мы прибегнем к более жестким мерам.

— Экономическое давление. — Свобода кивнул большой лысой головой. — Бойкоты и снижение темпа работы. Если не поможет — забастовки под видом массовых увольнений по собственному желанию. Следующий шаг, естественно, гражданское неповиновение. Затем… Ну да ладно. Схема классическая.

— Классическая, потому что срабатывает, — сказал Ян. Кровь прилила к его щекам, и он до боли стал похож на прежнего мальчугана.

— Иногда.

— Вы могли бы избежать многих осложнений, отменив свой декрет немедленно. Тогда мы пошли бы на компромисс по многим другим вопросам.

— Да, но я не собираюсь этого делать. — Свобода молитвенно сложил ладони, возвел очи горе и елейно протянул, не выпуская изо рта сигареты: — Общественные интересы требуют общеобразовательных школ.

Ян вскочил как ошпаренный:

— Вы прекрасно знаете, что это просто лицемерный предлог, под прикрытием которого вы хотите нас уничтожить!

— Между прочим, — сказал Советник, — я намереваюсь следующей осенью изменить учебный план. Время, отведенное для критического анализа литературных произведений, лучше будет потратить на заучивание текстов наизусть. И потом, раз уж в обществе так модно потребление галлюциногенов, не помешает ввести практический курс их правильного применения…

— Ты, паскудный подкидыш из помойки! — вскричал Ян, нагнувшись через стол.

Иеясу оказался рядом, словно бы и не пересекал разделявшее их пространство. Ребро ладони рубануло по кисти Яна. Стальные пальцы другой руки ткнули в солнечное сплетение. Ян задохнулся и свалился навзничь.

— Эй, осторожнее, — предупредил Свобода, вцепившись побелевшими пальцами в край стола.

— С ним все в порядке, сэр, — заверил его Иеясу. Усадив Яна в кресло, он принялся массировать ему плечи и затылок. — Через минута придет в себя. — И, с плохо скрытым гневом: — Так с отцом не разговаривают!

— Насколько я знаю, — сказал Советник, — он, возможно, прав.

Глаза у Яна прояснились, но все трое хранили молчание. Свобода закурил очередную сигарету, отрешенно глядя вдаль. Ему ужасно хотелось посмотреть на мальчика, быть может, в последний раз, но это было бы тактической ошибкой. Ян неуклюже развалился в кресле, над ним горою высился Иеясу. Наконец Ян угрюмо проронил:

— Я не буду извиняться. Чего еще вы ожидали?

— Ничего, наверное. — Свобода сложил пальцы шалашиком и поглядел сквозь них на сына. — Безусловно, подобные меры вызовут сопротивление. И все-таки я лишь ускоряю конфликт, который все равно рано или поздно назрел бы и привел к тем же самым последствиям. Ты не дал мне объяснить, почему я выбрал в качестве представителя Ассоциации для сегодняшних переговоров тебя, а не Вулфа. Видишь ли, ты человек молодой, горячий, а стало быть, лучше годишься на роль выразителя интересов нового поколения конституционалистов, чем пожилой, более осторожный и менее фанатичный Вулф. Экстремисты в вашей партии могут отвергнуть любое компромиссное соглашение, достигнутое Вулфом, просто потому что он Вулф, известный своей репутацией «и нашим, и вашим». Но если план будет исходить от тебя, они прислушаются.

— К какому соглашению вы надеетесь прийти?! — прорычал Ян. — Пока вы не вернете нам наших детей…

— Ради Бога, только без сантиментов. Позволь мне объяснить, в чем проблема. Вы, конституционалисты, диаметрально противоположны правительству по взглядам на жизнь. Вы несовместимы. Когда-то, наверное, вы могли мирно сосуществовать. Такая возможность не исключена и в будущем, когда улягутся страсти. Но не сейчас. Представь себе, что мы решили сдать позиции, отменить декрет об образовании и возродить систему частных школ. Это будет победой для вас и поражением для нас. Вы добьетесь не только конкретной цели — вы добьетесь всеобщего уважения, поддержки, к вам хлынут новые силы. Мы соответственно все это проиграем. И очень скоро вы выдвинете новые требования: причин для недовольства вам не занимать. Получив обратно свои школы, вы захотите возродить право на критику политических основ; добившись его, вы потребуете права открытой агитации. Потом вам захочется представительства в Совете, потом… В общем, нет смысла продолжать. Нам выгоднее покончить с этим сейчас, раз и навсегда, пока вы не успели окрепнуть. А потому не очень-то рассчитывай на помощь моих друзей-Советников.

— Если вы думаете, что с нами так легко покончить!.. — снова взорвался Ян.

— О нет. Мы уже обсудили с тобой, какими способами вы можете оказывать давление. Я также прекрасно понимаю, что у вас есть все возможности для сбора оружия, подрывной деятельности в армии и в конечном итоге для открытого вооруженного выступления. Кое-кто из Совета Блюстителей жаждет арестовать вашу банду немедленно. Но, увы, нам без вас не обойтись. Вообрази, какой хаос начнется, если четвертая часть технического персонала департамента полезных ископаемых или пелагокультуры вдруг исчезнет, не оставив достойной замены. Или если Вулфа внезапно убрать с его окольных тропок, где он добывает свой товар, — откуда, скажи на милость, половина дам Верхнего уровня будут брать новые наряды, чтобы затмить вторую половину? Опять же, как известно, мученики стимулируют любое движение. Юноши, которым ваша философия была до лампочки, вдруг воспламенятся, увидев, что на свете есть вещи дороже самой жизни. Нет, репрессиями мы только спровоцируем войну, вместо того чтобы ее избежать.

Свобода откинулся назад. Мальчик клюнул на наживку, сразу видно: взгляд озадаченный, рот полуоткрыт, рука неуверенно приподнята то ли для защиты, то ли с мольбой, то ли для рукопожатия.

— Существует вполне приемлемый компромисс, — продолжал Свобода.

— Какой? — прозвучал еле слышный шепот.

— Рустам. Эпсилон Эридана-2.

— Новая планета? — Ян вскинул голову. — Но…

— Если самые недовольные конституционалисты покинут Землю добровольно, подготовив себе компетентную замену, камень с нашей шеи упадет. Со временем мы, возможно, вернемся к школьным проблемам и порадуем ваших оставшихся дома друзей, не чувствуя себя при этом побежденными. Но даже если и нет, вам-то что? Вы от нас уже избавитесь — а мы избавимся от самых упрямых элементов оппозиции. Успешное же основание колонии увенчает лаврами Совет и одновременно послужит допингом для космических экспедиций, поэтому колонии будет гарантирована наша помощь и благословение. Что касается издержек, то твои друзья владеют ценным имуществом, которое с собой не возьмешь: пускай продадут его и финансируют проект.

Истории такие примеры известны. Массачусетс, Мэриленд, Пенсильвания были поддержаны правительствами, враждебно настроенными к идеям первопоселенцев и жаждущими избавиться от идеалистов. Почему бы нам не повторить спектакль?

— Но двадцать световых лет, — прошептал Ян. — И навсегда покинуть Землю…

— Вам придется многим пожертвовать, — согласился Советник. — Зато вы избежите риска быть раздавленными силой или задушенными с помощью моих злокозненных планов. — Он пожал плечами. — Конечно, если уютный морской домик с лучистым отоплением для тебя важнее философии, тогда оставайся, о чем речь!

Ян дернул головой, словно его опять ударили.

— Мне надо подумать, — сказал он.

— Посоветуйся с Вулфом, — предложил Свобода. — Он в курсе. Он сам подал мне эту идею.

— Что? — глаза Бернис округлились в неподдельном изумлении.

— Я говорил тебе, что Вулф не борец, — засмеялся Свобода. — Очевидно, он обсуждал перспективы свержения правительства и даже провел какую-то подготовку. Но, как мне кажется, он не думает о восстании всерьез. Это была просто вывеска для поддержания боевого духа маловеров. А основные усилия он направил на то, чтобы заключить с нами выгодную сделку… и заставить правительство послать вас на Рустам.

Он взял верную ноту, заметил Советник. Зная, что за кулисами стоит наставник Вулф, Ян не будет так бояться подвоха.

— Мне нужно поговорить с ним. — Мальчик встал, охваченный внезапной дрожью. — Поговорить со всеми. Нам надо подумать… Прощайте.

Он повернулся и, как слепой, побрел к двери.

— Прощай, сынок, — сказал Свобода.

Вряд ли Ян его услышал. Дверь закрылась.

Свобода долго сидел не шевелясь. Сигарета догорела до фильтра и обожгла ему пальцы. Выругавшись, он бросил ее в мусорник и с трудом встал. Покалеченная нога опять разболелась.

Иеясу скользнул вокруг стола. Свобода оперся на мощную, словно ствол, руку и доковылял до прозрачной стены, ловя глазами далекие отблески открытого океана.

— Ваш сын вернется, да? — спросил наконец Иеясу.

— Не думаю, — ответил Свобода.

— Вы хотите они летят на планету?

— Да. И они полетят. Я недаром столько лет работал, всю эту механику наизусть знаю.

Солнце было бледным, но свет его слепил глаза, так что Советнику пришлось протереть их кулаком. Отчетливо, но каким-то срывающимся голосом он проговорил:

— Старый Инки был в своем роде мужик образованный. Он любил утверждать, что главная аксиома человеческой геометрии звучит так: «Прямая линия не есть кратчайшее расстояние между двумя точками». Да и нет их, прямых линий, на свете. Похоже, он был прав.

— Это был ваш план, сэр? — В голосе Иеясу звучало скорее сочувствие, чем любопытство.

— Мой план… Да, верно. Книги Анкера и мой собственный здравый смысл убедили меня, что в обозримом будущем Земле надеяться не на что. Быть может, через тысячу лет упадка разразится окончательный кризис и на развалинах нашего мира родится нечто новое, но моему сыну это мало чем поможет. Я хотел отправить его отсюда, пока не поздно, на другую планету, где можно начать все с нуля. Но один он не мог улететь, нужно было основать колонию. А колонисты должны быть здоровыми, независимыми, способными людьми и, главное, добровольцами; другим там не выжить. Я рассчитывал на то, что пригодная для жизни планета будет найдена, но вряд ли стоило надеяться, что она окажется очень уж гостеприимной. И потом — как заставить этих людей улететь? Цивилизация еще не прогнила настолько, чтобы они не могли устроить себе вполне сносную жизнь здесь, дома, если дать им хотя бы полшанса.

Следовательно, нужно было создать такое препятствие на Земле, которое невозможно преодолеть одним лишь умом и усердием. Но что за препятствие? Неразрешимыми, как правило, бывают противоречия между разными типами культур. Когда сталкиваются аксиомы, логика бессильна. Поэтому я основал внутри Федерации общество, соперничающее с ней. Это было нетрудно. Здесь, в Северной Америке, умирающая культура только что сделала попытку возродиться через восстание — и потерпела крах. Но она еще не умерла. Ей только нужно было обрести новое дыхание и цели.

Я взял за основу философию Анкера. Нанял Лэрда — непревзойденного актера, человека с умом, но без совести. Обошелся он мне недешево, зато я мог на него положиться, ибо ясно дал ему понять, что его ждет в противном случае. Когда он сделал свое дело, я отпустил его на отдых — новое лицо, новое имя и щедрая пенсия. Он спился и умер четыре года назад. Но вопрос о том, что я причастен к его смерти, остался открытым. Первый чувствительный удар, за которым должны были последовать другие.

Свобода вспомнил о мальчике, в ярости покинувшем дом навсегда. И вздохнул. Никто не в состоянии предусмотреть всех деталей. По крайней мере внуки Бернис вырастут свободными людьми, если, конечно, Рустам их не сожрет.

— В конце концов я своими маневрами загнал конституционалистов в такой угол, что их хитроумный Вулф вынужден был своими маневрами выманить у меня согласие помочь им эмигрировать. Думаю, подъем мы одолели. Теперь мы с тобой можем сесть в сторонке и наблюдать за тем, как вагон катится под горку. А под горкой его ожидают звезды.

— Мы поедем на юг, — смущенно предложил Иеясу. — Вы можете видеть его новое солнце.

— Думаю, я умру раньше, чем он туда доберется, — сказал Свобода. Он задумчиво покусал губу, потом выпрямился и похромал от окна. — Ладно. Давай-ка навестим кое-кого из моих друзей-Советников и испортим ему настроение.

Горящий мост

(рассказ)

Космических беглецов догоняет сигнал с Земли. Предложение вернуться и забыть разногласия. Но возможно это ловушка. Дежурная смена оказывается перед сложным выбором — повернуть обратно или лететь дальше к цели. Командир флотилии берёт ответственность на себя.

Глава 1

Послание было подобно электронному крику в ночи — самый мощный, узконаправленный и точный коротковолновый радиолуч, какой только позволяла создать математика и техника. И все же этот луч мог долгие годы блуждать по космосу в надежде случайно наткнуться на цель. Когда расстояния измеряются световыми неделями, малейшая неточность разрастается в чудовищную ошибку.

Но на сей раз случай оказался счастливым. Как только флагманский корабль сбросил ускорение, офицер-радист Анастас Мардикян врубил свои локаторы — огромные, окружавшие «Рейнджер», как паутина неосторожную муху, — и настроил их на широкий диапазон. Радиолуч попался в сети. Призрачно-рассеянный, с удвоенной допплеровским эффектом длиной волны, заглушенный космическими шумами, он, даже пройдя через сложную систему фильтров и усилителей, остался не вполне разборчивым.

Но этого было достаточно.

Мардикян ворвался в рулевую рубку. Радист был молод, и месяцы, проведенные в полете, еще не притупили в нем восторга от первого в жизни космического путешествия.

— Сэр! — крикнул он. — Сообщение!.. Я только что прослушал запись… Передача с Земли!

Командующий флотилией Джошуа Коффин вздрогнул. Это движение в невесомости подбросило его с палубы вверх. Притормозив натренированной рукой, он завис на месте и рявкнул:

— Если вы до сих пор не удосужились выучить устав, надеюсь, недели гауптвахты вам для этого хватит!

— Я… Но, сэр…

Радист попятился. Его униформа радужными бликами отразилась на металлических и пластиковых поверхностях. Коффин единственный из всех офицеров флотилии носил черный мундир, давно забытый сотрудниками космической службы.

— Но, сэр, — повторил Мардикян. — Весточка с Земли!

— Только дежурный офицер имеет право входить в рулевую рубку без разрешения, — напомнил ему Коффин. — Если у вас что-то срочное, существует переговорное устройство.

— Я думал… — выдохнул Мардикян. Помолчал немного и изобразил вариацию стойки «смирно» в свободном падении. Глаза его пылали гневом. — Виноват, сэр.

Коффин повисел еще, не двигаясь, глядя на темнокожего юношу в ослепительно ярком одеянии. Расслабься, сказал он сам себе. Времена изменились. Он вовсе не худший из них, из нынешних — беспечных, суеверных, болтающих между собой на незнакомых мне языках. Благодари Господа, что вообще удалось набрать рекрутов, и уповай, чтобы на твой век их еще достало.

Дежурный офицер Холлмайер — высокий, белобрысый — был уроженцем Ланкашира, но наблюдал за капитаном и радистом раскосыми азиатскими глазами. Все трое молчали, слышно было только тяжелое дыхание Мардикяна. А в носовом иллюминаторе теснились в кучу звезды, сгущая вечную ночь вокруг.

— Ладно уж, — вздохнул Коффин. — На сей раз прощаю.

В конце концов, подумал он, сообщение с Земли и правда событие. Радиолуч в принципе способен преодолеть расстояние от Солнца до альфы Центавра, но для этого нужна специальная аппаратура. А засечь горсточку кораблей, летящих с полусветовой скоростью, да еще засечь так точно, чтобы сравнительно слабый приемник Мардикяна смог поймать радиолуч… Да, у парнишки были уважительные причины для радости.

— Что передают? — спросил Коффин.

Он ожидал, что послание окажется обычной пробой, посланной для того, чтобы инженеры, отделенные от них расстоянием длиною в жизнь, могли узнать по возвращении флотилии, был зарегистрирован сигнал или нет. Если к тому времени на Земле еще останутся инженеры. И вдруг Мардикян выпалил:

— Старый Свобода умер! Новый Советник по психологии, Томас… Томсон… тут запись невнятная… Во всяком случае он сочувствует конституционалистам. Он аннулировал декрет об образовании… Обещал с большим вниманием относиться к местным традициям. Да вы сами послушайте, сэр!

Коффин невольно присвистнул:

— Но ведь из-за декрета колонисты и отправились к Эридану!

Его слова нелепо упали в глухую тишину.

Холлмайер проговорил наконец на своем шипящем английском (Коффин терпеть не мог этот акцент, напоминавший ему о Змие в некогда благословенном саду).

— Причины для основания колонии больше не существует. Но как мы узнаем мнение трех тысяч будущих пионеров, спящих в анабиозе?

— А разве мы обязаны их спрашивать? — Коффин не мог пока понять отчего, но мозг его работал в бешеном темпе, подгоняемый необъяснимым страхом. — Наше дело доставить их на Рустам. До получения особого приказа с Земли мы не имеем права вносить какие бы то ни было изменения в планы… Тем более что общее голосование провести все равно невозможно. Лучше, во избежание переполоха, вообще не упоминать…

Он осекся. Лицо Мардикяна исказилось смятением.

— Но, сэр! — вскричал радист.

Коффин похолодел.

— Вы уже проболтались, — сказал он.

— Да, — прошептал Мардикян. — Я встретил Конрада де Смета, он пришел за какими-то деталями для ремонта, и… я же не думал…

— Вот именно! — прорычал Коффин.

Глава 2

Флотилия насчитывала пятнадцать кораблей — более половины всего космического флота, имевшегося в распоряжении у человечества. Пересечь шесть парсеков до эпсилона Эридана и вернуться обратно они могли не быстрее чем за восемьдесят два года. Но правительство ничего не имело против. Оно расщедрилось даже на речи и оркестры по случаю отбытия колонистов. После чего, подумал Коффин, наверняка довольно ухмыльнулось и возблагодарило своих языческих богов за то, что гора свалилась с плеч.

— Не совсем, как выяснилось, — пробурчал капитан.

Он праздно сидел в общем зале «Рейнджера», ожидая начала совещания. Суровую строгость Стен зала нарушало всего несколько картин. Коффин хотел оставить стены голыми (кому, кроме него, интересно смотреть на фотографию шлюпки, на которой юный Джошуа ходил по Массачусетскому заливу, глянцево блестевшему на солнце тем далеким летом?), но даже теоретически абсолютная власть командующего флотилией имеет свои пределы. Слава Богу, экипаж все-таки не испоганил стен непристойными изображениями голых женщин. Хотя, если быть до конца откровенным, Коффин не был уверен, что эти картинки лучше… Мазки кисти по рисовой бумаге, намек на дерево и классический иероглиф… Нет, не понимает он новые поколения.

Шкипер «Рейнджера», Нильс Киви, был для командующего как дыхание родного дома: маленький бойкий финн сопровождал Коффина и в первом полете к Эридану. Они не были друзьями, ибо адмиралу положено держать дистанцию, но их молодость прошла в одном и том же десятилетии. Вообще-то, подумал Коффин, большинство астронавтов — ходячие анахронизмы. Я мог бы поговорить разве что с Гольдбергом, или Ямато, или Перейрой, не рискуя встретить недоуменный взгляд, если случайно упомяну фамилию умершего актера или спою пару тактов забытой песенки. Но они сейчас в анабиозе. Каждый из нас по очереди выстоит годовую вахту, а затем отправится в морозильник, так что до конца путешествия поболтать нам не придется.

— А это было бы занятно, — задумчиво протянул Киви.

— Что? — спросил Коффин.

— Еще раз пройтись по Верхней Америке, половить рыбку в Императорской речке, раскопать нашу старую стоянку, — пояснил Киви. — Были на Рустаме и славные денечки, не одна только работа да опасность.

Коффин подивился тому, как близко, почти в одном русле, текли их мысли.

— Да, — сказал он, вспоминая странные и дикие закаты над Расщелиной. — Хорошие пять лет мы провели.

— На сей раз все иначе, — вздохнул Киви. — Мне не очень-то хочется туда возвращаться. Мы были первооткрывателями, мы ходили там, где не ступала нога человека. Теперь пионерами будут колонисты, а мы всего лишь извозчики.

Коффин пожал плечами. Он наслушался подобных жалоб еще до старта, и во время полета тоже. Что ж, люди, запертые в замкнутом пространстве, должны научиться терпеливо сносить ограниченность друг друга.

— Надо с благодарностью принимать то, что тебе дано, — сказал он.

— Я вот о чем беспокоюсь, — сказал Киви. — Вдруг мы вернемся домой, а нашу службу уже ликвидировали? Никаких больше космических экспедиций. Если такое случится, я отказываюсь принимать это с благодарностью.

Прости его, воззвал Коффин к своему Богу, не очень-то щедрому на прощения. Страшно, когда рассыпается в прах весь фундамент твоей жизни.

В глазах у Киви вспыхнули искорки.

— Конечно, — сказал он, — если мы прервем полет и сразу повернем обратно, мы еще можем успеть. Не исключено, что там сейчас снаряжают какие-нибудь экспедиции к звездам и включат нас в списки.

Коффин усмехнулся. И снова он не совсем понимал причину своих эмоций — на сей раз гнева и злости.

— Я никому не позволю подвергать сомнению целесообразность нашего полета, — отрезал он.

— Ах, оставьте, — сказал Киви. — Будьте же благоразумны. Я не знаю, какие побуждения подвигли вас на этот несчастный круиз. Ваш ранг позволял вам отказаться — только вам из всего экипажа, Вы ведь не меньше меня хотите отправиться в разведывательную экспедицию. Если бы Земле было на нас наплевать, она не стала бы звать нас обратно. Зачем же упускать такой шанс? — Он прервался и взглянул на стенные часы. — Пора начинать совещание! — И включил межкорабельную связь.

Видеопанель ожила четырнадцатью экранами сразу, по экрану на каждое судно. На Коффина уставились встревоженные лица. Корабли, перевозившие только груз да команду в анабиозе, были представлены своими капитанами. На экранах же судов, груженных спящими колонистами, виднелись, кроме шкиперов, еще и штатские представители.

Коффин внимательно осмотрел всех по очереди. Космолетчиков он знал. Они все входили в Сообщество, и даже родившиеся гораздо позже Коффина были чем-то на него похожи. На всех лежал отпечаток дисциплины ума и тела, а глубоко в душе — мечта, подчинившая себе всю жизнь: новые горизонты под новыми солнцами. Хотя подобного рода поэзией никто из них не увлекался, слишком много было повседневных забот.

Колонисты — дело другое. Хотя что-то общее было у Коффина и с ними. Почти все они выходцы из Северной Америки, у них научный склад ума, и они питают глубокое недоверие к правительству. Но верующих среди конституционалистов немного, да и те в основном или католики, или иудеи, или буддисты — в общем, иноверцы. И все без исключения погрязли в характерном для новой эпохи грехе потворства своим желаниям: у всех у них на скрижалях написано, что ни один закон не властен над личной моралью и что свобода слова может быть ограничена лишь там, где она переходит в клевету. Коффин порой ловил себя на мысли, что с радостью распрощается с ними навеки.

— Все готовы? — начал он. — Прекрасно, приступим к делу. Наш офицер-радист, к несчастью, оказался чересчур болтливым. Он разворошил осиное гнездо… — Коффин увидел, что идиома осталась для многих непонятной. — Он возбудил недовольство, угрожающее всему проекту. Мы должны как-то решить этот вопрос.

Конрад де Смет, колонист со «Скаута», ехидно усмехнулся.

— Вы предпочли бы просто умолчать о сообщении, верно? — спросил он.

— Это упростило бы нам жизнь, — натянуто отозвался Коффин.

— Другими словами, — сказал де Смет, — вы лучше нас знаете, чего мы хотим. От подобного высокомерия, сэр, мы как раз и надеялись избавиться. Никто не имеет права утаивать информацию, важную для общества.

Тихий насмешливый голос проговорил из-под маски:

— И вы еще обвиняли Коффина в склонности к чтению проповедей!

Глаза командующего устремились к экрану с изображением женщины. Он не мог разглядеть ее под бесформенным балахоном и маской, но он встречался с Терезой Зелены на Земле, во время подготовки к полету. Ее голос вдруг вызвал у него в памяти бабье лето на лесном косогоре столетие назад. Уголки губ непроизвольно поползли кверху.

— Благодарю вас, — сказал он. — Вы полагаете, мистер де Смет, что вы знаете, чего хотят спящие колонисты? Что вы вправе за них решать? К сожалению, мы не можем разбудить их для голосования, даже если будить только взрослых. У нас попросту нет места. И регенераторы воздуха не в состоянии обеспечить столько кислорода. Вот почему я не хотел ничего сообщать до прибытия на Рустам. А оттуда желающие могли бы вернуться на Землю вместе с флотилией.

— Мы можем будить их по нескольку человек и после голосования сразу погружать в анабиоз, — предложила Тереза Зелены.

— Это займет не одну неделю, — сказал Коффин. — Вам известно лучше, чем мне, что метаболизм трудно остановить и так же трудно опять привести в норму.

— Если бы вы могли увидеть сейчас мое лицо, — сказала она, опять со смешком в голосе, — я изобразила бы на нем «аминь!». Мне так надоело возиться с безжизненной человеческой плотью, что… В общем, я рада, что все они женщины и девушки. Заставь меня кто-нибудь делать массаж и уколы мужчинам, я дала бы обет безбрачия.

Коффин покраснел и выругал себя за это. Оставалось надеяться, что на ее экране ничего не будет заметно. Он увидал, как ухмыльнулся Киви. Чтоб он провалился!

Молодой колонист подхватил шутку и добавил, что его занятие — прекрасное лекарство от гомосексуальных наклонностей. Коффин отчаянно пытался найти слова, чтобы укротить насмешников. Ни стыда, ни совести не осталось у людей! Здесь, перед лицом вечной тьмы Господней, они говорят такие вещи, за которые их следовало бы покарать ударом молнии, а он, Коффин, вынужден все это выслушивать.

К счастью, Киви переменил тему:

— Будить колонистов по группам бессмысленно. За несколько недель мы уже минуем критическую точку.

— Какую точку? — спросил девичий голос.

— Вы не знаете? — изумился Коффин.

— Вы ей потом объясните, — вмешалась Тереза. И снова, как и раньше, Коффин подивился ее решительности. Она отсекала все несущественное с мужской прямотой и женской практичностью. — Просто поверь нам на слово, Джун, что, если мы не повернем назад в течение ближайших двух месяцев, нам придется продолжить полет к Рустаму. Значит, голосование отпадает. Мы могли бы разбудить несколько человек, но для статистики с таким же успехом сгодятся и те, что бодрствуют.

Коффин кивнул. Она говорила о пяти женщинах на своем корабле, стоявших годовую вахту и заботившихся о 295 спящих колонистках. За время перелета только 120 из них не будут разбужены для несения вахты — 120 детей. Пропорция на остальных девяти кораблях с колонистами была приблизительно такая же, в то время как экипаж всех судов насчитывал 1620 человек, 45 из которых бодрствовали одновременно. Будет ли жребий брошен двумя процентами человек или четырьмя-пятью — большой разницы нет.

— Давайте вспомним точно, что говорилось в сообщении, — сказал Коффин. — Декрет об образовании, непосредственно угрожавший вашему конституционалистскому образу жизни, отменен. Вы теперь не в худшем положении, чем до старта, но и не в лучшем, хотя в послании есть намеки на будущие уступки. Вас приглашают вернуться домой. Вот и все. Больше передач нам поймать не удалось. Согласитесь, для принятия такого ответственного решения, как возвращение, данных маловато.

— Решение о продолжении полета еще более ответственно, — возразил де Смет. Большой, нескладный, он склонился вперед, пока не занял весь экран. В голосе его зазвенел металл. — Мы люди способные, материально обеспеченные. Смею надеяться, Земле уже недостает наших услуг, особенно в области техники. Судя по вашему собственному отчету, Рустам — суровое место. Многие из нас там погибнут. Почему бы не повернуть домой, если есть такая возможность?

— Домой, — прошептал кто-то.

Слово наполнило внезапную тишину, как вода наполняет чашку, пока тишина не выплеснулась через край. Коффин сидел, прислушиваясь к голосу корабля — его генераторов, вентиляторов, регуляторов, — и вдруг уловил в их шуме новую частоту: домой, домой, домой.

Только у него нет дома. Отцовская церковь разрушена, да ее месте восточный храм; леса, где горел октябрь, расчищены под новые отростки города, а залив огорожен и превращен в планктонную ферму. Все, что у него осталось, — это корабль и несколько отвлеченная надежда на небеса.

Совсем молоденький юноша сказал, скорее сам себе, чем окружающим:

— У меня там осталась подружка.

— А у меня — подлодка, — откликнулся другой. — Я ходил на ней вокруг Большого Барьерного рифа, нырял с аквалангом из люка и всплывал на поверхность. Вы не поверите, какими голубыми бывают волны! На Рустаме, говорят, невозможно спуститься с горных вершин.

— Зато у нас будет целая планета, — сказала Тереза Зелены.

Человек с тонким лицом ученого ответил ей:

— В том-то вся и проблема, дорогая моя. Три тысячи колонистов, включая детей, абсолютно изолированные от магистральной линии развития человечества. Можем мы надеяться создать свою цивилизацию? Или хотя бы не деградировать?

— Вся ваша проблема, папаша, — сухо заметил стоявший рядом с ним офицер, — заключается в том, что на Рустаме нет средневековых манускриптов.

— Не стану спорить, — сказал филолог. — Больше всего я хочу, чтобы мои дети выросли мыслящими людьми. Однако, похоже, теперь они могут сделать это и на Земле… А будет ли у первых поколений на Рустаме возможность спокойно посидеть и подумать?

— Будут ли на Рустаме следующие поколения вообще?

— Сила тяжести на целую четверть больше земной. Господи! Я уже сейчас ее чувствую!

— И синтетика, год за годом синтетика и гидропоника, пока мы не установим экологическое равновесие. На Земле хоть иногда удавалось полакомиться бифштексом.

— А моя мама не смогла лететь, она у меня слишком слабенькая. Но она заплатила за сто лет анабиоза, все свои сбережения отдала… Просто на случай, если я все же вернусь.

— Я проектировал супернебоскребы. На Рустаме мне светят разве что бревенчатые срубы.

— А помните лунный свет над Гранд-Каньоном?

— А помните, как исполняли Девятую симфонию Бетховена в Федеральном концертном зале?

— А помните тот потешный кабачок на Среднем уровне, где мы пили пиво и распевали старинные романсы?

— А помните?

— А помните?

Тереза Зелены закричала, перекрывая их голоса:

— Во имя Анкера! О чем вы говорите? Если вам так неохота лететь, зачем вы вообще садились на корабль?

Они угомонились — не сразу, постепенно, пока Коффину не удалось наконец стукнуть по столу и призвать всех к порядку. Он поглядел Терезе прямо в глаза и сказал:

— Спасибо, мисс Зелены. Я боялся, что с минуты на минуту слезы хлынут потоком.

Одна из девушек всхлипнула под маской.

Чарльз Локабер, представитель колонистов «Курьера», кивнул:

— Конечно, это удар по нашей решимости. Я и сам, быть может, не стал бы голосовать за продолжение полета… Да только сомневаюсь я, стоит ли доверять сообщению на все сто.

— Что? — Квадратная голова де Смета, втянутая в плечи, подскочила вверх.

Локабер безрадостно усмехнулся.

— Правители с каждым годом становятся все деспотичнее, — сказал он. — Они отпустили нас, что верно, то верно. Но теперь, возможно, пожалели — не потому, что мы представляем собой непосредственную для них угрозу, а потому, что мы будем примером неблагонадежности для других. Или просто потому, что мы будем. Заметьте, я вовсе не уверен. Но они вполне могли решить, что мертвые мы будем надежнее, и хотят хитростью заманить нас обратно. Для диктаторов такое поведение вполне характерно.

— Самый фантастический бред, который я когда-либо… — возмущенно воскликнул женский голос.

— Не такой уж фантастический, как вам кажется, дорогая, — сказала Тереза. — Я немного изучала историю — настоящую, а не ту цензурованную кашку, что нынче подают под видом истории… Для нас тут есть еще одна опасность. Сообщение может быть совершенно правдивым. Но останется ли оно в силе, когда мы вернемся? Не забывайте, сколько времени пройдет. И даже если бы мы могли вернуться завтра и Земля встретила бы нас с распростертыми объятиями, кто из вас поручится, что наши дети и внуки не столкнутся с теми же проблемами, не имея, подобно нам, возможности вырваться на волю?

— Значит, вы голосуете за Рустам? — спросил Локабер.

— Да.

— Благослови нас Господь! Я с вами.

Киви поднял руку. Коффин заметил его жест и произнес:

— Думаю, экипаж тоже нельзя лишать права голоса в этом вопросе.

— Что?! — Де Смет побагровел. Подавился словами, клокоча от возмущения, и наконец выплюнул: — Вы всерьез считаете, что имеете право проголосовать за то, чтобы оставить нас в этой пристройке к аду, а потом благополучно смотаться на Землю?

— Вообще-то, — улыбнулся Киви, — экипаж, по-моему, предпочел бы вернуться сразу. Я лично…

— Я объяснил вам, как недальновиден ваш подход, — вмешался Коффин. — Космические полеты никогда не приносили барышей. Они были научными авантюрами, исследованиями в чистом виде, если хотите. И они скоро заглохнут, если люди не будут в них заинтересованы. Успешное основание колонии на Рустаме вдохновит Землю на снаряжение новых разведывательных экспедиций.

— Это вы так думаете, — парировал Киви.

— Надеюсь, вы осознаете, — с неприкрытым сарказмом проговорил совсем молоденький юноша, — что с каждой секундой наших дебатов мы удаляемся от дома на 150 тысяч километров.

— Не берите в голову, — посоветовал ему Локабер. — Что бы мы ни делали, ваша подружка превратится в старую грымзу раньше, чем мы доберемся до Земли.

Де Смет все еще шипел на Киви:

— Ты, извозчик паршивый, ты считаешь себя вправе играть нами, как пешками…

— А ты выбирай выражения, пень неотесанный! — окрысился Киви. — Не то я вобью их тебе обратно в глотку!

— Молчать! — крикнул Коффин. — Молчать!

— Пожалуйста! — эхом подхватила Тереза. — Во имя наших собственных жизней… Вы что, забыли, где мы находимся? Между нами и вечностью всего лишь несколько сантиметров! Пожалуйста, здесь не место для драк, иначе мы вообще не увидим ни одной планеты!

Ее слова не звучали ни мольбой, ни плачем. Они были скорее материнским увещеванием (неожиданным для незамужней женщины) и успокоили разъяренных мужчин быстрее, чем окрики Коффина.

Командующий флотилией подвел черту:

— Все, хватит. Мы чересчур возбуждены и не способны мыслить здраво. Продолжим совещание через четыре вахты, то есть через шестнадцать часов. Обсудите вопрос со своими попутчиками, поспите немного, а на следующем собрании изложите общую точку зрения.

— Шестнадцать часов! — ахнул кто-то. — Вы представляете, сколько времени обратного пути они нам прибавят?

— Вы слышали, что я сказал, — отрезал Коффин. — Желающие поспорить могут заняться этим на гауптвахте. Все свободны.

Он выключил видеопанель.

Киви, уже успокоившись, улыбнулся ему исподтишка:

— Суровый отеческий нагоняй не дает осечки, верно?

Коффин встал из-за стола.

— Я ухожу, — сказал он, и собственный голос показался ему хриплым и незнакомым. — Продолжайте полет.

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким, — даже в ту ночь, когда умер отец. О Господи, Ты, что говорил с Моисеем в пустыне, яви ныне волю Твою! Но Господь молчал, и Коффин почти бессознательно отправился туда, где надеялся найти поддержку.

Глава 3

Одевшись в скафандр, Коффин помедлил немного в воздушном шлюзе перед выходом. Двадцать пять лет он уже был астронавтом — сто лет, если прибавить время, проведенное в анабиозе, — но до сих пор не мог без трепета предстать лицом к лицу перед творением Господним.

Бескрайняя тьма мерцала звездами, уводя взгляд все дальше и дальше, вплоть до яркого потока Млечного Пути, и еще дальше, простираясь вглубь другими галактиками и скоплениями галактик, свет от которых, пойманный телескопом сегодня, родился раньше Земли. Глядя из пещеры воздушного шлюза за локаторы и вереницу кораблей, Коффин почувствовал себя растворенным в ледяной беспредельности и абсолютном безмолвии. Но он знал, что эта пустота пылает и гудит смертоносной энергией, играет потоками пыли и газа, более массивными, чем планеты, и в муках рожает новые солнца; и он произнес вслух самое страшное имя: «Я есмь Сущий»[161], и капли холодного пота выступили под мышками.

Все это мог увидеть человек в пределах Солнечной системы. Полет же с полусветовой скоростью уносил сознание в такие дали, что порой оно не выдерживало нагрузки, и тогда еще одного лунатика погружали в анабиоз. Ибо движение искажало всю картину космоса, сгоняя толпы звезд прямо к носу, так что корабли рассекали пылающее звездное облако адской допплеровской синевы. Созвездия тоненькой полоской лежали на траверзе, а в боковых иллюминаторах был кромешный мрак. За кормой по-прежнему ярко сияло Солнце, но с каким-то зловещим красноватым оттенком, точно оно уже состарилось и скитальца по возвращении домой ожидала заледеневшая планета.

«Что значит человек, что Ты помнишь его?»[162] Строка принесла привычное успокоение; ведь и его, Коффина, бренную плоть, создавал Творец солнц атом за атомом, и меньше всего желал Он, чтобы душа человеческая была обречена на вечные муки. Коффин никогда не понимал, как его коллеги-атеисты выносят открытый космос.

Что ж, пора…

Он нацелился на ближайший корпус и выстрелил из маленького пружинного арбалета. Легкий линь размотался вслед за магнитной стрелой. Коффин машинально проверил прочность каната, подтянулся к соседнему кораблю, отцепил стрелу и выстрелил снова — и так от одного судна к другому, пока не добрался до «Пионера».

Неуклюжий уродливый корабль встал надежной стеной между Коффином и звездами. Астронавт проплыл мимо ионных трубок, ныне холодных. Хрупкие, скелетообразные — просто невозможно было поверить, что они выбрасывали из себя поток ионизированных атомов со скоростью, лишь вполовину меньшей скорости света. Вокруг судна опухолями выпячивались баки с реактивной массой. С учетом расходов на торможение (плюс небольшой запас) массовое соотношение составляло примерно девять к одному, то есть девять тонн топлива на каждую тонну, которой предстояло достигнуть эпсилона Эридана. Чтобы очистить достаточное количество реактивного материала на обратный путь, потребуются месяцы работы на Рустаме. А свободная часть экипажа будет тем временем помогать основывать колонию.

Если колонии вообще суждено состояться.

Коффин добрался до наружного люка и нажал на «дверной звонок». Внешний клапан открылся, и командующий очутился на борту. Капитан Карамчанд встретил его, помог выбраться из скафандра. Дежурный офицер под каким-то предлогом подплыл поближе, чтобы послушать, ибо однообразие жизни на судне разъедало душу не меньше, чем беспредельность и отчужденность космоса.

— О, сэр! Что привело вас сюда?

Коффин собрался с духом и выпалил резким от смущения тоном:

— Я хочу видеть мисс Зелены.

— Конечно. Но зачем идти самому? Я хочу сказать: телесвязь…

— Лично! — рявкнул Коффин.

— Что?

Дежурный офицер попятился и быстренько исчез, опасаясь скандала. Коффин не удостоил его даже взглядом.

— Срочно, — бросил он капитану. — Пожалуйста, свяжитесь с ней и организуйте нам конфиденциальную встречу.

— Нуда… нуда… Слушаюсь, сэр. Сей момент. Будьте любезны, подождите, пожалуйста, здесь… Я хочу сказать… Будет сделано, сэр!

Карамчанд умчался по коридору.

Коффин криво усмехнулся. Этим бедолагам можно посочувствовать. Он сам установил закон насчет женщин — твердый, как сталь, — а теперь сам же его нарушает.

Нужен ли вообще был этот закон? Коффин не мог сказать с уверенностью. До сих пор женщины ходили в космос лишь в пределах Солнечной системы и на отдельных кораблях. Межзвездных прецедентов не существовало. Тем не менее казалось очевидным, что за спящими в анабиозе колонистками должны ухаживать женщины, а мужчин к ним подпускать не следует (и наоборот). Но не будет ли свободное общение бодрствующих мужчин и женщин еще более взрывоопасным? Коффин решил изолировать дам от греха подальше в своего рода гарем и не будить супружеские пары одновременно.

Для здорового мужика и так нелегко осознавать, что женщина лежит в нескольких километрах от него. Нелегко глядеть на нее, спрятанную под маской, во время телесовещаний. (А может, маски только ухудшают дело, подогревая воображение? Кто знает?) В общем, лучшее, что можно было сделать, — это задраить жилые помещения и морозильные камеры, дабы не дразнить экипаж, а космолетчиков отправлять на женские суда только отстаивать вахты: пускай возвращаются обедать и спать на свои корабли. А потом оставалось лишь молить Всевышнего, чтобы твои распоряжения оказались правильными, да надеяться, что сатана не возьмет реванш, когда всех колонистов разбудят на Рустаме.

Коффин взял себя в руки. Закон потерял бы силу, если бы, например, в нас ударил большой метеорит. А послание с Земли гораздо опаснее. Поэтому не волнуйся о том, кто что подумает.

Карамчанд вернулся, отдал честь и, запыхавшись, отрапортовал:

— Мисс Зелены примет вас, капитан. Сюда, пожалуйста.

— Благодарю.

Коффин Проследовал к главному люку. Ключи от него были только у женщин, но сейчас дверь стояла нараспашку. Коффин с такой силой протиснулся в нее, что пролетел до противоположной стены и отскочил рикошетом.

Тереза засмеялась. Закрыла дверь, заперла ее на ключ.

— Исключительно ради спокойствия экипажа, — сказала она. — Бедняжки мужчины с их благими намерениями! Добро пожаловать, капитан.

Он с опаской обернулся к ней. Мешковатый балахон, слава Богу, по-прежнему скрывал фигуру, но маску она сняла. Красавицей ее не назовешь, подумал Коффин: курносая, с квадратной челюстью, почти уже старая дева. Но улыбка приятная.

— Я… — он не находил слов.

— Идите за мной. — Она повела его по короткому коридору, хватаясь руками за скобы. — Я предупредила девушек, чтобы не высовывались, так что не бойтесь.

В конце коридора был отгороженный переборкой отсек. Взять с собой на корабль можно было не так уж много вещей, но Терезе удалось придать отсеку индивидуальность с помощью картин, микроплейера, томиков Шекспира и Анкера. У нее были записи Баха, Бетховена и Рихарда Штрауса — музыки, в которой вечно открываешь что-то новое. Тереза, придерживаясь за опору, кивнула, внезапно посерьезнев:

— Зачем вы хотели меня видеть, капитан?

Коффин обнял опору согнутой рукой и уставился на свои ладони. Пальцы напряженно прижались друг к другу.

— Хотел бы я дать вам четкий ответ, — сказал он вполголоса, с трудом выговаривая слова. — Я никогда не сталкивался с подобной проблемой. Если бы дело касалось только мужчин, думаю, я бы справился. Но с нами женщины… и дети.

— И вы хотите услышать женскую точку зрения. Вы мудрее, чем я думала. Но почему вы выбрали меня?

Он заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Вы показались мне самой разумной из всех бодрствующих женщин.

— Серьезно? — Она засмеялась. — Благодарю за комплимент, но неужели обязательно преподносить его таким суровым торжественным тоном да еще буравить меня глазами насквозь? Расслабьтесь, капитан. — Она вскинула голову, разглядывая его. — У меня тоже есть к вам вопрос. Некоторые девушки никак не могут понять этот фокус с критической точкой. Я пыталась объяснить, но я всего лишь дипломированная медицинская сестра и не сильна в математике, так что, боюсь, я только окончательно задурила им головы. Вы в состоянии объяснить суть вопроса в двух словах?

— Вы имеете в виду точку равновременья?

— Точку невозвращенья, как у нас ее называют.

— Ерунда! Это просто… Ну хорошо, слушайте. В общем, мы стартовали от Солнца с ускорением в одну силу тяжести. Быстрее разогнаться мы не осмелились, хотя и могли, потому что многие детали оборудования на корабле сделаны из легких сплавов в целях уменьшения массы. Морозильные камеры, например, развалились бы и люди, спящие в них, погибли, стоило нам только увеличить ускорение до полутора g. Ну вот, значит. Максимальной скорости мы достигли через 180 дней и за это время преодолели расстояние чуть меньше полутора световых месяцев. Теперь мы проведем почти сорок лет в свободном падении. (Сорок лет по космическому времени. Благодаря парадоксу временной относительности на корабле пройдет тридцать пять лет. Но это неважно.) В конце путешествия мы будем сбрасывать ускорение по одному g в течение 180 дней и пролетим последние полтора световых месяца до эпсилона Эридана, а затем войдем в пределы Солнечной системы на относительно низкой скорости. Наша межзвездная орбита была тщательно рассчитана, но неизбежные ошибки могут достигнуть многих астрономических единиц. К тому же нам придется маневрировать, выводить корабли на орбиту вокруг Рустама, посылать туда и обратно челночные ракеты. Поэтому мы везем с собой запас реактивной массы, который позволит нам изменить скорость приблизительно до 1000 километров в секунду.

А теперь представьте, что мы решили повернуть назад сразу по достижении максимальной скорости. Сбрасывать ускорение мы все равно сможем только в пределах одного Значит, мы проторчим в космосе год и удалимся от Солнца почти на четверть светового года, пока достигнем относительного покоя и сможем тронуться в обратный путь. Чтобы пройти эти три световых месяца со скоростью 1000 километров в секунду, понадобится примерно 72 года. А на все путешествие до Рустама и обратно с годовой стоянкой на планете уйдет около 82 лет!

Ясно, что, когда критическая точка будет пройдена, вернуться домой можно будет быстрее, если придерживаться первоначального курса. Этот переломный момент наступит в нашем случае через восемь месяцев после начала свободного падения, или через четырнадцать месяцев после старта. Нам осталось до него два месяца. Если мы повернем назад прямо сейчас, нам все равно придется добираться до Земли лет этак 76. Каждый день ожидания прибавляет к обратному пути месяцы. Неудивительно, что людям не терпится!

— Понимаю, — сказала она. — Желающие вернуться боятся, что упустят время и их родная Земля ускользнет в небытие, изменится до неузнаваемости. Но неужели они не понимают, что это уже произошло?

— Наверное, они боятся понять, — сказал Коффин.

— Вы продолжаете удивлять меня, капитан, — сказала Тереза со своей привычной полуусмешкой. — Вы, оказывается, не лишены обыкновенного человеческого сострадания!

Ты и сама не лишена его, отстранений подумал Коффин каким-то уголком сознания. Ты специально заставила меня прочесть лекцию, наполненную сухими цифрами, чтобы помочь мне преодолеть неловкость. Но он ничего не имел против. Теперь он спокойно чувствовал себя с ней наедине и разговаривал как с другом.

— Меня поражает сам факт, — сказал он, — что вообще нашлись желающие повернуть назад, не говоря уже о том, как много их оказалось. Ведь мы сэкономим максимум семь лет, даже если повернем немедленно. Почему бы просто не долететь до Рустама и там уже решить, что делать?

— По-моему, это невозможно, — сказала Тереза. — Видите ли, ни один нормальный человек не жаждет быть пионером. Разведчиком — да; первопоселенцем в новой богатой стране с известными и ограниченными трудностями — да; но не безумным игроком, рискующим своими детьми и будущим всего своего рода. Проект колонизации был вынужденным результатом неразрешимого конфликта на Земле. Если конфликт исчерпан…

— Но… Вы и Локабер… Вы сами сказали, что он не исчерпан. Что в лучшем случае Земля дает вам передышку.

— И все же людям хочется верить в обратное, так ведь?

— Хорошо, — сказал Коффин. — Но некоторые из колонистов, пребывающих ныне в анабиозе, безусловно согласились бы с вами и проголосовали за продолжение полета. Почему бы не доставить их на Рустам? Это было бы только справедливо. А желающие вернуться смогут отправиться вместе с флотилией.

— Как бы не так! — Она покачала головой, и короткие пряди волос рассыпались легкими волнами, а свет заиграл в них отблесками цвета красного дерева. — Я изучила ваши отчеты. Горсточка людей не выживет на Рустаме. Три тысячи — необходимый минимум. Решение должно быть единодушным, каким бы оно ни было.

— Я надеялся избежать подобного вывода, — проговорил он устало, — но, похоже, не вышло. О'кей. Почему они не хотят взглянуть на Рустам; а тогда уже голосовать? Трусы должны понимать, что за ними большинство. Они могут себе позволить честную игру.

— Нет. И я скажу вам почему, капитан. Я хорошо знаю Конрада де Смета и одного или двух других возвращенцев. Они хорошие люди. Зря вы называете их трусами. Просто они убеждены, и совершенно искренне, что нам лучше вернуться. Чисто интуитивно они наверняка понимают, что, если мы прилетим на Рустам, их шансы резко упадут. Я видела ваши фотографии, капитан. Как бы ни был Рустам опасен и суров, он настолько прекрасен, что мне не терпится увидеть его наяву. Там простор, свобода, чистый воздух. Мы вспомним все, что ненавидели на Земле; содрогнемся при мысли о погружении в анабиоз; более трезво, нежели теперь, когда мы сыты космосом по горло, взвесим перспективу долгого возвращения на Землю и обдумаем, насколько приемлемая ситуация может нас там ожидать. Не считая повышенной силы тяжести, а ее мы почувствуем в полной мере, лишь занявшись тяжелым ручным трудом, мы не успеем столкнуться на Рустаме ни с какими трудностями, тогда как трудности космического перелета и земные неприятности будут еще свежи в памяти. Многие колонисты передумают и проголосуют за колонию. Возможно, большинство. Де Смет это знает и не хочет рисковать. Ведь Рустам и его самого может покорить!

— После нескольких дней торможения, — задумчиво пробормотал Коффин, — реактивной массы хватит лишь на обратный путь до Солнца.

— Де Смет знает и об этом, — сказала Тереза. — Капитан, вы можете принять волевое решение и не отступать от него. Не зря же вы командующий флотилией. Однако не забывайте, как мало на свете людей, кому такое под силу. Большинство из нас надеется, что некто или нечто придет и скажет, что нам делать. Даже под жестким давлением принять решение о полете на Рустам было нелегко. А теперь, когда появился шанс отменить решение и вернуться домой, в привычный безопасный уют — несмотря на реальный риск, что, когда мы доберемся до Земли, она перестанет быть безопасной и уютной, — нас заставляют решать все сызнова. Это же мучение, капитан! Де Смет и его сторонники в своем роде сильные люди: они вынудят нас принять необратимое решение, и сделают это быстро — просто потому, что оно будет окончательным. Как только мы действительно повернем назад, будущее перестанет зависеть от нас. И можно будет не терзаться больше мыслями.

Коффин взглянул на нее с некоторым удивлением:

— Но вы, по-моему, довольно спокойны.

— Я приняла решение там, на Земле. И не вижу причин менять его.

— А что решили женщины? — спросил он, прячась за укрытие безликого множественного числа.

— Большинство за возвращение, конечно. — Нежность тона смягчила суровый приговор. — Они полетели только потому, что так решили их мужья. Женщины чересчур практичны, их не волнует философия, освоение пространства и тому подобные вещи. Для них главное — это семья.

— И для вас тоже? — бросил он вызов.

Она задумчиво пожала плечами:

— У меня нет семьи, капитан. И в то же время что-то — чувство юмора? — не позволило мне сублимировать ее в Дело какого-либо рода. — И, переходя в контратаку: — Почему вас так волнует наше мнение?

— Почему? — Он вдруг почувствовал, что начинает заикаться. — По-по-потому, что я в ответе за…

— Да, конечно. Но вы ведь пробивали идею Рустамской колонии годами. А потом приняли на себя неблагодарную задачу командования колониальной флотилией, вместо того чтобы заняться своим настоящим делом, то есть отправиться к какой-нибудь новой, еще не исследованной звезде. По-видимому, Рустам многое для вас значит. Не волнуйтесь, я не стану подвергать вас психоанализу. Я и сама считаю основание колонии делом чрезвычайной важности. Если человечество прошляпит свой шанс, следующего оно может и не дождаться. Но это чисто теоретические рассуждения. А почему колония так важна для меня лично? Видимо, она отвечает каким-то моим глубинным потребностям, не иначе. Давайте смотреть правде в глаза, капитан. Ни вы, ни я не в состоянии относиться к этому хладнокровно. Нам очень хочется, чтобы колония состоялась. — Она умолкла и рассмеялась, залившись румянцем. — Ох, Боже мой, я настоящая болтушка! Извините меня. Давайте-ка вернемся к делу.

— Мне кажется, — медленно, через силу выдавил Коффин, — Благодаря вашим рассуждениям я начинаю понимать, в чем тут суть.

Она внимательно слушала, откинув голову.

Он обхватил опору ногой, чтобы удержать на месте свое сухопарое тело, и стукнул кулаком по ладони:

— Видит Бог, все дело и впрямь в наших чувствах. — Слова проясняли мысли, помогая им обрести форму. — Логика здесь абсолютно ни при чем. Некоторые из колонистов так сильно жаждали попасть на Рустам, что поставили на кон свои жизни и жизни своих жен и детей. Другие же полетели нехотя, вопреки собственному инстинкту самосохранения, и теперь, увидав путь к отступлению, причем вполне оправданный путь, они сметут любого, кто встанет у них на дороге. Да. Скверная ситуация. Но как бы там ни было, скоро придется принять решение. Мы не имеем права скрывать от людей факты. Каждый спящий должен быть разбужен и приведен в чувство теми, кто бодрствует. Год за годом право голоса должно переходить от одной группы колонистов и космолетчиков к другой. Иначе, какое бы решение мы ни приняли, они все равно придут в ярость, узнав, что ими распорядились без их ведома. И ярость — это еще слабо сказано. Вперед или назад, любой избранный нами путь пройдет по человеческим сердцам. А межзвездное пространство способно сломить самого спокойного человека… Сколько времени пройдет, пока процент недовольных, неуравновешенных и полубезумных не превысит допустимого уровня? Господь всемогущий, наставь нас на путь истинный, или мы погибнем!

Коффин прерывисто вздохнул.

— Извините, — прошептал он еле слышно. — Я не должен был…

— Изливать душу? Почему бы и нет? — спокойно сказала она. — Разве лучше быть железным капитаном до конца, а потом в один прекрасный день пустить себе пулю в висок?

— Поймите, — проговорил он с отчаянием, — я в ответе за них! За мужчин, женщин… детей… Но мне придется погрузиться в анабиоз. Я сойду с ума, если буду бодрствовать всю дорогу, организм такого не выдержит. Я буду спать, беспомощный и бессильный, а ведь эти корабли были доверены мне!

Его затрясло. Она взяла его руки в свои, и они долго молчали вдвоем.

Глава 4

Покидая «Пионер», Коффин чувствовал себя опустошенным, точно он вскрыл свою грудную клетку и выпотрошил сердце и легкие. Но мозг его работал четко, как машина. И за это он был благодарен Терезе. Она помогла ему взглянуть правде в глаза. Правда оказалась жестокой, но игнорировать ее означало обречь экспедицию на гибель.

А так ли это? Коффин, теперь уже трезво и без эмоций, взвесил все «за» и «против». Или флотилия летит на Рустам, или поворачивает назад. Во втором случае, хотя вероятность выживания не поддается точному процентному выражению, шансов у них будет немного. Безусловно, больше чем пятьдесят на пятьдесят, однако ни один капитан не пойдет на такой риск, если сможет его избежать.

Но как избежать?

Подтягиваясь к «Рейнджеру» Коффин не отрывал взгляда от паутины локаторов, а она все росла и росла на глазах, пока не поймала в свои сети дугу Млечного Пути. Такая тонкая сеть — и сколько от нее неприятностей! Нужно было вырубить локаторы перед торможением. Небольшая поломка — дело нехитрое. Но теперь уже поздно. Если бы только я знал!

Или если бы кто-нибудь на Земле, враг либо друг-дурак, пославший сообщение… Если бы он взял да отправил еще одну весточку: «Предыдущая передача ошибочна. Декрет об образовании по-прежнему в силе». В общем, что-нибудь в этом роде. Как же, держи карман шире! Чудес не бывает. Человек сам кузнец своего счастья.

Коффин вздохнул и стукнул подошвами по шлюзу флагмана.

Мардикян помог ему зайти. Сняв заиндевевший шлем, Коффин увидел дрожащие губы радиста. За несколько часов Мардикян постарел на несколько лет.

На нем было белое медицинское одеяние. Без всякой надобности, лишь бы нарушить гнетущую тишину, Коффин спросил:

— Собрались на дежурство в морозилку?

— Да, сэр, моя очередь, — промямлил радист, помогая укладывать на место громыхающий скафандр. — Нам скоро понадобится еще немного этанола, капитан, — добавил он несчастным голосом.

— Зачем? — буркнул Коффин. Он частенько жалел, что нельзя вообще обойтись без спирта, и держал ключи от канистры при себе. Некоторые капитаны позволяли экипажу во время полета небольшой рацион спиртного, уверяя Коффина, что риска туг никакого нет, а дело все исключительно в его предубеждении. («Что, черт возьми, может случиться на межзвездной орбите? Вахты вообще нужны только потому, что машины для ухода за спящими массивнее, чем парочка лишних членов экипажа. Почему не позволить человеку после дежурства расслабиться за стаканчиком грога? Ладно, ладно, уймись, абстинент несчастный! Слава Богу, я не летаю у тебя под началом!»)

— Гаммагенный фиксаж… и тому подобное… сэр, — запинаясь, пробормотал Мардикян. — Мистер Холлмайер напишет заявки.

— О'кей. — Коффин поймал испуганный взгляд радиста и спросил: — Больше передач не было?

— С Земли? Нет, сэр. Я… Я и не ожидал ничего подобного. Мы уже за… за… за пределами сообщения. Чудо, что ту удалось поймать. А чтобы еще одну… — Мардикян растерянно умолк.

Коффин не спускал с него глаз.

— Сильно они тебя допекли?

— Кто?

— Локабер и прочие сторонники продолжения полета. Они наверняка хотели, чтобы у тебя хватило ума не трепать языком или хотя бы посоветоваться сначала со мной. А другие, вроде де Смета, утверждали обратное. Не очень приятно оказаться в центре шторма, даже если это телешторм, а?

— Да, сэр…

Коффин отвернулся. Хватит мучить беднягу, ему и так досталось. Что случилось, то случилось. И чем меньше людей будут сознавать опасность и оттого пребывать в постоянном напряжении, тем меньше будет сама опасность.

— Избегайте подобных диспутов, — приказал Коффин. — А главное, не увлекайтесь размышлениями, не то доразмышляетесь до нервного срыва. Вы свободны.

Мардикян сглотнул слюну и отправился на корму.

Коффин поплыл в поперечном направлении. Судно вокруг него тихо урчало.

Сейчас не его вахта, а делить с кем-то рулевую рубку не хотелось. Надо бы немного поесть, но при мысли о еде сразу стало тошно; поспать бы, вот что надо, да разве тут заснешь? Сколько, интересно, времени он провел с Терезой, пока она прочищала ему мозги и утешала как могла? Пару часов, наверное. Значит, до встречи с представителями экипажа и колонистов осталось часов четырнадцать. И все это время флотилия будет бурлить.

На Земле, подумал он устало, выбор между продолжением пути и возвращением домой не довел бы людей до белого каления, даже если бы временные факторы остались теми же. Но Земля давно обжита. Подобные дилеммы могли возникнуть разве что много веков тому назад, когда несколько парусных судов устремились по волнам навстречу неизвестности, куда-то на край света. И правда, разве команда Колумба не была на грани мятежа? Но даже неисследованная, населенная легендарными чудищами Земля не была так сурова, как космос; и каравеллы не были так чужеродны, как космические корабли. Медики давно уже установили, что отсутствие внешних раздражителей очень быстро приводит к возникновению галлюцинаций — а полет на замкнутом, стерильном, со всех сторон окруженном пустотой космическом корабле через месяц-другой начинал действовать на психику примерно как плавание с завязанными глазами в бочке с теплой водичкой. Тронуться умом среди звезд куда легче, чем посреди океана: там перед глазами солнце и луна, ветер и дождь, неутомимо бегущие волны, есть надежда или рыбку поймать, или остров увидеть. Ни для кого не секрет, что к концу годовой вахты астронавты немного не в себе.

А если столь шаткому сознанию еще подкинуть для размышлений мучительную дилемму…

Коффин, вздрогнув, обнаружил, что забрел к радиорубке.

Он вплыл в тесную каморку. Одна стена радиорубки сплошь была занята сияющей электронной панелью, а все остальное пространство забито стеллажами с аппаратурой, инструментами, всякими приборами, деталями и полуразобранными блоками, предназначенными для каких-то специальных надобностей. Радист как таковой не очень-то и нужен был флотилии. Любой космолетчик мог справиться с радиоаппаратурой, а офицеры проходили углубленный курс по электронике. Но Мардикян как-то прижился здесь и оказался человеком сознательным, ответственным и хорошим специалистом.

Беда только, что человеком.

Коффин приблизился к главному приемнику. Между катушками медленно ползла пленка, на которую записывалось все, что попадало в сети локаторов. Коффин взглянул на пюпитр. Мардикян записал там полтора часа назад: «Передач не было. Пленка стерта и перезаряжена. 15 часов 30 минут». Может, с тех пор… Коффин щелкнул переключателем. Сканер быстро просмотрел записи, обнаружил там только космический шум — ничего похожего на упорядоченный код или речь — и проинформировал человека.

А что, если просто…

Коффин оцепенел. Уставившись пустыми глазами в пространство, он дрейфовал между приборами, почти не отличаясь от них. Только учащенное тяжелое дыхание выдавало в нем человека.

Господи, укажи мне путь истинный!

Где он, этот путь?

Я боролся бы с ангелом Твоим, пока не нашел бы ответ. Но времени нет. Господи, не гневайся на раба Твоего за то, что у меня нет времени!

Мучительные сомнения остались позади. Коффин принялся за дело. Решение будет принято через четырнадцать часов. Чтобы повлиять на него, передача должна прийти до собрания. Не слишком рано, но и не в последний момент. Часов одиннадцать у него в запасе есть.

Какой текст сочинить? Перечитывать предыдущее сообщение нужды не было, оно отпечаталось в памяти: Земля приглашала вернуться и обсудить все проблемы. Послание было поневоле лаконичное, с минимальной словесной избыточностью, что всегда увеличивает риск неправильного толкования.

Коффин, закрепившись у клавиатуры, начал набирать слова, стер их, начал снова, потом опять и опять. Простое опровержение предыдущей передачи не годится, слишком уж кстати оно првдет. А подозрение, терзая людей на протяжении годовой вахты, способно свести с ума не хуже, чем прямая уверенность в предательстве. Итак…

«Поскольку флотилия приближается к точке равновременья, действовать необходимо безотлагательно. Планы колонизации отменяются. Приказываем экспедиции — повторяю: приказываем — вернуться на Землю. Декрет об образовании аннулирован (человек, передающий сообщение, не может быть уверен в том, что первый радиолуч был пойман), апелляции о дальнейших уступках будут рассмотрены надлежащими инстанциями. Напоминаем конституционалистам, что их первейший долг — отдать свои силы на благо служения обществу».

Годится? Коффин прочел текст еще раз. Он не противоречит первому посланию, только превращает приглашение в приказ, будто кто-то с каждым часом все больше теряет терпение. (А картина нарастающего правительственного хаоса вряд ли кому покажется привлекательной, верно?) Фраза насчет «надлежащих инстанций» подчеркнет, что на Земле свободы слова по-прежнему нет и что бюрократы могут возобновить действие школьного декрета, как только захотят. Напыщенность же последнего предложения должна вызвать раздражение у людей, повернувшихся спиной к тому, во что превратилось земное общество.

Хотя кое-что можно подправить… Коффин вернулся к работе.

Записав окончательный вариант, он с изумлением обнаружил, что прошло уже два часа. Так много? На корабле было совсем тихо. Чересчур тихо. Коффин с запоздалым ужасом осознал, что его могли застукать в любую минуту.

Пленка крутилась весь день, но обычно ее проверяли и стирали каждые шесть или восемь часов. Коффин решил записать свою передачу так, чтобы создавалось впечатление, будто она получена семь часов спустя. Мардикян уже вернется с дежурства в морозилке, но скорее всего ляжет спать, а запись прокрутит перед самым собранием.

Коффин повернулся к вспомогательному магнитофону. Нужно пропустить записанный на пленку голос через систему, чтобы изменить его до неузнаваемости. И, конечно же, сделать его невнятным — то затухающим, то прорезающимся вновь, — а фон наполнить визгом, шумом и треском звездных разговоров. Нелегкая задача, особенно в невесомости. Коффин погрузился в нее с головой. Да он и не мог иначе: он боялся остаться наедине со своими мыслями.

Включим вот этот модулятор, добавим колебаний… Где там у нас логарифмическая линейка? Какое количество звука тебе надо?..

— Что вы делаете?

Коффин обернулся. Сердце сжалось, словно кто-то вцепился в него пальцами.

В дверном проеме плавал сонный Мардикян; разглядев, кто вторгся в его владения, он испуганно вытаращил глаза.

— Что случилось, сэр? — спросил радист.

— Вы же на вахте, — выдавил Коффин. — На дежурстве в морозилке.

— У меня перерыв, сэр. Я подумал, что проверю…

Радист вплыл в радиорубку. На фоне измерительных приборов и трансформаторов он был похож на какого-то футуристического святого. С юного черного лица срывались блестящие капельки пота и крохотными шариками устремлялись к вентиляционной решетке.

— Убирайся, — прохрипел Коффин. И тут же добавил: — Нет! Я не то хотел сказать! Стой где стоишь!

— Но…

Капитан без труда читал мысли радиста: Если старик, не дай Бог, спятил от космической лихорадки, что с нами со всеми будет?

— Слушаюсь, сэр.

Коффин облизал пересохшие губы.

— Все о'кей, — сказал он. — Я просто не ожидал тебя здесь увидеть. Все мы немного на взводе сейчас, поэтому я на тебя и наорал.

— П-прошу прощения, сэр.

— Есть тут кто-нибудь еще поблизости?

— Нет, сэр. Все на дежурстве или…

А на лице отразилось: Зачем я ему об этом сказал? Теперь он знает, что мы здесь одни!

— Все о'кей, сынок, — повторил капитан. Но голос его скрипел не хуже пилы, разрезающей кость. — У меня тут кое-какие дела… Э-э-э… Вернее, я тут немного покрутил пленки… и…

— Да, сэр. Конечно.

Поддакивай ему, пока не сумеешь выбраться отсюда и найти мистера Киви. Пускай он берет на себя ответственность. Я не хочу! Не хочу быть главным шкипером, без посредников между мной и небесами! Это для меня чересчур. Этак и спятить недолго.

Мардикян затравленно озирался. Взгляд его упал на черновые записи Коффина, которые тот не успел уничтожить.

Тишина сгустилась.

— Ну вот, — наконец проговорил Коффин. — Теперь ты знаешь.

— Да, сэр, — послышался сдавленный шепот.

— Я собираюсь подделать радиопередачу.

— Н-н-н… Да, сэр.

Поддакивай ему! Ноздри у радиста трепетали от ужаса.

— Видишь ли, — проскрипел Коффин, — она должна быть как настоящая. Мне надо их разозлить, чтобы они сплотились вокруг проекта колонизации Рустама. А я буду сопротивляться. Заявлю, что получил приказ о возвращении и не хочу неприятностей на свою голову. В конце концов, разумеется, я дам себя уговорить, хотя и неохотно. Поэтому никто не заподозрит во мне… мошенника.

Мардикян беззвучно шевелил губами. Коффин видел, что радист близок к истерике.

— Другого выхода нет, — сказал капитан и выругал себя за суровый тон. Хотя, наверное, ни один оратор в мире не смог бы сейчас убедить перепуганного парнишку. К тому же он, Коффин, понятия не имел, как предотвратить нервный срыв, ибо сам никогда не бывал на грани истерики. — Это будет наша тайна, твоя и моя.

Нет, все без толку. Неопытному Мардикяну легче поверить в то, что капитан рехнулся, чем представить себе, как месяц за месяцем будет разъедать людские души одиночество и разочарование.

— Да, сэр, — просипел Мардикян. — Конечно, сэр.

Даже если он действительно согласен хранить тайну, подумал Коффин, он может проболтаться во сне. Правда, я тоже могу; но адмиралу единственному из всего экипажа полагается отдельная каюта.

Он аккуратно собрал инструменты и повернулся лицом к радисту. Мардикян отпрянул, выпучив глаза.

— Нет, — прошептал радист, — нет. Пожалуйста…

Он открыл рот, чтобы закричать, но не успел. Коффин дал ему по шее. Радист обмяк, и капитан, обхватив его ногами и одной рукой, другой нанес несколько быстрых ударов в солнечное сплетение.

Мардикян перекувырнулся в воздухе, словно утопленник.

Коффин торопливо потащил его по коридору в аптечный отсек. Отпер канистру со спиртом, набрал жидкость в шприц, развел водой до нужной консистенции и сделал укол. К счастью, настоящего психиатра в экспедиции не было. Если кто-то срывался с катушек, его погружали в анабиоз и не будили до самого дома, где сразу отправляли в клинику.

Коффин доволок парнишку до воздушного шлюза и крикнул. Из рулевой рубки примчался Холлмайер.

— Он взбесился и набросился на меня, — задыхаясь, вымолвил капитан. — Пришлось его вырубить.

Мардикяна привели в чувство, но, поскольку он лишь бессвязно что-то лепетал, ему вкатили успокоительное. Двое дежурных подхватили его и повели в морозильник. Коффин сказал, что пойдет посмотреть, не поломал ли радист аппаратуру, и вернулся в радиорубку.

Глава 5

Тереза Зелены встретила его и молча проводила в свою каюту.

— Вот так, значит, — выдавил он из себя. — Мы летим к Рустаму, решение принято единогласно. Вы счастливы?

— Была, — спокойно сказала она, — пока не увидала, что вы несчастны. Не верю, что вас волнует неподчинение приказу с Земли. Вы имеете право принимать самостоятельные решения, если того требует ситуация. Что же вас гложет?

Коффин смотрел мимо нее.

— Мне не следовало приходить сюда, — сказал он. — Но я должен был поговорить с кем-нибудь, кто способен меня понять. Потерпите несколько минут? Больше я вас не побеспокою.

— До самого Рустама, да? — Ее улыбка была ободряющей. — Но я рада вас видеть. — И немного погодя: — Что вы хотели мне сказать?

Он выложил все, коротко и не щадя себя.

Она слегка побледнела.

— Парнишка был мертвецки пьян, и они ничего не знали, когда готовили его к анабиозу? Это очень опасно. Он может погибнуть.

— Знаю, — сказал Коффин и прикрыл ладонью глаза.

Тереза уронила руку ему на плечо.

— По-моему, у вас не было другого выхода, — очень нежно проговорила она. — А если и был, то времени, чтобы его придумать, не оставалось.

Он выговорил через силу, отвернувшись от нее:

— Вы меня не осуждаете. Но ведь тем самым вы нарушаете свои собственные принципы: гласность, свободное обсуждение и принятие решений. Разве не так?

— Так, наверное, — вздохнула она. — Только, каждый принцип имеет свои границы. Можете ли вы позволить себе здесь, в космосе, быть полностью свободным, или добрым… или человечным?

— Мне не надо было вам говорить.

— Я рада, что вы сказали. — И живо, скороговоркой, словно пытаясь отогнать от себя тяжелые мысли: — Если, как мы оба надеемся, Мардикян выживет, то правда неминуемо всплывет по возвращении флотилии на Землю. Нужно разработать для вас систему защиты. Или вам достаточно будет сослаться на необходимость?

— Это не имеет значения. — Он поднял голову, речь его зазвучала отчетливей: — Я не собираюсь играть с ними в прятки. Пускай говорят что хотят через восемьдесят лет. Я сам вынес себе приговор.

— Что? — Она отплыла на шаг, чтобы лучше рассмотреть его лицо. — Вы же не думаете остаться на Рустаме? В этом нет никакой необходимости! Мы можем…

— Лжец… Возможно, убийца. Я недостоин командовать флотилией. — Голос у него сорвался. — Да и вообще неизвестно, будет ли Земля продолжать космические исследования.

Он рванулся в сторону и выплыл в дверь. Тереза поспешила следом, чтобы выпустить его из женского отсека. И вспомнила, что ключ остался в дверях главного люка. У нее не было повода следовать за ним.

Ты не одинок, Джошуа, хотелось ей крикнуть вдогонку. Мы все на твоей стороне. Время — это мост, постоянно горящий за нами.

И всё-таки…

(рассказ)

Построение колонии снова под угрозой. Повреждён корабль, на котором доставлены необходимые для выживания припасы. Кроме того, он завис в зоне повышенной радиации. Шанс вывести корабль на другую орбиту есть, но рискнёт ли командующий флотом людьми и другими кораблями?

Глава 1

Сама по себе авария была пустячной. Ремонт занял бы от силы неделю, и в итоге ничего не пострадало бы, кроме разве самолюбия.

Но поскольку авария случилась там, где случилась, командующий флотилией Нильс Киви с первого же взгляда на приборы понял, что дело дрянь.

— Господи Иисусе!

Дрожь от удара и толчка волнами разбегалась по металлу. Ионный выброс прекратился, и невесомость швырнула Киви, будто с обрыва. Он услышал, как со свистом устремился наружу воздух, как с грохотом закрылся автоматический люк, преграждая доступ к поврежденному отсеку. Услышал, но не обратил внимания. Всем своим существом он был прикован к стрелке счетчика радиации.

Он провисел так секунду — и пришел в себя. Схватился за опору, метнулся к пульту управления. Палец нажал на кнопку внутренней связи.

— Всем покинуть корабль!

Усилители подхватили это хриплое восклицание, превратив его в оглушительный рев.

Учебные тревоги не проводились уже давно, но тренированное тело задушило панику выбросом адреналина и принялось действовать проворно и четко. Одна рука вытащила из автопилота катушку с записью полетных данных и сунула в карман. (Он даже вспомнил, как читал в какой-то книге, что капитаны тонущих в океане кораблей — давным-давно, на Земле — всегда брали с собой судовой журнал.) Нога, с силой ударив в кресло, рикошетом послала тело к дверям рубки, с небольшим отклонением, которое Нильс скорректировал, хлопнув ладонью по стене. Очутившись в коридоре, он с такой скоростью стал хвататься за скобы, что они расплылись в глазах.

К нему присоединились другие — дюжины мужчин с каменными от страха лицами мчались вперед, оставив свои посты. Кто-то уже забрался в челночную ракету, ставшую спасательной шлюпкой. До Киви донесся рев ее набирающих силу двигателей. Он завис у стены, пропуская людской поток, льющийся через воздушные шлюзы. Последним проплыл инженер Абдул Баранг. Киви поспешил за ним, спросив на ходу:

— Вы знаете, что стряслось? Похоже, что-то вывело из строя ядерную энергоустановку.

— Какой-то тяжелый предмет. Провалился через палубу из заднего трюма в машинное отделение и прошиб боковую стенку. — Баранг свирепо нахмурился. — Незакрепленный груз, как пить дать.

— Колонист…

— Свобода? Не знаю. Мы его, что ли, ждем? Он нас всех чуть не угробил!

Киви кивнул.

— Пристегнитесь, — скомандовал он, но в командах нужды не было: люди спешно занимали места.

Баранг метнулся на корму, чтобы преградить доступ к энергоустановке тем, у кого не хватит терпения дождаться приказа капитана. Киви уселся за пульт управления, впереди пассажирского отсека. Пальцы торопливо пристегнули ремни. Каждая секунда промедления смертной дрожью отзывалась в теле.

— Рассчитайсь! — велел он и, прослушав перекличку, убедился, что команда вся в сборе.

Киви собрался с духом и нажал на кнопку воздушного шлюза. Люк ракеты начал закрываться.

Через него протиснулся человек, кричавший по-английски:

— Вы что, хотели бросить меня там?

Киви услышал его и холодно ответил:

— Почему бы и нет? Мы не знали, живы ли вы. И потом, вы ответственны за аварию.

— Что? — Ян Свобода поплыл по проходу, подобно неуклюжей, размашисто жестикулирующей рыбе. Люди в креслах смотрели на него с неприязнью. — Я ответствен? — Он чуть не задохнулся. — Ах ты, самодовольный осел! Ты же сам согласился, чтобы…

Киви вдавил кнопку старта в панель, и корабль выпустил шлюпку. Маленький корпус отделился от большого. Киви не тормозил и не разглядывал виды в иллюминаторе: любое направление годится, когда летишь из центра преисподней. Он просто выжал до упора аварийный рычаг ручного управления. Шлюпка взревела и рванула вперед. Свободу тут же отбросило ускорением. Он с такой силой ударился о переборку, отгораживающую пассажирский отсек, что пластик затрещал. Яна пригвоздило к нему, лицо залило кровью. Уж не сломал ли он себе шею? — подумал Киви. Капитан почти надеялся, что сломал.

Глава 2

Коридоры «Курьера» гудели от недовольного ропота людей, расселявшихся по каютам. Пробираясь к лазарету, Киви слышал, как с его приближением смолкали разговоры. Потерять судно — это беда для любого капитана. А он теперь не просто капитан, он командующий флотилией. Старый Коффин наотрез отказался возвращаться, подал в отставку и поселился в колонии. Да и судно — не просто судно, а «Рейнджер», флагманский корабль. Обойтись-то без него можно, места после выгрузки колонистов хватит на всех, но впереди сорок с лишком лет пути от эпсилона Эридана до Солнца, а за годовую вахту любая мысль может превратиться в навязчивую идею, опасную для рассудка и даже для самой жизни. Адмирал, потерявший флагман флотилии, вполне годится на роль черного символа.

Киви со злостью подавил собственные мысли. Приземистый, коренастый, с высокими скулами и косящими голубыми глазами, он по характеру был человек веселый, компанейский и немного даже щеголеватый. Но сейчас он собирался повидаться с Яном Свободой.

Остановившись у одной из тонких внутренних дверей, Киви открыл ее и двинулся вперед через отсек, служивший одновременно приемной и врачебным кабинетом. Из палаты в этот момент выплыла чья-то фигура. Она столкнулась с капитаном, и оба разлетелись в разные стороны. Киви завис, опешив от изумления, а когда обрел дар речи, то глупо воскликнул:

— Но вы же остались на Рустаме!

Джудит Свобода помотала головой. Рассыпавшиеся в результате столкновения волосы взметнулись вокруг лица и плеч каштановым облаком с яркими рыжеватыми искрами. Простой комбинезон, несмотря на некоторую мешковатость при нулевой силе тяжести, не совсем скрывал стройную фигуру.

— Я услышала об аварии и о том, что Ян был ранен, — сказала она. — Последняя ракета, разгружавшая «Мигрант», передала весточку. Естественно, я поспешила к мужу.

Киви всегда нравились такие грудные женские голоса, как у нее. Правда, нельзя сказать, чтобы космолетчикам часто приходилось общаться с женщинами. Капитан грозно спросил:

— Кто пилот? Вы заставили его нарушить сразу четыре правила!

— Капитан, сердце-то у вас есть или нет? — взмолилась она. Хотя английским пользовались еще многие космолетчики и Киви владел им почти свободно, он не сразу понял, что вопрос задан в переносном смысле. — Ян мой муж. Я не могла оставить его здесь одного!

— Ладно. — Киви уставился на шкафчик с медицинскими картами. — Ладно. Значит, вы его видели? Как он?

— Лучше, чем я ожидала. Он скоро встанет на ноги… На ноги, на руки! — воскликнула она с досадой. — В невесомости все без разницы! — И быстро, понизив голос: — Почему вы так стремительно стартовали, Нильс? Ян сказал, что вы не дали ему времени пристегнуться.

Он вздохнул, внезапно почувствовав усталость.

— Теперь, значит, вы решили устроить мне допрос с пристрастием? Ваш супруг уже наговорил мне всяких гадостей, когда пришел в сознание. Пощадите.

— Ян очень перенервничал, — сказала она. — А потом такой шок и удар… Пожалуйста, не сердитесь на него, если он будет несдержан.

Киви обратил к ней недоумевающее лицо:

— Вы меня не обвиняете?

— Я уверена, что у вас была веская причина. — Она улыбнулась через силу. — Мне просто хотелось узнать какая.

В памяти у Киви всплыли дни и ночи, проведенные на Рустаме. Там он познакомился с Джудит, когда колонисты работали бок о бок с космолетчиками; он видел ее, перепачканную машинным маслом, с гаечным ключом в руке, помогающую собирать трактор; он видел ее под сенью зеленой листвы и под резким холодным светом луны Сухраб. Да, подумал капитан, эта женщина каждому человеку даст возможность объясниться. Даже космолетчику. Он сказал, тяжело роняя слова:

— Мы находились в радиоактивном поясе. У нас не было времени, ни секунды.

— Радиация была настолько сильной? В самом деле?

— Возможно, я поторопился.

Он должен был наконец выдавить из себя эти слова. Оглядываясь назад, он не мог найти убедительных логических доводов в свою защиту, не мог доказать необходимость столь поспешного старта, в результате которого Ян сперва чуть было не остался на «Рейнджере», а потом чуть было не погиб. В тот момент, насколько помнил Киви, его переполняла дикая ненависть к человеку, погубившему его корабль. И все-таки Свобода был мужем Джудит и отцом ее детей.

Капитана опять охватил приступ ярости.

— В конце концов, — бросил он резко, — если бы не халатность вашего супруга, мы не попали бы в такой переплет.

Лицо, похожее овалом на сердечко, напряглось.

— Вы уверены, что он виноват в аварии? — Интонация Джудит стала враждебной. — Ян утверждает, что вы позволили ему работать с грузом.

Киви почувствовал, что краснеет.

— Я позволил. Но мне и в голову не приходило, что он додумается открепить такую тяжелую штуковину.

— Вы могли поинтересоваться его планами заранее! Откуда он знал, что это опасно?

— Я положился на его здравый смысл. Признаю свою ошибку.

Они замолчали, испепеляя друг друга взглядами. В отсеке стало очень тихо. Киви почти физически ощущал пустоту корабля — пустые трюмы, пустые баки… Судно было пустой оболочкой, прикованной к орбите вокруг Рустама. Как и я сам, мелькнуло у него в голове. Он вспомнил ночи, проведенные в Верхней Америке, вспомнил пламя лагерного костра, освещавшее лицо этой женщины на фоне ночной темноты, полной тревожных шорохов. Однажды они провели вдвоем несколько часов, шагая вдоль Императорской речки в поисках дикорастущего вишневого сада, на который Киви наткнулся во время первой экспедиции, лет девяносто назад. Обычная прогулка, без особых приключений — только солнечный свет, блестящая рядом вода, промельки птиц и зверей. Тихая прогулка, они почти даже не разговаривали. Но забыть этот день он не мог.

— Извините, — сказал капитан. — Мы оба с ним виноваты, конечно.

— Спасибо. — Джудит схватила его за руку обеими руками. И чуть погодя спросила: — Что же все-таки произошло? Я никак не пойму. Пилот ракеты говорит одно, Ян — другое, оба твердят о каких-то смертельно опасных поясах, а для меня все это темный лес. Вы сами-то хоть понимаете, что случилось?

— Надеюсь. Я обязан буду обследовать поврежденное судно, но картина и так представляется мне довольно ясной. — Киви поморщился: — Я должен объяснить?

— Нет. Но мне бы хотелось услышать.

— Ладно.

Когда флотилия прибыла к Рустаму, суда легли на круговую орбиту на почтительном расстояний от радиационных зон ван Аллена и первозданного хаоса астероидов. Громадные, хрупкие межзвездные корабли с ионными двигателями не могли садиться на планеты. Сначала экипаж, а затем колонисты были разбужены и доставлены в Верхнюю Америку на челноках — крепких ракетах с выдвижными крыльями и термическими, а не электрическими двигателями. Чтобы доставка на планету груза не растянулась до бесконечности, корабли один за другим спускались на более низкую орбиту, чуть выше атмосферы, где разгружать их было удобнее и быстрее. Часть команды этим и занималась, в то время как другая часть очищала на Рустаме реактивную массу для обратной дороги; оставшимся же космолетчикам — то есть большинству — было велено помочь колонистам с основанием поселения.

Но нескольким колонистам, в свою очередь, пришлось помогать на разгрузке. Большая часть груза была незнакома астронавтам: горнорудное, сельскохозяйственное, химическое оборудование. Слишком высокое массовое соотношение не позволяло упаковать и разместить его со всеми удобствами. И теперь оборудование надо было перетащить по частям на ракеты под наблюдением специалистов, иначе какой-нибудь прибор из термопластика мог оказаться рядом с тепловым экраном, а образцы кристаллов — подвергнуться облучению и разрушиться. Ждать же замены неисправных деталей было неоткуда.

Яна Свободу как инженера отрядили в числе прочих колонистов наблюдать за разгрузкой. Когда «Рейнджер» начал спускаться на низкую орбиту, Ян попросил разрешения начать демонтаж груза. Киви, не меньше инженера заинтересованный в том, чтобы поскорее выполнить неприятную задачу, согласился.

«Рейнджер» развернулся на гироскопах так, чтобы ионный выброс происходил в противоположном движению направлении, и, стабилизировавшись таким образом, плавно заскользил по спирали вниз. Орбита пролегала почти в экваториальной плоскости, чтобы дать челночным ракетам возможность использовать все преимущества вращения планеты. Но спираль проходила через самые насыщенные участки опасных для жизни поясов.

Как любая планета, имеющая магнитное поле, Рустам был окружен заряженными частицами высоких энергий, которые образовывали пояса на разных расстояниях от центра. И хотя защитные экраны работали на полную мощность, Киви заметил небольшое усиление радиации. Оно ничем не грозило, конечно…

Пока детекторы не зарегистрировали метеорит, приближавшийся к кораблю по траектории, чреватой столкновением.

Несколько секунд пятикратной перегрузки — и автопилот без проблем отвел бы «Рейнджер» в сторону. Прозвучал предупредительный сигнал. Экипаж успел лечь на пол и уцепиться за тяжелые предметы. Метеориты достаточно солидных размеров, чтобы стоило от них уворачиваться, попадались вблизи планет не слишком часто, но и не так уж редко, поэтому подобный маневр не был чем-то из ряда вон выходящим.

И все прошло бы гладко, не открепи Ян Свобода часть ядерного генератора массой более тонны. Инженеру хотелось облегчить к нему доступ, чтобы начать демонтаж. Громадину удерживала на месте лишь легкая алюминиевая рама. Пятикратной перегрузки она не выдержала. Генератор рухнул, пробил палубу, отскочил от противопожарного экрана и продолбал в стене машинного отделения дыру, в которую уставились звезды.

Никто не пострадал. Все повреждения были поправимы. Но из строя вышла большая часть вспомогательного оборудования термоядерной энергоустановки. Запрограммированная на самоотключение в аварийных ситуациях, ядерная реакция прекратилась. Заработали батареи, но они могли поддерживать лишь внутреннюю электросистему, на ионный двигатель и защитный экран их энергии не хватало.

И корабль внезапно наполнился рентгенами.

В шлюпке не было места для противорадиационного генератора, в ней можно было лишь спасаться бегством, пока экипаж не нахватал опасных доз. Покинутый «Рейнджер» по-прежнему дрейфовал на орбите. Невидимые и неслышные смертоносные лучи пронзали его корпус.

— Понимаю, — кивнула Джудит. По волосам пробежала рябь. — Благодарю вас.

Во рту у Киви пересохло, хотя объяснение заняло всего лишь несколько минут.

— Всегда рад служить, — пробормотал он.

— Что вы теперь собираетесь делать?

— Я… — Киви сжал губы. — Ничего. Это неважно.

— Вы пришли проведать Яна? Я хотела устроиться где-нибудь на корабле, пока придет очередная ракета. Уверена, что Ян будет рад, если вы… — Она растерянно умолкла. Свобода был на ножах с капитаном, когда они работали в лагере.

— Да уж, не сомневаюсь, — едко усмехнулся Киви.

А про себя с удивлением подумал, что сам не знает, зачем сюда явился. Облегчить собственное горе, выплеснув его на раненого? Похоже, подсознательно он именно этого и хотел. Но почему? Свобода вспыльчив и характер у него не подарок, однако в общем он ничуть не хуже своих товарищей-землекопов. Как лидер конституционалистов он многое сделал для реализации колониального проекта. Конечно, ни один космолетчик от такого круиза в восторг не придет, но работа есть работа, и чем ругаться попусту, лучше выполнить ее, да и все.

— Я… Да, я хотел его проведать, — сказал капитан. — И… и посоветоваться с ним.

— Я к вашим услугам!

Резко крутанувшись вокруг опоры, за которую держался, Киви повернулся лицом к внутренней двери. Она была открыта. В проеме висел Ян Свобода.

Одет он был в больничную пижаму; лицо почти целиком скрывалось под бинтами; грудь была обмотана широкой повязкой, а левая ключица зафиксирована шинами, позволявшими двигать рукой.

— Ян! — воскликнула Джудит. — Иди ложись в постель!

— Что такое постель в свободном падении? — проворчал Свобода. — Всего лишь ремни, не дающие воздуху сдуть тебя с места. — Глаза из-под белой маски уставились на капитана. — Я вас слушаю. Что вы хотели сказать?

— Но врач… — запротестовал было Киви.

— Плевал я на его приказы, — сказал Свобода. — Я прекрасно знаю, в каких пределах могу передвигаться.

— Ян! — взмолилась жена. — Ну пожалуйста!

— Ты хочешь сказать, что мне нужно вести себя повежливее с человеком, который пытался меня убить?

— Довольно! — взорвался Киви.

Он представил себе саркастическую усмешку, скривившую губы под бинтами.

— Давайте, не стесняйтесь! — продолжал Свобода. — Я нынче не в форме, драться не стану. Вы же капитан — вы можете просто арестовать меня, и все дела. Давайте, делайте то, за чем пришли!

Джудит побелела.

— Прекрати, Ян! — сказала она. — Непорядочно обзывать человека громилой, если он на тебя нападает, и трусом, если он этого не делает.

Все трое умолкли. Только через минуту до Киви дошло, что он не сводит с нее глаз.

В конце концов Свобода натянуто проговорил:

— Ладно. Вопрос закрыт. Надеюсь, мы в состоянии обсудить практические проблемы без эмоций. Можно ли отремонтировать «Рейнджер»?

Киви оторвал взгляд от Джудит.

— Не думаю, — ответил он.

— Что ж… В таком случае когда мы начнем разгрузку? Я могу за ней понаблюдать, только желательно с помощником.

— Разгрузку? — Киви наконец отогнал от себя посторонние мысли. — Что вы имеете в виду? «Рейнджер» в радиоактивном поясе. Его нельзя разгружать.

— Минуточку! — Свобода уцепился за дверной косяк. Костяшки пальцев у него побелели. — На судне полно оборудования, позарез необходимого колонии!

— Колонии придется обойтись без него, — сказал Киви. Он вновь почувствовал, как его охватывает ярость, холодная и неукротимая.

— Что? Да вы… Нет, это невозможно! Должен быть какой-то способ вытащить груз из корабля!

— Мы обследуем его, конечно. — Капитан пожал плечами. — Но, по-моему, это безнадежно. Поверьте мне, Свобода, для меня потеря «Рейнджера» не менее тяжела, чем для вас — потеря груза.

Свобода изо всех сил замотал белой головой:

— Ничего подобного! Мы остаемся на Рустаме на всю жизнь. И недостаток оборудования нам здорово ее сократит. А вы возвращаетесь на Землю!

— До Земли далеко, — промолвил Киви.

Глава 3

«Мигрант» осторожно тронулся с орбиты; еле слышно урчали реактивные двигатели. Свобода ощутил слабый отзвук палубы у себя под ногами. Каким бы легким ни был вес, само существование «низа» показалось чудом.

Киви, сидевший перед пультом управления, взглянул на Яна.

— Вот он, — сказал капитан. — Полюбуйтесь, пока я подведу корабль поближе.

— С каким ускорением? — резко спросил Свобода.

В ответ послышался лающий смешок:

— Не больше половины силы тяжести. Пристегиваться не обязательно.

И капитан сосредоточился на управлении, щелкая переключателями и отдавая команды по внутренней связи. Судно в основном управлялось автоматически, даже во время сложных маневров. Задача Киви сводилась к тому, чтобы приказать роботу подойти к такому-то объекту.

Удержавшись от ответной колкости, Свобода склонился над видеоэкраном. Несмотря на максимальное увеличение, «Рейнджер» выглядел игрушечным, но рос в размерах прямо на глазах. Он вращался вокруг поперечной оси и, вихляя, двигался вдоль одной и той же плоскости. По уродливому корпусу гонялись друг за дружкой тени и яркие солнечные пятна. Инженер уже в который раз подумал, что даже челночные ракеты обтекаемой формы и те неприглядны на вид. Боже, скорее бы очутиться на Рустаме и проводить глазами последнюю улетающую ракету!

Что же до пресловутой беспредельности космоса, то эмоции на этот счет казались Яну преувеличенными. Звезды, правда, выглядят эффектно — немигающие ледяные искорки на фоне кромешной тьмы. Но без атмосферы их видно чересчур много. Только профессионал способен различить какие-то созвездия в этой бессмысленной каше. А здесь, на расстоянии в две трети астрономической единицы, эпсилон Эридана из звезды превратился в солнце, и, чтобы увидеть что-нибудь, кроме его полыхания, приходилось смотреть в другую сторону.

Голос Киви вывел Свободу из задумчивости.

— Вы не видите этот груз, из-за которого произошла авария? Он должен быть где-то на орбите рядом с судном.

— Нет, пока не вижу. В любом случае генератор наверняка поврежден. — Свобода прищурился, вглядываясь в экран. Черт бы побрал эту нерассеянную безвоздушную иллюминацию! В глазах рябит: сплошь черные пятна да ослепительные вспышки света, ничего не разберешь. — Надеюсь, нам удастся спасти хоть часть. А потом, когда построим в лагере мастерские, доведем его до ума.

— Боюсь, вы настроены слишком оптимистично. Скорее всего он потерян для вас навсегда.

Свобода обернулся к капитану. До сих пор он не придавал особого значения пессимистическим высказываниям Киви. Быть может, оттого, что боялся вникнуть в их смысл. Объятый внезапным ужасом, он неуверенно проговорил:

— Не мелите ерунды. Что нам мешает взять груз на «Мигрант»? Или даже отремонтировать «Рейнджер»?

— Да то, что магнитное поле планеты концентрирует заряженные частицы слоями, а «Рейнджер» находится на расстоянии 11 600 километров от центра Рустама, и так уж случилось, что там как раз самая интенсивная зона радиации. — Киви не скрывал сарказма. — Стоит поработать на борту двое суток или даже меньше, как схватишь смертельную дозу.

— Ради Бога! — не выдержал Ян. Взмахнул левой рукой, и сломанную ключицу в металлическом каркасе пронзила острая боль. — Скажите мне прямо! Наш противорадиационный экран простирается на несколько километров от корпуса. Почему бы нам не лечь на орбиту борт о борт с «Рейнджером» и не накрыть его защитным полем?

— Как бы вам объяснить? — протянул Киви. Свобода не мог понять, скрывается ли за этим тоном снисходительное терпение или издевка. — Надеюсь, вы знаете, как работает защитный экран? Генератор, используя магнитогидродинамический принцип, улавливает заряженные частицы и отталкивает их от корпуса. Но частицы в поясе ван Аллена обладают колоссальной энергией, их не так-то легко оттолкнуть. Большинство из них проникает довольно далеко внутрь поля (интенсивность которого обратно пропорциональна квадрату расстояния), прежде чем траектория их полета приобретет достаточную кривизну. Таким образом, концентрация проникших в поле частиц резко возрастает с каждым метром удаления от корпуса.

Если мы ляжем на орбиту бок о бок с «Рейнджером», то люди, работая на его борту с нашей стороны, окажутся в зоне четырехдневной летальной концентрации. То есть пятьдесят процентов человек, облучаемых такой дозой четыре дня, умрут от радиоактивной болезни. На дальней стороне «Рейнджера» концентрация будет 2,5-дневной. Теперь понимаете?

— Э-э-э… Нет, — сказал Свобода. — Людям не обязательно работать без перерыва. Они могут проводить там всего несколько часов подряд. Разве нет?

— Нет. — Киви покачал головой, воззрился на контрольную панель и нажал на кнопку. — Даже если не принимать во внимание радиацию, они все равно ничего не смогут сделать. Ведь силовой экран представляет собой пульсирующее магнитное поле гигантской мощности. Оно гетеродинировано таким образом, что не действует внутри корпуса, который защищает. Но если экран «Мигранта» накроет «Рейнджер»… Вы понимаете? Там не будет работать ни один аппарат сложнее газового резака. Никакая электроника — это точно, и многие электроприборы тоже. А ведь разбито в основном электронное оборудование. Как, по-вашему, ребята смогут его починить, настроить и проверить? Как вообще включить инструменты, которыми будет производиться ремонт?

Свобода воскликнул в отчаянии:

— Ну тогда давайте попробуем взять «Рейнджер» на буксир! Нам ведь только и нужно, что вытащить его из этой зоны на чистое место. И можно будет спокойно работать на борту. Сколько километров орбитального радиуса мы потеряем? Полторы тысячи? Две?

— Мы просто загубим еще один корабль, вот и все, — отрезал Киви. — Тащить за собой на буксире вообще ничего невозможно. Ионный выброс дезинтегрирует все, что окажется за кормой. А толкать «Рейнджер» перед собой тоже опасно: малейший дисбаланс — и неизбежно столкновение.

— Можно соединить корабли металлическими балками. Или даже подцепить к «Рейнджеру» два корабля, по одному с каждого бока.

— Ничего не выйдет. Межзвездные суда — это вам не бульдозеры. Их сопротивляемость продольно направленной силе весьма умеренна, а боковой так и вовсе ничтожна. Разыгрывая из себя буксиры, они просто вырвут с мясом собственные ребра. Мне тоже приходила в голову эта мысль, и я сделал кое-какие подсчеты, так что могу доказать вам ее несостоятельность.

— А если взять челночные ракеты…

— Да, они покрепче. Пара ракет, думаю, с «Рейнджером» управилась бы. Но на борту должны быть люди, дистанционно управлять таким непрочным трио невозможно. А как защитить экипаж от радиации? На челноках нет экранных генераторов. Можно, конечно, вести вплотную за ракетами корабль и слегка прикрыть их полем, чтобы дать команде поработать хотя бы десять минут, — но прикрытие вырубит на ракетах всю электронику! Так что это тоже не выход. А потому закройте рот и не мешайте мне!

Киви так рьяно занялся подходными маневрами, словно корабль приближался к врагу. Свобода сидел, молча кипя от злости. Приглушенное урчание моторов, оксигенаторов, воздуходувок эхом отдавалось в длинных пустых коридорах. Словно тебя живьем заглотила гигантская рыба, подумал Ян, и ты слушаешь, как она тебя переваривает. Он подавил в себе желание бежать отсюда.

Куда бежать? Там пустота, солнце в виде паяльной лампы и тьма, холодная, как подаяние. Органы чувств, не привыкшие к невесомости и ускорению, превратили работу по разгрузке в затянувшуюся пытку. Противорвотные таблетки, правда, помогали, но начисто лишали аппетита; а теперь к недоеданию добавился недавний шок и потеря крови. Знал бы Киви, какого труда мне стоит сдерживать напряженные нервы и не орать во весь голос, небось прекратил бы свои издевки. Но будь я проклят, если скажу об этом финну!

И вдруг в глазах потемнело от слабости. Словно на него разом навалилась вся тяжесть перенесенного путешествия — не только изматывающая годовая вахта, но и сорок лет, проведенные в морозильной камере. Он почти не заметил ни легкого толчка стыковки, ни наступившей вновь невесомости, ни дрожи, сотрясшей корабль, когда кошки прочно сцепили его с «Рейнджером». Ян машинально расстегнул ремни и лишь тогда услышал голос капитана:

— …и ни к чему не прикасайтесь, просто ждите. Поняли?

— А? — очнулся Свобода. — Куда вы?

— Надену скафандр и осмотрю повреждения. А вы думали, мы совершали развлекательную прогулочку?

— Но радиация…

— Поле «Мигранта» защитит меня на час-другой.

— Погодите, я с вами. Мне надо проверить груз.

— Нет, вы останетесь здесь. Вы уже набрали изрядную дозу во время аварии.

— Вы тоже. Почему бы вам не послать кого-нибудь из команды, кто не был на «Рейнджере»?

Киви расправил плечи.

— Я капитан, — промолвил он и покинул рубку.

Свобода даже не сделал попытки догнать его. Слабость не проходила. А еще в голове мелькнула дурацкая мысль, что Киви не женат. Космолетчики почти все холостые. А Джудит говорила, что хочет еще детей… Не стоит понапрасну лезть под облучение.

Зачем я вообще отправился в этот полет? Мог бы остаться с ней на «Курьере»… Нет. Я должен был убедиться, что Киви сделает все возможное.

Для командующего флотилией было бы только естественно бросить груз. Зачем ему рисковать ради каких-то паршивых колонистов? Свобода вспомнил о жизни в лагере, о ссорах, то и дело разгоравшихся между поселенцами и космолетчиками. Расчистка земельных участков, рубка леса, заливка бетона, бурение колодцев — такая работа не для астронавтов. И, что всего унизительнее, их вынуждали подчиняться приказам презренных землекопов. Неудивительно, что самые обыкновенные споры превращались в остервенелые стычки. Пока дальше кулачных боев дело не доходило, но Свобода чувствовал, что капитану тоже мерещатся кошмарные сцены: ножи и ружья, пущенные в ход, и покрасневшая Императорская речка.

Конечно, думал Свобода, никакими разумными причинами не объяснишь стремление астронавтов снова и снова пускаться в межзвездные полеты, из которых они каждый раз возвращаются на все более чуждую Землю. Космолетчики были первооткрывателями по натуре. Их тяга к неизведанному не находила отклика у конституционалистов, притащивших на Рустам корабли из-за мелочных стычек с правительством, казавшихся астронавтам непонятными и смешными. Неудивительно, что мы не можем ужиться друг с другом. Мы принадлежим к разным цивилизациям.

Свобода взглянул на экран. Соединенные вместе, «Мигрант» с «Рейнджером» образовали новый космический объект со своими собственными инерциальными константами и угловым моментом. Корабли вращались, но слишком медленно, чтобы можно было ощутить какой-то вес. Теперь рулевая рубка повернулась лицом к Рустаму.

Планета была близка к стадии полуфазы. Она растянулась на небе на 64 градуса — огромный неясно очерченный круг, кромка ночной половины которого вспыхивала огнем там, где атмосфера отражала солнечный свет, а дневная половина своим ослепительным сиянием затмевала звезды. Края были размыты, но Свобода различил призрачные стяги Авроры, взметнувшиеся над ночным нимбом. Залитая солнечным светом часть круга переливалась всеми оттенками голубого, от бирюзы до опала. Пояса облаков добавляли белые, розоватые и серые мазки. Под ними Ян различил даже парочку континентов — коричнево-зеленых пятен. И представил себе, как хорошо было бы сейчас стоять на одном из них, чувствуя надежную привязь гравитации, вдыхая свежий ветерок. Рустам показался ему таким прекрасным, что Ян еле сдержал подступившие слезы.

Он напомнил себе, что планета покрыта непроходимыми лесными чащобами, холодными пустынями и отвесными скалами, на ней бушуют ураганы, ливни и метели, людей подстерегают засухи, враждебная окружающая среда, ядовитые растения и дикие звери. Три тысячи человек не выживут там без машин и научного оборудования.

И все равно он смотрел на нее не отрывая глаз, словно какой-то новоявленный Люцифер. Быстрое перемещение кораблей по орбите — полный круг за два часа и сорок три минуты — вскоре открыло взору все дневное полушарие, так что Ян чуть не ослеп от солнечного сияния, пристально вглядываясь в одно и то же пятнышко с извилистыми краями. Он прищурился, стараясь рассмотреть детали. Да, этот континент — Роксана, там его дети.

— Все еще ждете? — спросил за спиною Киви.

Свобода обернулся, разжав от неожиданности руку, и выплыл из кресла. Он беспомощно барахтался, страдая от унижения, пока Киви не усадил его обратно.

— Ну что? — Голос Яна прозвучал пронзительно и резко.

— Все без толку. — Киви отвел глаза. — Ничего не поделаешь. Повреждения слишком многочисленны, их на скорую руку не починишь. Корабль для нас потерян.

— Помилуйте, капитан! Да плевать я хотел на ваш дурацкий корабль! Нам нужно вытащить груз. Вы хотите нас всех погубить?

— Я не хочу погубить своих людей. — Киви бросил сердитый взгляд на жидкую пену Млечного Пути. — Дался вам этот груз! Что там такого важного?

— Все! Там генератор атомной энергии. Часть синтезирующей лаборатории. Биометрическая аппаратура…

— А без них вы не можете обойтись?

— Рустам — это вам не Земля! Здешние формы жизни для нас почти несъедобны. А земные растения не приживутся без экологической и химической подготовки. На планете наверняка есть болезни — или появятся в ближайшем будущем, как только местные вирусы мутируют, — против которых у человека нет иммунитета. Мы не в состоянии добывать руду и очищать ее в необходимых количествах без высокоэнергетического оборудования, а следовательно, без ядерного генератора.

— Вы можете на месте соорудить все, что вам необходимо.

— Нет, не можем. Чем мы будем питаться в это время, во что одеваться, какими инструментами работать? Мы и так взяли с собой минимум оборудования. — Свобода покачал головой: — У меня, как вы знаете, двое детей. Я не хочу рисковать их жизнью больше, чем было предусмотрено первоначальным планом.

— Что ж, тогда скажите мне, как вытащить хотя бы самые важные части оборудования, — вздохнул Киви. — Я слушаю вас.

— Но это же очевидно! Силовой экран нашего корабля позволит человеку провести на «Рейнджере» несколько часов. Люди будут разгружать оборудование вручную и перетаскивать его сюда. Пусть каждый член экипажа поработает часа четыре — и дело в шляпе!

— Сомневаюсь, — покачал головой Киви. — У меня больше 1600 человек, это верно. Но переброска груза вручную, на мой взгляд, потребует гораздо больше человеко-часов, чем четырежды тысяча шестьсот. А даже если и нет, я не могу приказать команде идти на «Рейнджер». Нам этот груз не нужен. Радиоактивность же в организме накапливается, и любой космолетчик даже в нормальных условиях за свою жизнь облучается больше чем нужно. Устав не позволяет мне в приказном порядке подвергать людей лишнему риску. Я могу лишь кликнуть добровольцев. Хотя вряд ли среди экипажа найдутся желающие рисковать своей шкурой ради вас, землекопов.

Свобода уставился на капитана. Как в дурном сне, подумал Ян. Они сотрясают воздух словами, но смысл не доходит до собеседника.

— Хорошо, — сказал он. — Мы сами перетащим груз. Мы, колонисты.

Киви невесело рассмеялся:

— Вы это всерьез? Неопытные, нетренированные люди — да радиация убьет их раньше, чем они приступят к делу! — Капитан посмотрел своему пассажиру прямо в лицо. В косящих глазах промелькнула искорка сочувствия. — Мне тоже нелегко, вы же знаете, — спокойно проговорил он. — На Земле с каждым поколением становится все меньше космических кораблей. И я потерял один из них. Лучше бы я лишился обеих рук! — И, помолчав немного, продолжил: — Предлагаю вам вернуться вниз и обсудить ситуацию с вашими друзьями. Они должны решить, хотят ли остаться здесь на таких условиях. Желающие смогут вернуться домой вместе с флотилией. Мы разместим их на оставшихся судах, а чтобы хватило морозильных камер, удлиним немного вахты.

— Но тогда придется вернуться всем! — вскричал Свобода. — Упрямцев, которые захотят остаться, будет слишком мало, чтобы выжить! Вы просто вынесли смертный приговор рустамской колонии, а вместе с ней и той вере, что привела людей сюда. Вы лишили смысла их жизни.

— Сожалею, — сказал финн.

Он подплыл к пилотскому креслу и закрепил ремни.

— Возвращаемся на «Курьер», — распорядился он в микрофон. — Отцепить «Рейнджер» и приготовиться к старту.

Пальцы капитана замерли над пультом.

— Я хочу сказать вам еще одну вещь, Свобода. Даже если бы мои люди согласились заняться выгрузкой, — в чем я сильно сомневаюсь, — я бы им не позволил.

Свобода сгорбился в кресле. Слишком много ударов обрушилось на него сегодня. Звездный свет стоял перед глазами, но не достигал сознания.

— Почему? — спросил он.

— Потому что работа растянулась бы на многие недели, — ответил Киви. — На борту «Рейнджера» одновременно находилось бы всего несколько человек. А остальные томились бы от безделья на других судах или на планете. И то и другое взрывоопасно.

— Что?

— Одно дело — чисто мужская экспедиция к новой звезде, — вяло, словно нехотя, проговорил Киви. — И совсем другое — когда вокруг тебя тысяча цветущих женщин, и все они чужие жены. Как вы думаете, в чем главная причина враждебности и стычек между космолетчиками и колонистами? Рано или поздно одна из потасовок закончится чьей-нибудь смертью. И я буду не я, если это не вызовет немедленный бунт. В то же время я не в силах заставить своих людей неделями безвылазно сидеть на орбите, если у них есть возможность пожить на Рустаме. Нам предстоит долгий обратный путь. И я не могу пускаться в него с морально неустойчивой командой.

Свобода закрепил ремни, хотя ускорение было пока незначительным. Впервые за все время он начал понимать, что у Киви были свои причины для несговорчивости.

Он уставился прямо перед собой. Смертоносный дождь должен быть видимым, он должен с шипением биться о магнитное поле. Незримая смерть, отражаемая незримым щитом — умом он способен такое понять, но инстинкты бунтуют. Всем своим существом он жаждал сейчас лишь одного: прижать к себе детей и Джудит под небом, грозящим разве что простыми молниями.

Озадаченный, он попробовал убедить себя с помощью физики. Нельзя считать электроны и протоны несуществующими только оттого, что они невидимы. Их следы можно наблюдать в камере Вильсона или на фотопластине… Магнитные поля не менее реальны. Хороший магнит может выхватить нож у тебя из рук и порезать тебя, если подойдешь слишком близко к одному из его полюсов. Планетный магнетизм стрелкой компаса указывает тебе путь домой.

Кстати говоря, никому еще не удавалось увидеть, услышать или измерить чувства. И тем не менее любовь, ненависть и страх гонят людей в межзвездные дали, где отчаяние их ломает. Большое, материальное человеческое тело, охваченное беспокойством, может бродить кругами, пока невесомая мысль не остановит его. Если бы с такой же легкостью могла она остановить корабль на орбите! Но мысль — не магнитное поле.

Или?..

Свобода выскочил из кресла. Левая рука ударилась о подголовник. Пронзительная боль прокатилась волной, увенчавшись невольным вскриком.

Киви обернулся.

— Ну что там еще? — рявкнул он.

Борясь с подступающими слезами, Свобода потрясенно выдохнул:

— Мне кажется, я знаю способ. Есть способ…

— Сколько времени он потребует? Много? — Киви ничуть не впечатлился.

— Может… может быть.

— Тогда забудьте о нем.

— Черт бы вас побрал! — Свобода опять почувствовал боль в ключице. Шины, похоже, остались на месте. Боль стихала, как отлив, то наплывая, то вновь уходя. Он выбрал момент, когда в мозгу немного прояснилось, и хрипло выкрикнул: — Вы будете меня слушать или нет? Мы можем спасти ваш корабль!

— С риском потерять человек двадцать в кровавых мятежах? Нет. — Киви безучастно смотрел вперед. — Я говорил вам, что напряжение между нашими группами уже стало опасным. Я жду не дождусь, когда мы наконец закончим выгрузку остальных судов и наполним топливные баки. А потом — немедленный старт! Ни одного лишнего дня в этом Богом проклятом месте!

— Но корабль… Вы говорили…

— Да, говорил. Моей репутации потеря корабля даром не пройдет, могут даже с должности снять. Но я не фанатик, Свобода. Вы хотите принести жизнь Джудит в жертву своей потусторонней философии. (Что она, ваша философия, как не утверждение бессмертной значимости вашей собственной личности?) А я не хочу подвергать людей риску, возможно смертельному, ради того, чтобы увековечить свое имя. Я собираюсь доставить домой если не всю флотилию, то по крайней мере всю команду. И если вы, поселенцы, решите отправиться с нами на Землю, вы ничего не проиграете. — Он уставился на Яна слепыми от бешенства голубыми глазами и заорал: — А теперь убирайтесь! Не хочу я слушать ваш безумный план! Уйдите из рубки и оставьте меня в покое!

Глава 4

Уединиться на корабле оказалось еще труднее, чем на Земле. Свобода с женой в конце концов отчаялись найти место, где могли бы побыть вдвоем. Члены экипажа наперебой приглашали их в свои отсеки, но слишком уж с большой готовностью. Супруги вернулись на полубак и примостились на отведенной им койке за ширмой. До них то и дело доносилось звяканье игральных костей по магнитному столу и невнятный шум голосов.

Ян вгляделся в полумраке в воспаленные глаза жены, обведенные темными кругами. Она была измотана не меньше его самого. Свободу мучило собственное бессилие, неспособность помочь ей.

— Неужели он даже не выслушал твое предложение? — спросила она. — Не могу этого понять.

— Да уж, — вздохнул Свобода. — Он врубил двигатели и велел мне убраться из рубки. Но по дороге к «Курьеру» немного остыл и, поскольку я настаивал, согласился меня выслушать. А я за это время произвел приблизительные расчеты, чтобы доказать ему, что мой план осуществим.

Джудит так и не спросила его, какой план он придумал. Но это для нее типично. Как большинство женщин, она берегла свое тепло для людей, оставляя абстракции на усмотрение мужа. Он частенько подозревал, что на Рустам она полетела не столько из-за своих убеждений, сколько из-за него.

Она спросила озадаченно:

— И он все равно отверг твою идею?

— Да. Он выслушал, согласился, что план выполним, но заявил, что выполнять его не будет. Когда я начал спорить, он опять вышел из себя и умчался из рубки.

— Это совсем не похоже на Нильса, — пробормотала она.

— С каких пор ты зовешь его по имени? — нахмурился Ян.

— По имени? Я думала, ты знаешь… — Джудит помолчала немного. — Хотя откуда тебе знать? Ты был так занят в лагере и держался с ним так отчужденно — вернее, не только с ним, а со всеми космолетчиками. Я и теперь не понимаю почему. Нильс был очень добр ко мне и детям, а с Дэви так просто неразлучен. Он учил Дэви ориентироваться в местных лесах и всяким следопытским хитростям, известным ему еще с первой экспедиции. — Она потерла ладонью глаза. — Поэтому я не понимаю его теперешнего отношения.

— Ну, ему, конечно, тоже сейчас несладко, — неохотно признал Свобода. — Потеря корабля — тяжелый удар.

— Тем более в его интересах сделать все, чтобы вернуть корабль!

— Логично. И тем не менее, хотя он и признал мою идею простой и элегантной, — Свобода криво усмехнулся, — но он прав в том, что ее осуществление потребует времени. К тому же заняты будут немногие космолетчики, все прочие будут болтаться без дела, пока мы не выгрузим последний трюм и не наполним топливные баки. И сатана, как водится, не преминет воспользоваться их праздностью.

— А нельзя их погрузить в анабиоз? Все равно им этого не избежать на обратном пути.

— Увы, нет. Мой план включает в себя маневры с большим расходом энергии и со значительными перегрузками. Морозильные камеры сейчас разобраны, но если их собрать, они не выдержат. А для осуществления моей идеи потребуется каждый корабль, иначе операция растянется донельзя. Нет, команде придется ждать на планете. Киви прав — это чревато осложнениями. Но он считает, что овчинка не стоит выделки, а я считаю — стоит.

Джудит нахмурилась:

— Не знаю… По-моему, уже… — и умолкла.

— Что? — отрывисто спросил Свобода.

— Да ничего.

Он схватил ее за руку с такой силой, что она поморщилась.

— Скажи мне! Я имею право знать.

— Да ничего не случилось, я же сказала! Просто несколько дней назад в лагере ко мне пристал какой-то космолетчик. Все обошлось. Я заорала, прибежал Чарли Локабер, и этот тип удрал. Даже драки не было.

Лицо у Свободы потемнело. Он резко сказал:

— Надо разбить два отдельных лагеря. И никаких контактов между ними. И запретить колонистам ходить поодиночке.

— Но это ужасно! Космолетчики помогали нам, не щадя своих сил. Они…

— Ладно, детали можно обдумать позже. — Свобода вздохнул. — Какое бы решение мы ни приняли, всем придется нелегко. Я понимаю желание Киви избавить свою команду от унижений подобного рода. До дома путь неблизкий, и капитан обязан заботиться о состоянии духа экипажа.

— Ты полагаешь, что он способен обречь на гибель колонию, только чтобы уберечь своих людей от лишних переживаний?

— Похоже на то.

— Нет, Ян, ты ошибаешься. — Джудит покачала головой. — Нильс заботится об экипаже, это правда. Но и к нам он не испытывает ненависти. Ты видел его лишь с одной стороны. А со мной и с детьми, я еще раз повторяю, он был сама доброта. Он из шкуры вон лез, лишь бы нам угодить. Нильс не оставит нас здесь умирать. Он на такое не способен.

Свобода посмотрел на жену долгим изучающим взглядом. Она не красавица, подумал он, во всяком случае по стандартным меркам; но она Джудит, а это гораздо больше. В голове мелькнула смутная догадка.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да. Настолько, насколько вообще могу быть в чем-либо уверена, дорогой.

— О'кей. Тогда я, кажется, начинаю понимать ход его мыслей. Он не верит, что мы останемся здесь без оборудования, и рассчитывает, что мы решим вернуться на Землю. Так что убийцей он, разумеется, не станет. Он даже может сказать себе, что тем самым оказывает нам услугу. Никто ведь не отрицает, что многие из нас погибнут в первые годы на Рустаме, несмотря на любое оснащение.

— Да, возможно, он и впрямь так считает. Вряд ли его стоит упрекать за то, что он не видит смысла в колонизации. — Джудит слабо улыбнулась. — Пройдет много лет, прежде чем на Рустаме появятся свои космические корабли.

— Но дело не только в этом.

Свобода смотрел на жену, пока она не поежилась под его пристальным взглядом. Догадка превратилась в уверенность. Он даже не ожидал, что способен испытывать к Киви такое сочувствие, — теперь, когда понял, в чем главная надежда капитана.

— Значит, мы сдаемся? — прошептала Джудит.

Он ответил рассеянно, не спуская с нее глаз:

— Большинство наверняка проголосуют за возвращение.

— А меньшинство не смогут остаться, верно? — Ресницы ее затрепетали, словно пытаясь укрыться от его взора. — И возвращаться придется всем.

— Как лично ты к этому относишься?

— Я… Ну… Ну конечно, мне жаль, Ян. Очень жаль. И потом, мы же продали все имущество, чтобы финансировать проект, так что на Земле мы будем не только чужими, но и нищими. К тому же проект так много значил для тебя.

— И все-таки возвращение не станет для тебя крушением всех надежд, так ведь?

— К чему ты клонишь? — возмутилась Джудит. — И прекрати так смотреть на меня!

Свобода сжал зубы. Объясниться не было никакой возможности. Если кто-то из скучающих игроков в кости за ширмой понимает по-английски, они, без сомнения, подслушивают. Открыто изложить Джудит свой план означало лишить его смысла.

Да и не хотелось ему говорить о своих намерениях вслух. Догадавшись о слабости капитана, он, Свобода, должен был забыть о ней, а не пытаться использовать ее в своих интересах. Но другого выхода не было. Хотя неприятный осадок в душе все равно остался.

Свобода взял руки жены в свои ладони.

— Джудит, — сказал он. — У меня к тебе одна просьба. Непомерная, быть может, ведь ты и так сделала для меня гораздо больше, чем я вправе был ожидать.

Она успокоилась и неуверенно улыбнулась:

— Чего ты хочешь?

— Если все до единого колонисты проголосуют за возвращение, ты останешься на Рустаме со мной и с детьми?

Она конвульсивно вздохнула. Он почувствовал, как похолодели ее пальцы.

— Я не сумасшедший! — взмолился он. — Мы выдержим, клянусь! А даже если и нет… Ты помнишь, во что превращала Земля Дэви и Джози?

— Т-ты всегда говорил…

— Да. Старинный афоризм. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

— Красивый лозунг, — с горечью сказала она. — Нет. Я не останусь.

Он сделал последнюю ставку:

— А я останусь. В любом случае.

И замолчал. Наконец она прильнула к нему и прошептала:

— Я согласна.

Он обнял ее. Пускай они там за ширмой хоть лопнут от зависти!

Они немного поговорили о том, что будут делать, если и правда останутся одни в Верхней Америке. Но вскоре Джудит с натянутым смешком уклонилась от темы.

— Может, нам и не придется, — сказала она. — Я попробую уговорить Нильса спасти «Рейнджер».

— Если ты напрямую попросишь об этом, ничего не выйдет, — сказал Свобода. — Он просто посоветует тебе проявить благоразумие, заткнуться и вернуться на Землю.

— И все-таки, Ян, какой способ спасения корабля ты придумал?

— Способ? — Ян улыбнулся под бинтами. — Да самый очевидный. Если бы не я, так кто-нибудь другой до него непременно додумался бы. Ты имеешь представление о механизме образования поясов ван Аллена? Дело в том, что магнитное поле планеты не такое уж сильное, но оно покрывает огромные пространства и удерживает заряженные частицы в ловушке. Защитный экран корабля невозможно сделать столь же обширным, так что приходится выигрывать за счет интенсивности. Чтобы отбросить быстродвижущийся ион на несколько километров, нужна огромная энергия — такую энергию способны генерировать лишь термоядерные установки.

«Рейнджер» — это металлический объект, нагруженный другими металлическими объектами. То есть проводник. Когда проводник движется через магнитное поле — или наоборот, — образуется электромагнитная энергия, количество которой зависит от скорости движения и интенсивности поля. Ты наверняка видела школьный лабораторный опыт, когда медную пластинку бросают между полюсами сильного магнита. Войдя в поле, пластинка на глазах замедляет падение, потому что пересекает магнитные силовые линии. Это приводит к возникновению в меди вихревых токов, и таким образом энергия падения пластинки превращается из кинетической в электрическую, а затем в тепловую.

— Да, конечно! — воскликнула Джудит.

— Понимаешь? Каждый корабль флотилии будет по очереди пролетать мимо «Рейнджера», так близко и так быстро, как только возможно. А это значит — очень близко и очень быстро, если они пойдут на автопилоте по гиперболической орбите, противоположной орбите «Рейнджера». Думаю, скорость будет не меньше тридцати — сорока километров в секунду. И их магнитные поля замедлят движение «Рейнджера». Он потеряет энергию и сползет по спирали на более низкую орбиту, пока не окажется в безопасном месте. После чего ремонтная бригада сможет начать работу на борту.

— Идея просто замечательная! — Джудит немного поразмыслила. — А как остальные корабли? Им это не повредит?

— Ну, их движение тоже замедлится. Третий закон Ньютона. Но поскольку свои пробежки к «Рейнджеру» они будут совершать в свободном падении, особо напрягаться им не придется. Да и скорость судов уменьшится незначительно. Мы наполним их баки, девятикратно увеличим массу… У «Рейнджера» баки практически пусты. Однако сильно ускорить процесс не удастся. Вихревые токи генерируют тепло, которое необходимо рассеять, если мы не хотим, чтобы «Рейнджер» расплавился.

— От тепла можно быстро избавиться, — сказала Джудит. — Сооруди на одном из судов насос и поливай «Рейнджер» водичкой. Она закипит и унесет тепло с собой.

— Умница. Мне это тоже приходило в голову. Есть и другие способы, возможно даже более удобные. Главное, что мы могли бы спасти корабль, если бы Киви…

Из-за ширмы донесся чей-то голос с акцентом:

— Ми-истер и ми-иссис Шфобота просят яфиться в капитанская каюта.

— Что? — вздрогнула Джудит.

— Я так и думал, — сказал Свобода. — Кто-то подслушал нас и поспешил донести капитану. Тем лучше. Все решится прямо сейчас.

Они рука об руку выплыли в коридор. Сердце у Свободы колотилось. В ответ на стук из капитанской каюты послышалось грубое:

— Войдите!

Свобода пропустил Джудит вперед и закрыл за собою дверь.

Каюта у капитана — она же и рабочий кабинет — была тесная, заваленная книжными пленками и музыкальными катушками, а в остальном аскетичная, словно монашеская келья. Киви, сидевший за магнитной доской на паучьих лапах, служившей ему столом, встретил вошедших недружелюбным взглядом. Капитан выглядел каким-то взъерошенным, глаза у него горячечно блестели.

— Что за чушь вы несли? Зачем вам оставаться одним на Рустаме? — требовательно спросил он.

— Это наше дело, — ответил Свобода.

— Может, и ваше. Вы имеете полное право оставить на Рустаме свои кости, если охота. Но ваша жена? И дети? — Киви повернулся к Джудит: — Он не может вас заставить. Я предлагаю вам свою защиту.

Джудит прижалась к мужу.

— Меня никто не заставляет, — прошептала она.

— Да вы просто рехнулись! — заорал Киви. — Весь этот проект с самого начала был игрой со смертью. А теперь, без груза «Рейнджера», риск увеличился настолько, что большинство ваших друзей наверняка предпочтут вернуться. И всех остающихся ждет верная гибель.

— Позвольте мне самому решать, что делать, — сказал Свобода.

Киви взмахнул рукой, будто хотел его ударить.

— Джудит! — воззвал капитан. — Вы не знаете, на что идете!

Она вздернула подбородок:

— Зато я знаю, что я обещала своему супругу перед алтарем.

Киви сник.

— Я не злодей! — умоляюще воскликнул он. — Я хочу уберечь свою команду от неприятностей, возможно даже убийств. Поэтому я не буду выполнять никаких долговременных работ по спасению корабля.

Это одна из причин, подумал Свобода.

— Я с радостью отвезу ваших друзей домой, — продолжал Киви. — И потом, у меня есть деньги. Я могу помочь вам, Джудит, — вам и вашей семье — заново обосноваться на Земле. На что еще холостяку тратить свои сбережения?

— Нет, — отрезал Свобода. — Об этом не может быть и речи. Вы не имеете права принуждать нас вернуться на Землю. Если вы попытаетесь доставить нас туда силой, между колонистами и космолетчиками действительно начнется драка!

— Не говори так, Ян. — В глазах у Джудит стояли слезы. Она не смогла их удержать, и они крохотными звездочками поплыли к вентиляционной решетке. — Нильс желает нам добра.

Свобода сказал с намеренной жестокостью:

— Не сомневаюсь. Доверьтесь статистике, Киви. Сохраните покой в душах ваших людей. Наплюйте на колонию. В худшем случае это будет стоить всего лишь четыре жизни.

При виде трясущихся губ капитана, уже не сомневаясь в победе, Свобода отчаянно пожалел, что не может взять свои слова назад.

Киви содрогнулся. Взглянул на Джудит, отвел глаза — и снова посмотрел на нее.

— Вы знаете, что я не могу этого допустить, — сказал он. — Хорошо, мы займемся спасением «Рейнджера». А теперь, пожалуйста, оставьте меня одного.

Мельница богов

(повесть)

В колонии пропал ребёнок — видимо он спустился в неизведанную область. Поиски могут стоить жизни спасателям. Стоит ли рисковать людьми из-за того, кто скорее всего мёртв? Двое пошли в неизвестность.

Глава 1

— Вонючка! Вонючка! Вонючка!

— Дуй назад, понял? Назад давай, говорю. От тебя воняет!

— Да-а, воняет от него будь здоров. Его выращивали в навозном баке, вот где его выращивали! В старом навозном баке!

— Эй, Дэнни, это не твоя сестричка? Вон та корова, видишь? Это же твоя родная сестра! Верно, Дэнни?

Ян Свобода треснул ладонью по контрольной панели.

— Хватит! — крикнул он. — Успокойтесь и садитесь по местам!

— Пускай Дэнни-вонючка идет назад! — сказал Пат О'Малли. — Я не желаю, чтоб рядом со мной сидели всякие животные, выращенные в баках.

— Вонючка! — крикнул Фрэрк де Смет и толкнул однокашника.

Дэнни Коффин приземлился в проходе на четыре точки. Фрэнк с Патом вскочили со своих сидений и принялись его мутузить.

— Хватит, я сказал! — Свобода так хватанул по панели, что она затрещала. — Сейчас надаю кое-кому по заднице!

Он привстал и обернулся. Малышня притихла, рассаживаясь по местам. Школьный аэробус колонисты водили по очереди, и Свобода очень быстро приобрел репутацию грозного дяди. Хотя его поведение было всего лишь самозащитой. Ребятишки не были по-настоящему испорченными — просто он возил их из школы, где они вкалывали без продыха, до дома, где им предстояло вкалывать еще усерднее. Конечно, им нужно когда-то выпустить пары, однако Свобода предпочитал, чтобы они этого не делали, пока старая развалюха болтается в воздухе.

— Какие вы злюки! Зачем вы дразните бедняжку Дэнни? — протянула Мэри Локабер — сплошь длинные золотистые кудряшки и накрахмаленная блузочка. — Он же не виноват, что вырос в баке.

— Ты тоже не очень-то задавайся! — откликнулся Свобода. — Ты сама выросла в баке. Правда, баком тебе послужила матка, а не экзогенный аппарат. На днях твои родители, кстати, усыновят экзогенного ребеночка, и он будет ничем не хуже тебя. — Свобода подумал и добавил: — Разве что несчастнее. О'кей, пристегните ремни.

Паренек, над которым измывались одноклассники, шмыгнул носом, утер его и уселся рядом с Фрэнком де Сметом. Дэнни Коффин был крепко сбитый мальчуган с плоским лицом и прямыми черными волосами: сказывалась восточная примесь в хромосомах. С начала школьных занятий он ходил как в воду опущенный и даже не пытался дать сдачи, когда его били, а лишь увертывался от ударов.

Надо поговорить о нем с Сабуро, подумал Свобода. Хираяма, деловой партнер Свободы, обучал в свободное время старшеклассников приемам дзюдо. Парочка хороших ударов позволит этому затурканному мальчишке завоевать уважение… Хотя, с другой стороны, стоит ли? С нашей гравитацией, на четверть больше земной, такими вещами шутить не следует. Он поежился, вспомнив недавний несчастный случай — человека, упавшего с крыши. Ребра у него вдавились в легкие, а таз раздробило всмятку. На Земле он скорее всего отделался бы сломанной ногой.

Свобода дернул за рычаг. Несущие винты взвихрили воздух. Аэробус грузно поднимался ввысь, пока школа, видимая в окошки, не превратилась в квадратик крытых дерном крыш с пыльным двориком посередине. Вместе с ней уменьшились и бревенчатые дома поселка Анкер, а затем и вовсе слились в небольшое пятнышко в обрамлении трех блестящих нитей. Ибо здесь две речки, Быстрая и Туманная, сбегавшие с запада, с отрогов Кентавровых гор, сливались в Императорскую реку. Пейзаж внизу был зеленый, с металлическим голубым отливом. По берегам тянулись темные массивы лесов, прореженные светлыми проплешинами полей, где боролась за жизнь посеянная фермерами кукуруза и рожь. К северу лесные чащобы сгущались; на юге вздымались горы — все более крутые и скалистые, до самой Геркулесовой гряды, окаймлявшей горизонт.

Приближаясь к осеннему равноденствию, Рустам делил свой 62-часовой период обращения почти поровну между днем и ночью. Солнце стояло, клонясь к закату, над Кентавровыми горами, обагряя снежные вершины и покрывая склоны непроглядной мглой. По земле тянулись гигантские тени. Оно было чересчур большое, это солнце, слишком яркое и слишком красное; оно ползло слишком медленно по слишком бледному голубому небу.

По крайней мере так считали колонисты, выросшие на Земле. Новое поколение, вроде первоклашек в аэробусе Свободы, находило и солнце и небо вполне нормальными. Для них Земля была не более чем словом, уроком истории, звездой, которую родители называли Солнцем. После семнадцати лет, проведенных на Рустаме — да нет, черт возьми, десяти земных лет! — Свобода чувствовал, что его память о материнской планете начинает тускнеть.

— Ну, погоди, училкин любимчик! Разнюнился, разорался, сопли распустил! Погоди, завтра я до тебя доберусь!

— Прекрати, Фрэнк! — прикрикнул Свобода.

Де Смет заткнулся, одарив его злобным взглядом. В густой атмосфере Верхней Америки с давлением, более чем вдвое превышающим земное над уровнем моря, звуковые волны распространялись настолько громко и ясно, что дети так и не научились выделять звуки из шумового фона, хотя этот фокус для их родителей был естественным, как дыхание. Свобода то и дело улавливал ребячий шепот, не предназначенный для его ушей.

Глядя в зеркальце заднего вида, он заметил, как Дэнни съежился в кресле и замер в горестном одиночестве. Черный прилегающий костюм выделял его из толпы детишек не меньше, чем статус первого экзогенного ребенка, переступившего школьный порог. Одежда на других детях тоже была грубой, если судить по земным стандартам, но родители по мере сил старались разнообразить расцветку или фасон. Старый Джош Коффин, очевидно, почитал это грехом не меньшим, нежели счастье. Свобода не мог понять, почему Коффины одними из первых усыновили экзогенного малыша: то ли потому, что Тереза никак не могла зачать, то ли потому, что Джошуа счел своим долгом взвалить себе на плечи еще одно бремя? Сразу после усыновления Тереза забеременела и стала рожать одного за другим. Но Дэнни это не принесло облегчения: вместо товарищей по играм он обрел в лице братьев и сестер ревнивых соперников.

Бедный мальчишка. Но совать свой нос в семейные дела на Рустаме было не принято. Пока ребенка не обижали в открытую, приемные родители имели право воспитывать его как считали нужным, не опасаясь вмешательства ни официальных, ни частных лиц. И все же… Я мог бы посоветоваться с Сабуро. Просто посоветоваться.

Свобода сосредоточил внимание на управлении. Маршрут менялся ежедневно — дети учились в три смены, по пять часов каждая, — чтобы по возможности справедливее распределить время, потраченное на дорогу от школы до дома. Аэробус приходилось вести, руководствуясь сложным узором наземных ориентиров и не забывая о воздушных потоках. При таком давлении даже легкий порыв ветра бьет как бешеный.

В который раз уже незанятая часть сознания Яна отметила взаимосвязь явлений. Старый Торвальд Анкер с его поговоркой «нет ничего несущественного» пришел бы в восторг от того, как она подтверждается на Рустаме. Взять, к примеру, хотя бы связь между экологией и школьными аэробусами. Поскольку местная флора на плато практически несъедобна, колонисты вынуждены выращивать земные растения. Но поскольку экологическая среда, необходимая для этих растений, еще неустойчива (один из примеров тому — здешний вирус, который поражает азотсвязывающие бактерии, живущие в симбиозе с земными бобовыми), урожаи пока что скудны, и, чтобы прокормить одного человека, приходится засевать много гектаров. Поэтому большинство колонистов становятся фермерами и живут изолированно посреди огромных угодий. И поэтому они не могут обойтись без воздушного транспорта — все еще столь немногочисленного и дорогого, что им владеет вся колония сообща, — как только им нужно выехать за пределы доступного лошадям расстояния. В особенности это касается перевозки детей в школу и из школы. И поэтому опять-таки пришлось возложить обязанность вождения школьного аэробуса на людей типа Свободы, то есть не фермеров. А это обостряет конфликт между профессиональными группами.

Свобода порой сомневался, а не подгнила ли уже та свобода, за которой они все сюда примчались.

Дэнни всегда попадал домой последним, каким бы маршрутом ни шел аэробус. Коффины жили дальше всех, рядом с Расщелиной. Свобода посадил машину на площадку Коффинов, и Дэнни молча прошел мимо него к выходу.

Услышав шум посадки, на крыльцо вышла Тереза Коффин с ребенком на руках. Еще одна малышка, недавно вставшая на ножки, цеплялась за ее юбку. Ровный солнечный свет милосердно окрашивал волосы Терезы в бронзовый цвет. Она исхитрилась помахать им рукой.

— Привет! — сказала она. — Заглянете на чашечку чаю?

— Нет, спасибо, — ответил Свобода, высунувшись из окна. — Джудит ждет меня дома.

Тереза улыбнулась ему через двор — голую утоптанную землю с единственным раскидистым дубом:

— Свадебные хлопоты?

— Она по уши занята стряпней, шитьем и Бог знает чем еще, — кивнул Свобода. — Я обещал ей помочь передвинуть мебель до ужина.

— Передайте Джудит, что я привезу обещанное печенье рейсовым аэробусом от Штейн-Лейка. Мне хотелось бы испечь побольше, но… — Она неловко махнула рукой. У Коффина было уже пятеро отпрысков, включая Дэнни, и шестой на подходе.

— Спасибо. Все так стараются нам помочь! По-моему, даже слишком: повод того не стоит.

— Но, мистер Свобода! Свадьба вашей собственной дочери!

— Конечно, конечно. Я, разумеется, рад, что Джоселина выходит за такого приличного парня, как Колин Локабер, и я хочу, чтобы все было как полагается. Но пытаться устроить на этой планете свадебный пир, какие закатывали на Земле на Среднем уровне… Да еще в разгар уборки урожая… — Свобода пожал плечами. — На мой взгляд, это чересчур.

Тереза, сойдя с крыльца, подошла к нему поближе. Лицо ее, обветренное и изрезанное морщинами не меньше, чем у него, посуровело.

— Вот здесь вы ошибаетесь, — сказала она. — Для нас нынче свадьба — самое важное событие.

Он подумал о Джоселине и Дэвиде, о родившемся на Рустаме Антоне, об экзогенном малыше Гейле; отогнал от себя видение маленькой могилки за вишневым садом. Им с Джудит еще повезло. В других семьях потерь было больше, и потери будут продолжаться. И Год Болезни наверняка повторится, и буран Дня Спокойствия, и еще черт знает что. В результате естественного отбора здесь со временем получится такая здоровая и одаренная раса, какой Земля не производила уже многие столетия. Да только в волосах у Джудит уже серебрятся седые пряди — впрочем, и у него тоже. Он, конечно, еще полон сил, но горные склоны стали самую малость покруче.

— Да, — сказал он. — Вы, безусловно, правы. Я не отрицаю, что время от времени людям необходимы праздничные торжества. Я вовсе не хотел быть похожим… — Он прикусил язык, с которого чуть было не сорвалось «на вашего мужа», и быстро продолжил, надеясь, что она ничего не заметила: — Ну, мне пора. До встречи.

— До встречи, — улыбнулась она. — Я буду где-то в 39.00.

Она, наверное, ждет не дождется этого визита к Джудит, подумал Свобода. Хоть на часок удрать из дома! Ему стало так жаль ее, что он забыл про Дэнни.

Глава 2

Как и большинство зданий поселенцев, дом Коффинов был сооружен из грубо обтесанных бревен, укрепленных сталью и бетоном против мощных ветров, с погребом, служившим убежищем во время шторма. Вытянутое и низкое, прохладное летом и теплое зимой, здание не было примитивным. Помимо электричества, поступавшего с атомной станции Анкера, в доме был солнечный коллектор, который собирал энергию в подземный резервуар с испаренной водой. Освещение было флюоресцентным, отопление — лучистым. Но хотя энергии хватало с избытком, электроинструментов недоставало. Хозяйственные помещения и мастерские занимали такую большую часть дома, что троим мальчикам приходилось жить в одной комнате. На Среднем уровне Земли такие условия считались просто роскошными, подчеркивал отец.

— Но мы же не живем на Среднем уровне! — запротестовал Дэнни, когда к нему подселяли Этана и Ахаба.

— Возблагодари за это справедливость и милосердие Господне, — отвечал Коффин. — Как, кстати, и за то, что тебе не пришлось увидеть первые годы на Рустаме, когда люди жили в палатках и землянках. А я видел, как умирали мужчины, женщины и дети, когда грянул ливень: как они лежали в мутной воде, а дождь, каких на Земле отродясь не бывало, бил по их лицам.

— Ну, это было давно! — сказал Дэнни.

Приемный отец поджал губы.

— Если ты думаешь, что взрослые могут позволить себе пристраивать по комнате с рождением каждого ребенка, ты глубоко заблуждаешься, — отрезал он. — Отныне вся дойка коров будет твоей обязанностью!

— Джошуа! — крикнула мама. — Он же еще ребенок!

— Ему пять земных лет, — ответил отец.

Дэнни не стал спорить. Он усвоил урок.

Коровы ему нравились — они были теплые, добрые, от них пахло летом, — но их было слишком много. Отец отшлепал его, обнаружив, что Дэнни не выполнил задания, и лишь потом заметил, что пальцы у мальчика одеревенели и не гнутся от усталости. Тогда отец, буркнув что-то вроде: «Ладно, может, это и правда слишком», — быстро вышел из хлева. Ночью, не в силах заснуть из-за боли в руках, Дэнни встал попить воды. Из темного коридора он увидел в гостиной маму и отца. Отец выглядел грустным, а мама гладила его по голове. С тех пор Дэнни больше не был уверен, заступается ли мама за него всерьез или просто для виду.

А теперь еще эта школа. Он согласился бы доить всех коров, лишь бы не ходить туда. Он просил родителей не посылать его больше в школу, где одноклассники кричали ему: «Вонючка! Вонючка! Вырос в навозе, как жирный поросенок!» Правда, он не рассказал родителям, как его дразнили. Это было слишком чудовищно. Но он плакал. Отец велел ему перестать реветь и вести себя как подобает мужчине.

Мама спросила у учительницы, в чем дело. Миссис Антропопулос знала, что дети обижают Дэнни, и приказала им прекратить издевки, но тем самым лишь подлила масла в огонь. («Погоди, завтра я до тебя доберусь!» — шепнул ему Фрэнк де Смет. А на краю школьного двора есть сарай…) Однажды, когда Дэнни вернулся домой в слезах, мама собрала в корзинку еду и отправилась с ним вдвоем на вершину Валунной горы. Они сидели на больших камнях — он любил воображать, что их прикатили сюда великаны, — и глядели вниз на дом и амбары, на зелено-голубые луга, где овцы казались шерстяными букашками, на пашню, где отцовский комбайн тянул за собой шлейф пыли, и на Расщелину — то есть на край света. Ветер развевал мамины волосы и вздыхал в кронах деревьев, вторя ее словам. Она говорила тихо и осторожно, как порой, он слыхал, говорила сама с собой, когда отец уходил на одну из своих долгих одиноких прогулок.

— Да, Дэнни, ты другой. Но это не значит, что ты хуже. Когда ты подрастешь, то будешь гордиться своим отличием от остальных. Ты же первый экзогенный человек на Рустаме! Таких, как ты, будет много… И мы так рады, что ты у нас есть. Потому что ты нужен нам, Дэнни.

Но когда он спросил, что значит «экзогенный», она ушла от ответа.

— Ты еще маленький, — сказала она, сцепив вместе пальцы. — Когда узнаешь о том, что такое наследственность, тогда поймешь. Для этого и нужно ходить в школу — чтобы тебя научили… э-э… всему. Всему, что мы должны знать, если хотим выжить на Рустаме. И зачем мы сюда прилетели. И чтобы ты узнал о том, о чем мы никогда не должны забывать — о Земле и людях Земли… Дэнни, они дразнят тебя потому, что сами ничего не понимают. А непонятное внушает им страх. Они ведь еще дети. Ты бы тоже мог постараться… вести себя подружелюбнее, что ли. Не задавай так много вопросов учительнице, не ходи один букой, поиграй со всеми вместе… Ох, я сама не знаю, что говорю. Мы прилетели на Рустам, защищая свое право быть непохожими на других. Вряд ли мне стоит начинать все сызнова, внушая тебе, чтобы ты подделывался под окружающих просто потому, что так легче.

Ее слова напомнили ему отцовские нравоучения, и пикник сразу потерял свою прелесть. Скоро они вернулись домой.

Позже он кое-что узнал об экзогенных баках. На космических кораблях не было помещений для домашних животных. Поэтому вместо них колонисты взяли с собой яйцеклетки и сперму. Они занимали так мало места, что можно было привезти с собой миллионы потенциальных животных — коров, свиней, овец, собак, лошадей, птицы и так далее. А жизнь в них поддерживали — и на корабле, и позднее в Верхней Америке — с помощью того же анабиоза, что сохранял живыми людей. Когда колонисты обосновались на Рустаме и подготовились к приему скота, биотехники оплодотворили яйцеклетки и потом выращивали зародыши в баках, пока не получали настоящих детенышей животных.

Они с классом как-то посетили биолабораторию в Анкере и поглядели на эти баки. Дежурный лаборант объяснил, что больше животных там не выращивают, потому что домашний скот теперь размножается естественным путем. Он сказал, что многие виды земной фауны вообще не были произведены на свет, но их зародышевые клетки сохраняются на случай, если в них возникнет нужда. Лаборант показал им фотографии этих земных существ: змей, слонов, мангуст, жаб, божьих коровок и так далее.

Так что Дэнни понял, что значит «экзогенный». Он понял также, что дети растут в своих мамах точно так же, как телята в коровах, после того как папы оплодотворяют мам своим семенем. Только… не все дети. Некоторых выращивали в баках — тех же самых, где раньше растили животных. Дэнни был первым. Зачем вообще это надо? Когда он спросил, ему ответили, что планете нужны люди разных родов и видов, но он все равно не понял. И почему каждая супружеская пара обязана усыновить хотя бы одного экзогенного ребенка?

Однажды Дэнни услыхал, как молодой мистер Лассаль разворчался по поводу этой обязанности во время молотьбы. Отец тогда вышел из себя и заявил:

— Что, понятие гражданского долга вам вообще незнакомо?

Выходит, отец с мамой взяли его потому, что так велел им долг.

Остальных детей они произвели на свет добровольно; значит, они хотели, чтобы у них появились Ахаб, Этан, Элизабет, Хоуп и этот новый младенец, которого Тереза должна была родить через несколько недель. С Дэнни же все обстояло иначе. Он был гражданским долгом.

Правда, некоторые люди относились к нему хорошо. Мистер Свобода, например. Дети тоже не всегда дразнили Дэнни. Большей частью они его игнорировали, а он не вязался к ним. Но иногда они вдруг нападали на него, как сегодня. Аэробус опоздал на несколько минут, а делать после уроков было нечего, вот Фрэнк и принялся задирать Дэнни, а потом к нему присоединились остальные.

Он утер нос кулаком, надеясь, что мама этого не заметит. Она разговаривала с мистером Свободой, а с ним, с Дэнни, даже не поздоровалась. Может, не заметила? Или ей все равно? Дэнни проскользнул у нее за спиной в дом. Нужно было переодеться из школьной формы в рабочий комбинезон. Прямо сейчас приступать к работе, правда, не обязательно, но с одеждой надо обращаться поаккуратнее — ее и мастерить трудно, и чистить тоже.

Ахаб сидел на своей койке в комнате. Он был на неполный год моложе Дэнни. (То есть земной год, 139 дней. В основном колонисты пользовались рустамским календарем, но возраст считали в земных годах и Рождество справляли тоже по земному времяисчислению. Дэнни этот загадочный и всесильный земной год, которому было плевать на сезоны, часто повергал в изумление.) Ахаб был стройный, с каштановыми волосами, как и все настоящие дети Коффинов.

— Приветик, — с надеждой сказал Дэнни.

— Ну и попадет же тебе, как отец вернется домой! — заявил Ахаб.

У Дэнни екнуло сердце.

— Я ничего не сделал!

— Ты ничего не сделал, — эхом отозвался Ахаб. — Это точно. Ты не запер в шесть часов ворота на северной стороне. Мама говорит, ворота стояли настежь.

— Я запер! Запер! Я всегда запираю ворота, когда выгоняю туда отару! Прямо перед школой и запер!

— Мама говорит, ворота стояли настежь. Туда мог забраться кошак. А может, кошак туда и забрался. А может, он прячется в лесу и будет резать баранов, пока отец его не пристрелит. Ты сам просто глупый баран! — Круглое лицо исказилось злорадством. Как только Ахаб с Этаном прознали, что их старший брат экзоген (неважно, что они понимали в своем возрасте под этим словом), они тут же обратили свое знание против него, поскольку он был сильнее и больше и мама была добрее к нему.

Они не задумывались о том, насколько добрее был к ним отец.

— Нет! — крикнул Дэнни и выбежал из комнаты.

Мама вернулась в дом и перепеленывала Хоуп.

— Мам, это не я, не я! Я знаю, что запер ворота! Я точно знаю!

Она обернулась.

— Точно? — спросила она.

— Я знаю!

— Дэнни, дорогой, — мягко проговорила она, — никогда не забывай о том, что объективность превыше всего. Это длинное слово, но одна из причин, почему мы прилетели на Рустам, заключается в том, что люди на Земле стали его забывать и оттого сделались несчастными, нищими и нечестными. — Тереза положила малышку на кровать, присела на корточки, взяла Дэнни за плечи и посмотрела ему в глаза. — Объективность означает стремление всегда быть правдивым. И в первую очередь быть правдивым с самим собой. Это труднее всего — и нужнее всего.

— Но я запер ворота! Я всегда их запираю. Я знаю, что в диких лесах есть плохие звери. Я не забыл.

— Дорогой мой, ворота сами не могли отпереться. А ты там был последним передо мной. Я понимаю, как все вышло. Тебе не нравится школа, и ты так глубоко задумался о ней, что забыл про ворота. Я знаю, что ты не нарочно. Но не надо прятаться от правды.

Он сглотнул подступившие слезы. Отец твердит, что Дэнни уже большой и ему не подобает быть таким плаксой, как… как Этан.

— М-м-может быть. Прости меня.

— Вот и молодец. — Она взъерошила ему волосы. — Я на тебя не сержусь. Я просто хотела, чтобы ты признал свою ошибку. Мы хотим, чтобы люди на Рустаме никогда не лгали самим себе. Я очень рада, что ты понял.

— А… а папа узнает?

Она прикусила губу.

— Кто-нибудь наверняка проболтается, — сказала она больше самой себе, чем ему. И живо добавила: — Не бери в голову. Я ему объясню, что ты не виноват.

— Ты всегда… — Он не смог выговорить дальше, просто вырвался из ее рук и ушел к себе в комнату. Она всегда говорила, что он не виноват, а отец никогда ей не верил.

— Ну, парень, и попадет же тебе сегодня! — тут же завелся Ахаб.

Дэнни не обратил на него внимания. Ахаба это задело сильнее оплеухи.

— Вонючка, вонючка, вонючка, как же тебе попадет, экзоген ты паршивый! — затянул он нараспев.

Дэнни переоделся и пошел в гостиную. Ахаб его преследовать не стал.

— Мам, можно я пойду погуляю?

Глаза у нее затуманились.

— Опять? Мне не нравится, что ты так часто гуляешь один. Я думала… — Лицо ее озарилось ясной улыбкой. — Я думала после ужина, когда я поеду к миссис Свободе, забросить тебя к Гонзалесам. Ты мог бы поиграть с Педро.

— Да ну его, мам. Он маленький, мне с ним не интересно. Мне нравится гулять одному, честное слово. И ничего со мной не случится. Видишь, я надел браслет! — Дэнни поднял руку. На запястье блеснул металлический ободок с нашлепками. Отец объяснил ему, что это транзисторный радиопередатчик и что если он, Дэнни, заблудится или попадет в беду, то любой взрослый с помощью локаторной антенны сможет его найти.

Слова звучали для Дэнни слишком мудрено, но главное он понял: если он будет носить браслет, его разыщут без труда. И действительно, пару раз он заблудился, и оба раза его быстро нашли. А потом отец варил ему горячий шоколад и рассказывал истории о короле Артуре.

Сегодня Дэнни хотелось не столько гулять, сколько уйти из дома.

— Ну что ж… Ладно, — сказала мама. — Только не забудь: через час пора кормить и доить коров. А потом я буду печь печенье для свадьбы мисс Свободы. Хочешь помочь?

— Ну-у… — Дэнни не хотелось огорчать ее отказом, но все-таки стряпня — это девчоночья работа. — Нет, спасибо. Честно говоря, не хочу. Пока.

Он прошел мимо амбара, перемахнул через изгородь, которой был огорожен клеверный лужок, и устремился через нетронутую высокую траву и подлесок на восток, к своему излюбленному местечку на краю Расщелины — то есть на краю света.

Глава 3

В Верхней Америке не существовало официального правительства. Возникавшие время от времени политические проблемы решались во время телесовещаний. Возникали они нечасто, так что большинство традиционных функций государства можно было предать забвению — военную оборону, например, — или передать в руки добровольных объединений. Со временем официальная структура на планете, конечно, усложнится, но это произойдет естественным образом и в рамках конституционалистской философии.

Так, по крайней мере, надеялись основатели колонии.

Однако кто-то должен был следить за выполнением немногочисленных законов, вести теледебаты, улаживать споры, присматривать за деятельностью таких общественных служб, как медицина и образование, и собирать налоги, чтобы их финансировать. Всем этим занимался мэр, избираемый сроком на семь лет (четыре и одна десятая по земному летоисчислению), если только он не потеряет вотум доверия раньше. Терон Вулф пока не потерял.

Его офис был расположен на втором этаже библиотеки и выходил окнами на Быструю речку. Зеленые воды ее бурлили под деревянным мостом. Правда, сейчас, когда солнце зашло, а луны еще не появились, за окном было темно. Но плеск воды доносился через открытое окошко, и вместе с ним струилась прохлада, принесенная рекой с заснеженных горных вершин.

Джошуа Коффин запахнул кожаную куртку. Вулф, необъятный и уютный в своей шерстяной мантии, отороченной мехом попрыгунчика, скосил глаз в сторону окна.

— Можете закрыть его, если дует, — предложил он.

Коффин сморщил нос:

— Честно говоря, я лучше померзну, чем травиться вашим табачищем.

Вулф взглянул на тонкую дешевую сигару, зажатую между пухлых пальцев.

— Дайте срок, — сказал он. — Это всего лишь третий урожай табака. Грубоват он, конечно, но после стольких лет воздержания… Дайте срок, и он помягчает: лист станет мягче или почва изменится — в общем, фермеры что-нибудь придумают.

— Лучше бы они пшеницей занимались, больше толку было бы. — Коффин сжал губы. — Ну да ладно, я не о том. Полагаю, вы знаете, зачем я пришел.

— Ваш сын пропал, я знаю. Мне очень жаль.

— И никто не хочет помочь его найти.

— Ну, не может быть. Мне говорили…

— Да, да, да. Мои соседи обшарили ближайшие участки прошлой ночью и сегодня днем. И больше не хотят. — Коффин ударил костлявым кулаком по обтянутому черной брючиной колену. — Они отказываются продолжать поиски.

Вулф пригладил ладонью волосы, от которых уже мало что осталось, и водрузил на нос старомодные очки. Единственный оптик в Анкере не дорос еще до изготовления контактных линз. Мэр выпустил струю дыма и ответил:

— Если, как вы говорите, собаки потеряли след у Расщелины, а сигналов от браслета мальчика запеленговать не удалось…

Голос Коффина сделался таким же резким, как его черты. Он повернул голову к окну и уставился во тьму.

— Ничего удивительного, что собаки потеряли след, — сказал он. — Там так сыро, что запахи улетучиваются за пару часов. Но браслет не мог выйти из строя.

— Даже если — простите меня! — парнишка заблудился и попал кошаку в лапы? Зверь мог проглотить браслет целиком, а желудочные кислоты…

— Чушь! — Коффин рывком повернул седую голову. Флюоресцентный свет потолка бросил тени на его глаза и прочертил на лице глубокие морщины. — Последнего крупного хищника в этой районе застрелили лет пять назад. Если бы один из них бродил по лесам, собаки давно бы его учуяли и подняли такой лай, что Лазарь и тот бы проснулся. Передатчик просто не может сломаться. Его рабочие части забраны сталью с тефлоновым покрытием. Он аккумулирует солнечную энергию. В сущности, это простейшее устройство, превращающее беспорядочные излучения в радиоволны определенной частоты. Ночью передатчик работает на микробатарейках, которые целый день подзаряжаются энергией солнца. Переносной пеленгатор может засечь его на расстоянии десяти километров.

— Вы напрасно мне все это объясняете, — мягко прервал его Вулф. — У меня есть внуки. — Он пригладил свою бородку. — Чем же вы объясняете неудачу с пеленгом?

— Тем, что мальчик прошел больше десяти километров, прежде чем заблудился, а потом так и не приблизился на нужное расстояние к границам поиска. — Коффин ткнул пальцем в сторону мэра. — А поскольку мы обыскали плато в радиусе пятидесяти километров, это означает, что он спустился в Расщелину. Жена говорит, он часто сидел там над обрывом и мечтал.

— Я знаю Дэнни, — сказал Вулф, который знал всех и каждого. — У него слишком высокий индекс интеллекта для счастья, но он парнишка разумный. Зачем ему лезть в Расщелину? Вы ведь его предупреждали, верно?

— И не раз. — Коффин посмотрел в окно, собрался с духом и вновь повернулся к Вулфу. — Жена говорит, он был расстроен, когда уходил. Дети задразнили его, и вдобавок он забыл запереть ворота и… и боялся, что я разозлюсь, когда вернусь с поля. Если он так часто мечтал о землях, лежащих под облаками… — Коффин был не в силах продолжать.

— Да, звучит правдоподобно. — Вулф прищурился на струйку дыма, выпущенную изо рта, и добавил: — Кстати, я уже говорил по телесвязи с некоторыми из ваших соседей. Они объяснили, почему отказываются спускаться с обрыва. Риск безумно велик. Особенно сейчас, в разгар страды. Если ливни загубят урожай на корню, всей колонии будет грозить голодная зима.

— Я готов рискнуть своей жизнью и урожаем!.. — Коффин опомнился. Краска залила его впалые щеки. — Простите меня, — пробормотал он. — Грешен, каюсь. Гордыня духовная. Я взываю к вам, мэр, как… как отец.

— Давайте обойдемся без сантиментов, — довольно холодно ответил Вулф.

— Как вам угодно. Я готов выполнить свой долг перед мальчиком и считаю, что сделал еще не все, что мог. Такая формулировка вас устраивает?

— Вполне. Но чем я могу вам помочь?

— Аэробус…

— Боюсь, это исключено. Вы знаете, какие вихри там в облаках, я уже не говорю о давлении! Ни один из наших неуклюжих аэробусов не выдержит, они и так летают на честном слове. У нас есть несколько мощных аэрокаров в приличном состоянии, да вот беда — пилотов нет. Люди вроде нас с вами уже разучились управлять воздушным транспортом: нам слишком редко приходилось летать на Рустаме, и мы определенно разобьемся о скалы. Наши постоянные водители аэробусов тоже не справятся. Я уже выяснял. Они говорят, что в принципе могли бы спуститься на аэрокаре до уровня моря, если бы не надо было держаться в пределах десяти километров от гор. Но ведь именно это и требуется от воздушного спасателя! Только О'Малли, Херцкович или ван Цорн могли бы решиться на такой сумасшедший полет, но они, как назло, ищут залежи меди в Искандрии. То есть за полпланеты отсюда. Мы не в состоянии связаться с ними даже по радио: наш передатчик мог бы послать сообщение на такое расстояние, но их приемники его не поймают, разве что случится какое-нибудь атмосферное чудо.

— Я знаю! — Коффин почти что криком прервал ровное, быстрое и вежливое журчание голоса мэра. — Вы думаете, я не вникал в детали? Конечно же, спасателям придется идти на своих двоих.

Я-то пойду, но идти одному — типичное самоубийство. Можете вы заставить кого-нибудь сопровождать меня? — И, не скрывая неодобрения: — Вы же отлично владеете искусством принуждения.

— Что в результате даст два самоубийства вместо одного, — проговорил Вулф, гораздо менее удивленный этим выпадом, чем ожидал Коффин.

— Люди и раньше спускались в Расщелину на несколько километров, даже ниже облаков, и благополучно возвращались.

— Осторожно выбирая самые надежные тропки. Вы же помчитесь сломя голову, стоит вам только засечь радиосигнал. — Вулф нахмурился. — Простите меня, Джошуа, но Дэнни уже, по-видимому, мертв. Если он и впрямь спустился в Расщелину (а склон там такой крутой, что через десять километров пути мальчик оказался бы пятью километрами ниже плато), если, повторяю, он и впрямь спустился на такую глубину, то воздух его доконает.

— Нет. Давление на глубине пяти километров действительно вызывает отравление углекислым газом у большинства людей, вы правы. Но Дэнни выносливее большинства. Его, например, никогда не одолевает зевота в душном помещении. И вообще, отравление на такой глубине не смертельно, если только не начнется азотный наркоз.

— А если он спустился еще ниже? Не забывайте, атмосферное давление возрастает почти по экспоненте с приближением к уровню моря. Почувствовав слабость и головокружение, мальчонка наверняка побрел дальше вниз, пока не свалился. Вряд ли он в таком состоянии сделал попытку взобраться наверх. К тому же он настолько оголодал, что смерть была бы для него избавлением.

— Дэнни пропал сотню часов тому назад, — так же угрюмо ответил Коффин. — Прибавьте еще сотню на поиски. За это время можно, конечно, умереть голодной смертью. Но не обязательно, особенно в его возрасте. И я уверен, что он не польстится на ядовитые плоды. Я молю Бога только об одном: чтобы мальчику хватило здравого смысла сесть, не двигаясь с места, когда он понял, что заблудился, и беречь силы. Разве не могло такого быть?

Тишина окутала комнату, лишь снаружи доносился холодный плеск реки. Потом на лесопилке взвизгнула электропила и смолкла. На Рустаме давно установился такой режим: десять-одиннадцать часов сна сменялись двадцатью часами бодрствования. В Анкере люди сейчас трудились, несмотря на ночную мглу. Пронзительный взвизг пилы заставил Коффина вздрогнуть и пробудил Вулфа от размышлений.

— Я, в общем, в курсе дела, — сказал мэр. Он и правда тщательно просмотрел все записи, касающиеся Дэниела Коффина: генетические, медицинские, школьные, а также записи сплетен. Мэр ничего не упускал из виду, хотя и делал это ненавязчиво. — Я ждал вашего визита и догадывался, какой план спасения вы предложите. Если я пытался вас разубедить, то лишь для того, чтобы удостовериться, что вы серьезно настроены.

— Иначе я бы не пришел.

Вулф вздернул брови и продолжил:

— Я пытался уговорить людей принять участие в спасательной экспедиции. Фермеры отказались, ссылаясь на жатву и слишком большой риск. Все они считают своим первостепенным долгом долг перед собственными семьями. Тем более что вы, откровенно говоря, далеко не самый популярный человек в Верхней Америке. Но теперь я хочу попробовать уговорить кого-нибудь, не занятого сельским хозяйством. Можно начать с Яна Свободы, например.

— Это который добывает железную руду? — Коффин потер свой длинный подбородок. — Я едва знаком с ним. Хотя моя жена с ним дружит.

— Я как раз думал о нем, когда вы пришли. Главным образом меня вдохновило расположение шахты Свободы. Она находится на северном склоне, тремя километрами ниже поверхности плато. Ян привык к высокому давлению, что немаловажно, и к нахождению в верхнем слое облаков, что еще важнее. — Вулф покачал головой. Свет заиграл отблесками у него на лысине. — Мы на удивление мало знаем о Рустаме, — задумчиво проговорил мэр. — Первая экспедиция осмотрела всего лишь небольшой участок одного плато на одном из континентов. Мы, колонисты, по уши заняты обустройством и выживанием, нам некогда исследовать нижние земли. Я вспоминаю, с какой легкостью мы болтали на Земле о планетах, будто это какие-то новые города, а не целые миры! Все познания Свободы и его многолетний опыт уместятся в одном параграфе толстенного географического тома, в котором будет когда-нибудь описан Рустам.

— Что толку попусту языком-то молоть, — пробурчал Коффин.

— О'кей. — Круглый живот мэра поднялся над столом, и тучная фигура с неожиданной легкостью устремилась к двери. — Мой служебный аэрокар припаркован рядом. Поехали в гости к Свободе!

Глава 4

Ракш, дальний спутник Рустама, восходил уже на небосводе, когда Вулф посадил аэрокар. Почти круглый диск, в наиболее близкой к планете точке он выглядел вдвое больше, чем Луна с Земли, — щербатый медный щит, озаривший далекие снежные вершины и засверкавший инеем в траве. Ракш восходил на западе. Медленно, очень медленно; 53 часа длился его видимый период — почти вдвое дольше периода обращения вокруг Рустама, — так что можно было наблюдать, как меняются его фазы и размеры, пока он висел на небе. Крохотная Сухраб тоже взойдет на западе, но невысоко — и тут же скроется за южным горизонтом.

Казалось бы, здесь, на Рустаме, с его двумя лунами, и звезды должны были выглядеть как-то по-особенному. Но они были лишь более тусклыми из-за густой атмосферы. Звезд Эридана из Верхней Америки видно не было, и созвездия на небе сияли все те же, привычные с Земли: Орион, Дракон, Большая Медведица, Кассиопея. Небольшие сдвиги в положении смог бы заметить разве что астроном. (Даже Солнце мерцало прямо над Волопасом, когда Ракш не затмевал его слабенького мерцания.) Двадцать световых лет, четыре десятилетия полета — мелочь для Галактики.

Коффин поежился, выйдя из машины. Изо рта вылетал белый пар. Холодный, призрачный свет струился над садом, окружавшим дом, серебрил длинные листья раскидистого дуба, расписывал узорчатой тенью ветвей тонкую наледь пруда. Покинутое осенью, но все еще светящееся фосфоресцирующими грибками гнездо птицы феникс висело на дереве, словно фонарик гоблина. Голубое мерцание накрыло крылом темнеющий за домом лес, откуда доносились трели ящерицы-певуньи, очень похожие на первые три такта старинной шотландской баллады. Ветер, медлительный и тяжелый, шелестел увядающей листвой совсем не так, как шелестит он в октябре в Новой Англии или вообще где-нибудь на Земле.

Но зато — в противоположность весне и лету, когда дикая живность Рустама оглашала ночи руладами, воплями и рыками, — было тихо. Гулко звенели шаги по мерзлой земле. Коффин с удовольствием, в котором не хотел себе признаться, ощутил тепло, обдавшее их из открытой двери, откуда струился желтый свет.

— О! Заходите же… — сказала Джудит Свобода. — Я не ожидала…

— Ян дома? — спросил Вулф.

— Нет, в шахте. — Она окинула их долгим взглядом, и краска сбежала с ее лица. — Я позвоню ему.

Пока она разговаривала по видеофону, Коффин примостился на краешке кресла. Вулф непринужденно обрушил свои телеса на кушетку, заставив ее застонать. Гостиная была просторнее, чем в других домах. Потолочные балки, каменный камин и лоскутные дорожки вызвали у Коффина такой приступ ностальгии, что он, до боли прикусив губу, вынужден был напомнить себе, что на Земле подобных домов давно уже не существует. Теперь, когда заработавший фотопринтер позволил распечатать в натуральную величину заснятые на пленки книги, в домах появились библиотеки. В гостиной у Свободы полки были уже заполнены, и репринтные томики Омара Хайяма, Рабле и Кэбелла стояли так, чтобы детям было легко до них дотянуться.

Джудит заглянула в комнату.

— Он вернется, как только сможет, — сказала она. — Ему нужно отключить автоматический черпак, потому что Сабуро занят ремонтом экскаватора: там какие-то неполадки с компьютерным управлением. — Она поколебалась. — Может быть, выпьете чаю?

— Нет, благодарю вас, — ответил Коффин.

— С превеликим удовольствием, — отозвался Вулф. — И если у вас завалялась парочка ваших знаменитых ягодных пирожных…

Она благодарно улыбнулась ему.

— Конечно, — сказала она и скрылась на кухне.

Вулф протянул руку к ближайшей книжной полке, вытащил томик и закурил очередную сигару.

— Я уже и не надеюсь, что когда-нибудь сумею понять Дилана Томаса, — сказал мэр, — но мне нравятся его стихи. К тому же я сомневаюсь, что он хотел быть понятым.

Коффин сидел, выпрямив спину и глядя в стену.

Вскоре Джудит вернулась с подносом. Вулф отхлебнул из чашки и причмокнул.

— Превосходно! — заявил он. — Вы, дорогая моя, можете по праву претендовать на звание первой леди Рустама, возродившей настоящее искусство заваривания чая. Я уже не говорю о том, что листья, выращенные здесь, приобретают какой-то особый привкус, так ведь еще и температура кипения на двадцать градусов отличается от земной! Какую смесь вы завариваете? Или это секрет?

— Нет, — сказала она рассеянно. — Я напишу вам рецепт… Извините за беспорядок. Свадебные приготовления, сами понимаете. Бал завтра после захода солнца. Но вы, конечно, и так знаете, вы же получили приглашения… — Она осеклась. — Простите, мистер Коффин, мне так жаль!

— Ничего страшного. — Коффин тут же понял, что сказал что-то не то, но не сумел найти верных слов.

Она, казалось, не заметила его оплошности.

— Я говорила с Терезой, — продолжала она. — Вряд ли у меня хватило бы мужества держаться так, как она.

— Если это должно было случиться, — проговорил Коффин, — то слава Богу, что пропал не ее собственный ребенок.

Джудит покраснела от возмущения.

— Думаете, для Терезы есть разница? — воскликнула она.

— Нет. Извините меня. — Он потер глаза большим и указательным пальцами. — Я так устал, что не соображаю, что говорю. Не поймите меня неправильно. Я буду продолжать поиски до тех пор, пока… пока мы не узнаем, по крайней мере, что произошло.

Джудит взглянула на Вулфа.

— Если Дэнни погиб, — сказала она дрогнувшим голосом, — вы должны дать Терезе другого экзогенного ребенка, и чем скорее, тем лучше.

— Если она захочет, — ответил мэр. — Мальчик прожил дольше минимально установленного срока. Она не обязана брать еще одного.

— В глубине души она захочет, я ее знаю. А если она сама не попросит, заставьте ее. Ей необходимо поверить, что это… что это не ее вина.

— А как вы думаете, Джош? — спросил Вулф.

У Коффина горели уши. Эти двое обсуждали его личные семейные дела. Но они желали ему добра, и он не смел обидеть жену Яна Свободы.

— В любом случае, — с трудом выговорил он, — мы обязаны будем взять ребенка, это наш долг.

— К черту долг! — вспылила Джудит.

Коффин был так измотан, что безотчетно поддался прежней привычке монаха-космолетчика обращаться с женщиной как с неразумным дитем. И сказал:

— Неужели вы не понимаете? Три тысячи колонистов не в состоянии обеспечить генофонд, достаточный для выживания вида. Особенно на чужой планете, где необходимо максимальное разнообразие человеческих типов, чтобы люди быстрее адаптировались к непривычным условиям. Экзогены, достигнув зрелости, станут прародителями миллиона новых родов.

— Джудит — женщина образованная, — сказал Вулф.

— Ну да. Конечно. Я не… Я хотел… — Коффин сжал кулаки. — Прошу прощения, миссис Свобода.

— Все в порядке, — довольно сухо отозвалась Джудит.

Не похоже, чтобы ее обидела его глупая лекция. Но тогда что? То, что он назвал усыновление экзогенных детей долгом? Но разве это не так?

В гостиной повисла тягостная тишина. Коффин с облегчением услышал шум дрезины Яна Свободы. Шум походил на стихающий стон, сменившийся ровным и тихим гудением. Предусмотрительно приняв во внимание проблему транспорта, Свобода построил свой дом рядом с железнодорожной веткой, соединявшей его шахту со сталеплавильней в Анкере.

Стон вновь раздался и утих, когда Ян отослал дрезину обратно и вошел в дом. Брюки на нем были заляпаны маслом, пятна от красного железняка разрисовали куртку.

— Добрый вечер, — бросил он гостям.

Коффин встал и обменялся с хозяином коротким рукопожатием.

— Мистер Свобода… — начал он.

— Я слыхал о вашем мальчике. Это ужасно. Я бы сам приехал на поиски, но Изя Штейн убедил меня, что ваши соседи могут прочесать все окрестности.

— Да. Могут, но не хотят. — И Коффин выложил Яну то, о чем говорил мэру.

Свобода взглянул на жену, на Вулфа, потом опять на жену. Она стояла, прижав ко рту ладонь, и смотрела на него огромными глазами. Его собственные глаза сделались непроницаемыми, а голос лишился всякого выражения:

— Значит, вы хотите, чтобы я спустился с вами в Расщелину? Но если мальчонка там, он уже погиб. Я понимаю, это звучит жестоко, но такова реальность.

— Вы уверены? — спросил Коффин. — И вы со спокойной совестью останетесь дома, в полной уверенности, что шансов на спасение нет?

— Но… — Свобода сунул руки в карманы и уставился в пол. На щеках заиграли желваки. — Давайте будем предельно откровенны. По-моему, шансы найти мальчика живым крайне невелики, в то время как вероятность погибнуть самим более чем реальна. На Рустаме, где нужна каждая пара рук, это непозволительная расточительность.

— Нет, мистер Свобода! — в сердцах вскричал Коффин. — Такая откровенность не предельна, она бесчеловечна!

— Не более чем ваши заявления в Год Болезни, что мы не должны засыпать камнями могилы умерших, чтобы дьяволы-падалееды могли их выкопать и сожрать.

— Тогда положение было почти безвыходным. К тому же мертвым все равно.

— Зато их близким не все равно. И вообще, Бога ради, чего вы ко мне привязались? Я занят.

— Приготовлениями к свадьбе! — прорычал Коффин.

— Свадьбу можно отложить… Если тебе надо идти, — прошептала Джудит.

Свобода подошел к ней, взял ее руки в свои и спросил как можно мягче:

— Ты думаешь, надо?

— Я не знаю. Ты сам должен решить, Ян. — Она высвободила руки. — У меня не хватает духу давать тебе советы.

Джудит вдруг повернулась и вышла из комнаты. Они услышали ее торопливые шаги, удаляющиеся по коридору к спальне.

Свобода рванулся было за ней, потом остановился и посмотрел на незваных гостей.

— Я остаюсь при своем мнении, — бросил он. — Кто из вас осмелится назвать меня трусом?

— Я считаю, что тебе следует еще раз подумать, Ян, — сказал Вулф.

— Вы? Вы так считаете? — изумился Свобода.

Коффин тоже разинул от удивления рот. Оба они воззрились на тучную фигуру на кушетке. Это говорил мэр, который голосовал против погребальных пирамид в год повального мора; который отговорил фермеров от истребления рогатых жучков, убедив их, что лучше понести некоторые убытки при сборе урожая, нежели подвергнуть последующие поколения опасности расплаты за возможное нарушение экологического равновесия; который подкупил Гонзалеса и пригрозил ему судебным иском, чтобы тот отказался от своего неразумного проекта постройки плотины на Туманной речке; который удержал молодого Трегенниса от строительства фабрики стиральных машин (грозившей, по мнению мэра, поглотить слишком много ограниченных ресурсов колонии) тем, что выиграл капитал Трегенниса в покер…

— Я уверен, что шансы вовсе не так уж ничтожны, — заявил Вулф.

Свобода взъерошил волосы. На лбу у него заблестела испарина.

— Я не отказываюсь помочь ребенку в беде, — запротестовал он. — Если бы была хоть какая-то вероятность найти его живым, я бы непременно пошел. Но такой вероятности нет. А у меня жена, и двое моих собственных детей еще маленькие, и… Нет. Мне чертовски жаль. Но в Расщелину я не полезу. Не имею права.

Коффин выдавил из себя:

— Что ж, вижу, вас не переубедить. Надеюсь, вы понимаете, что делаете. — Усталость согнула его плечи тяжким грузом. — Пойдемте, мистер Вулф.

Мэр встал:

— Я бы хотел поговорить с Яном с глазу на глаз, если вы не возражаете. — Вулф взял хозяина под руку, увел его в коридор и закрыл за собою дверь.

Колени у Коффина подогнулись, и он рухнул в кресло. Господи, оказаться бы сейчас в космосе! Голова безвольно упала на спинку кресла; он прикрыл воспаленные, огнем горевшие глаза.

Но слух у него не притупился, даже наоборот. Осознав, что приглушенный голос Вулфа достигает его ушей, Коффин решил встать и отойти подальше. Но у него не было сил. К тому же не имело значения, что скажет Вулф. Теперь уже ничто не имело значения. А голос мэра продолжал журчать:

— Ян, ты должен согласиться. Мне не хочется откладывать свадьбу твоей дочери и еще меньше хочется подвергать опасности твою жизнь. Но ты практически единственный человек, способный спасти мальчика — или найти его тело — и вернуться назад. Ты просто обязан попробовать.

— Ничего я не обязан, — мрачно ответил Ян. — Ты не можешь меня заставить. Общество не имеет права принуждать индивида, за исключением тех случаев, когда опасность угрожает всему обществу. А это не тот случай.

— Но твоя репутация…

— Вздор! Ты сам знаешь: каждый житель Верхней Америки меня поймет. — Свобода начал терять самообладание. — Боже мой, Терон! Отстань от меня! Мы прошли вместе такой долгий путь, мы вместе начинали на Земле проект колонизации… Ты же не хочешь перечеркнуть все одним махом?

— Нет, конечно. Я хочу совсем другого: чтобы ты заработал себе репутацию героя. Помимо чести для твоей семьи и чисто эгоистического удовлетворения, это могло бы оказаться полезным для дела. Рабочих рук у нас, как ты знаешь, не хватает, и хозяин, желающий нанять себе работников, должен быть фигурой популярной. Ты говорил, что хочешь расширить свое предприятие.

— Хочу, но не до такой степени. Терон, мой ответ — «нет», и мне очень больно повторять его вновь и вновь. Иди домой.

Вулф вздохнул:

— Ты сам меня вынуждаешь. Мне совсем не доставляет удовольствия шантажировать людей.

— Что?

— Мне известно про тебя и Хельгу Далквист. Про вашу ночь прошлым летом.

— Что-что? Что ты сказал? Это ложь!

— Спокойно, сынок. Я нем как рыба… в большинстве случаев. Но я могу доказать свое утверждение. Естественно, мне совершенно не хочется причинять боль твоей жене…

— Ты, паршивый жирный слизняк! Это было минутное наваждение! Мы оба напились, и… и ее муж тоже. Для него это будет еще больнее, чем для Джудит. Ты понимаешь? Он хороший парень. Мне больше было стыдно перед ним, чем перед собственной женой. Все вышло как-то нечаянно, мы просто поддались порыву… Хельга и я… Ты будешь держать свою поганую пасть на замке!

— Ну конечно. Если ты согласишься попробовать спасти Дэнни.

Коффин снова попытался встать, на сей раз более успешно. Ему не следовало слушать этот разговор. Он подошел к окну и уставился во мрак, чувствуя, как его переполняет ненависть к Рустаму, презрение к Свободе и осознание своей неизбывной вины.

Дверь за спиной отворилась. В гостиную вошел Свобода, говоря почти весело, чем окончательно поставил Коффина в тупик:

— …и спасибо. Ты настоящий провокатор, но я об этом не очень жалею. — Он сделал паузу. — Я буду у вас за час до восхода солнца, мистер Коффин.

Глава 5

Восточный склон плато Верхняя Америка не спускался вниз полого, как все прочие склоны, а обрывался неприступной крутизной. Километр за километром уходили вниз острые скалы, стометровые осыпи сменялись бездонными пропастями, и так до самых облаков, скрывающих нижние склоны. Только там, где геологические сдвиги раскололи горы и миллионолетняя эрозия выгрызла в них узкие, как раны, ущелья, мог попытаться пройти человек. Некоторые и пытались, но никому еще не удавалось спуститься до самого низа.

На уровне плато Расщелина была шириной около пяти километров. Книзу она расширялась. Хотя Свобода видел это уже не первый раз, он, раздвинув густой карминный кустарник, смотрел вниз с благоговейным трепетом.

Над головой выгнулось шатром предрассветное небо — пурпурное на западе, где последние звездочки мигали над горбом Центавра, голубое в зените, которого достиг уже побледневший Ракш, и почти белое на востоке. За спиной лежало плоскогорье — огромное, темное и тихое; верхушки деревьев вспыхивали изморозью в первых отсветах зари. Из-под ног вниз убегал скалистый обрыв, серо-голубой с красными и желтыми прожилками, с пятнами кустов, как-то умудрившихся вцепиться в него корнями, — убегал все дальше и дальше, до каменистой осыпи, более полого, но тоже уходившей вниз. Прямо впереди не было ничего, кроме морозного воздуха, и лишь приглядевшись, можно было различить на противоположном краю Расщелины высокую скалу и причудливую, бесконечно сложную игру светотени на ее челе. Меч-птица величиной с земного кондора парила вверху, посверкивая стальными перьями.

— Нам сюда, — сказал Коффин. Голос его ворвался громким диссонансом в утреннюю тишь. Камешки вприпрыжку разбежались из-под башмаков, покатились к краю обрыва и сорвались в пропасть.

Свобода поплелся следом. Рюкзак на плечах и пистолет на боку пригибали его к земле. Как и его спутник, Ян оделся для вылазки в грубую домотканую куртку и штаны цвета хаки; однако его спальное и кухонное походное снаряжение вызвало бы зависть у Дэниела Буна. Опыт первой экспедиции, дополненный вылазками самих колонистов, позволил усовершенствовать технику передвижения по дикой местности.

Жаль только, что этот опыт ограничивался в основном пределами плато. Люди, бросив быстрый взгляд на леса под облаками, тут же возвращались назад. Дел было по горло и на плоскогорье, так что соваться в низины, где ты едва мог дышать, никого без нужды не тянуло. В прошлом году Джон О'Малли спустился на аэрокаре до самого моря, отделавшись всего лишь жестокой головной болью; но мало кто из людей был способен выдерживать такое давление углекислого газа и азота. О'Малли сам сомневался, что смог бы протянуть там несколько дней.

А следовательно, Дэнни… Свобода поморщился. Ему не хотелось видеть труп мальчика. Он уже, должно быть, сильно разложился, если только до него не добрались дьяволы-падалееды или воронье.

— Вот, — сказал Коффин. — Здесь собаки потеряли след.

Свобода осмотрелся. Они достигли середины ущелья. Заваленное беспорядочно разбросанными камнями, оно змеилось, уползая вниз; почти отвесные стены его вздымались в поднебесье. А внизу клубились облака.

Ян не приглядывался к ним, когда смотрел в Расщелину с плато. Тогда облака были всего лишь белым покрывалом где-то в глубине. Но теперь они виднелись прямо по курсу. Половинка эпсилона Эридана, показавшаяся над скалами на востоке, заливала зыбкую белоснежную равнину ослепительным светом. К ногам ложились тени километровой длины. Ущелье начало заполняться туманом, серым и плотным, словно стена, поверх которой курился золотистый дымок. Свобода затаил дыхание. Как давно он уже не встречал рассветов над Расщелиной! И следом пришла мысль о том, насколько все-таки прекрасна эта планета — ее летние леса, ступенчатые водопады, Королевское озеро, бирюзовое по утрам и аметистовое вечерами, двойная лунная дорожка, дрожащая на водах Императорской речки… Вопреки всему он был рад, что попал на Рустам.

И не хотел окончить свою жизнь в Расщелине.

— Дэниел любил сидеть на этом валуне, поросшем ликоподием, — показал Коффин. — Он выдумывал самые невероятные истории о землях, лежащих под облаками. Во всяком случае, он предавался подобным фантазиям, когда был совсем маленьким. Я, разумеется, его не поощрял.

— Почему? — спросил Свобода.

— Что? — не понял Коффин. — Почему не поощрял?.. Но ведь это неправда! Вы, как конституционалист…

— Анкер никогда не говорил, что мечты и воображение — неправда, — отрезал Свобода. И, взяв себя в руки, продолжил: — Ладно, не будем углубляться в теории детского подсознания. Вы уже были здесь?

Коффин кивнул длинной костлявой головой:

— Первые два километра я обшарил очень тщательно и дважды вчера спускался сюда, даже немного ниже. А дальше… — Он пожал плечами. — Дальше увидим.

Он вытащил из кармана браслет-передатчик и положил его на валун, с которого Дэнни любил наблюдать за золотистым дымком. Несколько таких радиомаяков укажут им обратную дорогу.

— Пошли.

Коффин зашагал вниз по ущелью. Свобода последовал за ним. Туман, как река, поглотил их, скрыв из виду солнце. Туманные пары могли часами висеть вровень с краями плато. Ждать, пока они рассеются, было некогда. И потом, не здесь, так ниже, все равно придется пробиваться сквозь туманы. Более горячий, чем Земля, и покрытый более обширными океанами, Рустам практически всегда был окутан слоем облаков. Плоскогорья, возвышавшиеся над этим слоем, представляли собой особую климатическую зону, чаще всего засушливую и бесплодную. Верхней Америке повезло — ее снабжали осадками еще более высокие горы, Кентавровы и Геркулесовы, так что влажность на плато была вполне приличной. Судя по скудным и отрывочным сведениям, можно было предположить, что облачный слой служил также границей между двумя зонами жизни.

Свобода сосредоточился на процессе ходьбы. Камни ускользали из-под подошв и с дьявольской точностью материализовывались прямо перед носками ботинок. Приходилось перелезать через нагромождения валунов; обходить кругом скалистые глыбы; пробираться через острые зубья обломков; съезжать по скользким крутым осыпям. Воздух сгущался, пока не превратился в сырую мглу. Коффин смутной тенью маячил впереди, а стены ущелья справа и слева спрятались за туманной кисеей.

Свобода прервал долгое молчание:

— Есть какие-нибудь следы на локаторе?

Коффин машинально оглянулся на черный ящик, пристегнутый к рюкзаку. Настроенная на длину волны браслета Дэнни направленная антенна вращалась на шарнирах в разные стороны.

— Нет, конечно, — ответил он. — Мы не дошли даже до границы моего вчерашнего спуска. Если будет сигнал, я вам сообщу, не бойтесь.

— Потрудитесь изменить свой тон! — вспылил Свобода. — Вы позвали меня на помощь.

— Дэнни нас обоих позвал на помощь.

— Сейчас не время для сантиментов. Тем более таких дешевых.

Коффин остановился и резко повернулся. На секунду лицо его ясно проглянуло в тумане — лицо и сжатый кулак. У Свободы замерло сердце. Пожалуй, мне лучше извиниться…

— Укрепи дух мой, Господи, — проговорил Коффин и продолжил путь.

Только не перед этим узколобым пуританином, решил Свобода.

И они пошли дальше. Шквальные порывы ветра шумели в ушах и гнали в лицо туман, не в силах разогнать его совсем. Почва становилась все влажнее, пока не заблестела в полумраке. Капли сочились с каждого камня, между валунами побежали ручейки, ключи забили на каждом шагу. Громкий рокот водопадов доносился со склонов гор, невидимых в клубящемся пару. И здесь не росло ни одной травинки. Двое человек, казалось, были единственными живыми существами.

— Погодите-ка минутку, — сказал наконец Свобода.

— В чем дело? — голос Коффина заглушала всепроникающая сырость.

— Мы вошли в слой постоянных облаков. Вы когда-нибудь спускались так низко?

— Нет. И что с того?

— Ну, моя шахта, например, находится немного выше. Но иногда, по той или иной причине, я спускался примерно на такую глубину или даже чуть ниже. Кроме того, существуют отчеты нескольких исследовательских экспедиций. Мы вступаем в опасную зону.

— Что в ней такого опасного? Это мертвая зона.

— Не совсем. Спуск будет все более крутым и скользким, ветер — просто чудовищным, а видимость нулевой. Нужно заранее подготовиться к дальнейшему пути. И вообще, пора сделать привал и подкрепиться.

— В то время, как Дэнни умирает, быть может?

— Не сходите с ума. Мы не поможем ему, если загоним себя до смерти.

Свобода присел и снял рюкзак. Через минуту к нему присоединился Коффин, недовольно бурча себе под нос. Они расстелили непромокаемую пленку, уселись на нее, разломили плитку шоколада и зажгли термокапсулу под чайником.

С точки зрения медицины кипятить воду не было необходимости — даже воду из самых зловонных болот нижних земель. Немногочисленные здешние болезни, которым были подвержены люди, все до единой передавались воздушным путем. Это было приятной стороной биохимической монеты; ее оборотной стороной была непригодность в пищу большинства местных растений. С животными дело обстояло немного лучше, поскольку желудок в состоянии расщепить самые экзотические белки, но даже съедобные животные не обеспечивали полноценного питания, к тому же среди них попадались разновидности не менее ядовитые, чем растения. Оборотной стороной мясной монеты был тот факт, что некоторым рустамским хищникам пришлась по вкусу человеческая плоть.

Свобода хотел горячего чаю, потому что он промок, продрог и устал.

— В поясе облаков сильная водная эрозия, — сказал он. — Камни будут крошиться. Нам надо пристегнуть подошвы с шипами и связаться веревкой. — Он вздохнул. — Не обижайтесь, но я предпочел бы в попутчики более опытного альпиниста.

— Вы могли взять с собой Хираяму, разве нет?

— Нет, не мог. Он пошел бы, если бы я попросил. Но я не просил. Я вообще ничего ему не сказал.

Коффин сжал челюсти. Воцарилось молчание; только ветер свистел и подвывал, да лопотали веселые ручейки. Наконец бывшему космолетчику удалось совладать с собой, и он спросил ровным тоном:

— Почему? Ведь чем больше в экспедиции людей, в особенности искусных скалолазов, тем больше надежда на успех.

— Да. Но Сабуро также отец семейства. И если я погибну, он продолжит работу в шахте и таким образом обеспечит доход и моим близким.

— Ваши близкие могли бы сами устроиться куда-нибудь. Рабочие руки у нас нарасхват.

— Я не хочу, чтобы Джудит работала. И дети тоже, пока не подрастут.

— Иначе говоря, вы предпочитаете сделать из них тунеядцев?

— Какого черта! — Свобода привстал. — Вы берете свои слова обратно, или я тут же ухожу домой!

— Никуда вы не уйдете! — прорычал Коффин.

— Еще как уйду!

— Вы с мэром Вулфом… Радуйтесь, что Господь не покарал вас за грехи еще суровее!

— Ты, пуританин хренов, так ты еще и подслушивал! А ну, вставай! Вставай, пока я не вышиб из тебя мозги!

Коффин помотал головой:

— Нет. Сейчас не время для драки.

Туман кружился и свивал водовороты. Чайник закипел. Коффин залил чай кипятком. Свобода стоял над ним, тяжело дыша.

Коффин медленно склонил голову. Краска стыда залила его щеки.

— Извините меня, — пробормотал он. — Я не хотел подслушивать, я случайно услышал. Это не мое дело. И мне ни в коем случае не следовало так говорить. Обещаю: впредь это не повторится.

Свобода закурил сигарету, присел и молчал до тех пор, пока не заварился чай и в руках у него не оказалась полная чашка. В конце концов, избегая смотреть на своего спутника, он сказал:

— О'кей, я согласен, сейчас не время ссориться. Но называть мою семью тунеядцами я все равно не позволю. Разве это тунеядство, если женщина — вдова, например, — ведет домашнее хозяйство и воспитывает детей? Разве школьник или студент — тунеядец?

— Нет, наверное, — ответил Коффин без особой убежденности.

— У нас с вами нечто вроде социального конфликта. — Свобода попытался улыбнуться, чтобы разрядить атмосферу. — Вы, фермеры, не любите нас, предпринимателей, потому что мы конкурируем с вами за обладание техникой, которой все еще не хватает. Но под внешним конфликтом подспудно зреет другой, более глубокий. Думаю, это неизбежно. Люди научного склада в основном тяготеют к деятельности, не связанной с сельским хозяйством. Они несколько прагматичнее фермеров и, я бы сказал, гедонистичнее. Мне частенько приходилось слышать ворчание фермеров по поводу того, что Верхняя Америка превращается в новую механизированную и пролетаризованную Землю.

— Это одна из причин, почему я выбрал фермерство, несмотря на свою прежнюю профессию, — признал Коффин.

Свобода уставился в клубящуюся мглу.

— Нам не о чем беспокоиться, по крайней мере в ближайшие столетия, — сказал он. — В нашем распоряжении целая необжитая планета.

— В том-то и дело, что не целая, — возразил Коффин, — а всего лишь несколько плоскогорий, к тому же в основном бесплодных. Мы заселим их за несколько поколений. А дальше что? Нужно заранее думать о будущем. Надо целенаправленно создавать свою культуру, чтобы она не угодила в ту западню, в какую попала Земля.

— Да, я слыхал подобные рассуждения. Хотя я лично не представляю себе, как вы сможете направлять развитие культуры по строго определенным рельсам, не потеряв при этом свободы, ради которой мы сюда заявились.

— Может быть, вы и правы. Хотя, на мой взгляд, вы сильно переоцениваете значение свободы… Впрочем, я ведь никогда не был конституционалистом. Но я твердо убежден, что никакая свобода немыслима без свободного пространства. Как может человек стать личностью, если ему негде пообщаться с Господом наедине? А в Верхней Америке через столетие-другое яблоку некуда будет упасть.

— Когда-нибудь появятся люди, способные жить на уровне моря. Природа позаботится о том, чтобы вывести такую породу.

— Лет через тысячу? И что это даст? От вашего либертарианизма и моего индивидуализма (а они не тождественны) к тому времени давно и следа не останется. — Коффин тоже вперил взгляд в зыбкую белую пелену. — И все-таки интересно: что там, под облаками, скрывается?

— Это всем интересно.

— Э-э… Мне кажется, вы как-то упомянули о том, что в облачном слое есть свои формы жизни. — Коффин явно стремился увести беседу в отвлеченное русло.

Свобода ничего не имел против.

— Вы слыхали о туманопланктоне? Хотя вам-то вряд ли приходилось с ним сталкиваться, он редко поднимается так высоко. О нем вообще мало что известно, кроме того, что он состоит из крохотных организмов — растительных, животных и промежуточных — и все они плавают в постоянном облачном поясе. У меня есть своя теория по этому поводу. Я думаю, все начинается с того, что ветер выдувает частички горных пород и приносит их сюда, где капли воды растворяют содержащиеся в них минералы. На Земле такое вряд ли возможно, но здесь, где есть плотный облачный слой и атмосфера, способная удерживать в себе довольно большие капли, в облаках может скопиться значительная концентрация ионов минералов. Углекислого газа тут в избытке, солнечного света тоже достаточно, хотя на первый взгляд и не скажешь. Так что, я полагаю, микроскопические формы жизни наловчились питаться этим жиденьким минеральным супчиком, а их самих стали поглощать чуть более крупные формы и так далее. Естественно, это живое покрывало очень разреженное — в лучшем случае десяток крошечных, с булавочную головку, живых существ на кубический метр. Но все-таки это жизнь. И одна из разновидностей местной фауны, превосходящая человека размерами, если не весом, питается туманопланктоном.

— Вы имеете в виду воздушных дельфинов? Я слыхал о них краем уха.

— Их мало кто видел. Я за многие годы несколько раз с ними сталкивался, и то мельком. Не далее как вчера один из них висел возле моей шахты. Хотя все логично: если дельфины кормятся туманопланктоном, то их и не может быть много. Я рассматривал их в бинокль. Они похожи на толстые сигары и передвигаются с помощью своего рода реактивного двигателя. Это опять-таки только догадка, но я думаю, их удерживает в воздухе большой внешний пузырь, наполненный биологически генерированным азотом; они всасывают воздух, поглощают из него планктон, а воздух выпускают из зада струей и таким образом передвигаются. Медлительные, безмозглые и безвредные. Я бы с удовольствием одного из них препарировал.

Коффин кивнул.

— Какой бы ничтожной ни была плотность планктона в среднем, — сказал он, — воздушные вихри должны создавать локальные концентрации. Атам, где восходящие потоки воздуха омывают голые скалы, как здесь, например, облака более минерализованы и планктон в них гуще. Наверное, именно это и привлекает дельфинов. — Он помолчал немного и спросил: — А дышать планктоном не вредно, как вы думаете?

— Постоянно я бы не советовал, — отозвался Свобода. — Силикоз можно заработать запросто. Но проходить сквозь него время от времени, думаю, не опасно. Те, кто исследовал облака до нас, вернулись невредимыми. Не исключено, конечно, что там есть какие-нибудь химикаты, из-за которых лет через десять разовьется рак легких. Кто знает? Но я сомневаюсь.

Коффин пожал плечами:

— Через десять лет в больнице будет полно противораковых средств. — Он осушил свою чашку. — Ну что, пошли?

Свобода заставил его промаяться еще полчаса, пока не отдохнул. Затем они надели шиповки, упаковали рюкзаки и связались веревкой. Свобода пошел впереди, ощупью спускаясь по незнакомому склону, все круче убегавшему вниз между невидимыми скалами. Туман был густой и вязкий; ручейки соединились в поток, и путникам пришлось пробираться вдоль него. Вода была серозеленой от минеральной пыли, с белыми барашками, шумной, торопливой и холодной.

Ян потерял ощущение времени. Ничего не осталось, кроме усталости в плечах и коленях, влажности прилипшей одежды, ударов ветра, скользкой дороги под ногами и сырости, забившей ноздри. Но он не забывал об отчете спускавшихся сюда ранее скалолазов. У них не было возможности составить точную карту, но они отметили все ориентиры, какие смогли. Там, где поток падает с высокого обрыва, нужно свернуть в сторону и идти вдоль уступа… И что это, если не грохот водопада, доносится сейчас из облаков?

Да, все правильно. Ян подал Коффину знак остановиться. Мокрая каменистая тропа обрывалась — и ничего, кроме тумана, не было видно впереди, словно они очутились на краю Гиннунгагапа. Слева река исчезала за гранью обрыва, и только шум, усиленный и подхваченный ветром, свидетельствовал о том, что ее не всосал в себя туман. Справа смутно выступал из скалы огромный мыс, будто сторожевая башня у замка великанов. Камень был выщерблен и изрезан непогодой. Узенький уступ, уходивший наклонно вниз, очевидно, и представлял собой тропинку. Верхушка утеса скрывалась в облаках, но скалолазы примерно определили его высоту по отражению звука. Сто или пятьдесят метров, сколько они там насчитали?

Свобода показал на уступ.

— Вот единственный путь вперед, — промолвил он. — На радиолокаторе, как я понимаю, по-прежнему ничего? Тогда малыш скорее всего спустился вниз. Он не мог остаться где-то выше в стороне, иначе мы непременно поймали бы сигнал. Если только его браслет не сломался.

— Вы зря теряете время, повторяя очевидные вещи, — проворчал Коффин.

Взглянув на изможденное лицо космолетчика, Свобода решил не обижаться и сказал как можно мягче:

— До сих пор спуск не был слишком трудным для здорового мальчугана, не обремененного поклажей. Я вполне допускаю, что он забрался сюда, пытаясь убежать в волшебную страну. Потому что он мог в любой момент вернуться назад, если бы захотел. Но, оказавшись здесь…

— Он вполне мог пойти дальше.

— Сомневаюсь. Поймите, проделав такой путь, он наверняка уже забыл про свои обиды. Он проголодался и замерз. А здесь начинается трудный участок — узкая и явно опасная тропинка. И, главное, к тому времени уже сгустились сумерки. Предположим, Дэнни просто не подумал о том, что его может застигнуть здесь ночь; но он не мог не понимать, что, ступив на эту тропу, отрезает себе легкий и быстрый путь домой.

— Зачем же он туда пошел? Признаюсь, ваши доводы меня озадачили. Дэнни мальчик неплохой, вы же знаете. По крайней мере, Терезу он любит, даже если… Нет, все равно не понимаю.

Свобода собрался с духом и сказал то, что Коффин не в силах был выговорить вслух:

— Если Дэнни оступился на этой тропинке и упал… Тут высоко. Браслет мог разбиться о камни.

Коффин ничего не ответил.

— И в таком случае нам его не найти, — закончил Свобода.

— А может, ему удалось спуститься? — выдохнул Коффин.

— В темноте? А затем, значит, он удалился отсюда на десять километров по прямой? Бьюсь об заклад, это не меньше тридцати километров пути по земле. Нет, простите меня, но давайте думать головой. Дэнни где-то у подножия этого утеса. — Свобода помолчал и тихо добавил: — Он, должно быть, умер мгновенно.

— Но мы в этом не уверены! — сказал Коффин. — Запасов еды у нас хватит, чтобы продолжать поиски до ночи и еще весь завтрашний день. Мы не имеем права останавливаться.

Какого черта я должен лезть головой в петлю? — подумал Свобода. Чтобы тебя не мучила совесть за то, как ты обращался с парнишкой? Другой причины продолжать этот фарс попросту нет.

Если не считать Терона с его грязным шантажом. Свобода задохнулся от злости.

— О'кей, — сказал он. И презрительным, резким тоном провел технический инструктаж.

Они начали спуск по ленте уступа. Шум водопада вскоре затих, поглощенный каменной стеной; но вода сочилась по утесу и капелью срывалась вниз. Порой тропинка расширялась так, что можно было нормально идти, но порой сужалась до того, что приходилось передвигаться боком, вжимаясь лицом в шершавый камень. Никакого шанса подкрепить силы едой и отдыхом у них не будет, пока они не достигнут нижнего склона, а судя по отчетам исследователей, до него еще несколько часов пути. Нужно было пообедать, прежде чем ступать на эту тропу. Но Свобода со злости забыл про еду. Теперь желудок напомнил о себе ворчанием. Начали слабеть ноги, и Свобода старался не думать о том, что будет, если приступ головокружения или неожиданный порыв ветра заставят его потерять равновесие.

Потерять равновесие и свалиться вниз. Десять — пятнадцать минут осознания своей неминуемой гибели, а потом — темнота.

Так было и с Дэнни. Внезапный ужас, свист воздуха в ушах…

Свобода пошатнулся.

Свист повторился. Твари, спикировавшие на Яна сверху, расцветкой и крючковатым клювом напоминали меч-птиц. Но размах крыльев у них был раза в два больше. Они кинулись на путников так стремительно, что те не успели вытащить оружие.

Когти ударили Свободу в грудь. Острый клюв вспорол рюкзак. Ян упал и скатился с тропинки.

Коффин напрягся что было сил. Шипы на подошвах вонзились в трещины в камне. Из отверстий выползли аварийные лезвия и накрепко пригвоздили ноги к тропе. Но Свобода своим весом тянул его вперед. Коффин рывком накренил туловище назад, стараясь устоять на ногах. На него спикировала вторая птица. Коффин, прикрыв рукой глаза, вслепую нашарил пистолет и выстрелил.

Птица вскрикнула. Полуоболочечная пуля пробила в огромном туловище сквозную дыру. Саданув Коффина крылом по голове, тварь упала. Ее товарка отцепилась от Свободы и кругами парила над ним, готовясь к новой атаке. Свобода вытащил свой пистолет. Перед глазами все плыло, прицелиться он не мог, поэтому переключил оружие на автоматический огонь и принялся поливать воздух свинцом.

Две окровавленные туши рухнули вниз и пропали за облаками.

Минуту спустя Свобода, собравшись с силами, схватился за веревку, уперся ногами в скалу и вскарабкался на уступ. Коффину, служившему якорем, эта процедура далась нелегко — он был почти без сознания. Свобода, сняв с него шиповки, уложил его и подсунул под голову рюкзак. На левой щеке у Коффина зияла рваная рана, правый висок заплыл кровоподтеком размером с ладонь. Свобода был в лучшей форме. Толстая куртка защитила его от птичьих когтей, а рюкзак смягчил удары клюва, хотя и куртка и рюкзак были разодраны. Но наступившая вслед за напряжением реакция совсем его обессилила.

Когда Коффин очнулся, Свобода дал ему стимулирующую таблетку и проглотил полтаблетки сам. Теперь можно было поговорить.

— Что, черт возьми, это было? — просипел Коффин.

— Какая-то неизвестная разновидность меч-птицы, — сказал Свобода. Он все еще возился с шиповками Коффина, выдирая их из тропы и засовывая аварийные лезвия обратно в щель, где их держала специальная пружина. Свободе не хотелось углубляться в детали пережитого кошмара. — Летучие твари, живущие под облаками, как правило, превосходят размерами своих высокогорных сородичей. Давление держит их в воздухе.

— Но я считал, что облака представляют собой границу…

— Да, обычно так оно и есть. Но порой гигантские меч-птицы вылетают из облачного слоя. Они, наверное, охотились за воздушными дельфинами — это для них лакомая добыча. Но мы им, видно, тоже приглянулись. Там, внизу, где их крылья работают в полную силу, они наверняка способны схватить и унести животных размером с нас. Здесь им этот фокус не удался. Но если бы они скинули нас в пропасть, результат был бы тот же.

Коффин закрыл руками лицо.

— О Господи! — простонал он. — Точь-в-точь чудовища из Апокалипсиса!

— Забудьте о них. С ними покончено, и я не думаю, чтобы здесь была целая стая. Вряд ли они часто поднимаются так высоко, иначе кто-нибудь их непременно бы заметил. — Свобода прикрепил шиповки на ботинки Коффина. — Вы сможете идти? Вывихов, растяжений нет?

Коффин встал и осторожно размял конечности.

— Я в порядке. Синяки и шишки, ничего серьезного.

— Тогда пошли.

Свобода повернулся, намереваясь обойти Коффина.

— Эй! — рявкнул тот. — Куда это вы намылились?

— Назад, куда же еще? Вы же не думаете продолжать спуск, когда…

Коффин с такой силой сдавил запястья Свободы, что оставил на них отметины.

— Нет! — заявил он. Слово камнем покатилось вниз.

— Послушайте, во имя Анкера! Эти птицы — они же наверняка были здесь и вчера… Теперь мы знаем, что случилось с Дэнни!

— Нет, не знаем. Если даже они убили его, браслет должен был уцелеть.

— Но если он испугался, увидев их, если побежал по тропинке и сорвался… И если передатчик разбился о камни…

— Если, если, если! Мы идем вперед, я сказал!

Свобода уставился в горящие фанатизмом глаза. Коффин стоял, непрошибаемый как скала. Ян отвернулся.

— О'кей, — сказал он с ненавистью.

Глава 6

Спустившись к подножию утеса, они очутились под облаками, и Расщелина слилась с окружающим горным пейзажем. Горы спускались все ниже, к прибрежным равнинам, но череда вершин и впадин, горных кряжей и долин оставалась невидимой для путников, ибо в тумане появились корявые деревца, и вскоре лес поглотил людей. Насколько быстро понижалась местность, они могли судить теперь лишь по показаниям анероида или по тому, с какой скоростью деревья становились выше, воздух теплее, а голова тяжелее. Иногда в просветах между кронами проглядывали далекие горы, уходящие верхушками в облака. Слышно было, как стремительно бежали реки в своих глубоких руслах. Но все заслонял собою лес.

Если парнишка каким-то чудом добрался сюда, то здесь он сбился с пути в момент. Спасатели повесили на дерево еще один браслет-маяк, проверили компас и шагомер и продолжили спуск по спирали, насколько это позволяла пересеченная и поросшая деревьями местность.

В конце концов им пришлось остановиться, поужинать и лечь спать. К счастью, дождя не предвиделось, так что путники быстро подогрели немного еды и надули мешки. Укрепив на бревне сторожевые фотоэлементы, чтобы они прощупывали своими лучами окрестности, Свобода провалился в сон.

Его разбудило жужжание. Спросонья ему показалось, что жужжат дозорные устройства, но потом он понял, что это всего лишь сигнал наручных часов. Вставать не хотелось. Несмотря на усталость, спал он плохо. Все мышцы болели, голова раскалывалась, в мозгу туманными видениями всплывали ночные кошмары. Свобода разлепил веки. В запекшемся рту был противный привкус.

— Держите!

Коффин, уже одетый, протянул ему флягу. Свобода взглянул на спутника: весь помятый, подбородок зарос щетиной, плоть словно стаяла с костей. Но движения энергичны, почти лихорадочны, а голос звенит от возбуждения.

— Вставайте, да поскорее! Мне нужно кое-что вам показать.

Свобода жадно напился, плеснул водой в лицо и вылез из мешка. Легкие ходили ходуном. Судя по показаниям барометра, давление впятеро превышало земное. А поскольку углекислый газ тяжелее кислорода и азота, то его концентрация была еще выше. Свобода попытался умерить дыхание, но головная боль и туман в мозгу не давали сосредоточиться.

Он оделся и подошел к Коффину, сидевшему на земле рядом с переносным лабораторным столиком, на котором стояло несколько пробирок и миниатюрный электронный прибор с четырьмя циферблатами. Возле столика лежали овальный желтый плод, гроздь красных ягод, мягкий клубень, несколько разного вида орехов и какие-то ампулы. Свобода не мог понять выражения лица своего компаньона. Что это — надежда, страстное желание, благодарность, благоговение?

— Чем вы тут занимаетесь? — спросил Свобода.

— Тестирую пищу. Вы что, никогда не видали таких аппаратов?

— Таких — нет. Я бывал у Лея в лаборатории, когда он проверял образцы растений и мяса. Впрочем, к его приборам я особенно не приглядывался.

Коффин рассеянно кивнул, не отрывая глаз от аппарата. Потом заговорил торопливо и сбивчиво, явно не прислушиваясь к собственным словам, мешая в кучу общеизвестные и новые для Свободы факты:

— Да, конечно. Агротехнические данные по Императорской долине были получены еще первой экспедицией. Лей расширил сферу исследования, изучая образцы, доставленные из пустынь, с горных вершин и других континентов, а также немногочисленные виды фауны и флоры нижних земель, попадавшие к нему в лабораторию. Вместе с другими специалистами он сделал несколько основополагающих открытий. Странно, что вы не слышали о результатах его работ, хотя они и далеки от вашей профессиональной деятельности. Все здесь, на Рустаме, с головой ушли в собственные заботы, все стараются по мере сил приспособиться к чуждым условиям. Но если мы не в состоянии пока издавать научный журнал, может, следовало бы проводить периодические совещания, как вы считаете?

Правда, Лей сделал свои выводы совсем недавно. Со временем вы непременно услышали бы о них, поскольку они представляют интерес для всех без исключения поселенцев. Лей доказал то, о чем и раньше многие догадывались: что количество опасных для человека соединений на Рустаме небезгранично. То есть один и тот же химический ряд воспроизводится постоянно, так же как в земных растениях находят одни и те же крахмалы, сахара и кислоты. Теоретические исследования позволили Лею предсказать некоторые факты. Так, например, он обнаружил, что ни одно местное растение не может содержать никотина, поскольку тот вступал бы в реакцию с ферментом, существенным для рустамского фотосинтеза.

На основании своих фундаментальных открытий Лей разработал этот переносной аппарат для тестирования. Любой образец, будь то мясо или овощ, который благополучно прошел через серию испытаний — простых электронных и оптических тестов на изменение окраски и осадкообразование, — любой такой образец с высокой степенью вероятности может считаться съедобным. В местной пище наверняка будет недоставать витаминов и прочих необходимых для нас веществ, но для поддержания жизни на какое-то время они вполне пригодны. Лей раздал такие аппараты всем фермерам, выразившим желание попробовать окультурить местные растения. А в скором времени он планирует снарядить экспедицию в нижние земли, чтобы расширить программу тестирования. Мы с вами чисто случайно его опередили.

— Вы хотите сказать… — Заторможенное сознание Свободы не воспринимало значения услышанного. — Вы хотите сказать, что тестировали эту дрянь всю ночь?

— Я все равно не мог заснуть. И я специально взял с собой аппарат, так что… Лей хочет организовать экспедицию как можно скорее. Плоскогорья и нижние земли — совершенно разные экологические зоны. Проверив несколько образцов нижнеземельных растений, Лей высказал предположение, что здесь гораздо больше съедобных сортов, чем наверху. Похоже, он не ошибся. Я собрал эти плоды в радиусе ста метров от нашей стоянки. Все они съедобны. — Коротко остриженная голова склонилась к земле. — Отец небесный! — пробормотал Коффин. — Благодарю Тебя!

— Вы уверены? — Свобода разинул рот от изумления.

— Я сам их попробовал пару часов назад. Пока все в порядке. Между прочим, они довольно вкусные. — Коффин улыбнулся. Улыбка казалась вымученной, но все-таки это была улыбка. — Сейчас, осенью, в лесу полно таких плодов. Ядовитые тоже, конечно, есть, но они очень похожи на наши высокогорные растения. Даже листья не отличаются.

— Черт меня раздери! — У Свободы подкосились колени, и он осел на землю. — Вы попробовали их!..

Коффин ответил с какой-то странной беззаботностью:

— Тесты показали, что плоды неядовиты. Но чтобы удостовериться окончательно, надо было их съесть. Если будет на то Божья воля и мы найдем Дэнни живым, значит, они действительно безвредны.

— Но… Если вам вдруг станет плохо… Я не смогу вас отсюда вытащить! Вы умрете!

— Вы поняли, к чему я веду? — продолжал Коффин, не обращая внимания на его слова. — Добравшись сюда, Дэнни уже сильно проголодался. Он ведь еще ребенок, он наверняка забыл про запреты и сорвал что-нибудь с дерева. Но я думаю… Я надеюсь, что Господь укрепил его разум и мальчик не тронул плодов, ядовитых на вид. Надеюсь, он, как и я, нашел съедобные. И поскольку я не отравился, с ним тоже все должно быть в порядке. К тому же теперь нам с вами нечего беспокоиться о пропитании. Мы можем жить на подножном корму и искать еще несколько дней.

— Вы в своем уме? — возмутился Свобода.

Коффин принялся разбирать аппарат.

— Почему бы вам не приготовить завтрак, пока я упаковываюсь? — мягко спросил он.

— Послушайте… Минуточку! Нет, вы послушайте! Я буду продолжать поиски до заката, поскольку запасов нормальной еды у нас как раз на день. А потом мы устроимся на ночлег…

— Зачем? У нас есть фонари. Ночью тоже можно искать, пусть и медленнее.

— Затем, что сломать ногу в какой-нибудь звериной норе — это почти такая же верная смерть, как и вверять себя вашему первобытному Богу! — взорвался Свобода. — Завтра на заре я возвращаюсь.

Коффин побагровел, но сдержался.

— Давайте не будем спорить, — сказал он чуть погодя. — Может, мы найдем Дэнни еще до ночи. А теперь пора позавтракать.

Ели они молча. Чтобы отвлечься от боли в затылке и мускулах и снять внутреннее напряжение, Свобода переключился на окружающий пейзаж.

Каким бы тяжелым ни был воздух, Ян не мог не признать, что вид вокруг исполнен величия. Они сидели на лужайке; ветер гнал по ней голубовато-зеленые травяные волны. Густой кустарник пламенел гроздьями рубиновых ягод. Лужайку окружали высокие деревья с мощными кронами. Одни слегка напоминали виргинские дубы со стволами, поросшими чем-то вроде земного мха. Другие походили на можжевельник, только с корой темно-красного цвета. И были еще стройные и белые деревья, увенчанные замысловатым кружевом листвы. Между стволами рос подлесок — тонкие гибкие стебли, обрамленные бахромой. Когда ветер или нога задевали их, тихий шелест рябью катился вперед. Поднимаясь кверху, минуя высокие арки ветвей, взгляд утыкался во тьму листвы — но не кромешную, оживленную мерцанием пурпурных и золотистых фосфоресцирующих грибков.

Небо над головой было молочным. Оно рассеивало свет настолько, что невозможно было определить местоположение солнца. И ничто здесь не отбрасывало тени. Но света вполне хватало: глазу было даже приятно после многих лет ослепительного сияния, в котором купалась Верхняя Америка. Несколько обычных дождевых облаков бежали под постоянным слоем. (Впрочем, он не был таким уж постоянным; в нем то и дело появлялись восхитительно голубые просветы.) Ветер раскачивал деревья.

Если бы только не этот воздух — подумал Свобода.

Если, как показали тесты Коффина, местные нижнеземельные растения для человека не только безвредны, но и полезны, людям на Рустаме предстоит испытать двойные танталовы муки. Поселись колонисты здесь, им бы все равно пришлось выращивать земные сорта, чтобы питание было полноценным, но в несравненно меньших количествах, чем на плато. Скажем, зерновые и картошку — они в здешних условиях плодоносили бы прекрасно. И люди свободно могли бы расселиться по всей планете… Да только проклятая атмосфера не позволит.

Свобода исподтишка взглянул на Коффина. Долговязое тело космолетчика утратило свою обычную напряженность; умиротворение разлилось по истощенному лицу. Он, конечно же, воспринял свое открытие как благую весть, как возможность искупить вину перед Дэнни, которому он позволил убежать. Сколько он будет блуждать тут, прежде чем поймет, что мальчик лежит мертвый у подножия утеса? Пока кто-нибудь из нас не погибнет тоже? Долго ждать не придется — здесь, в хаосе чуждой жизни, где каждый вдох отравляет наши тела…

Я не останусь тут с этим безумцем.

Свобода коснулся рукой пистолета и снова бросил взгляд в сторону Коффина. Но отпустит ли он меня?

Ян принял решение. Не стоит затевать ссору сейчас, ведь впереди еще двадцать с лишком светлых часов. Но завтра утром или сегодня вечером, если Коффин будет настаивать на продолжении поисков в темноте, его придется обезоружить и привести домой под дулом пистолета.

Интересно, поблагодарит ли меня Тереза? Или мне придется молить о прощении?

Свобода затушил окурок.

— Пошли! — сказал он.

Глава 7

Кризис наступил во второй половине дня, ближе к вечеру.

Они потеряли всякое ощущение времени. Разумеется, иногда они глядели на часы и отмечали, безразлично и отрешенно, что стрелки указывают то на одни, то на другие цифры. Все чаще они устраивали привалы, но, как правило, просто ложились на спину и смотрели вверх. Пару раз они машинально что-то пожевали, выпили чаю. Есть не хотелось, вялость сковала все тело.

Наркоз, подумал Коффин. Мозг его с трудом подтаскивал одно слово к другому. Переизбыток углекислого газа. А теперь начинается перенасыщение азотом. Кислород, хоть его тоже много, не помогает. Он просто застревает в легких.

Да будет воля Твоя. Но на помощь Божью надеяться больше не приходилось. Съедобные плоды не были благой вестью о милосердии. Это просто показалось — что Он, накормивший детей Израиля в пустыне, не позволит Дэнни умереть. Но, обнаружив за стеной виноградника колючий терновник, Коффин понял, что еда была всего лишь испытанием. Раз Господь дал им возможность обследовать этот адский котел во всех подробностях, значит, раб Божий Джошуа должен исполнить Его волю.

Нет, я, наверное, схожу с ума. Вообразить, что Всевышний переделает планету — или сотворит ее изначально пять миллиардов лет назад — лишь для того, чтобы меня покарать?!

Я просто пытаюсь выполнить свой долг.

О, Тереза, утешь меня в моих страданиях! Но ее глаза, и руки, и голос остались там, за облаками. А здесь только лес, одолевший его, Коффина, и дыхание, со стоном вырывающееся из горла. Только жара, и жажда, и боль, и тяжелые чужие запахи, и корневища, предательски попавшие ему под ноги, так что он налетел на дерево.

Где-то злорадно закаркало воронье.

Коффин потряс головой, чтобы прояснилось в мозгах. Это оказалось ошибкой. Череп словно разрезало болью пополам. Может, проглотить еще таблетку аспирина? Нет, надо поберечь запасы.

В голове промелькнуло: какая все-таки странная штука жизнь! Если бы не сообщение с Земли, посланное вдогонку флотилии, он и по сей день был бы космолетчиком. Стоял бы сейчас рядом с Нильсом Киви под новым солнцем на какой-то совсем другой планете. Хотя вряд ли. Скорее всего Земля прекратила посылать аргонавтов к звездам, и пустые корабли бесцельно крутятся вокруг планеты, на которой не осталось больше людей, жаждущих неизведанного. Но Коффину нравилось представлять, что его старые друзья по-прежнему заняты своим делом. Имеет же право человек помечтать, наглотавшись за день пыли на тракторе!

Но тогда я не женился бы на Терезе.

И вдруг простая истина, каждый день бывшая у него перед глазами с тех пор, как он заново обрел надежду, потрясла его. Прозрение вспыхнуло с такой силой, что он остановился, задыхаясь. Тереза не была утешительным призом! Если бы он мог повернуть время вспять и все изменить, он не сделал бы этого.

— Что с вами? — просипел Свобода.

Коффин оглянулся. Лицо его спутника под темной шевелюрой — лицо с крючковатым носом, изможденное, залитое потом и заросшее щетиной, — казалось, плавало в тумане зноя и безмолвия на фоне безбрежной зеленой листвы.

— Ничего, — ответил он.

— По-моему, нам пора сворачивать. — Свобода показал на компас, пристегнутый к поясу. — Если мы хотим идти по спирали.

— Не сейчас, — сказал Коффин.

— Почему это?

У Коффина не было сил для объяснений. Он отвернулся и шатаясь побрел вперед. Свершившийся в сознании переворот целиком захватил его, не оставив места для слов.

Но тело его слишком ослабело, чтобы удержать в себе ощущение чуда. Он решил сосредоточиться на первоочередной задаче: вернуть Терезе сына. Заплутавший и испуганный ребенок должен был машинально идти вперед и вниз, а не блуждать кругами. Поэтому прямая линия подходит для поиска больше, чем спираль. А так ли это? Оставалось только надеяться. Но Господь не осудит его за ошибку. В любом случае Он простит его — ради Терезы. Ибо нельзя ставить себе жизненной целью стремление Джонатана Эдвардса[163] избежать адского пламени: нужно просто быть справедливым и честным.

Достичь этой цели человеку не дано. И меньше всех — ему, Джошуа Коффину. Но он пытался… Иногда. И старался воспитывать своих детей в том же духе. Им это пригодится, и не только ради идеала как такового: стремление к цели придаст им сил, чтобы выжить на жестокой чужой планете. Ну вот, опять он несправедлив. Рустам не жесток, Рустам просто огромен. И, как часто внушала ему Тереза, одной честности недостаточно. И выживания ради выживания тоже недостаточно. Нужна еще и доброта. Христос свидетель, она была добра к нему, добрее, чем он заслуживал, и всего добрее в те ночи, когда его одолевали воспоминания о своей вине. Он был слишком требователен, потому что боялся. Грязные ручонки, цеплявшиеся за его рукава, вовсе не являлись гражданским долгом. То есть в каком-то смысле они были и долгом, но ведь долг и радость не обязательно взаимоисключающи. Он же всегда это понимал. Должность капитана корабля была для него одновременно и радостью. Но когда дело касалось людей, его понимание ограничивалось голым рассудком. А что такое рассудок? Сущая мелочь. Ему надо было спуститься в этот густой безмолвный лес, чтобы проникнуться пониманием до мозга костей. Буддисты учили, что жить нужно одним мгновением, не отягощенным ни прошлым, ни будущим. Он презрительно считал это самооправданием людей, привыкших потворствовать собственным желаниям. И лишь сейчас, здесь, Коффин впервые понял, как нелегок подобный путь. И так ли уж он отличается от христианского «родиться свыше»?[164]

Мысли в голове путались, и он потерял их нить. Остались одни только бесконечные лесные заросли.

Пока они не вышли к каньону.

Коффин так привык продираться сквозь подлесок и перелезать через бревна, что внезапное отсутствие препятствий сбило его с ног и он упал на одно колено. Боль вышибла слезы из глаз, но одновременно прояснила сознание. Рядом изумленно вздохнул Свобода. Короткий вздох его тут же подхватил ветер и с воем умчал в поднебесье.

Перед ними снова был обрыв, крутой и почти бездонный. Лес стеной доходил до края пропасти. На склоне же росла лишь трава да кое-где виднелись чахлые деревца. И камни — сплошь булыжники да острые скалы, тянущиеся изъеденными непогодой макушками к краю обрыва. Противоположный берег, значительно более низкий подернутый голубой дымкой, был километрах в двадцати отсюда. Каньон казался бесконечно длинным, словно горы раскололись наполовину, и расстояние размывало детали. Коффину почудилось, будто он видит на дне пропасти реку, но полной уверенности у него не было. Слишком много вершин и обрывов лежало между ним и дном.

Он знал, что должен бы глядеть на этот шедевр Творца с благоговейным восторгом, но в голове пульсировала боль, а глаза были готовы вытечь из глазниц. Он сел рядышком со Свободой. Каждое движение давалось с огромным трудом, руки и ноги будто налились свинцом.

Свобода закурил. Коффин подумал краем сознания: Зря он травит себя табаком. Славный он парень. Ветер шелестел волосами Свободы точно так же, как листвой деревьев за их спинами и травой под ногами.

— Еще одна Расщелина, — безучастно сказал шахтер. — Не хуже нашей.

— И мы увидели ее первыми из всех людей! — отозвался Коффин, слишком несчастный, чтобы почувствовать радость первооткрывателя.

Свобода равнодушно ответил:

— Да. Мы спустились ниже всех пеших экспедиций, аэрокары ведь летали в другой стороне. Но подобные впадины они видели, и не раз. Похоже на последствия тектонических процессов. Плотность у Рустама больше, чем у Земли, поэтому и геологическое строение другое. На Земле таких высоких гор нет, это точно.

— Но каньон не такой голый, как Расщелина, — услышал Коффин свой голос. — Смотрите: на склонах держится почва. Хотя он шире и длиннее, конечно.

— Оно и понятно, тут топография менее вертикальна. — Свобода затянулся, закашлялся и смял сигарету. — Черт! Не могу курить в этой атмосфере! О чем мы с вами говорили?

— Так, ни о чем. — Коффин прилег на рюкзак. Ветер так быстро высушил намокшую от пота одежду, что по телу пробежала дрожь. Лес сотрясался от ветра. Скорость его не была такой уж большой, но давление превращало любое дуновение в ураган.

Люди смогут использовать ветер как источник энергии, когда спустятся с плоскогорий. Когда это будет? Не раньше чем через несколько поколений. Жернова богов мелют медленно, но мелко. Впрочем, не так уж и медленно. Жернова перемен вертелись слишком быстро для динозавров и не позволили им приспособиться к новому климату, как не позволили науке и технике удержать в рамках цивилизации безудержно растущее население Земли. Весь Рустам — это жерновой камень, который крутится и крутится между звезд, размалывая в прах людское семя, словно упрекая тем самым Всевышнего за сотворение человека.

— Вряд ли Дэнни спустился в эту котловину, — сказал Свобода. — Нам нужно искать в другом направлении.

Голос Свободы пробудил Коффина от кошмара наяву, и он так обрадовался пробуждению, что смысл слов ускользнул от него.

— Что?

— Боже мой, ну и вид у вас — краше в гроб кладут! — нахмурился Свобода. — Не думаю, что вы протянете еще хотя бы день.

Коффин с трудом сел.

— Протяну, протяну, — сказал он, еле ворочая языком. — Что вы предлагаете? Насчет направления поисков, — уточнил он, чтобы Свобода понял его правильно. Общение требовало неимоверных усилий. У меня песок в извилинах. Я не способен больше думать. И он тоже. Но я могу идти вперед, даже когда мозги совсем откажут. А сможет ли он? И захочет ли?

— Я предлагаю идти вдоль каньона на юг, пока не стемнеет. А завтра утром отправиться назад к Расщелине. Так мы опишем большой треугольник.

— А что, если Дэнни пошел на север? Северную сторону тоже надо обследовать.

Свобода пожал плечами:

— Пойдем вместо юга на север, если хотите. Это все равно. Но не в оба направления сразу. Завтра пора выбираться наверх. Здесь оставаться опасно. Мы не имеем права так рисковать, нас обоих ждут дома семьи.

— Но Дэнни жив! — в отчаянии воскликнул Коффин. — Мы не можем бросить его тут!

— Послушайте! — Свобода сел по-турецки, провел пятерней по волосам и протянул к Коффину ладонь. Все его доводы продиктованы страхом, а не рассудком, подумал Коффин, и все они для меня пустой звук. — Допустим, что малыш не упал с того утеса у водопада.

Допустим, он добрался до леса, и не отравился, и не умер с голоду. Допустим, что он не утонул в озере, что его не покусали ядовитые пчелы, которых видели в нижних землях, и не сожрала местная разновидность кошака. Эти допущения слишком маловероятны, чтобы ставить на них наши жизни, но все же допустим. Я готов даже допустить, что мальчик заблудился в лесу, пытаясь найти обратную дорогу, а на самом деле спускаясь все ниже и ниже. Но вы представляете, как он ослабел в этом воздухе? Я уже сейчас еле двигаюсь. А подышав три-четыре дня здешней дрянью, я смогу только лечь и умереть. Дэнни ведь еще ребенок — вернее, был ребенок. У него обмен веществ быстрее нашего. И сравнительный объем легких больше. А мышечная выносливость, наоборот, меньше. Коффин, он мертв.

— Нет.

Свобода стукнул ладонью по земле, потом еще и еще, пока не вернул себе самообладание.

— Думайте как хотите. — Ветер подхватил его слова и унес. — Я обещал вам с Вулфом, что буду искать два дня. Завтра утром я возвращаюсь. Все, это решено. Какие будут соображения?

— Мы можем продолжить поиски ночью, — не сдавался Коффин. — Неужели вы способны тридцать часов просидеть у костра, сложа руки, в то время как Дэнни…

— Хватит! Заткнитесь, иначе я за себя не ручаюсь!

Взгляды скрестились. Челюсти у Свободы напряглись. Все рассуждения о справедливости как ветром выдуло у Коффина из головы. Осталось лишь сожаление о том, что он не в силах предотвратить неизбежное. На мгновение печаль почти затмила головную боль. Ветер бил в спину, сгибал ее, выл и толкал к югу вдоль каньона, эхом вторившего его завываниям. Свобода сидел на земле. Прости меня. Джудит всегда была добра к Терезе. Прости меня, Ян.

Коффин вытащил пистолет.

— О Боже, нет! Что вы делаете?! — Свобода, вскочив на колени, рывком бросился вперед. Оба они повалились в траву.

Ладонь Яна сомкнулась на правом запястье руки, державшей пистолет. Коффин левым кулаком ударил его по голове. Костяшки пальцев пронзила боль. Свобода растянулся поверх живота космолетчика и вдавил правое плечо ему в подбородок. Пригвоздив таким образом Коффина к земле, он обеими руками ухватился за пистолет, силясь вырвать его из судорожно сжатых пальцев.

Коффин молотил по ребрам и спине Яна полуонемевшим кулаком. Свобода, казалось, не замечал ударов. Перед глазами у Коффина поплыли черные круги. Старею я, старею. Рюкзак мешал ему обхватить Свободу за плечи и помочь своей правой руке удержать оружие. Ветер ли шумел у него в ушах, или этот шум — предвестник обморока?

Ослабевшая левая рука наткнулась на что-то твердое. Пальцы вцепились в рукоятку с насечкой. Сам того не осознавая, Коффин вытащил из кобуры пистолет Свободы и стукнул Яна стволом в висок. Выругавшись, Ян отпустил его правую руку и потянулся за своим оружием. Освободившейся рукой с пистолетом Коффин нанес противнику сокрушительный удар за ухом.

Свобода обмяк. Коффин, извиваясь всем телом, выполз из-под него. Они лежали рядом друг с другом, уткнувшись лицами в траву. Какая-то зверюга с кожистыми крыльями пролетела совсем низко, приглядываясь.

Пистолеты в обеих руках заставили Коффина очнуться первым. Он отполз в сторону, чтобы не подвергнуться внезапной атаке. Через несколько минут он сумел подняться. Свобода тем временем уже сел. Лицо у шахтера было белым, кровь склеила пряди волос и стекала вниз, на шею. Он рассматривал Коффина, не говоря ни слова, так долго, что тот забеспокоился, не поранил ли спутника всерьез.

— С вами все в порядке? — прошептал Коффин. Шепот не в состоянии был пробиться сквозь ветер, но Свобода, похоже, понял.

— Да. Думаю, да. Если не считать вас.

— Я не ранен. Ничего серьезного.

Стволы пистолетов опустились. Свобода начал подниматься на ноги. Коффин рывком нацелил на него оба ствола.

— Не двигайтесь!

— Вы что, совсем ополоумели?! — рявкнул Свобода.

— Нет. У меня не было другого выхода. Я даже не надеюсь, что вы когда-нибудь меня простите. Подавайте в суд, когда вернемся домой. Я заплачу любую компенсацию, какую смогу. Неужели вы не понимаете? Мы должны найти Дэнни! А вы собирались прекратить поиск. — Коффин, выдохнувшись, умолк.

— Мы никогда не вернемся домой, — сказал Свобода. — Вы сошли с ума. Признайте это и отдайте мне оружие.

— Нет. — Коффин не мог оторвать взгляда от кровавых потеков на голове Свободы. И от седых прядей. Мы с тобой одной крови, ты и я, хотелось сказать Коффину. Мне ведом твой страх, и одиночество, и усталость, твои воспоминания о молодости и удивление от того, что молодость стала воспоминанием, твоя тускнеющая надежда на еще одну надежду перед неизбежным концом. Все это мне знакомо. Зачем нам ненавидеть друг друга? Но вслух он не смог произнести ни слова.

— Чего вы хотите? — спросил Свобода. — Долго мы будем здесь шататься, прежде чем вы признаете, что мальчик умер?

— Всего несколько дней! — взмолился Коффин. Ему хотелось зарыдать, слезы жгли ему глаза, но он забыл, как это делается. — Я не могу сказать вам точно. Мы решим потом, позже.

Свобода не шевелясь глядел на него. Тварь с крыльями птеродактиля издала истошный вопль: дескать, подыхайте скорее, чего медлите! В конце концов Свобода открутил пробку с фляжки, ополоснул лицо и напился.

— Могу признаться, в свою очередь, что я собирался отобрать у вас оружие завтра, — сказал он. Кривая улыбка приподняла краешки губ.

— Мне связать вас перед сном? — простонал Коффин.

— А справитесь? Я сильнее вас. Положите-ка пистолеты, чтобы связать меня, и посмотрим, что будет.

Коффин помрачнел.

— Ничего, что-нибудь придумаем, — сказал он. — Вы под моим руководством завяжете скользящие узлы и сами замотаетесь в веревку. А теперь марш вперед!

Свобода пошел к югу. Коффин следовал за ним на безопасной дистанции. Южное направление имело одно, пусть даже эфемерное, преимущество перед северным. Дэнни, дойдя до каньона, предпочел бы, чтобы ветер дул ему в спину. Если только это крылатое чудовище не прилетело сюда с кровавой трапезы. Нет! Он не имеет права так думать!

Идти вдоль края каньона, постепенно спускаясь вниз, оказалось легче, чем по лесу. Коффин скоро попал в ритм. Сознание его абстрагировалось от боли, жажды, голода и издевательских пинков ветра. Сейчас ему нужны только ноги, пистолеты, один глаз для наблюдения за кромкой каньона и другой — за Свободой. Коффин смутно ощущал, что спотыкается чуть ли не на каждом шагу, видел, как сгущаются ползущие по небу сумерки, но все это не было реальным. Он и сам не был реальным, он не существовал ни теперь, ни прежде, — ничего не существовало, кроме поиска.

Пока радиолокаторная антенна не повернулась и не застыла в одном направлении.

Глава 8

Прошагав километров десять вдоль края каньона, они спустились больше чем на километр и оказались немногим выше уровня моря. Физическая боль почти не воспринималась меркнущим сознанием. Они спотыкались, оскальзывались, падали, катились, подымались на ноги и тупо разглядывали кровь, выступавшую на теле от порезов острыми камнями. Как-то Коффин спросил:

— Это похоже на опьянение?

— Есть немного, — ответил Свобода, силясь поставить горизонт на место. Но тот навис над головой, сияющий в центре и потемневший на флангах от приближения ночи. Идиотство какое-то — разве можно идти под горизонтом?

— Зачем люди напиваются? — Коффин обхватил голову руками, чтобы не дать ей улететь.

— Я не напиваюсь. — Свобода услышал, как его голос колокольным звоном бьется о стенки исполинского каньона. — Не часто… только для веселья…

Его скрутила тошнота. Он упал на колени. Коффин поддерживал его, пока его рвало.

Они опять пошли вперед и шли до тех пор, пока не набрели на скалу. Она торчала прямо из травы, открытая всем ветрам, похожая на тридцатиметровый языческий идол из серого камня. Высоко над ней, сверкая крыльями в закатном свете солнца, парила меч-птица. Когда они прошагали мимо скалы, локаторная антенна повернулась назад.

Коффин остановился.

— Вы можете… посмотреть… циферблат? — спросил он. — У меня в глазах… плывет.

Свобода сощурился. У него было такое впечатление, будто он смотрит на шкалу сквозь струю бегущей воды. Всякий раз как только он пытался определить, где находится стрелка, ее подергивало рябью. Циферблат то приближался до невозможности — белая планета с таинственными знаками на челе, — то уходил в бесконечную даль. Лихорадочное жужжание исходило от него, наполняя вселенную, и стены вселенной рушились, и галактики разбегались в пустоту.

Свобода не сдавался. Он затаился, подобно коту, подстерегающему мышь. Наконец, как он и надеялся, рябь на секунду прекратилась. Ян впился глазами в шкалу. Стрелка стояла на максимуме. Дэнни здесь!

Свобода с криками обежал вокруг скалы. Ее основание, около семидесяти метров в окружности, было усыпано обломками обвалившихся камней. Наткнувшись на Коффина, Свобода сел, тяжело дыша, и показал на вершину.

— Он там, наверху? — Коффин, как заведенный, повторял один и тот же вопрос. — Он там, наверху? Он там, наверху?

Свобода вытащил стимулирующие таблетки. Оба они уже так наглотались пилюль, что сердце колотилось, сотрясая ребра. Дополнительная доза чуть не взорвала их изнутри, но в голове немного просветлело. Язык перестал заплетаться, и они смогли поговорить и даже немного подумать. Они кричали, стреляли в воздух. Никто не отвечал, кроме ветра. Меч-птица кружила в небесах.

Коффин уставился в бинокль. Через минуту молча протянул его Свободе и застонал, сгорбившись. В бинокле ночного видения прекрасно просматривалась вершина скалы. Над ее краями беспорядочно торчали во все стороны ветки, пучки травы и засохшие цветы.

— Гнездо, — сказал Свобода, объятый внезапным ужасом.

— Его хозяйка, наверное, та самая птица вверху, — отозвался Коффин безжизненным тоном. — Мы, похоже, спугнули ее.

— Значит… — начал Свобода и умолк. И с удивлением услышал, как Коффин продолжил его мысль:

— Значит, птица схватила Дэнни или нашла его тело где-то поблизости. Его кости там, в гнезде.

Лицо Коффина казалось Свободе смутным пятном во мгле, но он увидел, как космолетчик протягивает ему руку.

— Ян, — сказал Коффин, и голос его дрогнул. — Мне жаль, что я угрожал вам пистолетом. Простите меня за все.

— Все нормально. — Свобода сжал его руку и долго не отпускал.

— Боюсь, — наконец проговорил Коффин, — больше мы ничего не можем сделать. Когда О'Малли вернется из Искандрии, я попрошу его слетать сюда на аэрокаре и поискать останки для похорон.

— Не думаю, что он найдет их, если здешние меч-птицы так же периодически чистят гнездо, как и их сородичи на плато.

— Вообще-то это неважно. Я хотел бы похоронить мальчика в основном ради Терезы. Но Господь все равно разбудит его в судный день. — Слова не приносили утешения. Коффин отвернулся. — Нужно подниматься к краю каньона, пока не стемнело. Мы не должны больше оставаться на этой глубине. Меня опять начинает тошнить.

Свобода посмотрел на его согбенную спину, и что-то — он так никогда и не понял что — вдруг заставило его сказать:

— Нет, погодите.

— Кхе? — прокряхтел Коффин, как древний старик.

— Раз уж мы добрались сюда, надо довести дело до конца. На эту скалу можно забраться.

Коффин покачал головой:

— Я не смогу. Нет сил. Я еле стою на ногах.

Свобода скинул на землю рюкзак и присел рядом с ним.

— Я пойду, — сказал он. — Я помоложе, у меня еще осталась капелька энергии. За полчаса я обернусь. И мы еще успеем подняться к краю каньона до темноты. Облака так сильно рассеивают свет, что сумерки здесь могут длиться часами.

— Нет, Ян, вы не должны. Джудит…

— Где эта проклятая веревка?

— Ян, подождите хотя бы до завтра. — Коффин схватил его за плечи. — Мы вернемся сюда поутру.

— Утром там, быть может, даже косточек не останется. И мы всю жизнь будем терзаться сомнениями. Пристегните-ка мне лучше к запястью фонарь. И давайте сюда шиповки.

Свобода вскарабкался уже на несколько метров и лишь тогда всерьез задумался: а зачем? Смысла-то нет никакого! В сгустившемся мраке он почти ничего не видел, кроме светлого пятнышка от фонаря. Спускаться, правда, будет легче: он вобьет в гору крюк со взрывчаткой, свесит веревку и соскользнет по ней. Он может даже попытаться спустить вниз то, что лежит в гнезде. Но подъем оказался опасным. С земли не было заметно, как сильно выщерблена скала. Неровная, она предлагала сколько угодно выступов для рук и ног, но камни постоянно крошились под пальцами. И все же эта сторона была единственной, пригодной для подъема. Со всех остальных сторон от скалы обвалились целые глыбы, оставив кучи острых обломков у подножия и такие скользкие стены, по которым даже муха не заберется. Если у него из-под ног, не выдержав тяжести, оборвется глыба весом в несколько тонн — конец Яну Свободе.

А ради чего? Чтобы найти несколько косточек? Он этим косточкам не нужен. Зато он нужен Джудит и детям. Своим собственным детям, а не чьему-то там приемышу.

Камень под рукой надломился. Свобода выпустил его и услышал, как тот со стуком падает вниз. Под ногами было черно. Пока он лез наверх, ночь поглотила подножие скалы, скрыв во тьме и Коффина, и травы, и валуны. Теперь она быстро подползала к Яну. А вершина — ее что, тоже накрыло мраком? Или это просто приступ головокружения? Ян посмотрел на камень в нескольких сантиметрах от носа. Камень колыхался мелкой рябью. В голове гудело. Свобода потащился дальше, потому что это было легче, чем думать.

Он карабкался, пока его не остановил совсем свежий разлом. Ближайшие три метра скалы над головой выглядели светлее и были совершенно отвесными. До вершины оставалось всего ничего, но с таким же успехом она могла находиться на Ракше. У Свободы было всего два крюка. С ними разлом не преодолеешь.

Ян привалился всем телом к скале. Ветер шумел у него в ушах и бил в спину. Успокоив немного нервы, он открыл глаза. Я сделал все, что мог. Мысль принесла такое облегчение, что он вдруг понял, почему Коффин вел его под дулом пистолета и почему он сам, Ян Свобода, поступил бы точно так же, если бы потерялся его собственный сын. Но теперь все было кончено. Он вытащил из-за пояса крюк, тщательно выбрал место — чтобы не вызвать нового камнепада — и нажал на кнопку.

В этом воздухе детонация от взрыва была громоподобной. Не будь на нем шиповок, Ян вряд ли удержался бы на ногах. Преодолевая слабость, он привязал конец веревки к железу. Сейчас он спустится на землю и чуток отдохнет, а потом — марш-бросок наверх, где давление будет достаточно низким, чтобы можно было заснуть без опаски.

Ох и спать же он будет, Боже мой! Часов тридцать подряд, не меньше.

— Папа!..

Свобода вздрогнул. Нет, пробормотал он себе под нос. До такого я не мог еще дойти. Не должен был. Мне это не послышалось. Мне просто почудилось, будто мне послышалось.

— Папа! Папа!

Дэнни глядел на него, свесившись из гнезда.

На фоне фиолетового неба, где не было ничего живого, кроме хищной птицы, лицо его казалось поразительно белым. В свете фонарика Свобода разглядел, как оно осунулось, это лицо, какое оно грязное и исцарапанное. Один глаз заплыл черным синяком, под носом размазана кровь, от рубашки остались одни ошметья. Но Дэнни Коффин, живой, глядел сверху и звал своего папу.

Свобода крикнул в ответ.

Дэнни заплакал. Засуетился, попробовал сползти вниз. Свобода руганью загнал его обратно.

— Идиот, придурок чертов! Не видишь, что ли, какой тут разлом? Хочешь свалиться и свернуть свою глупую шею? Как ты туда забрался?

Рыдания продолжались недолго; у Дэнни уже не осталось слез. Когда он заговорил, прекратились даже всхлипы и придыхания. К концу его рассказа ломкий от жажды голосок звучал даже отчетливее, чем голос Свободы, а ответы были осмысленнее вопросов, которые ему задавали.

Он спустился в Расщелину, как и предполагали взрослые, с мыслью о бегстве. Мысль испарилась, пока он шел сквозь облака. Когда он добрался до водопада, холод, сырость, голод и приближение ночи заставили его решить вернуться и принять заслуженное наказание. Но тут на него напали две меч-птицы. Он побежал вниз по уступу. Туман, ветер и быстро сгущавшаяся тьма удержали птиц от преследования добычи, увернувшейся от их первых неуклюжих атак. Но Дэнни не осмелился возвратиться. Они могли поджидать его у начала уступа — во всяком случае так он решил в приступе паники. Он продолжал спуск ползком, обдирая руки и колени, теряя сознание и вновь приходя в себя, пока не очутился в лесу. Утренняя заря застала его окончательно заблудившимся и голодным. Фрукты и ягоды, не похожие на плоды родного плато, привлекли его внимание. Обнаружив, что они не ядовиты, он решил питаться исключительно ими, пока приемный отец не придет за ним. Но в поисках безвредных плодов ему приходилось все время передвигаться. Он спал на деревьях или в кустарниках, пил из ручьев.

Постоянные поиски воды привели его к каньону, к реке. Большой зверь с бивнями заметил его и помчался вдогонку. Дэнни подбежал к скале и забрался на нее. Да, глыба обломилась у него из-под ног. Он успел вцепиться руками в трещину и спасся. Обвал спугнул зверя, но поймал Дэнни в ловушку. Измотанный, он заснул. И проспал все крики и стрельбу у подножия. Его разбудил раздавшийся вблизи взрыв заряда крюка.

— Нет, мистер Свобода, голова у меня не болит, только глаз болит, там, где я ударился. Пить? Ужасно хочу пить, но я не болен, все нормально. Пожалуйста, помогите мне спуститься к папе!

Как сквозь сон, Свобода вспомнил, что кто-то когда-то при нем обмолвился о необычайной выносливости Дэнни к углекислому газу. Да, все правильно. Иначе и быть не может, иначе он не прожил бы целую земную неделю в таких условиях. Допустив вначале вполне естественную ошибку, парнишка вел себя в лесу разумно, как взрослый. Разумнее, чем большинство взрослых. Гораздо разумнее, подумал Свобода сквозь наркотический дурман в мозгу. Голова у Дэнни осталась ясной.

Ну и везение сыграло свою роль, конечно. Меч-птицы не было здесь, когда мальчик забрался в гнездо и заснул. Она вернулась с охоты позже, чем подошли они с Коффином, и не решилась приземлиться, не обследовав этих странных невиданных животных. Если бы они ушли или она сочла их неопасными, птица спустилась бы в гнездо.

И убила бы мальчонку.

— Пожалуйста, мистер Свобода! Мой отец ждет, я знаю. Пожалуйста, мне очень хочется пить, не могли бы вы помочь мне?

Свобода стоял на крошечном выступе, вцепившись в свою веревку. Рука потянулась ко второму крюку. Если бы удалось забросить его наверх, чтобы он вместе с прицепленным канатом врезался в камень… Нет. Отсюда такой бросок исключается, здесь не размахнешься как следует. Еще меньше шансов забросить крюк, или лассо, или что-нибудь еще с земли. Лук или рогатка? А из чего их сделать? И главное — когда? Упругие жилы не растут на деревьях в лесу.

Меч-птица кружила все ниже.

Горечь поражения подступила к горлу Свободы, как тошнота. Он снова и снова повторял про себя литанию в адрес злобного Бога, который устроил все именно так, а не иначе. Конечно, я могу затаиться и дождаться, пока птица не подлетит на расстояние выстрела. А дальше что? До ребенка нам все равно не добраться. Даже если мы прямо сейчас отправимся домой, и прошагаем всю ночь без остановки (что физически невозможно), и прилетим сюда на аэрокаре, и ветры пощадят его и не разобьют о горы, — даже если все у нас получится, пройдет часов пятьдесят, не меньше. Организм мальчика уже обезвожен. Чего стоит один этот голосок, точно у мумии!

Что лучше — позволить меч-птице заклевать его или оставить парнишку умирать от жажды?

— Пожалуйста, ну пожалуйста! Я раскаиваюсь, что убежал. Я больше так не буду. Где мой папа? — хрипучим шепотом взмолился Дэнни, скорчившись на краю гнезда. Ветер ерошил ему волосы и развевал лохмотья рубашки, словно флаги.

Сквозь гул под черепом Свобода услыхал внизу какое-то царапанье. И голос Коффина, зовущий: «Дэнни, Дэнни!» — а ему чудилось другое имя: «Авессалом!»[165] Коффин не может сюда забраться, у него не хватит сил. Дэнни не может спуститься. Он, Свобода, не может карабкаться дальше. Только меч-птица не ограничена в движениях. Нетерпеливая, она приближалась к скале по плавной спирали: вот уже видны ее сизые перья и клюв, слышен свист рассекаемого крыльями воздуха. Даже завывание ветра не заглушало этот свист.

Ян понял, что надо делать. Возможно, существовал какой-то лучший выход, но затуманенный мозг не в силах был его придумать. Теперь, когда Свобода выключил фонарь, мальчик превратился в черный горбик на верхушке черной горы. Пальцы Свободы сомкнулись на оружии, возвращенном Коффином. Пистолет показался тяжелым, хотя он даже не вытащил его из кобуры. Один выстрел, милосердная пуля, посланная в этот горбик, — и все. Конец поискам. И можно будет спуститься вниз по веревке. Земля внизу совсем почернела.

— Дэнни! — снова позвал Коффин. Камни у подножия с треском осыпались у него под ногами. — Ян, что мы можем сделать?

Свобода снял пистолет с предохранителя, так и не вытащив пока оружие из кобуры. Запрокинул голову, подставил ее ветру в надежде, что тот выдует из головы дурман, но ветер лишь с издевкой запорошил ему пылью глаза. Меч-птица продолжала снижаться. Один раз она крикнула — трубный глас ее эхом отдался от гор, сокрытых ночною мглой. Огромные крылья все еще парили высоко над каньоном, на них по-прежнему сияли последние отблески заката.

Почему бы не отдать ей парнишку? Пусть сожрет нас всех троих. Здесь ее дом, она сильна и прекрасна, а мы чудовища из космоса, захватчики-инопланетяне. Спускайся, хищноклювое божество! Я принесу тебе жертву!

И вдруг Свободу осенило.

Он стоял, не шевелясь, на ветру и во мраке, обмозговывая идею. Мысль была тяжелой, как жернов. Ян ворочал ее и ворочал, пока грохот в голове не превратился в ветер и хлопанье крыльев, пока не потекли по глазам соленые струи со лба. Собственный голос показался ему чьим-то шепотом, исходящим извне, перекрывающим скрежет жерновов:

— Дэнни! Дэнни, ты меня слышишь? Ты не спишь? Я вытащу тебя отсюда.

Луч фонарика выхватил из темноты маленькое измученное лицо. Дэнни, преодолевая полуобморочную слабость и отчаяние, пролепетал:

— Конечно.

И потом более отчетливо:

— Вот здорово! Что я должен делать, сэр?

— Слушай. Вы оба слушайте. Дэнни, ты должен быть храбрым. До сих пор ты был очень храбрым. Поднатужься в последний разок, как в спорте, ладно? Притворись мертвым. Ты меня понял? Притворись мертвым, пусть меч-птица сядет рядом с тобой. И тогда хватай ее за лапы. Хватай изо всех сил и не выпускай. Ты понял меня, Дэнни? Сможешь ты это сделать?

Жернова со стоном раскололись на куски. Мальчик вроде что-то ответил, но Свобода не был в этом уверен. Он даже не был уверен, что Коффин понял его план. Он выключил фонарик, прижался к скале и замер.

Птица спустилась совсем низко, и закатные отсветы уже не сверкали на ее оперении. Теперь она была такой же черной на фоне фиолетового неба, как и вершина скалы. Свобода вытащил пистолет. Тени скрывали его от птичьих глаз. Ян и сам не мог разглядеть зажатое в руке оружие.

Птица издала боевой клич. Ответа не последовало. Свобода сообразил, что надо было подробнее объяснить свою идею. Но теперь уже поздно. Меч-птица села на край гнезда, сложив широкие крылья, и нависла над Дэнни, будто горбатый великан.

Мальчик прыгнул и схватил ее за лапы.

Птица вскрикнула и взлетела, и тут Свобода выстрелил почти наугад, не целясь. Она вскрикнула еще раз. Дэнни качался в небе, точно колокольный язык на ветру. Птичья кровь хлестала на него сверху.

Меч-птица сделала последнюю попытку подняться к небу. Ей удалось взлететь так высоко, что Свобода опять увидел сияние на ее крыльях. Но их взмахи становились все слабее и слабее. Птица медленно снижалась во тьму, готовясь вступить в схватку с неизвестными чудовищами.

Свобода соскользнул по веревке с такой скоростью, что ободрал себе ладони.

Прогремело два выстрела. Когда Свобода подбежал, меч-птица уже была мертва. Коффин отшвырнул пистолет и фонарик.

— Дэнни! — прорыдал он. — Дэнни, сынок!

И они упали друг другу в объятия.

Глава 9

Солнечный свет проник сквозь белоснежные шторы, отразился от кувшина с водой и волнами заиграл на противоположной стенке. Вслед за ним в спальню прорвался прохладный ветерок. Лужайка за окном была еще зеленой, но кустарник уже заалел, мерцая золотыми нитями, а Геркулесовы горы смутно голубели в тумане, почти как бабьим летом на Земле.

Джудит открыла дверь Терону Вулфу. Свобода положил книгу на одеяло.

— Ну, — сказал мэр, — как ты сегодня?

— Прекрасно, — проворчал Свобода. — Не понимаю, какого черта я должен здесь валяться! У меня дел по горло.

— Врач велел соблюдать постельный режим до завтра, — строго напомнила Джудит. — Истощение — это тебе не шуточки.

— Может, я хоть немного утешу тебя, если скажу, что Джошуа приказано лежать на целый день дольше и злится он еще сильнее? — промолвил Вулф, опуская свой широкий зад на стул и вытаскивая из кармана рубашки сигару.

— Как Дэнни? — спросил Свобода.

— Он совсем поправился и наслаждается жизнью, — ответила Джудит. — Тереза держит меня в курсе. Простите, мэр, но мне пора заняться делом. Мы твердо решили справить свадьбу послезавтра, как только Джош сможет прийти.

Дверь за Джудит закрылась. Вулф выудил из-под куртки плоскую бутылку.

— «Настойка лесная», — хриплым шепотом поведал он Свободе. — Лучший из моих сортов.

Ян принял подношение, не выказав особой благодарности.

— Надеюсь, ты пришел, чтобы дать мне кое-какие объяснения?

— Гм! Изволь, если желаешь. Хотя я не понимаю, что тут объяснять. Вы с Джошем спасли мальчика, вы оба герои. Пусть это и не мое дело, но мне кажется, что Джош решил для себя за время путешествия некоторые личные проблемы. Никогда прежде я не видал его таким откровенно счастливым. — Вулф подпалил кончик сигары и, картинно выпустив дым, добавил: — Тебя, наверное, интересует, что говорят врачи о Дэнни?

— Что? — Свобода сел, выпрямив спину. — Ты же сказал — с ним все в порядке.

— Да, да. Но его тщательно обследовали, и выяснилось, что у Дэнни фантастическая переносимость высокого атмосферного давления. Речь не идет о сверхчеловеческих мутациях и прочей ерунде. Просто его выносливость находится на грани человеческих возможностей. И он вполне мог бы жить на уровне моря, если бы захотел. Сдается мне, — задумчиво продолжал Вулф, — именно поэтому он так любил мечтать о подоблачных землях. Спуск никогда не ассоциировался у него с дискомфортом, даже с таким подсознательным ощущением, какое возникает у тебя или у меня, когда мы спускаемся с какого-нибудь пригорка прямо здесь, на плато. Дэнни, очевидно, замечал, что большинству ребят становится плохо, если они забредают слишком низко по северному склону плоскогорья. А поскольку они сделали из него изгоя, он уносился мыслями туда, где никто не мог его достать.

Свобода глотнул из бутылки и передал ее Вулфу.

— Хотелось бы как-то прекратить ребячьи издевки над Дэнни. Он мальчик умный и отважный, он такого не заслуживает.

— Это уже не проблема, — ответил Вулф. — Тереза говорит, после того как Дэнни сыграл роль Робинзона Крузо и выжил там, где выжить считалось невозможно, однокашники буквально смотрят ему в рот и ловят каждое слово. Больше того: я намерен довести до всеобщего сведения, насколько важен для нас Дэнни. Он ведь теперь на Рустаме самый ценный человек. Будем надеяться, слава не вскружит ему голову.

— То есть?

— Подумай сам, дружище. Дэнни — первый настоящий рустамец. Когда он подрастет, то сможет идти куда захочет и делать что пожелает на всей этой чертовой планете. Его потомки превзойдут числом всех прочих, ибо они будут гораздо лучше приспособлены к окружающей среде. Я надеюсь, что среди экзогенов найдутся ему подобные, ведь доноров спермы и яйцеклеток подбирали с учетом местных условий. Но даже если второго такого не будет, Дэнни станет родоначальником. И задолго до того как Верхняя Америка начнет задыхаться от перенаселения, первопроходцы отправятся обживать нижние земли. Они сохранят дух свободы живым на благо всех поселенцев.

Свобода медленно кивнул:

— Мне самому следовало догадаться, просто было не до того.

Вулф похлопал его по руке:

— И ты, Ян, спас для нас сие бесценное сокровище. Ты не только спас человеческую жизнь, что само по себе достойно всяческих похвал, — ты оказал нашему будущему такую неоценимую услугу, которая сделает тебя предметом восхищения всей планеты.

Выбирай себе приз по вкусу, дружок! Хочешь быть следующим мэром? Хочешь, чтобы сотня опытных рабочих вырыла для тебя новую шахту? Тебе стоит только сказать. Ну, ты и теперь не рад, что я заставил тебя пойти на поиски?

Свобода отдернул руку. Ярость затуманила ему глаза.

— Лучше не вспоминай об этом, — сказал он.

— Почему, Ян? — Вулф удивленно приподнял брови. — Разве ты не рад?

— Я рад, что мальчика удалось спасти. Я даже рад, что сам пошел за ним: будет о чем вспомнить. Но мне не нужна твоя дурацкая популярность.

— Она твоя, Ян. Хочешь ты или не хочешь, но она твоя. — Вулф провел пальцем по носу. — Тут уж ничего не попишешь. Вся Верхняя Америка знает о твоем героизме. Джудит не рассказывала, как трезвонит у вас дома видеофон? Цветы и депутации хлынут потоком, стоит тебе только встать на ноги.

— Слушай! — завопил Свобода. — Я тебя знаю как облупленного, Терон! Ты чудесный, умный, отзывчивый, веселый и абсолютно свободный сукин сын. Ты понятия не имел о хромосомах Дэнни, когда шантажировал меня. Зато ты знал, что Джош и я — это две пары крайне ценных рук в наших стесненных экономических обстоятельствах. А Дэнни всего лишь маленький мальчик, и экзогенов у нас в запасе полно. Почему ты заставил меня идти за ним?

— Ну как тебе сказать? — Вулф погладил бородку. — Обыкновенный альтруизм. Человеческая порядочность. Я и сам пошел бы, не будь я таким старым и толстым.

Свобода нецензурно выругался.

— Черта с два ты пошел бы! У тебя на уме было что-то другое. О'кей, я готов признать, что лучше тебя никто не справился бы с управлением колонией. Нам не нужен симпатичный и гуманный лидер, нам нужен именно такой безжалостный сукин сын, как ты. Мы с Джошем были пешками в твоей игре. О'кей. Но я требую объяснить почему!

Вулф внимательно изучал пепел от своей сигары.

— Положим, ты имеешь на это право, — сказал он. — И я верю, что ты сохранишь мой секрет. Мне просто трудно сформулировать свои побуждения. Я их чувствую кожей, как острый и твердый клинок, но словами передать не могу.

Свобода откинулся на подушки.

— Я жду, — сказал он.

Вулф хихикнул, закинул ногу на ногу и выпустил целое облако дыма.

— Ну ладно. Как ты помнишь, соседи Джошуа помогали ему обыскивать плато, пока сами были в безопасности. Но спуститься в Расщелину отказались, хотя было ясно, что Дэнни направился именно туда. Отказались, ссылаясь на жатву. То есть их драгоценное зерно было для них важнее жизни мальчика.

— Но… — Свобода покраснел. — Но если бы ливни загубили урожай, колонии пришлось бы туго.

— Это дерьмовый аргумент, Ян. Подумаешь, туго! С голоду никто бы не помер. Просто затянули бы потуже пояса на один рустамский год, то бишь на восемь-девять земных месяцев. Неужели ты и впрямь согласился бы обречь мальчонку на смерть ради лишней тарелки на своем столе?

— Н-н-нет, конечно, если ты так ставишь вопрос. И никто бы не согласился. Я сам… Я хочу сказать, что надежда на успех была слишком мала по сравнению с опасностью.

— Ну и что же? Когда-то на Земле сотни человек считали за честь рискнуть своей шеей ради спасения одной жизни. За своим-то сыном ты пошел бы, верно? Небось не стал бы тогда подсчитывать и взвешивать шансы? А раз Дэнни не твоя плоть и кровь, так, значит, он не имеет права на помощь?

Зачем мы прилетели на Рустам? Чтобы прожить жизнь так, как хотим мы сами, чтобы власти не совали нос в наши дела. Прекрасно. Но мы зашли слишком далеко. Теперь, когда первоначальная борьба за выживание осталась в прошлом, каждая семья все больше погружается в собственные заботы, отгораживаясь от окружающих. Так дело не пойдет. Человек не может жить один. Мы должны помогать заблудшим, больным, слабым и бедным, иначе кто же поможет нам самим, когда удача отвернется от нас? Если мы не будем выручать друг друга добровольно, в конце концов неизбежно появится полиция и закон, которые заставят нас это делать. Общество не способно существовать без общественного служения.

Я хочу прервать эту опасную тенденцию на Рустаме. Чем больше поселенцев будут исполнять свой общественный долг по собственной воле, побуждаемые чувством ответственности, тем меньше нам понадобится правительственных институтов и обязательных к исполнению законов. И в то же время тогда мы не станем столь безразличны и ленивы, чтобы позволить кому-нибудь незаметно надеть нам на шею государственный хомут. Рустаму нужны традиции взаимовыручки. Нашими героями должны стать не те, кто больше всех приобрел, а те, кто больше отдал.

Вулф, разгоряченный и раскрасневшийся, умолк.

— Прости, — сказал он наконец. — Я не собирался читать тебе проповедь. Вот видишь, до чего нам необходима развитая психодинамическая семиотика! Слова слишком неточны. Начинаешь с социологических рассуждений, а заканчиваешь непременно проповедью.

Свобода усмехнулся:

— Да ты просто несостоявшийся филантроп, Терон. Продолжай.

— А продолжать-то особенно нечего. Я ждал, когда подвернется подходящий случай. И вот ты положил начало. К счастью, твоя попытка увенчалась наглядным успехом, что увеличивает ценность урока вдвойне. Теперь-то я приложу все силы, чтобы ткнуть в него носом каждого колониста. Пусть наше общество устыдится самое себя. А я использую это настроение, дабы закрепить традицию. И, быть может, через несколько лет посеянные нами семена начнут давать всходы.

Вулф встал со стула.

— Хотя мне искренне жаль, Ян, что именно тебе пришлось стать козлом отпущения.

— Но я себя таковым не чувствую. — Свобода переменился в лице: — Если только… Господи, помилуй! Ты же не хочешь, чтобы я разыгрывал из себя какого-то дурацкого блистательного рыцаря!

— Боюсь, что хочу. Именно в этом и будет заключаться твое истинное служение обществу, Ян. Тяжкое бремя, конечно. — Вулф хихикнул. — Но ты не бойся. Что бы ни думал о тебе весь мир, не забывай: в глубине души ты обыкновенный распутник!

Они посмеялись, а потом Вулф попрощался и ушел. Ян не сразу взялся за свою книгу. Он еще долго лежал, глядя в окошко на горизонт, где снежные Геркулесовы вершины подпирали небо.

Мой край, мой милый край

(рассказ)

На рассвете мальчуган стоял на краю своего мира. По ущелью, врубившемуся в край плато, стекали пенящиеся потоки облаков. Вершины облачных груд горели в первых солнечных лучах. Пел ветер — прохладный и удивительно свежий.

Птица-меч вырвалась из туманных глубин ущелья, чтобы лечь на крыло в стремительном вираже — величественное чудо с крыльями цвета стали. На мгновение мальчуган застыл без движения. Ужас сковал его. Затем он пронзительно вскрикнул и побежал.

В поисках убежища он забился в самую чащу и сидел там, пока не успокоилась сотрясавшая его тело дрожь и не высохли слезы. Мальчишки никому, а особенно тем, кто их любит, не говорят, что они напуганы до полусмерти.

— Иду на посадку! — сказал Джек О'Малли в радиофон и принялся разрабатывать процедуру сложного спуска.

В северо-восточной части континента это огромное плато, получившее название Верхняя Америка, не спускалось постепенно холмами и долинами, чтобы наконец достичь уровня моря, которое лежало в восьми километрах внизу. Здесь плато обрывалось вниз утесами и крутыми откосами, пока брызги океана не скрывали его с глаз. Только в одном месте и можно было преодолеть этот страшный обрыв — там, где гигантский разлом врубался в плато, образуя Расщелину. И ветры, которые гуляли там, были в высшей степени опасны и непредсказуемы.

Когда аэрокар косо пошел к поверхности планеты, О'Малли ясно увидел и береговой обрыв плато, и колоссальный рубец, рассекающий его. К вечеру вечно клубящиеся здесь облака стали опускаться. Горный обрыв, темный и влажный, громоздился над океаном, протянувшимся до линии горизонта. Яркая белизна облаков разнообразилась золотисто-огненными цветами заката и длинными полосами теней. Солнце Эридана стояло низко на востоке, чуть не задевая за острые пики Кентавровых гор. Иллюзия его большой величины могла бы поразить человека, еще помнящего Терру, ибо на самом деле его диск в диаметре составлял лишь около половины диаметра Сола. Да красноватый оттенок его менее раскаленной поверхности — звезда относилась к типу 0–5 — сейчас можно было наблюдать гораздо лучше, чем в полдень.

А дальше взор О'Малли мог наслаждаться видом обширного пространства от Кентавровых гор до Расщелины и от Геркулесовых гор до озера Олимп, где зелень степей, лесов и фермерских полей, лежащих между этими ориентирами, орошалась реками и ручьями, берущими начало у далеких снежных пиков. Там, где реки Быстрая и Тихая сливались, образуя Императорскую реку, он мог бы отыскать и пятнышко Анкертауна, но лучи солнца, отражаясь от воды, слепили глаза.

Вместо этого О'Малли полюбовался бесконечным разнообразием красок, от изумрудно-зеленого цвета фермерских полей до более мягкого голубовато-зеленого тона туземной растительности. Весна приходила как взрыв — как это обычно и происходило на Рустаме.

Ракш — главная из лун — находилась в своей половинной фазе и стояла в небе, которое уже приобрело оттенок царственного пурпура. Примерно на половине пути между самой дальней и самой близкой точками ее эксцентрической орбиты она казалась сходной по размерам с земной луной; только цвет ее был скорее медным, чем серебряным. На это чудесное зрелище О'Малли только скривился. Ракш сближалась с Рустамом, а значит, планете грозило увеличение приливо-отливных течений в плотном воздухе низменных районов, а это приведет к возникновению еще более грозных бурь ко времени равноденствия.

Автопилот предупреждающе пискнул, и О'Малли принужден был переключить внимание на управление аэрокаром. В самом лучшем случае управление можно было назвать сложным: в этой неустойчивой атмосфере, при силе тяжести на четверть выше, чем на Терре, сконструированная и построенная по земным меркам машина была не особенно надежна. О'Малли подумал: а наступит ли когда-нибудь день, когда эта колония начнет строить собственные летающие машины, в которых будут учтены достижения собственного опыта? Три тысячи людей, ютящихся в мире, который природа явно для них не предназначала, вряд ли могли в короткий срок создать у себя промышленное производство.

Снижаясь, он увидел, как ферма Джошуа Коффина постепенно вырастает четким черным силуэтом на фоне неба и кучевых облаков. Здания фермы были низки, но выглядели массивными, какими и должны были быть, чтобы выдержать здешние ураганы. Ни гимовых деревьев, ни перистых дубов здесь не вырубили, во-первых, потому, что они давали густую тень, а во-вторых, выполняли роль ветрозащитной полосы. Они тоже смотрелись как силуэты, кроме одного, на котором фосфоресцировало гнездо феникса-шалашника.

О'Малли приземлился, поставил аэрокар на тормоза и выпрыгнул из машины — крупный веснушчатый мужчина атлетического сложения, несмотря на то что время уже успело посеребрить его рыжую шевелюру и добавить жирка на талии. Он носил весьма щеголеватый комбинезон, заметно отличающийся от суровой простоты одежды Коффина. Хозяин фермы был уже здесь и, согласно законам гостеприимства, помогал укрепить ремень безопасности аэрокара на швартовочной тумбе. Это был высокий костлявый человек с грубыми и суровыми чертами лица, выдубленной солнцем кожей и серо-стальной щетиной на голове.

— Привет тебе, — сказал он, и мужчины крепко пожали друг другу руки. — Что такое приключилось, чего нельзя было бы обсудить по телефону?

— Мне нужна помощь, — ответил О'Малли. — Дело может оказаться то ли конфиденциальным, то ли нет. — Он тяжело перевел дух. — Господи, да когда же мы обзаведемся настоящими лазерами, а не этими дурацкими уоки-токи, которые могут прослушиваться любым соседом-сплетником!

— Не верю я, что в нашем хозяйстве есть секреты, которые надо охранять, — сказал несколько резко Коффин. Хоть он за последние годы и помягчел, но О'Малли сразу вспомнил, что его хозяин был и остается убежденным пуританином. Обстоятельства заставили этого космического капитана поселиться на Рустаме, и среди них немалое значение имело желание избавиться от перенаселенности, коррупции, нищеты, загрязнения среды и тирании на Земле. Он никогда не принимал участия в движении конституционалистов. Больше того, их рационалистическая, свободолюбивая философия, близкая к гедонизму, до сих пор, без сомнения, раздражала его суровую религиозность.

— О, я вовсе не это имел в виду, — торопливо поправился О'Малли. — Дело в том… Скажите, а нельзя ли нам где-нибудь уединиться на несколько минут?

Коффин долго вглядывался в лицо гостя сквозь сгущающиеся сумерки, прежде чем кивнуть головой в знак согласия. От взлетной полосы они пошли по гравийной дорожке между декоративными кустами. Звездочник уже зацветал и теперь наполнял воздух ароматом корицы, смешанным с чем-то еще — возможно, с запахом свежего сена, скошенного в прохладный день. О'Малли заметил, что Тереза Коффин наконец добилась своего: ее розы тоже зацвели. Сколько ж пришлось ей потрудиться над этим, отрывая редкие свободные минуты от забот по дому, от воспитания детей и от главного: необходимости заложить фундамент будущей жизни — менее суровой, чем теперешнее существование на Рустаме. Помимо знаний и изобретательности, чтобы заставить земные растения расти здесь, требовались еще упорство и терпение. Жизнь в своей основе была тут сходной с терранской, но это вовсе не означало, что экология или почва, созданная этой экологией, были идентичны.

Мелкий гравий скрипел под ногами.

— Что-то новенькое — посыпанная гравием дорожка, — заметил О'Малли.

— Прошло уже два года, как мы ее сделали.

О'Малли стало неловко. Неужели прошло столько времени с его последней встречи с этими людьми? Хотя что у него общего с этими фермерами — такими, как этот, — у него, профессионального искателя приключений? Его удивило другое — в последний раз он ходил по гравийной дорожке в поместье на Терре, в Ирландии, на островке лужаек и цветников среди тяжелого сельского труда и нищеты наступающего мегалополиса. А скрип гравия там бьш потише, верно? Нет, конечно. Просто его ноги там ступали на гравий с тяжестью, равной четырем пятым здешней. И даже в Верхней Америке воздух куда плотнее, нежели на морских побережьях Земли, и он туг лучше передает звук, а также превращает такой простой обряд, как приготовление чая, в своеобразный вид искусства…

Диск Раюйа пересек летун — теплокровное создание, покрытое перьями, несущее яйца, но со столь странными особенностями физиологии, что его никак нельзя считать птицей — разве что по названию. Где-то издала трель поющая ящерица.

— Ну, — сказал наконец Коффин, — так что же у вас за дела?

О'Малли подумал, что невежливо заставлять Терезу так долго ждать гостя, да и молодежь тоже, пожалуй. Он поглубже вдохнул воздух и начал:

— Фил Херцкович и я проводили научные исследования на низких равнинах вокруг залива Ардашир. Помимо картографических работ, мы снимали старую стационарную аппаратуру, уже отработавшую свое, и устанавливали новую… Понимаете, рутинные процедуры. Циклонический шторм захватил нас на средних высотах, где такие вещи нередки. Наш кар потерял управление. Пилотом был я. Я попробовал посадить его на воду на поплавках, но это у меня не получилось. Самое лучшее, что я мог сделать, — совершить вынужденную посадку в береговых джунглях. Во всяком случае, верхушки деревьев смягчили удар. Но и тогда Фил обзавелся парой сломанных ребер — фюзеляж треснул прямо рядом с его креслом.

Лес мы не очень повредили. Кроны над обломками кара сомкнулись сразу же. Посадочных площадок поблизости нет. Мы послали сигнал бедствия, а потом пятьдесят километров перли пёхом, пока не нашли лужайку, где спасатели смогли сесть.

Это случилось пять дней назад. Несмотря на то что я не был ранен, я до сих пор не оправился от шока и переутомления.

— Хм… — Коффин почесал подбородок и искоса глянул на гостя. — А почему об этом инциденте не передавали в новостях?

— По моей просьбе. Понимаете, я подумал… О том, о чем хочу просить вас…

— А именно?

— Я не думаю, чтобы можно было спасти обломки, черт бы их побрал, но все же хотел бы попытаться. Вы же знаете, как это много значит для колонии — вернуть хотя бы мотор или что другое. Спасатели не могут расчистить посадочную площадку; у них нет оборудования, чтобы убрать срубленные стволы, а именно они представляют наибольшие препятствия. Но можно построить фургон и прорубить тропу для него. Это позволит хотя бы вывезти оттуда инструменты и ленты с записями… во всяком случае быстрее, чем если ходить туда и обратно с рюкзаками…

— Инструменты и ленты с записями, — задумчиво произнес Коффин. — Вы считаете, что, независимо от того, можно ли будет извлечь обломки, инструменты и данные самописцев следует добыть обязательно?

— Господи, да конечно же! — ответил О'Малли. — Вы только подумайте, сколько квалифицированного труда затрачено на их производство, потом на установку приборов, демонтаж и так далее… и это в нашей бедной трудовыми ресурсами и техникой экономике. Не говоря уже о ценности самой информации. Данные о почвенных бактериях необходимы для земледелия. Метеорология, сейсмология… Не мне вам об этом говорить, Джош. Вы знаете, как мало нам известно и как много нам надо знать о Рустаме. Это же целый мир!

— Верно. Чем я могу помочь?

— Вы можете отпустить со мной своего приемного сына Дэнни.

Коффин остановился как вкопанный. О'Малли — тоже. Они долго смотрели друг на друга… Медленно сгущались сумерки.

— Почему именно его? — очень тихо спросил Коффин. — Он еще совсем мальчик. Мы отметили его девятнадцатилетие… всего дважды десять дней назад. Если бы это было на Земле, то ему еще не хватило бы двух месяцев до пятнадцати лет.

— Вы знаете почему, Джош. Он еще юноша, согласен, но он самый старший из всех экзогенов.

Коффин так и застыл.

— Мне это слово не нравится.

— Извините. Я не хотел…

— Только потому, что он выращен в искусственной среде, а не в матке, и из присланных с Терры клеток, а не от прибывших сюда родителей, Дэнни вовсе не стоит на низшей…

— Конечно! Бесспорно! Как могут три тысячи человек создать достаточно большой генетический фонд для будущего, особенно если они живут в условиях такой среды обитания, если они не привнесут…

— …еще и потенциал миллиона родителей. Когда вы женитесь, вас все равно обяжут взять в семью на воспитание одного из таких детей.

О'Малли поморщился. Его Нора умерла в год Эпидемии. Как-то получилось, что он с тех пор не имел ничего, кроме нескольких коротких связей. Возможно, это потому, что он сам никогда подолгу не задерживается на одном месте. Ведь здесь такое обширнейшее поле для открытий и так мало людей, способных эти открытия совершать. А это необходимо, если человек вообще хочет выжить на Рустаме.

И вот он — О'Малли — живет на Рустаме и в известном смысле перекладывает свои общественные обязанности на других — на женатиков. На Земле исчисляемый миллиардами человеческий род — просто ржа, просто чума для планеты, а на Рустаме человек — существо редкое и одинокое, он еле-еле ухитряется здесь выжить. Его численность должна расти, и расти с максимальной скоростью. И не только для того, чтобы обеспечить планету такими необходимыми рабочими руками или даже умами. Существуют гораздо более тонкие последствия недонаселенности, которые могут оказаться губительными для местного человечества. Если, например, родителей слишком мало, то значительная доля их биологической наследственности теряется, поскольку отнюдь не всегда она воплощается в детях, зачатых ими в течение жизни. Спустя несколько поколений люди делаются все более и более похожими друг на друга. А именно разнообразие есть ключ к способности адаптироваться, а адаптация в конечном счете — ключ к выживанию.

Частное, хотя и важное решение проблемы лежит в усыновлении. Космические корабли были переполнены поселенцами. Они, конечно, не могли везти много растений и животных. Но ведь можно везти семена — и тех и других. Замороженные сперма и яйцеклетки могут храниться очень долго — до тех пор, пока не настанет время соединить их и вырастить новый организм в пробирке. Все это полностью оправдалось в отношении собак и домашнего скота, а поэтому могло быть применено и к человеку. Вырастет в пробирке, женится и будет размножаться обычным путем, а следовательно, передаст своим уникальные хромосомы всей расе.

Однако это лишь частичное решение. Первопоселенцы и их потомки тоже должны выполнять свой долг.

Коффин увидел, как омрачилось лицо О'Малли, и заговорил уже мягче:

— Неважно. Я понял вас. Вы вспомнили, что Дэнни может хорошо выносить природные условия низменностей.

Второй мужчина тоже взял себя в руки.

— Да, — ответил он. — Я думаю, что в данном случае доноры были выбраны именно с учетом этого. И надо сказать, нам с ним здорово повезло — ведь это была одна из первых таких попыток. Слушайте… Это путешествие наверняка будет трудным. Так бывает всегда, когда вы отправляетесь туда, где все не похоже на Терру, да вдобавок и вообще никому ничего толком не известно. Вот почему я держал в тайне, что Дэнни будет для этой экспедиции наилучшим партнером из всех возможных. Не думаю, что риск будет слишком уж большим. Тем не менее множество любителей совать свои носы куда не следует поднимут крик, что мальчика нельзя подвергать таким опасностям, особенно если об этом станет известно заранее. Вот я и подумал… чем поднимать шум в общине… Я счел, что решение должны принять вы… И, конечно, Тереза.

— А почему бы не Дэнни?

— А? — О'Малли ужасно удивился. — Я… ну… я почему-то решил, что он наверняка захочет пойти. Приключения… и настоящие весенние каникулы… К тому же, когда он был еще малышом, он один-одинешенек отправился к Расщелине…

— И заблудился, — холодно закончил Коффин. — Его еле спасли — чуть ли не вырвали из когтей гигантской меч-птицы, которая уже нацелилась разобрать его на части.

— Да, но все-таки он спасся. И это доказывает, что он был, вернее сказать, есть первый коренной рустамец, то есть человек, который может на этой планете жить где угодно. Я не забыл, что этот случай сделал его настоящей знаменитостью.

— К счастью, мы вернулись обратно в честную неизвестность, и он, и все мы, — сказал Коффин. — Я не стал доводить до сведения общества тот факт, что с тех пор он никогда больше не хотел спускаться ниже слоя облаков. Он славный парень, не трус, не слабак, но, когда ему предлагали спуститься вниз, даже на небольшое расстояние, он всегда находил повод остаться дома. Мы с Терезой на него не давили. Для малыша это было жуткое потрясение. И хотя он стал на время знаменитостью, его больше года мучили кошмары. Не удивлюсь, если они и сейчас ему снятся время от времени.

— Понятно, — О'Малли закусил губу. Он стоял в свете Ракша, чей красноватый блеск становился все ярче по мере того, как небо темнело. Зажглась, подмигивая, вечерняя звезда. Ветер стал свежее, и листья зашелестели громче. Время спать еще не наступило: близилось равноденствие, и ночь в Верхней Америке сейчас длилась тридцать один час. Но мужчины чувствовали себя так, словно их хорошо натренированные мышцы, кровеносные сосуды, кости заново ощутили бремя гравитации и атмосферы планеты.

— Что ж, самое время ему повзрослеть и позабыть о своих страхах, — вырвалось у О'Малли. — Перед ним лежит карьера, сделанная в Низинах.

— А зачем? — ответил Коффин. — Нам потребуется немало поколений, чтобы полностью заселить только это плато. У Дэнни найдется работенка и здесь. Можно даже логически доказать, что он просто обязан хранить набор своих уникальных хромосом, живя спокойной жизнью в безопасном месте и создавая многодетную семью. А вот его потомки пусть спускаются в низины.

О'Малли только головой покачал:

— Вы же прекрасно знаете, что все это не так, Джош. Мы никогда не добьемся безопасности, сидя на этом жалком кусочке суши… Во всяком случае до тех пор, пока не будем знать несравненно больше и об этом континенте, и о всей планете, частью которой он является. Помните? Нам удалось бы подавить Эпидемию в самом зародыше, если б мы знали, что вызывающий ее вирус заносится одним видом планктона, который поднимается к нам с Низин вместе с туманом. Мы никогда не создадим надежных систем оповещения о штормах или землетрясениях, если не будем иметь полную информацию о нашей среде обитания в целом. А кто может предсказать, какие сюрпризы готовит нам еще Рустам?

— Да…

— Кроме того, Низины имеют большое общественное значение. Мы ведь прибыли сюда потому, что это была наша последняя надежда на создание свободного общества. За те несколько поколений, о которых вы только что упомянули, Верхняя Америка сможет стать столь же перенаселенной, как Терра сейчас. Свобода же немыслима без пространства, чтобы люди постоянно не толкались локтями. Мы обязаны начать освоение нашего Пограничья уже теперь.

— Ну, я не убежден, что политические теории стоят хоть одной погибшей жизни, — ответил Коффин, но тон его заметно смягчился. — Однако практическая необходимость, о которой вы говорили… тут вы правы. Так почему же вам нужен именно Дэнни?

— Неужели не ясно? Хотя, возможно, и не ясно, если вы никогда не бывали в тех краях. Можете мне поверить на слово, что люди, которым постоянно приходится таскать на себе редукционные шлемы, никогда ничего не добьются в этих дебрях. Я же рассказывал вам, что мы с Филом еле-еле доплелись до места рандеву со спасательной машиной, а ведь у нас была только одна задача — двигай копытами. Спасателям придется работать куда больше.

— А кто пойдет с ним?

— Я. У нас нет больше никого, кто мог бы пожертвовать временем; действовать нужно немедленно, пока погода не разрушила весь груз. Думаю, мой опыт и способности Дэнни дадут нам хороший шанс добиться успеха в этой работе.

Я договорился об оплате и о приличной премии за каждую ценную вещь, которую мы доставим с места крушения. Колледж будет в восторге и набьет ему карманы золотишком. То оборудование и та информация… в них овеществлено столько часов человеческого труда, да к тому же, весьма возможно, они спасут немало жизней в будущем. Так что списывать их просто так — рука не поднимается.

Коффин снова помолчал, потом сказал:

— Пошли в дом, — расправил плечи и зашагал к дому.

В доме их встретил теплый уют, книги, картины и простор, который на Земле был уделом лишь кучки самых знатных и богатых. Тереза подала чай и закуски. В этой семье не употребляли ни табака, ни алкоголя. Первый — не большая потеря, с усмешкой подумал О'Малли — на этой почве он вырастает таким, что жжет почище крапивы. Семеро хорошо воспитанных подростков поздоровались с гостем и устроились поудобнее, чтобы слушать разговор взрослых. (На Терре они наверняка стали бы членами уличных банд или были проданы в рабство… или сделались бы членами какой-нибудь узкой секты.) Шестеро — стройные, темноволосые и белокожие (в тех местах, что не обожжены солнцем).

Дэнни отличался от них далеко не одним старшинством. Он был коренаст, рост имел средний. Хотя его черты свидетельствовали о принадлежности к кавказской расе — прямой нос, большой узкий рот, глаза цвета ржавчины, — все же его высокие скулы, черные волосы с синеватым отливом и смуглая кожа ясно говорили о примеси восточной крови. О'Малли в голову пришел бессмысленный вопрос: кем были его генные родители, что заставило их отдать свои клетки для хранения в холодильнике космического корабля, на палубу которого они никогда не вступали, и встречались ли они когда-нибудь в жизни на Земле? Впрочем, сейчас они почти наверняка уже умерли.

Разговор перескакивал с одного на другое. Недостатка в темах не ощущалось. Три тысячи первопоселенцев не составляют поселения, где каждый знает каждого и все, что у него готовят на обед, особенно если эти три тысячи человек расселены на площади, равной Минданао[166]. Конечно, часть жила в Анкере, но в целом сельское хозяйство Верхней Америки пока еще не могло бы обеспечить нужды более плотного расселения.

Тем не менее определенная напряженность в разговоре ощущалась. О'Малли почувствовал облегчение, когда Тереза неожиданно спросила, зачем он прилетел. Он рассказал. Взгляды присутствующих блуждали по комнате, пока наконец не сконцентрировались на Дэнни.

Мальчик не дрогнул, но как бы окаменел, стал похожим на своего приемного отца. Его ответ был еле слышен:

— Я не хотел бы.

— Должен признаться, определенный риск, конечно, есть, — сказал О'Малли. — Однако… — Туг он широко улыбнулся, — скажите мне, а где его нет? Я, например, очень высоко ценю свою рваную шкуру, сынок, а я буду всегда рядом с тобой.

Тереза хрустнула пальцами.

Голос Дэнни сделался чуть громче. Он звучал как-то надтреснуто.

— Мне не понравилось там — внизу.

Коффин сжал губы.

— И это все? — жестко спросил он. — Ведь вопрос идет о долге, который надо выполнить.

Мальчик пристально посмотрел на него, отвел глаза и съежился на своем стуле. После долгого молчания он произнес:

— Как скажешь, отец.

Прошло много часов после того, как О'Малли покинул ферму, чтобы отправиться к себе и подготовиться к экспедиции. А пока на плато лежала долгая ночь. Ракш заметно вырос по величине и по фазе и стоял сейчас низко над морем облаков, а крошечная Сухраб быстро догоняла его. Обе луны пересекали небо навстречу движению солнца. Темноту неба прорезал свет звезд. Их созвездия не так уж отличались от видимых с Терры, если учесть разницу в расстоянии, измеряемую десятками световых лет. И хотя ось Рустама была наклонена немного сильнее земной, но в общем звездное небо выглядело знакомо. О'Малли нашел обе Медведицы, Дракона, а около Волопаса — крошечную тусклую пылинку: солнце Терры. Более сорока лет полета на космическом корабле, думал он, с человеческим грузом, погруженным в сон в холодильных камерах, вместе с семенами растений, зародышами домашних животных и будущих приемных детей поселенцев, и все это спит в течение четырех десятилетий, пока не придет время быть разбуженным. Но летают ли еще и сейчас эти космические коробки? Возможно, колонизация Рустама была последним усилием, ради которого собрали целый космический флот, доставивший первопоселенцев сюда, усилием, с помощью которого правительство (с их собственного согласия) отделалось от конституционалистов, от этих неслухов и бунтарей, которые все еще бормотали что-то о таких глупостях, как, например, свобода. Ушли ли когда-нибудь эти корабли снова в полет? Радиоволны еще не успели доставить ответы на вопросы, отправленные по лучу много лет назад. А люди, живущие на Рустаме, не имеют пока возможности построить свои корабли, которые могли бы улететь отсюда, да и вряд ли сумеют построить их в ближайшем будущем. А может, и никогда… О'Малли вздрогнул как от холода и прислонился к своему аэрокару.

Роксана — обширный континент, а лететь придется почти из самого его центра к южному побережью. Для Дэнни время тянулось мучительно медленно. Летели высоко — большей частью высоко: на высоте чуть ниже среднего уровня облачного слоя. Именно поэтому часто возникали турбулентные потоки, машина проваливалась в воздушные ямы, и они теряли из виду картину лежащей внизу суши. Но затем машина выходила из полосы дурной погоды, и снова перед ними возникали виды планеты — чистые и незамутненные. Такие можно было видеть только на Рустаме.

О'Малли сделал несколько попыток завязать со своим компаньоном обычный живой разговор. Дэнни пытался отвечать, но слова не шли с языка. Наконец беседа окончательно увяла. Кабину заполнял лишь рев ракетных двигателей, а иногда в нее врывался вой ветра или канонада грома, разносимые в плотной атмосфере планеты на огромные расстояния.

О'Малли попыхивал трубочкой, иногда насвистывал какой-то незатейливый мотивчик, но всегда оставался настороже, чтобы успеть перехватить в случае нужды управление у автопилота. Дэнни сжался на сиденье рядом с ним. Ну почему я не захватил с собой хотя бы какую-нибудь книжку! — повторял про себя мальчик одно и то же. Тогда бы мне не пришлось сидеть здесь и таращиться в иллюминатор на то, что лежит там — снаружи.

— Великолепно, как считаешь? — сказал О'Малли своему спутнику. А Дэнни еле удержался от того, чтобы не выкрикнуть ему прямо в лицо:

— Нет, это ужасно! Неужели вы не понимаете, как это отвратительно!

Небо над ними было перламутрово-серого цвета, и только на востоке пятнышко света говорило о том, что там скоро появится солнце. Внизу громоздились горы — необычайно высокие, особенно в непосредственной близости от мест, заселенных человеком. Их вершины терялись в небе. Потом горы резко снижались, превращаясь в дикий лабиринт утесов, ущелий, каньонов, огромных затопленных туманом долин, расселин, где сталью отсвечивали обнаженные лезвия рек, крутых обрывов, где черные горные породы прорезались белой проволокой водопадов. А впереди лежали предгорные холмы, за которыми еще западнее начинались прерии, тянущиеся до самого круглящегося горизонта. Там бушевали бури, крутилась белая кипень облаков, в которых полыхали и гасли молнии, там свирепствовали безжалостные ливни, гонимые сильными, но медленными штормами с низин. Краски отличались большим разнообразием — растительность покрывала все, кроме самых каменистых вершин. Но преобладали тона голубовато-зеленые, коричневатые, желтоватые, которые глазам Дэнни представлялись столь же мрачными, как и одноцветная пелена над их головами. Даже всплески крыльев миллионоголовых косяков птиц, трассы которых они пересекали, заставляли его думать только о том, как чужда ему вся эта жизнь, кипящая внизу.

Взгляд О'Малли снова остановился на мальчике.

— Жаль, что тебе все это не по душе, — пробормотал он. — Это ж твоя страна, верно? Ты приспособлен к ней так, как я никогда не смогу приспособиться.

— Не нравится, и все тут, — выдавил из себя Дэнни. — Не будем говорить об этом. Пожалуйста, сэр, не надо.

Если мы станем разговаривать, мне не удастся спрятать от него правду, я задрожу, начну заикаться, не смогу скрыть страх, который сейчас леденит мои ладони и подмышки, который течет у меня из носа; и все вырвется наружу, и он увидит, что я просто трус. О Господи, как я боюсь! Может, я даже расплачусь, и отец будет краснеть за меня. Отец, мой отец, который пошел за мной в тот низинный ужас и выхватил меня из рук смерти.

Этот страх беспочвен, уговаривал себя Дэнни. Он повторял себе это год за годом, когда сон, или телепередача, или чье-то нечаянное слово переносили его ночью в те же джунгли. Это было как клеймо, которое носишь всю жизнь. Нет, не жара, не влажность, не сумрак. И не голод и жажда (желудок все-таки заставил его есть какие-то фрукты, которые не походили на известные ему ядовитые). И не шорохи, не потрескивания, не стрекотание, не рев и завывания, даже не маниакальное хихиканье. Все это было спасением от оглушающей тишины. И не та зубастая тварь, которая гонялась за ним, и даже не… нет, даже не та гигантская хищная птица, чей разинутый клюв был нацелен на него. Страх заключался в самой бесконечности этих джунглей, через которые он плелся часами, складывавшимися в дни и ночи… особенно в ночи…

Иногда Дэнни казалось, что какая-то часть его так и не вернулась домой, что она навеки обречена скитаться где-то там, плача среди высоких древесных стволов.

Нет, ты слишком впечатлителен, бранил его разум еще до того, как он нашел убежище в собственном доме, в своей родной Верхней Америке.

Когда наступал день, небо тут было необыкновенно синим и ясным, оно просто сверкало после ночной темноты с ее звездами и зорями; все было омыто чистыми дождями, а если и приходил оглушительный ливень, то и он был бодрящим. А зимой на землю ложилась белая незапятнанная пелена. Поля пшеницы отливали золотом, когда легкий ветер гладил их, цветочное многоцветье раскрывало чашечки под звонкие птичьи трели. И еще туг были никем не покоренные холмы для восхождения, леса, распахнутые навстречу солнцу. Были реки, чтобы плавать, испытывая тысячи прохладных ласковых прикосновений, или чтобы грести, а потом пустить лодку на волю течения куда глаза глядят, наслаждаясь сладостным покоем. И была ширь озера Олимп — всего в двух часах лета на аэробусе, что было вполне доступно в любое свободное от занятий или от работы в поле время. Дело стоило того — там был шлюп, который они построили вдвоем с Тоширо Хираямой. Были даже опасности, когда налетевший неожиданно шторм чуть не утопил их. Но даже это было прекрасно — и вызов, брошенный им, и доказательство, что они опытные мореходы и прочно встали на путь, который сделает их мужчинами… хотя, конечно, вряд ли следует рассказывать родителям о том, как близко к краю они подошли…

И всего этого я должен лишиться. Только потому, что у меня не хватило мужества признаться: меня до сих пор терзает страх. Неужели до сих пор? Ведь в последнее время кошмары, которые мне снятся уже много лет, стали не так страшны.

Да и задача, поставленная перед ним, вовсе не обязательно окажется невыполнимой, говорил он себе. Нет, «самом деле, вовсе не обязательно. На этот раз с ним будет рядом сильный и опытный спутник, у них есть радиосвязь с миром людей, будет хорошая еда, одежда и оборудование, а там и быстрое возвращение домой, как только работа будет закончена, обещанная высокая плата за нее и еще более щедрые премиальные. И все, что мне нужно сделать, — это прожить несколько тяжелых, полных неудобств дней. И ничего больше. Ничего. Господи, да, может быть, такая жизнь поможет мне стряхнуть с себя остатки детских страхов. Но сюда я больше все равно никогда не вернусь.

Он поудобнее устроился в своем кресле, подтянул ремни безопасности и постарался расслабиться.

Их машина — большой грузовой самолет — почти полностью загромоздила лужайку, на которую они сели. Высокие, с листьями, похожими на вайи папоротников, голубовато-зеленые стебли — растения из того многочисленного и плохо изученного семейства, которое невежественные колонисты нарекли просто «травой», — почти полностью скрыли колеса и даже большую часть поплавков. Стеной стояли деревья, окружая лужайку со всех сторон. В большинстве это были так называемые «золотые деревья» с рыже-красной корой, но кое-где виднелись тонкие, с перистой листвой мыльные деревья, мрачные псевдососны — приземистые колючие гномики. Меж древесными стволами переплетение кустов и лиан образовывало сплошную массу — оно было похоже на толпу, ожидающую немедленной атаки. Несколько метров вглубь, и в лесном сумраке многие миллиарды листьев сольются в сплошной зеленый фон, на котором не увидишь хоть сколько-нибудь различимые тени. Какие-то инсектоиды яркими вспышками пронзают вечный сумрак. Где-то вверху хлопают крылья — что-то огромное бьется в этой непереносимо давящей атмосфере. Жизнь здесь отличается от той, что существует в Верхней Америке, вернее, она не имеет с ней ничего общего. Там и тут среда обитания слишком различна.

В воздухе не ощущается никакого движения, он был жарок и тяжел. Полно запахов — отвратительных, сладких, резких, горьких, а главное — ничем не похожих на запахи дома. Звуки необычайно громки — щебет, шелест, жужжание, шорохи, журчание воды, шаги, — и на этом фоне первые неожиданные звуки человеческой речи.

Дэнни делает вдох, другой. Жилы на шее напрягаются, но он все же заставляет себя оглянуться. Каким бы страшным ни выглядел этот куст, но он не прыгнет на меня и не укусит. Надо почаще напоминать себе об этом. Немного помогало и то, что они постепенно повышали давление в кабине, прежде чем решились выйти наружу: у Дэнни была возможность дать своим легким и кровеносным сосудам привыкнуть к новым ощущениям.

Джеку О'Малли подобный переход ничего не давал. Такую концентрацию газов он мог выдерживать лишь короткое время, если это было жизненно необходимо, без особых последствий, если не считать жестоких головных болей. Но если он будет вдыхать этот воздух слишком долго, то отравится углекислым газом, азотный наркоз нарушит работу его мозга, а слишком высокое содержание кислорода начнет медленно сжигать его ткани. Поэтому его герметически закрытый комбинезон был снабжен гласситовым шлемом с редукционным насосом, с крайне неудобной трубкой для пбдачи воды и специальным клапаном для подачи пищи, а также с особым прибором для предотвращения образования внутри шлема тумана из пота, уже сейчас выступившего у него на лице.

И все же почти все его годы, проведенные на Рустаме, были отданы исследованию Низин, думал Дэнни. Что могло заставить этого человека так бессмысленно растрачивать свою жизнь?

— О'кей, давай-ка разгружать наше барахлишко, а потом и по коням! — Голос О'Малли гулко ухал из динамика, пробиваясь сквозь помехи. — Даже в самом лучшем случае мы не доберемся до Чгеста назначения до темноты.

— Не доберемся? — удивился Дэнни. — Но вы же сказали, что это всего около пятидесяти километров, да еще по хорошо утоптанной звериной тропе. И к тому же у нас остается еще почти двадцать часов дневного времени. Даже с остановками для сна никаких проблем не должно возникнуть.

На губах О'Малли промелькнула легкая усмешка.

— Для тебя, вероятно, дело обстоит именно так. Но я-то уже не молод. А еще хуже вон та штука, что у меня на голове и на плечах Этот насос приводится в действие расширением моей грудной клетки при дыхании, как тебе известно. Но ты не знаешь, сколько сил отнимает этот процесс, ты же у нас счастливчик, тебе не приходится таскать на себе такую штуковину.

Счастливчик!

— Однако, — продолжал О'Малли, — мы можем идти и после захода солнца, так что мне думается, мы доберемся до места, имея немалый запас времени, чтобы провести подготовительные работы, которые должны быть выполнены до наступления дня.

Дэнни кивнул. Иногда он удивлялся, почему это люди не попытаются адаптироваться к медленному вращению Рустама вокруг своей оси. Что бы там ни говорили медики, он был уверен, что можно приучить свой организм проводить сорок часов без сна, а затем спать двадцать подряд. Не являются ли мощные электрические фонари единственной причиной того, что подобная попытка никогда не была сделана?

— А когда придет восход, мы начнем строить фургон, с помощью которого доставим сюда то, что нам удастся спасти от крушения.

— Если это у нас получится, — пробурчал себе под нос Дэнни.

Он не хотел быть услышанным, но вышло иначе. Будь она неладна, эта плотная атмосфера! О'Малли насупился, сразу было видно, что недоволен.

Потом более пожилой путешественник пожал плечами.

— Вполне возможно, что нам придется отказаться от самых тяжелых вещей, например от мотора, — сдался он. — Может, даже просто от всех крупных — от объемистых приборов, например, если моя идея насчет фургона не сработает. Но как минимум мы обязательно должны вывезти отсюда ленты с записями приборов. Хм… Что такое?

Дэнни вдруг прижался к металлу поплавка.

— Н-н-ничего, — выдохнул он, стараясь подавить рвущийся из горла визг. Только вот дрожи, сотрясавшей его тело, он подавить не мог.

Над лужайкой кружилась птица-меч. Не тот горный хищник, а его колоссальный кузен — крылья восемь метров в размахе, обладающий силой, достаточной, чтобы поднять в воздух мальчугана, а потом и растерзать его.

Ветви нависали над тропой. Ничто не летало под этим высоким-высоким пологом — бронзовым, янтарным, бирюзовым, — если не считать множества мелких летунов, вспыхивающих, как живые радуги. А когда стайка тарзанов проскочила мимо, прыгая с ветки на ветку, болтая и корча смешные рожи, Дэнни вдруг обнаружил, что хохочет вместе с О'Малли. Удивительной казалась открытость леса. Джунгли — слово, мало подходящее для него. Роксана лежит не в тропической зоне, и сколько бы энергии ни получал Рустам от своего солнца, Ардаширский берег охлаждается морскими ветрами. Погода туг не жаркая, а скорее теплая, а еще лучше сказать — теплая и сухая. Кустарник густо разрастался лишь на открытых пространствах, получавших много света. А меж стволами деревьев попадались лишь отдельные небольшие кустики. Почву устилал мягкий гумус, обладавший резким специфическим запахом.

Нет, этот лес не был мрачным. Подобная характеристика могла появиться лишь по контрасту с открытым пространством. Зрачки человеческих глаз туг расширялись, и они улавливали что-то вроде мягкого сияния, которое позволяло различать множество тонов и оттенков листвы, хотя они тут же таяли в таинственном кафедральном сумраке.

Кафедральный? Дэнни видел рисунки и фотографии, он читал описания соборов на Земле. Он всегда думал об огромных соборах как о чем-то замкнутом, давящем. Если так оно и есть, то такое слово не слишком подходит к этим лесам, которые гудели, пели, журчали — то ли от ветра, то ли от топота лап, взмахов крыльев, бега быстрых ручьев, чьих-то призывов и песен. Так где же та мрачная жестокость, которая запомнилась ему?

Может быть, все дело в том, что теперь он не один, что он не потерялся? У него был и надежный друг, и пистолет на боку. А может, его страх не так уж и крепко укоренился в нем? Может быть, то, чего он так боялся, не было чем-то вещественным, а всего лишь воспоминаниями и снами, годами преследовавшими того ребенка, которого уже давно не существует?

Тропа была удобная, широкая, утоптанная почти до твердости мостовой. Дэнни не ощущал тяжести груза за спиной. Ноги шли сами собой, они едва касались поверхности тропы, пока наконец он не остановился, поджидая задыхающегося О'Малли, который все время отставал от него.

Более высокое содержание кислорода, ясное дело. И аппетит начинал разыгрываться — до чего же вкусным покажется обед! Что отличало его от шефа — помимо возраста — так это то, что дышать здешним воздухом не было для того совершенно естественной вещью. Дэнни, конечно, никакой не мутант — ничего подобного. Будь это так, он не смог бы вынести жизни на плоскогорье. Но благодаря своим генам он оказался на самом конце кривой распределения некоторых биохимических показателей.

Я не обязан любить эту страну, твердил Дэнни про себя. Просто, как любила говорить мама, всегда следует дать оппоненту возможность дважды повторить свои доводы.

Когда они остановились на ночлег, Дэнни даже не захотелось, как О'Малли, сразу же после еды уснуть глубоким сном. Он долго лежал в своем спальном мешке без сна, смотрел, принюхивался, прислушивался. Они остановились чуть в стороне от тропы, но так, чтобы не терять ее из виду. Это решение оказалось верным, ибо стадо тех, кто проложил тропу, прошло мимо них.

Дэнни схватился за ружье. Он хотел позаботиться о провизии — мясо диких животных годилось в пищу. Жизнь на Рустаме не имела ряда питательных веществ, нужных человеку, а питательные таблетки, дополняющие диету, весили гораздо меньше, чем сухие или мгновенно замороженные продукты.

Однако он тут же опустил оружие, так и не выстрелив. Если бы он убил одного из этих животных, то смог бы воспользоваться лишь ничтожной частью туши. А уничтожать зря эту гордую красоту с раскидистыми рогами было бы непростительным грехом.

А потом Дэнни заснул. И вновь оказался в могильном молчании бесконечных древесных стволов, где в непомерной высоте кружила птица-меч. Он проснулся и удержал рвущийся из горла вопль. И хотя ему удалось подавить страх, но до самого конца их путешествия к месту крушения его сопровождали жуткие воспоминания.

Последние несколько километров они шли очень медленно. И не только потому, что компас, детектор металла и светящиеся зарубки на стволах, сделанные О'Малли после крушения, увели их с проторенной тропы, но и потому, что отдельные участки леса были более разреженными и кустарник в них разрастался особенно пышно. Такие участки не были достаточно велики и удобны для безопасной посадки. О'Малли показал Дэнни, как надо работать мачете, которые они захватили с собой. И мальчик извлекал из этой работы какое-то жестокое наслаждение: А ну-ка получай, черт бы тебя побрал! Когда наконец они достигли цели, Дэнни еле стоял на ногах; зато на этот раз ничто не нарушало его сон.

Позже они проанализировали ситуацию. Изящный каркас аэрокара лежал скрученный и раздавленный меж массивных древесных стволов. Лучи фонарей выхватили из темноты оторванное крыло, застрявшее среди сучьев высоко вверху. Они обратили внимание на мощную аритмичную пульсацию, которая прорывалась сюда сквозь дурманящую жару. Она шла с юга, где поверхность почвы постепенно понижалась на протяжении четырех-пяти километров, образуя как бы пандус, ведущий к берегу моря.

Дэнни изучил аэрофотоснимки, сделанные спасательной экспедицией. В своем взвинченном состоянии он раньше не уделял им особого внимания. Теперь же он спросил у О'Малли:

— Сэр… э-э… а почему вы пошли в глубь континента… вы и мистер Херцкович? Почему не к берегу, к пляжам, где вас могли бы подобрать спасатели?

— Здесь нет пляжей, — объяснил О'Малли. — Я знаю — ходил до самой границы огромного соленого болота, затопляемого во время самых высоких приливов. В остальное время это просто жидкая трясина. Колеса или понтоны наверняка, черт бы их побрал, завязнут в этом дерьме. А если ждать прилива, то оказывается, что в это время воды, особенно у рифов, закрывающих выход из залива, бурные и опасные, так что ни один пилот не захочет рисковать своей машиной, не говоря уж о собственной шкуре.

— Понятно, — сказал Дэнни, немного подумав. — А с раненым мистером Херцковичем вы, конечно, не могли бы доплыть туда, где бы вас можно было подобрать без риска. Но разве мы не могли бы доставить наш груз до спокойных открытых вод? Вы и я?

— Когда придет рассвет, можешь сходить туда сам. Потом расскажешь мне.

Дэнни пришлось вести себя к берегу чуть ли не за шиворот. Опять он один в дебрях! О'Малли все еще спал, а когда проснется, то тут же захочет начать работать. Сейчас у него единственный шанс разведать более легкий путь, чтобы покончить с этой проклятой работой. Он крепко сжал зубы и кулаки и зашагал вперед сквозь туманную предрассветную дымку.

На берегу он обнаружил, что все, о чем говорил ему О'Малли, вполне соответствует действительности. Из двух лун только Ракш создавал существенные приливо-отливные течения, но они могли иногда в несколько раз превышать по высоте волны, поднимающиеся на глубоководных пространствах океанов Терры. (Терры, такой знакомой по историческим книгам, картам и легендам, но которая выглядит крошечной звездочкой в небе, а иногда и вообще кажется несуществующей.) Притяжение солнца тут тоже незначительное.

С вершины дерева Дэнни обозрел сверкающий покров жидкой грязи. За ней отливали оружейной сталью волны океана, покрытые белыми гребнями пены и бешено крутящиеся. В водяной пыли и громовых раскатах вздымались черные скалы. Мутный рассвет все же позволял разобрать сложный рисунок течений и противотечений, стоячую зыбь и жуткие водовороты, в глубине которых прятались зубчатые скалы, сейчас уже наполовину скрытые начинающимся приливом. Дальше бухта расширялась, переходя в круговерть белых валов, а еще дальше лежала гряда шхер, вокруг которых волны прыгали в приступах вечной ярости. И только дальше сверкал куда более спокойный залив Ардашир.

Без сомнения, при отливе волнение в проходе будет менее сильным, чем сейчас, но гарантии безопасности — никакой. Конечно, двое мужчин не могут надежно управлять довольно большим и тяжело нагруженным плотом или паромом в этом водяном хаосе. А тратить топливо и жертвовать интересами грузоотправителей, чтобы привести сюда моторку или даже лодку с подвесным мотором, тоже вряд ли кто захочет. Потенциальная цена груза, который они надеются спасти, вряд ли достаточно велика, чтобы рисковать столь высоко ценимыми на Рустаме машинами.

Не было смысла и в проведении рекогносцировки в других местах побережья. Фотоснимки показывали, что и к востоку, и к западу отсюда километр за километром береговая линия становилась еще менее доступной — скалы, утесы, обрывы, мели, где дикие силы этой атмосферы разрушали берега, круша и выбывая горную породу.

И над всем этим нависало бесцветное небо, на котором смутным пятном светлело солнце планеты; лишь там, где верхний слой облаков ненадолго разошелся, проступала такая яркая голубизна, что тоска по дому взяла Дэнни за глотку.

Он вернулся в лагерь. После того как он отдохнул немного, эта страна уже не казалась ему каким-то обиталищем демонов. Но, Боже, как хотелось ему бежать отсюда!

О'Малли встал, подвесил над огнем котелок с чаем и отправился получше поглядеть на груду обломков аэрокара.

— Удовлетворен?в— спросил он. — О'кей, займись-ка теперь завтраком. Понравился видик?

— Жуть, — пробурчал Дэнни.

— Да ну? А я-то считал его весьма внушительным и даже по-своему прекрасным. Впрочем, должен признаться, на нервишки он действует так, что хочется почесать в затылке даже под шлемом. Боюсь, нам удастся сделать меньше, чем мы думали.

Сердце Дэнни затрепетало при мысли, что они просто могут сделать несколько ходок между местом крушения и аэробусом, захватывая каждый раз только ленты самописцев и не особенно тяжелые приборы. От этих радостных мыслей его оторвал голос О'Малли:

— В лучшем случае это будет медленная работа, особенно если учесть, что мои возможности очень ограничены. Нам вряд ли удастся быстро завершить постройку фургончика. Погляди только, какую строительную площадку нам придется подготовить, прежде чем мы начнем плотничать. — У них были с собой легкие колеса и тормоза, а также инструменты, чтобы соорудить корпус фургона из местных материалов и изуродованных металлических листов. — Потом начнется тоже очень тяжелая работа — прокладка просеки до звериной тропы, и эта просека будет длиннее, чем мне думалось после крушения. Да и подъем вверх по холму оказался круче. Нам придется затратить несколько дней только на то, чтобы втащить нашу добычу на этот холм.

— А как вы думаете, что можно будет сложить в наш фургон?

— Возможно, только научные материалы. Черт побери! Я ведь и в самом деле надеялся, что нам удастся вырезать реактивные сопла и турбину и с помощью лебедки втащить их в фургон. И то и другое в весьма приличном состоянии.

Дэнни удивился:

— А почему мы не взяли больше людей? Или хотя бы маленький трактор или даже упряжку мулов?

— Колледж не может оплатить такие расходы, особенно сейчас — во время посевной. Кроме того, аренда большого аэробуса стоила бы дороже, чем весь груз разбившегося кара. Знаешь, у нас ведь повсюду не хватает и того и этого, а спрос на то и это все время растет. То, что лежит здесь, — это безусловно ценность, это так, но не такая, чтобы оправдать подобные расходы. — О'Малли помолчал. — Во всяком случае, я сомневаюсь, что владелец большого аэробуса решился бы рискнуть им за подобную цену.

— А нами, значит, можно рискнуть, — пробурчал себе под нос Дэнни. Я не боюсь, внушал он себе. Совсем не боюсь. Однако… ведь вся выгода, которую они получат, не стоит ничего в сравнении с шансом погибнуть в этом аду.

О'Малли услышал его шепот и неожиданно расхохотался:

— Это уж точно! Ты да я — все, чем общество может рискнуть при таких ставках. Что ж, Бог никогда не гарантировал человеку выдачи бесплатных пирожных.

А отец всегда говорит, что труженик должен получать достойную плату, вспомнил Дэнни. Как он говорит, труженик должен существовать.

А дни шли. Работа была тяжелая — с мачете и с топором, рубка, сварка, возня со сверлом, молотком, клещами, пилой и множеством инструментов, которые мальчику были неизвестны. Тем не менее все это ему было интересно, и он увлекся. О'Малли был отличным учителем. Больше того, сам факт, что дело шло, что они приближались к победе, хотя бы даже и не совсем полной, над Низинами, вызывал подъем душевных сил, содействовал выздоров лению.

Дэнни не понравилось, когда ему пришлось заниматься расчисткой дороги, а О'Малли отправился добывать мясо. Он смолчал, но О'Малли прочел его мысли по недовольному выражению лица:

— Охота в здешних местах совсем не похожа на охоту в Верхней Америке. Виды животных тут совсем другие, да и вся экология тоже. А ведь мы не хотим торчать в лесах лишнее время, верно?

— Нет, — сказал Дэнни, хотя это потребовало от него кое-каких усилий.

Но босс, без сомнения, был прав. Разве нет? Чем более эффективно они организовывали работу, тем скорее должны были оказаться дома. Но дело в том… Словом, охота куда интереснее. Все что угодно интереснее этого тяжелого физического труда. Руби, обрубай ветви кустарника — вон он стоит на пути — и в дождь, и в туман, круши, пока не изойдешь потом, пока колени не подогнутся, пока каждая мышца не завоет от своей — особенной — боли. Трудно поверить, что все это требует куда меньше усилий, нежели просто расчистка посадочной полосы для грузового аэробуса. И все же это так. Площадку, на которую можно совершить посадку в таком густом лесу, можно построить только при наличии большого количества тяжелой Техники, ну хотя бы бульдозера. От дороги же требуется одно — она должна быть проходима. Пусть себе вьется между стволами деревьев, пней, валунов, пусть обходит серьезные препятствия. Только если это означало большой выигрыш в завтрашней работе, Дэнни разрешал себе удовольствие — подорвать препятствие с помощью заряда фульгурита.

Вернувшийся с охоты О'Малли был обрадован тем, как много Дэнни успел сделать.

— Я никогда не смог бы продвинуться за такое время так далеко! — воскликнул он. — Наверняка ты и сам не смог бы сделать столько в более разреженной атмосфере.

Он подсчитал, что еще через два дня и две ночи, или через два километра, дорога соединится со звериной тропой. А там уж останется только одно — медленно и с тяжкими усилиями толкать фургон через лес к аэробусу.

Во время полдника О'Малли вызвал свое начальство в Анкере. Компьютер далекого аэробуса был запрограммирован на то, чтобы усиливать и ретранслировать сигналы, полученные от маленького передатчика О'Малли. Атмосферные условия были очень плохие, использовать частотную модуляцию на таких расстояниях было трудно. Но те слова, которые прорвались через визг, жужжание и писк атмосферных разрядов, походили на прикосновение дружеской руки. Как бы тяжело ни было на Рустаме, подумал Дэнни, но он — Наш край. Его самого удивила, как он додумался до таких слов.

Коща Дэнни и его начальник проснулись от послеобеденного сна, пошел дождь, тот характерный для Низин дождь, который не давал иного выбора, как сидеть под тентом палатки, слушать ре» водяных потоков, грызть неразогретый рацион и разговаривать. О'Малли обладал бесконечным запасом всяческих побасенок о годах своих скитаний, которые не просто повествовали о делах и чудесных спасениях, но превращались в своеобразные пьесы, в странные и необычайные трагедии, бесконечно увлекательные или трогательные. В первый раз Дэнни понял, сколько он потерял, чуть ли не умышленно уклоняясь от того, чтобы получить знания о планете, которая была его планетой.

Ливень окончился только к вечеру, и они смогли выйти из своего убежища. Дэнни чуть не задохнулся от восхищения. Казалось, он дышит густым прохладно-упоительным ароматом цветов, расцветших в одно мгновение. Весь лес сверкал дождевой капелью, которая с шумом падала на мокрую траву и дробилась в последних лучах заходящего солнца в мелкую алмазную пыль. Небо прояснилось, оно было почти чистым, маняще высоким, если не считать нескольких облачных громад, похожих на снежные горы, отражающих золотистый закатный свет большого солнца. В этом освещении листва уже не казалась тусклой, она горела пламенем и светилась. На вершинах деревьев веселилась всякая животная мелочь.

О'Малли взглянул на лицо мальчика, хотел было что-то сказать, но передумал и деловито произнес:

— Пожалуй, схожу проверю приборы…

Приборы все еще оставались под грудой металлического лома и, хотя они были упакованы в ящики, могли сильно промокнуть из-за множества дыр в фюзеляже.

О'Малли взобрался на нечто похожее на стремянку, которую сам же соорудил из нескольких тонких стволов с обрубленными ветками, прислонив ее к двери фюзеляжа, зиявшей на уровне нижних ветвей деревьев. Во всем дальнейшем виновата была скользкая листва. Позже, правда, Дэнни решил, что ливень не только сделал все скользким, но давлением косо падавших струй сдвинул вещи с их привычных мест. Он услышал крик, увидел, как гнется и падает лестница и как О'Малли всем своим весом, на четверть большим по сравнению с земным, рушится вниз.

Ночь длилась. Верхний слой облаков еще не занял свое обычное место, звезды и маленькая Сухраб сверкали в вышине, хотя далеко не так ярко, как это бывало в Верхней Америке; зато тем более недоступными и непознаваемыми они казались. В палатке было жарко и душно, О'Малли тщетно мечтал о ветерке, который освежил бы его мокрую от пота грудь. Поэтому он устроился в своем спальнике снаружи, подложив под голову и спину рюкзак. Свет пары фонарей падал на его лицо, одновременно высвечивая листья, стволы, блеск металла; дальше лучи поглощались ненасытной глоткой глухо квакающей темноты.

— Ладно. — В его голосе все еще слышалась дрожь, хотя былая сила уже возвращалась к нему. — Дай мне отдохнуть до рассвета, и я смогу отправиться к аэробусу пешком. — Он опустил взгляд к левой руке, положенной в лубки, забинтованной и висящей на перевязи. Все-таки счастье не совсем покинуло его — перелом был чистый и оказался единственным серьезным результатом падения. Все остальное — синяки, ушибы, шок от удара о землю. Дэнни неплохо освоил приемы первой помощи, что являлось обязательной частью образовательного минимума на Рустаме. Хирургические инструменты и лекарства входили в обязательный набор вещей путешественников.

— Вы уверены? — Мальчуган даже испугался. — Если мы вызовем помощь… парочку санитаров с носилками…

— Ни в коем случае, говорю я тебе! Их помощь может потребоваться в других местах. Филу Херцковичу было куда хуже, чем мне, когда он шел с переломанными ребрами. — Гордость и не вполне спокойная совесть делали тон О'Малли особенно напряженным. — Хватит и того, что мы провалили свое задание.

— А разве мы его провалили? Я вернусь сюда с кем-нибудь другим и докончу начатое.

— Извини… — Мужчина сжал зубы, но далеко не только от боли. — Я не имел в виду тебя, сынок. Это я провалил дело. — Он отвернулся. — Помоги мне лечь, ладно? Попробую поспать немного.

— Конечно. — Дэнни подбежал, чтобы помочь своему напарнику. — Хм-м… извините, сэр, а что мне делать пока? Я могу продолжать прокладывать дорогу?

— Если хочешь. Делай все что вздумается. — О'Малли закрыл глаза.

Дэнни встал. Он бросил долгий взгляд на заросшее щетиной бледное измученное лицо. Прежде О'Малли мог на короткое время снимать шлем, чтобы помыться, побриться и причесаться. Но сейчас Дэнни не считал возможным заставлять и без того больного человека делать такие усилия. Высохший уже пот серебристыми ручейками лежал в глубине морщин, проложенных болью. Было страшно смотреть на этого большого, сильного и доброго человека, потерпевшего сокрушительное поражение.

Спал ли он или просто скрывал свой позор под покровом сна?

А что, собственно, позорного в невезении?

Пробираясь по жидкой грязи, Дэнни размышлял, пытаясь понять, в чем тут, собственно, дело. Джек О'Малли — легендарный первопроходец — что-то неверно рассчитал и угробил аэрокар. Он мог бы поправить дело — ведь такое может с каждым случиться, не так ли? — организовав экспедицию, чтобы спасти большую часть особо ценного груза. Но оказалось, что, во-первых, мотор вызволить нельзя, а он, как известно, сердце машины. А затем, может быть, потому, что он стал слишком беззаботен, О'Малли упал и сломал себе… Ну хорошо. Его гордость, его тщеславие пострадали.

Но почему он переживает так сильно? Он же не мелочный. Что из того, что кто-то другой закончит его проект? Конечно, дело тут даже не в денежной премии, полагающейся за спасенный груз. О'Малли — достаточно состоятельный человек. Нет, тут должна быть какая-то другая, очень важная причина. Но в чем она?

Дэнни огляделся вокруг, посмотрел на звезды, злорадно подмигивающие ему — это поднимались пары с вод океана и влажной почвы, — а потом и на темноту, подстерегающую его. Деревья были еле различимы, они походили на затаившихся громадных троллей. Они бормотали угрозы, уносимые вдаль вместе с тихим, но отчетливым свистом ветра, и здоровенными лапищами-ветвями хватали воздух. Страх и одиночество снова навалились на него, невзирая на прошедшие с тех пор годы.

Но я могу побороть это! — бросил он почти что вслух. Именно это я делаю сейчас!

Застонал О'Малли. Затрепетали ресницы, а потом снова крепко сомкнулись. Он положил здоровую руку на шлем, будто старался отгородиться от ночи, отпихнуть ее.

Понимание пришло к Дэнни как удар в челюсть. Он тоже боится! Он боится этой чужестранности, таящей в себе вечную угрозу. Он боится еще сильнее, чем боялся я. Он одержал победу над собой, одержал очень давно. Но одна жалкая глупая неудача может развязать тот туго завязанный узел внутри О'Малли. Неужели Джек О'Малли так же одинок и беззащитен, как любой напуганный мальчуган?

Дэнни погрозил лесу кулаком. Ты не победишь его! Я не допущу этого!

Но уже минутой позже он понял, что ведет себя как герой мелодрамы. Его уши запылали. И все же, будь оно все проклято, должен же тут быть какой-то выход! Фургон построен. Несколько оставшихся километров кустарника могут быть расчищены за считанные часы. Но у О'Малли нет сил, он не сможет помочь ему толкать фургон вверх по склону.

Делай что хочешь, сказал ему этот раздавленный несчастьем человек, у которого гордость была уязвлена куда больше, чем кости.

Вверх по склону?

Дэнни заорал как полоумный.

О'Малли зашевелился, открыл глаза и потянулся за пистолетом:

— В чем дело?

— Пустяки, — заторопился Дэнни. — Ничего серьезного, сэр. Спите спокойно. Ничего? Или — все?

Строить дорогу между лагерем и морским побережьем было делом куда более простым, чем в глубь материка. Мало того, что земля тут была поката в нужном направлении, но еще и высокое содержание соли в почве делало ту менее плодородной. Кустарник обычно рос на болотистых участках, где колеса, не будь его тут, почти наверняка застревали бы. При ярком свете фонаря, укрепленного на плече, Дэнни закончил строительство тропы ко времени, когда пора было ложиться спать.

— Ты прямо какая-то пчелка-хлопотунья, а? — сказал ему О'Малли, когда Дэнни забежал на минутку в лагерь, чтобы поглядеть на него. — Чем это ты занят?

— Работаю, сэр, — ответил Дэнни правдиво с формальной точки зрения и весьма уклончиво по существу. О'Малли снова погрузился в дрему, частично естественную, частично вызванную лекарствами; она помогала телу О'Малли поскорее приступить к самоизлечению.

Позже Дэнни оттащил к берегу фургончик. Тот передвигался легко, хотя время от времени и приходилось приводить в действие тормоза. Освобожденный от груза фургон был достаточно легок, чтобы мальчик мог притащить его и обратно. Но теперь — Дэнни улыбнулся — ему потребуется большая грузоподъемность, особенно если груз будет тяжелее, чем они предполагали раньше. С помощью своих электрических инструментов Дэнни быстро нарастил шпангоуты, подстраховал их с помощью металлического листа, вырезанного ацетиленом из обломков аэрокара. Соорудить парусное вооружение будет потруднее, но… что ж, придется порезать мешки и палатку.

Работал Дэнни в дальнем конце лагеря, вдали от глаз больного. К утру О'Малли почувствовал себя гораздо лучше и потребовал отчета о том, что происходит. Когда Дэнни рассказал ему о своей идее, он воскликнул — Ни в коем случае! У тебя что — крыша поехала?

— Мы можем сделать попытку, сэр, — умолял мальчик. — Послушайте, я сделаю несколько пробных ездок порожняком, чтобы поглядеть, что получается, освоить дорогу, внести необходимые изменения в конструкцию; все это мы сделаем до того, как начнем погрузку. А вы, вы сможете и одной рукой управлять аэробусом, верно ведь? Так что нам терять?

— Твою жизнь, дурачок, а может, и больше…

— Сэр, я опытный мореход, и…

Без особого стыда Дэнни воспользовался своим цветущим здоровьем для того, чтобы одержать победу над ослабленным болью О'Малли.

Подготовка заняла еще двое суток. Часть этого времени ушла на охотничий поход Дэнни. Он нашел, что советы О'Малли касательно охоты полезны, дичи много и она совсем непугана. Хотя идея убивать животных не привлекала Дэнни, но она и не ложилась на его совесть тяжким бременем. А сами походы были отличным отдыхом; потом стали и развлечением.

Однажды гигацтская птица-меч пролетела на расстоянии выстрела из его ружья. Он поймал это животное в оптический прицел и следил за ним, пока оно не улетело. И только тогда понял, что не убил его потому, что в этом не было нужды. Какое величественное создание!

О'Малли хозяйничал в лагере, хотя и не очень ловко. Иногда необходимость заглушить боль в руке заставляла его прибегать к болеутоляющим лекарствам. С вернувшейся к нему лихостью он категорически отказался вернуться в Верхнюю Америку, чтобы получить нужное лечение, как отказался и от разговоров с доктором по радио.

— Я отлично поправляюсь. Ты меня первоклассно подлечил. Даже если окажется, что мое крылышко работает не так, как надо, они его быстро подправят в больнице. А пока, если я сейчас сообщу им об этом, какой-нибудь идиот-бюрократ наверняка навалится на нас. И если он не отправит нас в обязательном порядке домой, то бросит к нам на помощь все свои наличные резервы, а потом потребует доли в наших премиальных — в твоих деньгах!

— Но вы действительно способны выдержать все это, сэр?

— Да. Я, без сомнения, такой же псих, как и ты. Нет, куда более психованный, так как в мои годы мне полагалось бы быть умнее… Но мы с тобой схватим эту страну за рога… Слушай, меня же не даром зовут Джеком![167]

Нагруженный всем, включая мотор, фургон двигался куда медленнее, чем во время пробных ездок. Затем уклон местности увеличился, тормоза стали дымиться, и Дэнни даже испугался, что экипаж выйдет из-под контроля, покатится под откос и разобьется. И все же он довел фургон до черты наивысшего прилива. После этого Дэнни оставалось лишь ждать, пока О'Малли вернется к аэробусу, неся на себе ленты самописцев, которыми рисковать было нельзя. Дэнни прошел бы этот путь быстрее, но босс сказал, что лучше, если тот получше изучит местные воды и их характер.

Дэнни к тому же получил шанс изучить и местную растительность, и животных, и ароматы, и ветры, и родники этой волшебной лесной страны.

Гребни волн прилива проникали все дальше и дальше в глубь суши, достигая уже того места, куда докатились колеса фургона. Дэнни вдруг ощутил, как тот качнулся, и понял — фургон на воде. Он сказал в свой маленький переносной передатчик:

— Я на плаву!

— Тогда — вперед! — Голос О'Малли звучал как туго натянутая струна.

Вряд ли можно сказать, что у Дэнни в этот момент сердце не было готово выскочить из груди от возбуждения. Он вдруг вспомнил слова своего товарища: «Ты еще слишком молод, чтобы понимать: ты можешь потерпеть неудачу, ты можешь погибнуть», однако значение этих слов воспринималось им как абстракция, далекая от реальности. А реальность — вот она — в эту минуту поднимала парус, вкладывала в руки Дэнни румпель и шкот, помогала поймать бриз и направляла «судно» к проходу в залив.

Оказалось, что, несмотря на многочисленные усовершенствования, несмотря на репетиции, это плавсредство, переделанное из фургона, было весьма утлым и неуклюжим. Впрочем, иначе и быть не могло. Дэнни слишком хорошо разбирался в парусных судах, чтобы представить себе такую возможность — он спускает в воды озера Олимп нечто, сляпанное кое-как из совершенно неподходящих материалов. Парусное вооружение было сплошным издевательством над аэродинамикой, корпус — непрочный, плохо сбалансированный и перегруженный; вместо настоящего киля просто шверцы. Ко всему этому добавлялось еще сопротивление, которое оказывали торчащие колеса.

Но туг вам не Верхняя Америка. И человек, который автоматически решал, что здешние воды слишком опасны для аэрокара и моторки, не мог, разумеется, и предположить, что сундук под парусом, построенный без помощи техники, может обладать качествами, соответствующими местным условиям, отличным от условий на плоскогорьях.

Здесь воздушные массы перемещаются медленно, хотя и обладают большой силой инерции, так что им трудно прийти в быстрое движение, образуя шквалы или ветры, дующие порывами. Здесь прилив, достигнув наибольшей высоты, поднимает корпус плоскодонки и проносит ее над рифами и мелями, за исключением тех, что торчат над водой. А при нынешнем периоде обращения Ракша вокруг Рустама спад воды будет происходить медленно и постепенно. Устойчивость водных и воздушных течений как раз и была тем, что нужно.

Конечно, опасностей хватало! Хоть стихийные силы, контролирующие движение, и помогали Дэнни, было необходимо и умение, чтобы провести лодку мимо рифов, не дать ей попасть в мертвую зыбь, обойти те опасные участки, о которых его предупредит парящий в высоте напарник.

Небо было не свинцовое, оно светилось серебром. Маленькие случайные облака, поймав свет полускрытого солнца, вспыхивали блеском стали с фиолетовым отливом внизу. Суша, остававшаяся за кормой, поражала многоцветным праздником жизни. Над лесом кружилось невероятное множество птиц, звучали клики перелетных стай, вспугнутых барабанным грохотом прибоя на рифах. Дул ветер, насыщенный запахом соли и ощущением мощи. Он то посвистывал, то баюкал, то, как бы резвясь, целовал вашу кожу. И плавание превращалось в веселый танец со всем миром в качестве партнера.

А вот и рифовый барьер. Накаты волн ослепительно сверкали белой пеной. Рев прибоя сотрясал тело до мозга костей.

— Бери вправо! — вопил голос О'Малли из динамика. — Ты собьешься с фарватера, бери вправо!

Правый галс! Дэнни усмехнулся и положил руль к ветру. Он и сам отлично видел фарватер впереди — чистый и зовущий. Хорошо иметь в воздухе впередсмотрящего, но в этих местах в нем не было такой уж необходимости. И в этих местах хозяин он — Дэнни!

Он прошел полосу рифов и оказался в заливе Ардашир. Отсюда дорога вела в океан Урании, а далее — в открытый мир. Волнение было не очень сильным. Судно переваливалось с одной волны на другую. Его движения повторял и аэробус, который О'Малли посадил на воду на поплавках. Теперь им предстоял один из самых сложных этапов их операции — лечь в дрейф бок о бок и заняться перегрузкой. Дэнни подал условленный сигнал.

Когда оба «судна» были соединены, О'Малли высунулся из своего грузового отсека и восторженно прокричал:

— Мы добились своего! — И тут же с не меньшей радостью поправился: — Извини! Ты сделал это!

— Мы оба сделали это, Джек! — ответил Дэнни. — А теперь, давай, я сначала передам тебе приборы. Знаешь, нам чертовски трудно придется с мотором. Можем и потерять его.

— Ничего, перебьемся. Если цепи крепки, эта лебедка потянет и втрое большую тяжесть. Но, разумеется, сначала займемся наукой, она полегче.

Дэнни уперся ногами в ограждение и начал передавать ящики. О'Малли принимать их было жутко неудобно. Тем не менее перегрузку кончили благополучно. О'Малли крикнул, покрывая шум волн и ветра:

— Какая жалость, что нам приходится бросить туг это поразительное судно!

Дэнни оглядел дело рук своих, потом перевел взгляд на сушу и тихо ответил:

— Ничего! Мы еще вернемся за ним.

Таковы женщины

(рассказ)

После трех часов тревожного сна Дэн Коффин проснулся с той же неотвязной мыслью: Они так и не вышли в эфир!

Или вышли? — спрашивал его мозг и отвечал: Нет, не выходили. Я же строго-настрого распорядился, чтобы меня известили сразу, как только будет что-то новое. Каково бы оно ни было.

Итак, он не слышал голоса Мэри с самого наступления сумерек. Она заблудилась, она в опасности. Дэн заставил себя добавить: А может быть, уже умерла.

Неужели же навсегда исчезла та радость, которую несло ему — именно ему — радио: «Помни же, Дэн, у нас с тобой свидание ровно через три десятка дней, начиная с сегодняшнего. А пока — до встречи. Я буду ждать!»

Разум тут бессилен, и, повторяя себе, что надо бы еще отдохнуть, Дэн все же вылез из койки. Коврик — шкура церотера — щекотал босые подошвы, а глиняный пол холодил. Воздух был полон тепла и звуков — трелей, кваканья, плеска волн. Донесся и грозный рев какого-то хищника. Но ничего этого Дэн не замечал. Из окна сочился белесый свет, но в самой хижине было темно. Он не стал зажигать свет, чтобы одеться. Когда проживешь в дебрях достаточно долго, обязательно научишься делать такие простые дела и без флюоропанели над головой.

Дэн ощущал накопившуюся в нем томительную усталость. Каждая его косточка чувствовала лишнюю четверть силы земного притяжения. Но это же пустяк, подумал он. Ведь он провел на Рустаме всю свою жизнь. Ни одна клетка его тела не знала Земли — за исключением той изначальной, с набором хромосом, конечно, с заключенной в них памятью о миллионах лет совсем другого эволюционного процесса. Просто я погибаю от тревоги.

Когда Дэн вышел наружу, ветерок взъерошил ему волосы так же нежно, как это делали пальцы Мэри, и ночная прохлада влила в него новые силы. А может, это сделали ароматы, принесенные бризом — запахи почвы, воды, буйно растущей зелени. Дэн наполнил ими свои легкие и прислонился спиной к надежной прочности бревенчатой стены, продолжая вдыхать спокойствие своей родной страны. Несколько тысяч человеческих существ, изолированных в мире, который не был родиной расы Дэна, должны всегда быть начеку. Но кое-кто сделал эту необходимость частью своей натуры, и теперь не было мира в их душах.

Среди двух дюжин строений, из которых состояла станция, были не только бревенчатые домишки, но и современные сборные здания из металла и пластика, казалось, ставшие частью этого ландшафта, но на самом деле просто терявшиеся в его беспредельности. За ними, вплоть до темной стены леса, простирались пастбища и поля. А рядом тихо ворковали воды озера Мунданс — озера Танцующей Луны. Они простирались до невидимого сейчас горизонта — границы мира, за которой вздымались высокие горы, уходя все выше и выше, пока их вершины не исчезали в плотной пелене облаков.

Прямо же над головой Дэна небо было чистым, как это нередко бывало в летние ночи. Оба спутника видны как на ладони — Ракш сейчас находился на максимальном удалении — маленький медный серпик, а Сухраб, как всегда, смотрелась крошечной искоркой. Поэтому свет давали в основном звезды. Они горели ярче и казались более многочисленными, чем обычно, когда смотришь сквозь плотный воздух Низин. Дэну даже удалось обнаружить среди них солнце Терры. Оба спутника все же давали достаточно света, чтобы вызвать игру бликов на озере; их отражения скользили по воде быстро, как летающие светляки.

Это даже напоминает Верхнюю Америку, думал Дэн. Воспоминание о прогулках под небесами плоскогорья рядом с Мэри Локабер ударило его как нож. Быстрыми шагами он направился к радиорубке. Обычно тут не было круглосуточных дежурств, но те, кто был в дозоре, охраняя поселок от псевдокошек — медтных хищников, муравьев-чингизов или чрезвычайных ситуаций, возникновение которых предсказать невозможно, забегали сюда: поглядеть, не поступили ли какие-нибудь новые сообщения. Дэн сразу бросился к регистратору передач.

Да! Есть! Он нажал клавишу обратной перемотки. «Говорит Центр погоды, — донесся голос из Ангера. — Вызываем озеро Танцующей Луны. Внимание! У нас есть основания считать, что штормовой фронт формируется вблизи побережья океана Урании, но нам нужны данные по более обширной территории. Не могли бы вы сообщить нам обстановку в вашем районе…» Что было дальше, Дэн не расслышал. К горлу подступила тошнота.

Чьи-то шаги вернули ему ощущение времени и места. Он не просто повернулся, он крутанулся как волчок. На пороге стояла испуганная Ева Спейн. Какое-то мгновение они со страхом и подозрением смотрели друг на друга в тусклом свете лампочек приборов.

— Ох! — Она попыталась выдавить улыбку. — Я же не медведище, что ищет себе ужин, клянусь тебе, Дэн. Честное слово, не медведище.

— А тогда какого черта тебе тут надо?! — рявкнул Дэн.

Ах, если б это была Мэри — высокая и тонкая, с волосами цвета солнца, если б это она стояла в проеме двери. Но это была всего лишь Ева. В таком же грубом комбинезоне, как и он сам, с теми же пистолетом и ножом — обязательным набором — на поясе, она, подобно Дэну, не нуждалась в редукционном шлеме; ее головка с заплетенными косами почти красных волос, курносым носом и веснушками была ничем не прикрыта. Подобно Дэну, девушка отличалась плотным сложением, но явно не имела тех восточных генов, которые делали его волосы черными, а кожу — смуглой. И лет ей было поменьше, чем ему, тогда как Мэри — его ровесница. Впрочем, все это мелочи. А вот что важно, так это то, что на пороге стояла не Мэри.

Так Ева же в этом не виновата, укорил себя Дэн. Она девочка что надо. Он говорил себе это уже множество раз, а если быть точным, то с самого первого дня, когда они познакомились, и все окружающие были уверены, что в самом недалеком будущем эти двое поженятся. С практической точки зрения Дэн вряд ли мог пожелать себе лучшую жену.

Будь она неладна, эта практическая точка зрения.

Глаза Евы — большие и зеленые — мигнули. Дэн заметил, как в навернувшихся на глаза слезах блеснул свет лампы. Однако ответила она сухо и сурово:

— Я могла бы задать тебе тот же вопрос. Только куда вежливей.

Дэн сглотнул слюну:

— Извини. Я вовсе не хотел грубить.

Она слегка оттаяла, подошла ближе и потрепала его по руке. Конечно, ее ладонь была не такой твердой, как у Дэна; она — биолог, а не исследователь-поисковик, который с недавних пор занимается еще и сельским хозяйством. Но он ощутил мозоли — следствие возни с оборудованием и упряжью животных, чем приходилось заниматься практически всем понизовщикам.

А вот у Мэри прикосновение нежнее пуха. И не потому, что она лодырь. Даже в Верхней Америке работать должны были все взрослые, и Мэри занималась весьма ответственным делом — вела всю больничную документацию. Но ей не приходилось ни рубить кустарник, ни принимать роды у коров, ни готовить еду на костре для целой бригады лесорубов, ни сдирать шкуру с животного, убитого ею же, ни выделывать эту шкуру. Зато все это входило в повседневные обязанности понизовщиков; попытка заставить Мэри выполнять подобные работы наверняка довела бы до смерти эту жительницу Верхней Америки, так же как сейчас ей грозит гибелью блуждание в дебрях где-то неподалеку от озера Танцующей Луны.

— Разумеется, — уже мягче ответила Ева. — Я понимаю. Просто у тебя разыгрались нервы.

— Так что же привело тебя сюда в такую рань?

— То же, что и тебя. — Ева нахмурилась. — Ты что же, думаешь, меня это не касается? Билл Свобода и Локаберы — и мои друзья, а не только твои.

Дэн несколько раз с силой ударил себя кулаком по ладони.

— Так что же можем мы сделать?

— Начать поиск.

— Ага! Имея всего один несчастный аэрокар, чтобы прочесать много тысяч квадратных километров! А для того чтобы собрать поисковую эскадрилью, потребуются дни. У них этих дней нет. Еще у Билла, может, и есть, а вот у Мэри и Ральфа… у них, похоже, нет.

— Почему нет? Если их шлемы в порядке…

— Ты не видела того, что доводилось видеть мне. Нужно быть очень сильным мужчиной, да еще прошедшим специальную тренировку, чтобы носить эти штуковины практически постоянно. Редукционный насос приводится в действие движениями грудной клетки при вдохе и выдохе, но нетренированный человек в этих условиях спать в шлеме не может. Бессонница и мускульная усталость делают человеческий организм подверженным интоксикации, вызываемой высоким атмосферным давлением, а отчаявшийся нередко доходит до того, что сбрасывает с себя шлем, чтобы хоть немного отдохнуть.

Дэн говорил все это быстрым, раздраженным тоном. Ева ответила более спокойно:

— Ну, они не так уж давно отсутствуют. Да и вообще они уже возвращались сюда.

— Но ты же знаешь, что они — эти Локаберы — хотели повидать как можно больше, и Билл пообещал им проложить для этого специальный маршрут. Они должны были лететь зигзагами, чтобы охватить территорию побольше. Они могли сесть где угодно, чтобы взглянуть на что-нибудь интересное, и там попали в аварию. Даже если мы пролетим совсем рядом с ними, то кроны деревьев, скалы или туман вполне могут скрыть машину от наших глаз.

— Я прекрасно осведомлена о том, что мы живем на обширной и почти не закартированной территории. — Ответ Евы был намеренно сух, но сухость туг же сменил гнев. — Но почему ты шляешься тут, опустив руки? А еще Дэн Коффин — знаменитый исследователь! Почему ты ничего не делаешь?

Дэн с трудом подавил собственный гнев.

— Я собираюсь вылететь на восходе солнца. Заверяю тебя, что летать ночью — бессмыслица, пустая трата горючего. Система ночного видения не способна определить мелкие детали среди этого необычайно разнообразного ландшафта, где самый маленький блик на экране может оказаться именно тем, что мы ищем. А шансы, что мы увидим костер, или с помощью металлоискателя, или… — Он запнулся. — О Боже, Ева, ну чего я валяю дурака! Ты же летала больше, куда больше меня! Это огромная территория, и тем все сказано. Если б только у меня был хоть какой-то след…

— Ты прав. — Тон Евы снова смягчился. Немного подумав, она произнесла: — А может, все-таки стоит поискать такой ключ? Например, указание на то, каким курсом они могли воспользоваться с наибольшей долей вероятности? Возможно, Мэри… может быть, она в разговоре с тобой случайно упомянула какое-нибудь место, которое ее особенно интересовало?

— Ну… гейзеры в Аримане, — ответил Дэн безнадежно. — Но в последнем сообщении, которое мы от них получили, говорилось, что они только что там побывали и теперь направляются дальше.

— Верно. Я сама прослушивала эту пленку несколько раз.

— А может, ты подала им какую-нибудь мысль, Ева? Ты ведь с ними много общалась, пока они были тут?

— Это верно. Но я много что рассказывала им о местных чудесах. Ральфа, например, особенно интересовали здешние крупные животные. — Она вздохнула. — Я даже предложила ему поискать стадо теразавров. Мы слетали в Айронвуд, откуда пришло сообщение, что они там появились, но к тому времени стадо ушло на север, и хотя следы были весьма отчетливы, впереди образовался грозовой фронт. Я с большим трудом уговорила Ральфа, что в таких условиях лететь в том направлении просто глупо. Только потому, что воздушные потоки в Низинах движутся медленно, эти верхнеамериканцы считают, что их сила невелика… Нет, Ральф, конечно, умен, он понимает, что правильно, а что нет, но и в нем есть эдакая беззаботная удаль. Но чего это я разворчалась? Мы… — Она внезапно оборвала фразу. — Что с тобой, Дэц? — спросила она почти шепотом.

— Возможно, это и есть тот ключ, который мы ищем! — Ветер почти заглушил его слова.

— О чем ты? — Ева крепко схватила его за руку. Только позже он обнаружил, что ее ногти слегка поцарапали ему кожу.

— Теразавры… Ты же знаешь, летом они откочевывают в более высокие места. Билл мог пообещать Локаберам отыскать стадо, может, даже то самое, которое вам найти не удалось. Сверху ведь следы стад видны великолепно. — Дэн прижал к себе девушку. — Ты замечательная девчонка, Ева! Может, это и ложный след, но сейчас это все, чем мы располагаем. И это не мало! С наступлением утра я вылетаю.

У Евы брызнули слезы, но голос даже не дрогнул.

— Я тоже лечу. Тебе понадобится помощь.

— Что? Конечно, я возьму напарника.

— Этим напарником буду я. Я отлично вожу машину и из пистолета стреляю и оказываю первую помощь не хуже любого другого. А потом, разве я не заработала свое право лететь?

За несколько лет работы исследователем Дэн Коффин не раз возвращался в Верхнюю Америку. И не только потому, что ученые и планировщики нуждались в его информации о планете, которую они надеялись заселить своими потомками; у него и самого нередко возникала необходимость обсудить задачи новых экспедиций и договориться об их снаряжении. Кроме того, там жила его семья и его друзья.

Да и вообще в тех краях он отдыхал и телом, и душой. Верхняя Америка лежала выше пелены облаков, окутывающей почти постоянно большую часть планеты. Небо Верхней Америки отличалось необычайной чистотой, ее зимы были снежными, а летом прохладные бризы умеряли жару. По сравнению с Низинами это была почти что Терра.

Вернее, так казалось Дэну, пока постепенно его не стали посещать сомнения в правомерности подобных сравнений. Он ведь получил образование, и ему были известны различия. Солнце Терры было меньше по размерам, хотя и более активное, его свет был скорее желтым, чем оранжевым. Терре требовалось 1,7 рустамских года, чтобы обойти вокруг солнца: но зато оборот вокруг своей оси она совершала за 24 часа. У нее была всего одна луна, огромная, но расположенная дальше, чем луны Рустама, и она казалась вдвое меньше, нежели Ракш, и ей требовалось 11 дней (или 30.земных суток), чтобы пройти все фазы. Если здесь Дэн весил сто килограммов, то на Терре его вес равнялся бы всего восьмидесяти. В своей основе жизнь на Земле и Рустаме была сходна, но далеко не идентична. Например, на Терре листва не имела того синеватого отлива, как здесь, и никогда не бывала желтой или коричневой, кроме как в период увядания.

Роясь в памяти и задавая точно сформулированные вопросы, Дэн вскоре понял, как плохо пожилые люди — даже те, которые достигли зрелости на Терре, даже когда они пользовались книгами или кинолентами, — умели передавать другим свои впечатления о том, какова же она была — эта Матушка-Земля. Может быть, реально существующие различия между обеими планетами усиливали чувство отчужденности, благодаря чему восстановить полностью память о прошлой жизни становилось практически невозможным. И если это так, то что же говорить о тех рустамцах, которые родились уже туг? А как будет с теми детишками, которые уже начали появляться у этой молодежи?

Так нужна ли в действительности Дэну Коффину эта самая Верхняя Америка?

Большинству людей на планете она была жизненно необходима. Давление воздуха в Низинах было для них слишком высоким, они быстро заболевали, если проводили в этих условиях хотя бы короткое время. Долгое же пребывание в Низинах вызывало неизбежную смерть. Но тело Дэна прекрасно переносило эти условия, оно великолепно в них функционировало. Фактически при каждом возвращении в Верхнюю Америку он ощущал, как ему не хватает того убыстренного обмена веществ, который обусловливал особую жизнестойкость его организма, не хватало чистоты звуков и богатства запахов. К тому же Верхняя Америка была чрезмерно населена. О, конечно, на тамошних фермах еще и сейчас было много необработанной земли, но будущее принадлежало тем, кто сможет селиться в Низинах. Уже сейчас этот дикий, дивный и бесконечно заманчивый мир принадлежал таким людям.

Дэн продолжал получать радость от своих приездов домой, ему нравилось менять темп жизни, встречаться с новыми людьми, наслаждаться удобствами цивилизации, нравилось даже бражничать в тех немногих заведениях, которые Анкер содержал специально с этой целью. Но возвращение в Мунданс было всегда счастьем. Особенно ясным это стало, когда сюда прибыла Ева Спейн.

Подобно Дэну, Ева была экзогенным ребенком; ее родители были подобраны специально с таким расчетом, чтобы их потомство могло переносить плотную атмосферу. Результат оказался в высшей степени удовлетворительным. Дэн и Ева могли спускаться к берегу океана и чувствовали себя там отлично. Это делало их естественными партнерами. Большинство из тех, кто начинал заселять Низины, даже не пытались спускаться так низко. Станция Мунданс находилась на высоте двух километров над уровнем океана. Когда-нибудь человечество будет жить на Рустаме повсюду, и эта эволюция не потребует особо долгого времени. Ибо те немногие, которые и сейчас уже не имеют никаких ограничений, наверняка будут передавать свои качества по наследству.

Дэн и Ева… Они прекрасно вместе работали, они нравились друг другу, у них не было страстного романа, но зато между ними существовало все возрастающее притяжение, и их брак со всех точек зрения был желателен и естествен. Но тут впервые после окончания школы Дэн встретил Мэри Локабер.

Летнее солнцестояние приближалось, и на этих высотах день продолжался сорок два часа. Поисковая партия намеревалась не потерять ни минуты этого времени. Их аэрокар поднялся в воздух еще до того, как первые лучи солнца слегка подсветили изнанку облаков на востоке.

Тучи опять покрывали небо. Дэн вспомнил, как Мэри удивлялась тому, что он легко переносит эти почти вечные сумерки.

— Да нет, тут совсем не темно, — ответил он. — Это еще одно обстоятельство, которое тебе необходимо испытать самой, чтобы понять.

И вот наконец-то она прилетела сюда и… — Его пальцы побелели, сжав рукоять управления.

Ева оторвала взгляд от леса. Под этим серебристым небом, в отсутствие четких теней, цвета древесных крон были чрезвычайно разнообразны и нежны. Их бесконечность нарушалась лишь то появлением высокого вулканического пика, то блеском водопада или широкой реки. К северу открывался великолепный вид на более высокие районы Низин. В нескольких километрах от них в воздухе крутился вихрь бесчисленных птичьих стай.

— Ты и в самом деле так сильно страдаешь, Дэн? — тихо сказала она.

Он услышал свой голос — хриплый и неустойчивый:

— Бывало, я приходил в восторг от невероятной громадности этой земли. Сейчас, когда мы должны найти в ней песчинку, затерянную в необъятности, меня это приводит в ужас.

— Не позволяй себе так думать, Дэн. Мы или приучимся жить рядом с мыслью о близости смерти, ийи никогда не обретем здесь счастья.

Он вспомнил ту безумную сумятицу волн, в которую попала их лодка, когда они собирали биологические образцы на берегу Гефеста. Наполовину оглушенный, он утонул бы, не приди к нему на помощь Ева. А вот Тоширо Хираяма, которого они с Евой любили как брата, погиб. Остальные члены экспедиции несколько часов продержались, ухватившись за киль перевернувшейся лодки, пока их не разыскал спасательный флайер. К Еве к первой вернулась обычная жизнерадостность так же быстро, как и к остальным, но именно она время от времени приносит венки из цветов к подножию крошечного надгробия Тоширо.

— Отличный ты человек, Ева, — сказал он.

— Спасибо, — тихо ответила она. — И тем не менее у тебя на уме другая девушка, не так ли?

— И Ральф, и Билл.

— Но главным образом — она. Так?

Воспитанный в традициях своего приемного отца, считавшего, что мужчина не должен обнажать свои истинные чувства перед посторонними, Дэн долго боролся с собой, прежде чем смог кивнуть и выдавить из себя:

— Да.

— Что ж, она очень красива. — В голосе Евы отсутствовали какие-либо эмоции. — И она очень милое и грациозное создание. Но годится ли она тебе в жены?

— Мы… еще не обсуждали этого… пока.

— Но ты много и серьезно думал об этом. И она тоже.

Его сердце, казалось, остановилось.

— Насчет ее я ничего не знаю.

— А я знаю. По тому, как она смотрит на тебя, по голосу, каким говорит, когда ты рядом. Это очевидно. — Ева прикусила губу. Но так ли все это серьезно с обеих сторон? Насколько истинны эти чувства?

Он припомнил долгие беседы, прогулки, поездки верхом по землям ее отца, танцы в Вулф-Холле, как он провожал ее домой под холодными звездами, быстрой Сухраб и бронзовым Ракшем над неумолчно звенящей рекой. Были поцелуи, не больше. Были слова вроде «А знаешь, ты мне нравишься», не больше. И тем не менее, когда он приходил к ним обедать, то ее родители и Ральф (ее брат, унаследовавший ту же светлую красоту и яркий темперамент) изучали его с явной, хотя и дружелюбной, настойчивостью.

А она?

— Не уверен, — вздохнул он. — У них там… в Верхней Америке… совсем другой образ жизни.

Ева кивнула.

— Может, на Земле он и за приличную деревню не сошел бы, — сказала она, — но здесь Анкер, в котором живет большая часть населения Рустама, где сосредоточены промышленность, богатство и культура, играет важнейшую роль. Окрестности Анкера хоть и редко населены, но, можно считать, уже приручены. У людей там есть время приобретать хорошие манеры. Возможно, для них эти манеры особенно важны: они как бы помогают отстраниться от былых тягот. А мы — просто грубые пионеры, осваивающие свое Пограничье.

— Ты имеешь в виду социальный разрыв? Нет, Локаберы не снобы. А мы — не хамье. Мы — ученые, ведущие исследования, которые не только интересны, но и необходимы.

— Согласна. Я преувеличила не умышленно. И все же мое знакомство с твоими друзьями — что-то вроде внезапной и короткой связи, которая в их безопасном мирке неизвестна, — вызвало у меня мысли о непреложном факте — о различии между нами и ими.

Дэн не мог целоваться с Мэри в Мундансе. На голове у нее был гласситовый шлем, необходимый для поддержания атмосферного давления, к которому она привыкла. Такое же давление поддерживалось и в маленькой гостинице, которая была на станции. Тому, чьи легкие были полны воздухом Низин, приходилось проходить долгую и нудную процедуру декомпрессии, прежде чем войти в эту комнату. Впрочем, это было неважно — все равно Мэри комнату делила со своим братом.

Впрочем, даже за эти неудобства Дэн получал достойную компенсацию. Наконец-то он мог показать Мэри хоть малую частичку своего мира, занимавшего подавляющую часть этой планеты, которую она знала лишь по книгам, картинам, нескольким туристическим поездкам да еще по его рассказам. В течение пяти волшебных дней она и Ральф могли бродить с ним и с Евой по чему-то, напоминающему гигантский собор, обширным, таинственным и великолепным лесам, отправляться верхом на безумно увлекательную охоту или наблюдать за тем, как биологическая инженерия плюс упорная работа и терпение заставляют местную почву одаривать человека своими плодами, или…

Свет Ракша скользил по кривизне ее шлема и по длинным белокурым локонам внутри этого пузыря. Тот же свет формировал зыбкий мост, соединявший оба берега реки, которая плескалась о борта лодки куда громче и веселее, чем волны рек плато. Улегся ветер, но прохлада все еще струилась в летнем воздухе, и даже парус и тот еще хранил очертания, приданные ему последним порывом ветра. Ни он, ни она не спешили возвращаться на станцию.

Она спросила его:

— Откуда появилось название Мунданс?

— Ну, — ответил он, — озеро достаточно велико, чтобы на нем возникали приливы, когда Ракш подходит к Рустаму близко. Отражения луны вспыхивают на воде и бегут по ее поверхности так, как ты это видишь сейчас — отсюда и озеро Танцующей Луны.

Мэри дотронулась до его руки:

— Я подумала, что надо бы назвать его Мундэн. Твое озеро. Твоя луна. Я его всегда буду называть так. То, что ты здесь делаешь, воистину грандиозно.

— Ну уж ты скажешь… — Дэн даже стал заикаться. — Я же тут вроде обслуги. Я хочу сказать, что ученые дают мне приборы, которые надо поставить там-то и там-то, а затем забрать их обратно, потом приказывают организовать определенные экспедиции и наблюдения, а я эти распоряжения выполняю. Вот и все.

— И вовсе не все! И ты это отлично знаешь. Ты — тот, кто преодолевает трудности, кто импровизирует и изобретает перед лицом великого множества неожиданностей. Без таких, как ты, мы бы навсегда остались пленниками нескольких горных вершин. Как бы мне хотелось быть одной из вас!

— Мне бы тоже этого хотелось, — сказал он неуклюже.

Не показалось ли ему в ту минуту, что она тоже чего-то испугалась, как испугался и он своей смелости? Но она быстро оправилась и спросила:

— А куда отправились Ева и Ральф?

Он тоже поспешил спрятаться за обыденностью:

— Не знаю точно. Но думаю, что их флайер сейчас где-нибудь над долиной Сайруса. Она прямо влюбилась в вашу машину. Так и жаждет испытать ее в суровых условиях. Вертикальные воздушные потоки в тех местах…

В ее голосе прорезалось беспокойство.

— А это не опасно?

— Нет, конечно. Ева опытный пилот, имеющий лицензию на вождение любых летательных аппаратов в условиях атмосферы любой плотности. Эта модель в основном похожа ведь на Х-17, не так ли? По сути дела модификация ее. — А поскольку их сейчас окружало великолепие его страны, Дэн добавил: — Знаешь, Мэри, меня беспокоит не то, как хорошо работает эта машина, а то, каковы могут быть последствия работы ее мотора. Мне приходилось читать книги о том, какое губительное воздействие оказало ископаемое горючее на природу Терры, а вот теперь вы начинаете пользоваться двигателем внутреннего сгорания, работающим на нефти.

Ему показалось, что Мэри неприятно удивлена.

— Ты, значит, слышал? — Короткий смешок. — А я-то думала, что тебя занимали совсем другие мысли, когда ты гостил у нас. Нет, идея не в том, чтобы заменить водородный двигатель нефтяным навсегда, а в том, что нефтяные куда проще выпускать, они требуют меньших затрат труда, особенно из-за своих меньших баков, как ты понимаешь. Папа считает, что он сможет выпускать их и продавать до конца своей жизни. Но к этому времени Рустам уже будет обладать достаточно развитой промышленностью, так что можно будет вернуться к экономике, основанной на водородных двигателях. Несколько сот нефтяных двигателей внутреннего сгорания, которые проработают лет 30–40, не смогут принести сколько-нибудь заметный вред.

— Понятно. Что ж, ладно. Не могу сказать, что ты меня сильно удивила. Твой брат еще вчера рассказывал мне о той работе, которой он занят в свободное время, внушая детям, что старые ошибки повторять не следует… — Дэн снова почувствовал, что слишком близко подходит к теме, которая имеет для него огромное значение. — Хм… Между прочим, ты упомянула, что хотела бы получить побольше впечатлений и получше ознакомиться с Низинами на обратном пути домой, если найдешь пилота, который сможет без всякой опасности покатать вас над территорией еще не закартированной и лишенной радиомаяков. Ну, так я вам нашел такого.

Она придвинулась ближе. В ее глазах горел свет луны.

— Это ты, Дэн?

Он с сожалением покачал головой:

— Нет, мне бы очень хотелось, но за последние дни я сильно подзапустил работу. И Ева тоже. Но Билл Свобода должен вот-вот вернуться из отпуска и…

А теперь все эти трое растворились в безмолвии Низин.

Крик Евы рассек тишину кабины, как меч:

— Вон они!

Она так круто развернула машину, что та застонала, а затем передала управление автопилоту, приказав ему кружить на высоте около ста метров с определенным наклоном реактивных сопел. Дэн в это время безуспешно сражался с фонарем кабины. Он чуть не расплющил нос о стекло, так что слезы брызнули у него из глаз, мешая видеть, и он ощутил острую боль. Сердце билось как безумное.

— Они живы! — наконец выговорил он. — Кажется, даже не ранены. — Его напарница молча протянула ему бинокль. Усилием воли он заставил руки не дрожать и стал осматривать местность под каром.

Горы окружали кольцом светло-желтых и красновато-коричневых лесов и темных скалистых выступов долину, похожую на обширную плоскую чашу. Если не считать отдельных деревьев, ее покрывала бирюзовая трава, колеблющаяся и переливающаяся на ветру. В озерке, расположенном почти в центре, плыли отражения облаков. Должно быть, именно это в первую очередь и привлекло теразавров.

Они насчитали более тридцати взрослых животных — пять метров и даже больше темно-зеленой, покрытой прочной чешуей плоти от коротких тупых морд до кончиков мощных хвостов. Их бочкообразные тела были столь толсты, что производили несколько гротескное впечатление. Но это только до тех пор, пока они не пускались вскачь, а земля начинала дрожать у них под ногами.

Телята и однолетки тоже были тут. Эти страшилища были более развиты, нежели земные рептилии, а потому заботились о своем молодняке. Полоса начисто съеденной растительности тянулась за ними через весь лес с юга на север. Без сомнения, Билл Свобода обнаружил эту полосу и пошел над ней, точно так же, как это сейчас сделала Ева.

На лугу поднимался холм. На его поросших травой пологих склонах и приземлилась машина горожан, которым хотелось понаблюдать за стадом с почтительного расстояния. И не потому, что теразавры легковозбудимы и готовы напасть. За исключением самцов во время гона, им не свойственна агрессия. Но в то же время эти гиганты не имеют никаких резонов заботиться о благополучии каких-то пигмеев, ставших на их пути.

— Что с ними? — выдохнула Ева. — Они же никогда так себя не ведут, во всяком случае летом.

— И все-таки это так, — Дэн говорил так же нервно и отрывисто, как и она.

Аэрокар из Анкера еще был до некоторой степени узнаваем. Все машины, которые строились для Рустама, обязательно делались из самых прочных сплавов и синтетики. Но вся эта растоптанная, измятая, разбросанная груда лома не могла надеяться на то, что ее станут спасать. Топливо все еще сочилось из одного из баков, который только каким-то чудом не отвалился еще от корпуса аэрокара. Вытекающее горючее окрасило почву в еще более темный цвет там, где огромные ножищи размесили ее в жидкую грязь. То и дело кто-то из колоссальных зверюг оскользался на этой жиже, падал, поднимался весь измазанный в грязи и с еще более страшным ревом бросался обратно в тот дикий хаос, которым являлось сейчас стадо.

Вершина холма, вокруг которого ярились теразавры, представляла собой скалистый утес, поднимавшийся на несколько метров, похожий на серый петушиный гребень. Именно на него и вскарабкались трое людей в поисках спасения. Охваченные яростью животные не могли до них добраться, хотя время от времени какой-нибудь обезумевший самец и пытался с громовым рыком взобраться на эту неприступную крутизну, вытягивая мощную жилистую шею и щелкая челюстями с таким лязгом, что Дэн слышал этот звук, несмотря на расстояние и дикий шум других животных. Прочие теразавры беспорядочно метались по лугу, ревели, дрались друг с другом, пуская в ход зубы, передние лапы и мощные хвосты. Потом они расходились, полностью выдохшиеся и истекающие кровью, ожидая, когда к ним вернется сила и можно будет сцепиться с каким-то новым противником. Несколько самцов были мертвы или умирали — медленно и мучительно в лужах крови, над которыми вились облака хищных насекомых.

Самки выказывали меньшее безумство. Они держались в стороне от бушующих гигантов-самцов, но то и дело принимались описывать галопом круги. Испуганные и позабытые телята сбились в кучу у самого озерка.

А вверху просеянный сквозь облака свет неожиданно вспыхивал на крыльях птиц-мечей, которые ожидали своей очереди заняться ужином.

— Я думаю… да, вероятно, дело было вот как, — сказал Дэн. — Билл посадил машину там, где мы ее видим и сейчас. Стадо или отдельные животные подошли поближе. Эго было просто любопытство, никаких оснований нападать у них не было. Надо думать, в это время все трое людей находились далеко от машины, выбирая наилучшую позицию для съемки. А затем вдруг началась атака. Это была полная неожиданность, а ты знаешь, какую скорость могут развивать теразавры, если им заблагорассудится. У людей не было времени добраться до машины и подняться в воздух. Счастье еще, что они успели взобраться на скалу, где и сидят с тех пор.

— Как ты думаешь, в каком они состоянии? — спросила Ева.

— Во всяком случае, они живы. Но какой кошмар им пришлось пережить, карабкаясь в темноте на скалу, нащупывая крошечные выступы для рук, слушая рев и визг обезумевших животных, чувствуя, как камень дрожит у них под ногами… Да еще без шлемов. Не пойму, почему без шлемов?

— Могу предположить, что они решили, будто смогут обойтись и без шлемов в течение тех нескольких минут, которые понадобятся для съемки.

— Но ведь все равно им пришлось бы проходить довольно длительную процедуру адаптации к изменившемуся давлению. — Дэн говорил почти автоматически, все его внимание было отдано сценам, которые он видел в бинокль. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль, что если все это продолжается уже несколько часов, как, ввдимо, оно и было на самом деле, то стадо должно было бы уже самоуничтожиться, если бы этому не мешала ночная темнота.

— Похоже, так оно и было, — сказала Ева. — Ральф много раз говорил мне, как ему хочется обзавестись опытом жителей Низин и хоть немного подышать здешним воздухом. — Ее кулак раз за разом наносил удары по панели управления. — О Господи, будь та проклята, эта проклятая бездна между нами.

— Точно. Почти то же говорила мне и Мэри… Правда, я всегда находил что-то такое, что могло отвлечь ее и дать почувствовать красоту этого…

Билл Свобода уже стоял на ногах и махал руками. Бинокль был сильный, и Дэн хорошо видел измученное, небритое и испуганное лицо этого человека. Мэри выглядела гораздо лучше. Впрочем, Мэри всегда выглядит лучше всех, подумал Дэн. На самом же деле ей плохо. Эта белокурая головка кружилась и готова была разорваться от боли, а в груди жгло, будто там рассыпали жаровню с углями. А еще голод, жажда, усталость и страх. Она крепко держалась за свой выступ скалы, но все же ей удалось приветственно пошевелить рукой. Ее брат все еще лежал без движения.

— Судя по всему, Ральфу хуже всех, — продолжал Дэн. — Должно быть, он тяжелее других переносит интоксикацию, связанную с повышением давления.

— Дай мне взглянуть! — Ева чуть не силой вырвала у него бинокль.

— Ох! — сказал он. — А нельзя ли мне получить обратно хоть часть моих пальцев?

— Сейчас не время для шуток, Дэн Коффин.

— Конечно, нет. Согласен. Хотя… — Он облегченно вздохнул. — Все живы. Похоже, что никто сильно не пострадал, это точно. — Радость нахлынула на него вместе с волной слабости, так что Дэн бессильно откинулся в пилотском кресле.

— Все это еще может случиться, если мы не вернем их в привычную им атмосферу… Как скоро? Через несколько часов? — Ева опустила бинокль. — Ну что ж, спасательная машина долетит сюда из Верхней Америки раньше этого срока, особенно если мы немедленно радируем туда, а начальство тут же начнет шевелиться.

Дэн посмотрел на нее. Щеки и лоб блестят от пота, дышит тяжело, а такое бледное лицо у нее он видит впервые. Но зубы крепко сжаты, а голос полон решимости.

— Ха! — сказал он. — И какова же должна быть эта спасательная машина, по-твоему?

— Что ж, пожалуй, придется уделить минуту-другую обсуждению этого вопроса. — Ева сложилась почти пополам и села в кресло рядом с ним. Улыбка была невеселая. — Поиронизируем, а? В этой колонии неизвестны проблемы войны и преступления. Но сейчас я дорого дала бы за хороший истребитель.

— Не понял… Нет, постой-ка! Ты что же — хочешь перебить теразавров?

— А как же иначе? Хорошая лазерная пушка, охота с воздуха… Ах, но к чему мечтать о вооружении, которого на Рустаме отродясь не бывало. А что ты скажешь о нескольких фульгуритовых патронах? Папаша Билла вполне может отвалить нам из запасов на своей железорудной шахте. — Она скорчила гримасу и предупреждающе подняла руку. — Знаю. Это жестокий способ охоты. Большинство зверюг будет только изуродовано. Ладно, предположим, что сразу же после того, как наших друзей снимут с этой горки, пара здоровенных мужиков заявится сюда и избавит животных от страданий с помощью отбойного молотка и зарядов взрывчатки…

Дэн с отвращением спросил:

— Ты готова уничтожить все стадо?

— Боюсь, придется, — вздохнула она. — В конце-то концов все эти зверюги спятили.

— Но почему это произошло? Мы должны выяснить это, Ева. Иначе кто-нибудь опять попадет в такую историю, только на этот раз результат может быть и хуже.

Она кивнула.

— Сомневаюсь, что нам удастся узнать что-либо у груды мертвых тел, — сказал он ей.

— Мы можем провести эксперименты позже на других стадах, — возразила Ева.

— Но какой ценой? Погляди на то, что случилось здесь. Возможно, нам придется уничтожить все поголовье теразавров в этом регионе. А они ведь не так уж часто встречаются. Все крупные животные обычно малочисленны. Но, судя по всему, теразавры играют большую роль в местной экологии. Ты видела доклад Джо де Смета о том, как они контролируют рост огненного кустарника? А ведь это только одно дело. Было бы странно, если б не обнаружилось еще что-то, поскольку мы о них знаем так мало. — Дэн сглотнул слюну. — Кроме того, они… Ох, ну… они прекрасны. — Его слова были едва слышны сквозь шум внизу. — Я видел, как они идут в рассветном тумане — тише, чем само встающее солнце…

Ева смотрела на него, не веря собственным глазам. Наконец она спросила:

— Ты что — всерьез? Ты готов рискнуть жизнью Мэри Локабер и еще двух человек, чтобы спасти нескольких животных?

— О нет! Конечно же нет!

— Тогда что же ты предлагаешь?

— Разве это не очевидно? У нас с собой много всякого полевого снаряжения, в том числе лебедка и много веревок. Мы спустим веревку, укрепим ее как следует, а затем поднимем их всех на борт этого кара.

Минуту она сидела молча, обдумывая его предложение с той добросовестностью, которая была так хорошо знакома Дэну. Потом отрицательно качнула своей рыжей головкой.

— Нет, — сказала она, — мы не сможем опуститься ниже, так как выбросы из наших сопел могут создать воздушные вихри, которые сбросят их всех с той площадки, за которую они сейчас цепляются. День ветреный, сам холм содействует образованию вертикальных воздушных потоков. Не думаю, что конец веревки упадет прямо возле них, разве что мы привяжем к нему нечто тяжелое. Но тогда мы получим маятник, который ветер будет швырять туда и сюда и который вернее всего вышибет им мозги или сбросит с кручи. Люди и без того еле живы, цепляясь за покатый уступ, подумай, как они, должно быть, устали!

— Все верно, — ответил Дэн, — кроме одной вещи. Груз на конце веревки не будет неуправляемым куском металла. Им буду я.

Ева чуть не закричала. Ее ладонь метнулась к открытому рту.

— Дэн! Нет! Ну пожалуйста, не делай этого!

Воздух в Низинах таков, что ему не нужно двигаться быстро, чтобы создать сильный напор. А топография в этом месте, казалось, была специально создана для появления всякого рода местных завихрений, инверсий и перепадов, чего в обычных условиях не бывает. Еве пришлось передать управление автопилоту, что означало, что аэрокар будет бросать сильнее, чем если бы он повиновался ее искусным рукам. Дэн висел на веревке, его болтало и кружило вокруг собственной оси, его то тащило вверх, то еще более внезапно швыряло вниз, швыряло по каким-то фантастическим дугам, превращая в язык колокола, в который звонит оголтелый идиот.

Ветры грохотали и выли. В черепе Дэна звенела перебранка реактивных сопел, направленных к поверхности планеты с таким расчетом, чтобы их струи били мимо Дэна. А прямо под ним ревели теразавры и выбивали барабанную дробь из вздрагивающей под ними почвы. Обмотанная вокруг талии Дэна веревка с узлами, с одной стороны, не давала ему упасть, но с другой — при каждом движении болезненно врезалась в мышцы живота. Обеими руками он цеплялся за веревку над своей головой, стараясь хоть как-то контролировать ее движения, а она рвала ему кожу на ладонях и чуть не вывихивала руки. Жуткая вонь, исходившая от стада, заполнила его легкие. То ли от этого, то ли от верчения вокруг собственной оси Дэн был близок к потере сознания.

А вот и скала…

Примерно в двух метрах над ней Дэна пронесло по дуге, составлявшей примерно четверть окружности.

— Опускай! — крикнул он без надежды быть услышанным, но Ева поняла его и слегка стравила веревку. Он уже ждал, что сейчас его сапоги коснутся твердой поверхности скалы, но в это мгновение аэрокар нырнул в очередную воздушную яму. Дэн рухнул вниз, крепко держась за веревку, и увидел, как каменный склон летит прямо на него. Еще мгновение — и они столкнутся.

Дэн всей тяжестью повис на веревке так, чтобы принять горизонтальное положение. Кривая, по которой его несло, прошла всего лишь в нескольких сантиметрах от вершины, что и спасло его от смертельного удара. Он разглядел лицо Билла Свободы с дико вытаращенными глазами и успел поджать ноги, чтобы не врезаться прямо в Билла.

Утес скрылся за спиной, а Дэн по-прежнему крепко цеплялся за канат. На обратном отрезке дуги его подошвы наконец коснулись скалы. Он позволил им сыграть роль тормозов, и хотя от этого его зубы выбили дробь, как кастаньеты, зато движение от этого почти прекратилось. Следующее соприкосновение маятника, которым был он сам, со скалой произошло мягко и медленно. Теперь он твердо стоял на ногах рядом со своими друзьями.

Ева немедленно стравила канат, теперь тот висел свободно и уже не мог стащить Дэна со скалы, даже если бы аэрокар внезапно рванулся вверх. Дэн в изнеможении опустился на камень. Сейчас он мог утереть пот, избавиться от нервной дрожи и обрести нормальное дыхание.

Почти вплотную к нему сидел Билл Свобода.

— Ты в порядке? — невнятно спросил Билл. — Боже, ну и дела! Ты же мог отдать концы в любую минуту! И на черта тебе это понадобилось? Мы ведь вполне бы продержались до…

— А вы-то сами в порядке? — прохрипел Дэн.

— Д-да… Только Локаберы больны, но и их недолго вылечить.

Дэн на четвереньках подполз к Мэри.

— Я пришел за тобой, — шепнул он и крепко прижал к себе девушку. Почти уже без сознания, она пробормотала что-то невнятное. Дэн отпустил ее и начал совещаться с Биллом.

Ева стравила им еще больше каната, и они обвязали им людей под мышками с пятиметровыми интервалами. Билл в этой очереди был первым, так как его физическое состояние вполне позволяло ему помочь Еве, дальше шли Ральф и Мэри. Когда Дэн крепил на ней узлы, он чувствовал себя так, будто крепит какие-то особые интимные узы между ними. Последним на канате был сам Дэн, который лучше остальных мог выдержать сильные размахи маятника.

Дальше все было просто. Ева подняла аэрокар выше, ведя его на минимально возможной скорости, пока наконец все четверо спасшихся не повисли в воздухе. Она продолжала поднимать машину, пока та не вышла из зоны сильных горизонтальных воздушных течений. После этого Ева передала управление автопилоту, а сама с помощью лебедки втащила их одного за другим на борт.

Хотя редукционные шлемы и были под рукой, но Ева на пути к станции Мунданс предпочла снизить давление в самой кабине. Локаберы сидели в креслах то ли в полусне, то ли в полузабытьи. Ева немедленно вызвала по радио врача станции, и он распорядился, чтобы люди с плато оставались в гостинице до тех пор, пока не восстановят свои силы настолько, что смогут выдержать перелет домой. Основываясь на отчете Билла, врач полагал, что это не потребует долгого времени и что уход за больными не будет сложнее, чем постельный режим и хорошее питание.

Дэн помалкивал. Казалось, он погружен в какие-то глубокие размышления. Сразу же после посадки он стал готовиться к новому вылету.

Когда с помощью воздушного шлюза Дэн прошел цикл адаптации к разреженной атмосфере, первой, кого он увидел, была Ева. Помещение представляло собой общую спальню с небольшой кухонькой и еще более микроскопической ванной. Комната казалась голой и скучной, ее оживляли лишь окна, выходившие на лес и на озеро; однако отрывать их навстречу звонкому ветру за стеклом было нельзя. Ева поставила свой стул в узком проходе между рядами коек. Ральф лежал слева от нее, а Мэри — справа. Брат с сестрой были одеты в пижамы, под плечи им подложили мягкие подушки. Рядом с их койками стояла ваза с цветами трискиля, принесенными кем-то из посетителей. Золотое свечение цветов придавало комнате особую живописность и наполняло ее ароматом лета.

Дэн остановился как вкопанный. Ева плакала! Правда, потом она, видимо, сполоснула лицо, но, хотя он и редко видел ее плачущей, следы слез все-таки распознал.

— Привет, чужестранец, — приветствовал его шутливо Ральф. Однако в его голосе явно не хватало чувства, он был каким-то механическим. Локаберы явно шли на поправку, но вид их трудно было назвать счастливым. — Ну, как там экспедиционные делишки?

— Я бы сказал, весьма успешны. — Взгляд Дэна переместился на Мэри и явно не собирался покидать ее. Ее волосы на белой подушке казались расплавленным золотом, а глаза были синей неба Верхней Америки. Она улыбнулась ему, но улыбка была неуверенная, даже робкая.

— А у вас тут как? — спросил Дэн, обращаясь в основном к Мэри.

— Да вообще-то все идет отлично. — Она говорила так тихо, что ему пришлось напрягать слух, чтобы расслышать слова в этом разреженном воздухе. — И это благодаря тебе.

— Ну, это просто пустяки! — Странно, но он не покраснел. Скорее уж по его коже прошел неожиданный холодок.

— Ничего себе пустяки! — Слова Ральфа звучали твердо. Он ведь по натуре тоже был лидером. — Немногие мужчины сделали бы то, что сделал ты: рискнули бы своей головой в такой ситуации.

— Я пыталась отговорить его, — глухо отозвалась Ева.

— Геройский поступок, — продолжал Ральф. — Ты спас нас еще от долгих часов терзаний. И не думай, что мы не благодарны тебе. Но все же мы здорово удивились. Зачем?

— Ради спасения ваших жизней, — ответил Дэн. — А может, даже больше — ради спасения ваших мозгов.

Мэри качнула головой.

— Нет, это вряд ли стояло на кону, дорогой, раз вы нас уже обнаружили, — сказала она медленно. — Мы могли бы продержаться еще какое-то время.

— Я не был уверен в этом, — ответил Дэн, чувствуя, что начинает сердиться из-за того, что она так поглощена собой. — Мне не было известно, сколько времени прошло с момента гибели вашей машины, а кроме того, вы могли принадлежать к той группе людей, чья выносливость к резко повышенному давлению очень низка. Столь же низка, как моя — высока.

— Мы не такие, — сказал Ральф. — Но все равно это был подвиг, и мы приносим за него искреннюю благодарность. — Он сделал паузу. — А затем ты тут же улетел обратно, даже не передохнув хоть немного… — Он хмыкнул, хотя явно не испытывал желания веселиться. — Я преклоняюсь перед тобой, вернее преклонюсь, как только врач разрешит мне покинуть постель.

Дэн был рад перемене темы разговора.

— В конце концов, все это моя работа. — Он поставил стул так, чтобы видеть их и Еву. Сидеть было чертовски приятно. Час за часом он только и делал, что тратил энергию. Полет отсюда обратно к той долине, причем в условиях высокой турбулентности атмосферы; круговые полеты над все еще безумствующим стадом; бесстрастное холодное наблюдение за происходящим внизу, хотя агония животных причиняла ему почти такие же страдания, как и им. И то последнее, что он смог совершить. Но даже этот триумф не мог прогнать усталость, прочитавшую его до костей. Может, ему действительно следовало поспать хоть немного, прежде чем приходить сюда?

— Ты волновался из-за теразавров? — спросила его Мэри. — Ева говорила, что ты решил вернуться туда, но больше она ничего сама не знала.

Дэн кивнул:

— Угу. Они являются очень важной частью окружающей среды, и я не мог пропустить возможность узнать о них нечто новое и постараться спасти тех, что еще оставались в живых.

Ева приподнялась со стула. В ее глазах стало чуть меньше тоски и боли.

— И ты это сделал? — вскричала она.

— Думаю, да. — В нем тоже проснулось что-то вроде счастья. — Если быть откровенным, то этим я готов хвалиться больше, чем тем, что болтался на веревке вместо грузила.

— Что же произошло? Что ты сделал? — Ева вся потянулась к нему.

Дэн широко ухмыльнулся. Волна радости все еще омывала его.

— Ну, понимаешь ли, теразавры вообще балдеют во время гона. Причиной должны быть изменения их биохимии — гормональные или феромональные, кто их знает, однако известно, что ничтожно малые количества этих субстанций меняют характер поведения животных, включая сюда и человека. Но это стадо вело себя так не в брачный сезон и безумствовало больше, чем в период спаривания. Но какое-то сходство с этим в поведении стада было. И я задумался над тем, какой новый фактор мог вызвать подобную ярость вне брачного гона.

Дэн остановился, чтобы перевести дыхание.

— Продолжай же, — торопила его Ева.

Дэн поймал взгляд Ральфа.

— Нефть — очень сложное вещество, — сказал он. — Кроме того, что это сложнейшее углеводородное соединение, она содержит множество ароматических веществ, и только одни химики знают, чего еще. Кроме того, ваше реактивное топливо содержало еще полимеры или что-то в этом роде, оставшиеся после перегонки и очистки. Я понял, что среди этих молекул должна быть одна или целый набор, которые имеют случайное сходство с тем, что вызывает взрыв половой активности у теразавров. — У Мэри перехватило дыхание. — Это не ваша вина, — поспешил поправиться Дэн. — Кто мог предвидеть такое? Но данное событие показывает нам еще раз необходимость глубокого изучения процессов, происходящих на этой планете. Верно?

Молодой блондин нахмурился.

— Ты хочешь сказать… Постой-ка… — сказал он. — Несколько самцов действительно подошли к нашему кару, вероятно просто из любопытства. Они ощутили запах не полностью сгоревшего топлива, содержащегося в выхлопах: мы оставили мотор работающим в качестве предосторожности… тогда мы считали это разумным. Этого запаха было достаточно, чтобы самцы пошли в атаку, отрезав нас от кара. Затем, когда первый бак был пробит и несколько сот литров топлива вылились на землю, в бешенство пришло все стадо. Ты это имел в виду?

Дэн снова кивнул:

— Верно. Хотя, конечно, тут вся ситуация была неправильная, несбалансированная. Молекулы, которые сыграли роль пускового механизма, должно быть, были сходны с естественными половыми агентами, но все же не идентичны. Кроме того, время было совсем неподходящее и так далее. Неудивительно, что они впали в какое-то невиданное бешенство. Ты представь, что тебе вкатят мощную дозу какого-нибудь важного гормона…

— Любопытная мысль. Но ты уверен в ее правильности?

— Биохимикам придется отработать детали, но… да, я уверен, что в основе прав. Видишь ли, я слетал на то место, и животные все еще неистовствовали. Тогда я поджег разлитое горючее с помощью термитной бомбы. Оно тут же вспыхнуло и в этой атмосфере быстро сгорело. И почти сразу же животные стали успокаиваться. Ко времени моего отлета взрослые уже стали возвращаться к своим малышам.

— М-м-м…

— Мне понятно твое дурное настроение, Ральф. Твое семейное предприятие решило наладить массовое производство двигателей внутреннего сгорания, работающих на нефти. Теперь же вам придется предварительно провести огромную научно-исследовательскую работу. Дело-то коснется не только теразавров, как ты понимаешь. Тут речь пойдет обо всех родственных им видах, а может, и обо всей экологии Низин.

— Так вот почему ты так старался спасти это стадо, — как бы про себя произнесла Мэри. — Ева рассказывала нам, что ты был непреклонен.

— О, тогда у меня еще не было никаких твердых доказательств… так, одни общие соображения, — ответил Дэн. Его настроение ухудшалось. Стараясь поднять его, он сказал: — Это ведь вовсе не означает, что проект твоего отца будет прикрыт навсегда. Как только удастся установить, какие именно химические вещества оказывают воздействие на животных, я уверен, их можно будет извлечь из горючего.

— Вполне возможно, — выдавил Ральф улыбку. — Значит, ты оказал нам огромную услугу. Не только спас нас, но и предотвратил большие финансовые потери.

— Но ведь ты же не знал! — вырвалось у Мэри.

Дэн так и подскочил на своем стуле:

— О чем ты?

— Ты не знал… тогда… но если бы и знал, так ведь есть же и другие стада… — Мэри разрыдалась.

Встревоженный, он шагнул к ней, встал на колени возле кровати и взял за руку. Ее рука лежала в его ладонях, холодная и безжизненная.

— Мэри, что случилось?

— Этого я и боялась… того, о чем говорили Ральф и Ева… перед тем, как ты пришел сюда… неужели не понимаешь? Ты так любишь эту страну… что ради того, чтобы спасти какую-то частичку ее… ты рискуешь…

— Только не твоей жизнью! — воскликнул он.

— Нет… Я д-д-думаю, нет… Зато ты рискуешь своей!

— А почему бы и нет, если я считаю это нужным? — спросил он, все еще ничего не понимая.

Ее отчаянный взгляд ни на мгновение не отрывался от его лица.

— Я думала… я надеялась… Все эти годы, которые мы могли бы пробыть вместе… ты рискнул и ими!

— Но… Но, Мэри, ведь это же моя работа.

Часто и глубоко втягивая в легкие воздух, она овладела собой и смогла продолжать, даже с легкой тенью улыбки:

— «Я б не любил тебя так сильно, когда бы больше не любил я честь». Дэн, мне никогда не был по душе такой подход. Или, вернее, я думаю, что двое должны делить между собой все, в том числе и честь, что ли… Если они хотят разделять прежде всего друг друга. Мы принадлежим разным странам, ты и я. Можешь ты это понять?

Он покачал головой:

— Нет. Боюсь, не могу. — Дэн встал, собираясь уходить. — Ты все еще не пришла в себя от этих испытаний, Мэри. Я не держу на тебя зла. Давай поговорим об этом попозже, хорошо?

Он наклонился над ее кроватью, и губы их слегка коснулись друг друга. Будто они чужие.

Хотя воздух снаружи был влажен и жарок, поднявшийся ветер уже шумел в вершинах деревьев, а над озером вставала быстро бегущая синевато-черная стена ливня, который должен был все промыть, все освежить.

Не видно было ни души, когда Дэн и Ева вышли из гостиницы. Однако они не пошли по дороге между домами, а вышли на берег. Вода плескалась у самых ног. Вдалеке вспыхивали молнии, отражаясь в стальной поверхности воды. По небу прокатились громовые раскаты.

— Что ж, — бросил Дэн ветру. — Полагаю, все кончено.

— Ты переживешь это, — отозвалась Ева так же тихо и безжизненно, как говорил он. — Вы оба перенесете и встретитесь друзьями, когда настанет время.

— Но все-таки, почему она не видит…

— Видит, Дэн. В том-то вся и беда, а может, и спасение! Она видит слишком четко.

— Ты хочешь сказать: потому, что я люблю эту страну, она считает, будто я не смогу любить ее — Мэри? Нет, у нее не такая мелкая душа!

— А я и не утверждала этого, Дэн. Она настоящий человек, мудрый и добрый. Пойми, она может жить здесь, всегда оставаясь в своей клетке — хижине и шлеме. Но заставить тебя сидеть там же около нее всю твою жизнь или большую часть ее для Мэри равносильно тому, что она посадит в клетку тебя. Тебя, у которого сейчас есть весь мир. Так лучше порвать сразу, пока вы еще любите друг Друга.

И ты, Ева, унаследуешь меня, подумал он с горечью. Он взглянул на нее, но лицо Евы было обращено в другую сторону, и Дэн видел лишь мечущиеся на ветру красно-рыжие волосы.

Ветер взревывал, гром перекатывал тяжелые ядра. Дэн едва расслышал то, что было сказано минутой позже.

— Именно это мне пришлось сказать Ральфу перед тем, как ты вошел в комнату. Он просил меня выйти за него замуж.

Дэн не мог даже вздохнуть. Первые жгучие капли дождя ударили его по лицу.

А затем она повернулась к нему и взяла за обе руки. В ее глазах Дэн увидел не мольбу, не приглашение, а вызов — начать все сначала.

Добрая сделка

(рассказ)

Рустам вообще не знал такого времени года, как земная осень. Но на плато Верхней Америки было что-то хоть немного напоминавшее о листопаде и о бабьем лете той страны, по имени которой эта получила свое название, и то только потому, что многие растения с планеты-матери были завезены сюда и тут прижились. Во всяком случае, так рассказывали самые старые из переселенцев. Теперь таких осталось уже совсем мало. Дэниел Коффин знал Землю только по книгам и картинам; и еще его приемный отец когда-то показал крохотную звездочку вблизи созвездия Волопаса и сказал, что это земное Солнце.

Красные листья клена, желтая листва берез, отливающие золотом пурпурные листья римовых деревьев облетали под ветром, а над ними колебались голубые плюмажи перистого дуба, который на зиму не сбрасывает свою листву. Основателями Анкера были предусмотрительные мужчины и женщины. Они проложили широкие улицы, обсадив их саженцами деревьев, хотя сами первопоселенцы еще долго продолжали ютиться в палатках и землянках. Летом деревья дарили городу тень, а сегодня они осыпали яркими листьями тротуары, стены из кирпича и цветного бетона, крыши старых сборных строений, которые еще сохранились, легковушки и грузовики и даже редкие фургоны с конской упряжкой. Эти сувениры первопоселенцев ветер разносил по всем улицам.

Ребятишки, бегущие в школу, шныряли меж взрослых пешеходов. Их веселые крики были слышны издалека. Коффин припомнил тяготы и нищету тех дней, когда ему приходилось так же трудно, как и всем остальным, и слегка улыбнулся. Да, прогресс неплохая штуковина, подумал он.

Ветерок обтекал Дэна, шепча ему что-то, холодил лицо и слегка обжигал ноздри. Небесный купол был чист, сиял нежной голубизной и был испещрен множеством птичьих стай, летевших на юг. На востоке восходило солнце — красно-оранжевое, не слепящее глаза.

Оно уже довольно высоко поднялось над снежными пиками Геркулесовых гор. Хотя окрестностями Анкера служила вся планета, но сам по себе он был невелик — около десяти тысяч постоянных жителей, из которых больше половины составляли дети. Можно считать, что тут жила почти четверть всего человечества Рустама.

Взглянув в противоположную сторону, Коффин увидел рваные клочья дыма, поднимавшиеся над невысокими крышами домов. Порыв ветра донес до него крепкий запах тухлых яиц. Он поморщился. Но иногда прогресс идет вкривь и вкось, подумал он. Хотя сам Дэн этого своими глазами не видел, но по книгам и фильмам, а также по рассказам свидетелей прекрасно запомнил, что сделали с Землей перенаселенность и развитие промышленности.

А что до детей… Тут радость, доставленная ему прекрасным деньком, покинула его. Больница. Его сердце колотилось, а по ступенькам он поднимался куда медленнее, чем хотел бы.

— Доброе утро, мистер Коффин! — Медицинская сестра, сидевшая за конторкой, была совсем еще юной. Она говорила с ним почтительно-восторженным тоном, который он до сих пор находил забавным. Это с ним-то — с простым парнем Дэном Коффином, фермером с Низин!

Что ж, надо признаться, он получил известность, еще когда был молод, потому что оказался одним из немногих, кто мог исследовать огромные пространства Низин и добывать знания о Рустаме, необходимые всему местному человечеству. Кроме того… да, он попадал в истории, о которых долго еще вспоминали. Но сам он всегда морщился, когда слушал рассказы о них, и вспоминал старое присловье, что приключения бывают только у тех, кто не отличается большой компетентностью. Правда, он тут же делал скидку на то, что когда весь мир никому не известен, то предусмотреть все фокусы, которые способен выкинуть закон Мерфи[168], просто невозможно.

Да и вообще все это было в далеком прошлом. Он поселился в Низинах вблизи озера Мунданс уже тридцать пять лет назад. (Это двадцать земных лет, отозвалось в нем эхо его детства, когда все старожилы старались поддерживать традиции вроде Рождества.) О да, у него там самая крупная в тех местах, да и во всех Низинах тоже, плантация. Его можно назвать зажиточным. Соседи в радиусе трех-четырех сотен километров смотрят на него как на своего лидера и сделали его своим представителем в Верхней Америке. Тем более…

— Доброе утро, мисс Херцкович, — сказал он и поклонился, согласно тому, как было принято в Анкере, где на манеры обращалось куда больше внимания, чем у парней из Пограничья. — Хм… я знаю, сейчас еще рано, но у меня вскоре деловое свидание, и я подумал…

В ее глазах появилось выражение жалости, которое наполнило его душу страхом.

— Да-да, разумеется, мистер Коффин. Ваша жена уже проснулась, вы можете пройти прямо к ней.

Этот взгляд сопровождал его все время, пока он шел по коридору — плотный, мускулистый человек в простой дорожной одежде, готовый к тому, чтобы пуститься в путь сегодня же вечером; черты лица грубоватые и обветренные, черные волосы припорошены сединой. Он ощущал этот взгляд не только спиной, но и сердцем.

Дверь в палату Евы была открыта. Дэн прикрыл ее за собой. На какое-то время ему показалось, что он онемел. На высоко взбитых подушках солнечные лучи, падавшие в окно, вернули гриве ее волос прежний ярко-рыжий тон, тот самый, который был у нее, когда они впервые познакомились. Она кормила грудью их ребенка. На столе стояла ваза с розами. Их принес ей не он; он даже не знал, что в городе есть оранжерея. Должно быть, цветы от медиков. Но это значит…

Ева подняла глаза и взглянула на него. Зелень ее глаз выцвела от усталости и (он тут же понял это) от недавно пролитых слез. По той же причине веснушки на ее курносом лице проступали особенно ярко. И все же она явно поправлялась — быстрее, чем могла бы и женщина куда моложе.

— Дэн… — Он уже давно имел затруднения со слухом. Воздух в Верхней Америке был почти так же разрежен, как воздух Земли. Теперь ему приходилось читать по губам. — Нам не отдают его!

Он сжал кулаки:

— Этого быть не может.

Сейчас она говорила громче, разделяя слова короткими паузами.

— Решение окончательное. Они проделали все анализы, какие только можно, и сомнения нет. Если мы возьмем Чарли в Низины, он умрет.

Дэн рухнул на стул, стоявший возле кровати, и потянулся за ее рукой. Она отстранилась. Крепко прижимая ребенка обеими руками, она тупо смотрела в стену прямо перед собой, а потом сказала без всякого выражения:

— Это произошло двенадцать или тринадцать часов назад. Пытались связаться с тобой, но не смогли.

— Да. Я… У меня были дела, неотложные дела.

— У тебя их всегда полно… даже пока я тут.

— О Боже, родная, разве я этого не знаю! — Он слегка коснулся ее плеча. Его рука дрожала. — Но ведь и ты это знаешь, — молил он. — Я же объяснял тебе…

— Да, конечно. — Она повернула к нему лицо с тем решительным видом, который он знал очень хорошо. Она даже попыталась улыбнуться, но из этого ничего не получилось. — Просто мне было очень одиноко. Мне так не хватало тебя… — Больше сдерживаться она не могла, опустила голову и разрыдалась.

Он вскочил, склонился над ней и неуклюже прижал к груди и ее, и того ребенка, который, по мнению докторов, будет у нее последним.

— Я знаю полдесятка прекрасных семей, где будут счастливы усыновить его, — сказал он. — Именно это одна из причин того, что я был так занят. Надо было подготовиться на всякий случай. Мы сможем навещать его, когда захотим. Это же совсем не то, что смерть, верно? И, конечно, мы усыновим экзогенного ребенка, как только будет такая возможность. Родная, мы же оба знали, что наша удача не будет длиться вечно. Трое собственных детей, знаешь ли, прекрасный дар судьбы. Мы должны радоваться этому. Правда должны, девочка.

— Д-д-да, это так… только… маленький Чарли, который сейчас сосет мою грудь… Может, мы сможем переселиться сюда, Дэн?

Он весь напрягся, прежде чем смог ответить серьезно и вдумчиво:

— Нет. Ничего это не даст. И ты это сама знаешь. Мы потеряем все… ради чего мы… и наши остальные дети… работали и надеялись. Мы будем тосковать по дому…

…По высоким горам, по рекам, стекающим, сверкая и звеня, с голых скал, по бескрайным лесам — бирюзовым, красно-коричневым и золотым, которые переходят в еще более бескрайние степи, где пасутся бесчисленные стада дивных животных; по морям, где вздымаются волны, вызванные деятельностью солнца и лун, бросающие вызов человеку, стремящемуся открыть дверь в мир на крошечных парусниках; по небесам, скрытым пологом серебристых облаков, где все внезапно меняется, где сверкают молнии, откуда внезапно обрушиваются чудовищные ливни, похожие на реки, бегущие через пороги; по воздуху — плотному и насыщенному запахами почвы, воды и жизни, благодаря чему и жизнь человечества становится богатой и исполненной сил; по дому, который выстроен их руками и из жалкой хижины превратился в изящный коттедж; по огородам, садам и огромным полям, вспаханным их руками, по озеру, что похоже на море и лежит среди полей, по диким зарослям вокруг него; по друзьям, с которыми они переплелись своими корнями и которые теперь для них больше чем друзья, а их дочка стала первой любовью мальчика по имени Джошуа Коффин…

— Ты прав, — сказала Ева. — Ничего из этого не получится. Я… я… справлюсь с этим… попозже… А пока поддержи меня, Дэн, дорогой. Будь со мной рядом.

Он отпустил ее и встал:

— Не могу, Ева. Сейчас никак не могу.

Она смотрела на него почти с ужасом.

— Как раз сейчас судьба всей нашей общины зависит от… ну… от меня, — еле выговорил он. — От перемен. Мы — ты и я — обговаривали это не раз.

— Но… — Она переложила гукающего ребенка, чтобы освободить правую руку, и умоляюще протянула к нему: — Но разве это не может подождать немного? Оно и так ждет уже давно…

— Вот это и есть ответ. Все, ради чего я трудился, решается именно сейчас. Я не имею права мешкать. Сейчас самое выигрышное для нас время. Я чувствую это всей кожей. Я не могу позволить… этому человеку остыть. Он тогда сможет увильнуть от соглашения, которое сейчас готов заключить. Я его изучил, поверь мне. В политике всегда так — ты или хватаешься за свой шанс, или…

Политика!

Все то недолгое время, которое у него еще оставалось, Дэн утешал Еву. В конце концов она приняла его прощальный поцелуй и обещание вернуться, как только он освободится от дел, принеся в качестве подарка свою победу и победу своих товарищей. Он не сказал ей, что победа отнюдь не гарантирована. Впрочем, это она знала и сама. Ее ум и воля давно уже стали частью его разума и воли. Сейчас она просто устала, она нуждается в нем, а он за всю жизнь не совершил такого трудного дела, как сейчас, когда покидал ее рыдающей, чтобы выполнить свой проклятый долг.

Или попробовать его выполнить. Что может быть надежного в мире, который никогда не предназначался для человека?

Взгляните на этот мир, такой странный и чуждый во всех отношениях, и прибавьте сюда тот факт, что никакой помощи ему с Земли быть не могло — с той самой Земли, которую крошечная кучка свободолюбивых людей когда-то оставила за своей спиной. И еще учтите, что сила тяжести тут на четверть выше, чем на Земле, где ваш вид и его предки вплоть до первой полуживой плесени эволюционировали и видоизменялись.

Вряд ли переселенцам было легко привыкать к этой силе тяжести. Их дети, родившиеся уже на Рустаме, приспосабливались к ней уже лучше. Но вынашивать и рожать этих детей было куда как нелегко. И для большинства женщин это будет трудно и в будущем, пока естественный отбор не создаст совершенно новую человеческую расу.

Хуже было то, что высокая сила тяготения удерживала на планете более мощную атмосферную оболочку, чем на Земле. Поскольку она была куда плотнее, люди могли свободно дышать лишь вблизи вершин самых высоких гор. Когда они спускались вниз, концентрация различных газов резко возрастала, пока не превышала определенного порога, за которым лежали тяжкие для человеческого организма последствия: двуокись углерода начинала душить, азот производил опьяняющее действие, кислород медленно сжигал ткани. У среднего человека это вызывало заболевания, а при более длительном пребывании в такой атмосфере — смерть. Еще быстрее умирали дети.

Надо сказать, что люди сильно отличаются друг от друга. То, что одному полезно, для другого — яд. Такое разнообразие типов требует для своего поддержания обширного генетического фонда. Первых колонистов на Рустаме было очень мало, они обладали слишком бедным набором хромосом, чтобы обеспечить надежное выживание расы в условиях глубоко чуждой человеку природной среды. Но они смогли привезти с собой запасы спермы и яйцеклеток доноров, как это обычно делалось с животными. Эти половые клетки можно было соединять и держать в специальных аппаратах, где и развивались экзогенные дети с различными сочетаниями хромосом. Таким образом, Рустам имел более миллиона потенциальных родителей.

Доноры на Земле отбирались с учетом их способности переносить высокое атмосферное давление.

Кое-кто из первых колонистов мог выдерживать давление на средних высотах; некоторые могли там даже жить. Но экзогены вроде Дэниела Коффина и Евы Спейн могли жить на любых уровнях: от океана до альпийских гор. Для них и для их потомков, а также для тех, кто родится с такими же качествами, вся планета была открыта.

Люди бесконечно разнообразны. Те, что находятся на одном конце шкалы адаптивности, вовсе не обязательно дают точно таких же потомков. Безусловно, среди них окажутся и такие, что легко выжили бы на Земле, но к новым условиям приспосабливаются с трудом. А кое-кто, возможно, окажется совершенно негодным для жизни в условиях Рустама и умрет еще в утробе матери.

Вследствие такой вероятности каждая женщина, которая могла себе это позволить, стремилась провести вторую часть беременности в Верхней Америке. В прежние годы Коффин нередко навещал там Еву. В этом же — последнем — случае, она видела его очень редко, несмотря на то что почти все время он проводил на плато.

Томас де Смет был довольно молодым человеком. Несчастный случай, повлекший смерть его отца, рано поставил его у руля Кузницы. Дело он вел хорошо, производя большую часть тяжелых, машин Рустама, и сейчас планировал дальнейшее расширение производства. До сих пор это было сравнительно небольшое семейное предприятие, с немногочисленным наемным персоналом. С тех пор как машины стали строить другие машины, объем производства стал весьма внушительным. Узким местом в этом мире всегда был недостаток рабочей силы, и поселенцы всячески изворачивались, чтобы справиться с этой проблемой.

Коффин был знаком с де Сметом еще со школьных лет, хотя и не очень близко. На Рустаме все семьи, игравшие заметную роль, так или иначе были знакомы друг с другом. Когда первые слухи о проекте де Смета дошли до слуха Коффина, он решил, что Том — тот человек, на которого можно сделать ставку. В этом году Дэн затратил уйму времени, чтобы наладить дружеские отношения с де Сметом.

Хуже всего то, думал Коффин, что мне этот парень нравится. Он мне очень нравится, и я чувствую себя просто скотиной из-за того, что собираюсь с ним сделать.

— Привет, Том, — сказал он. — Извини, опоздал.

— Пустяки, — ответил де Смет. — Все равно у меня сегодня выходной.

— Ну, это еще как сказать.

— Дэн, уж не думаешь ли ты снова вести пропаганду среди меня? Я-то полагал, что мы отправляемся на рыбалку.

— Сначала я хотел бы показать тебе кое-что. Оно тебя заинтересует.

Де Смет — долговязый блондин — внимательно поглядел на Дэна. Ничего в слегка кривоватой улыбке, ленивой позе и протяжном говорке не выдавало серьезных намерений. Однако именно такой вид Коффин имел во время игры в покер.

— Как скажешь. Полетим?

Они сели в аэрокар. Поскольку Коффин должен был играть роль проводника в первой части их путешествия, де Смет жестом предложил ему занять место пилота. Машина вздрогнула, загудела и взлетела с посадочной площадки, находившейся на задах Кузницы. Анкер превратился в скопление кукольных домиков при слиянии рек Быстрая и Тихая, дававших начало Императорской реке. Все три потока сверкали, как обнаженные мечи. Вокруг лежала сельская местность — коричневые вспаханные и сжатые поля, янтарные поля поздних сортов зерновых, тускло-зеленые луга земных трав и клевера, сине-зеленые луга их местных эквивалентов, многоцветие древесных куп и лесов — сложная и прекрасная шахматная доска. Между редкими фермами вились темные нитки проселочных дорог. Далеко на севере, где обрывалось плато Верхней Америки, белое море облаков вскипало над Низинами. На востоке вздымались белые пики Геркулесовых гор; на юге виднелся над горизонтом еще более высокий хребет Кентавровых гор. К западу обработанные поля уступали место лесным дебрям.

Коффин направил аэрокар на запад, передал управление автопилоту, откинулся на спинку кресла, вытащил из кармана трубку и кисет с табаком. Он не хотел вести машину на большой скорости. Равноденствие только что миновало, продолжительность дня все еще превышала тридцать часов.

— Как Ева? — спросил де Смет.

— Сама она уже почти здорова. — Коффин немного помолчал. — Как мы и опасались, нам не разрешают взять малыша домой.

Де Смет поморщился:

— Плохи дела. — Его пальцы коснулись руки Дэна. — Не могу выразить, как я огорчен.

Коффин старательно разминал табак в трубке.

— Нам уже приходилось видеть, как это было у наших соседей. Ева, конечно, переживает, но она — мужественный человек. Мы возьмем еще одного экзогенного ребенка, который сможет жить в наших условиях. — Они уже добавили к своим родным детям экзогенную девочку, как того требовал обычай от каждой семьи. — Я напомнил ей, что она, да и я любим Бетти не меньше, чем тех, которых смастерили сами. И это чистая правда.

— Естественно. Хм-м… а ты уже предпринял какие-нибудь шаги в отношении… своего?

— Пока нет. Мы ничего не могли делать, пока не было окончательного вердикта. — Коффин помолчал. — Не бойся ответить мне отказом, я понимаю, что это не мое дело, да и возможностей у нас много, но как вы с Джейн отнеслись бы к тому, чтобы взять в семью нашего Чарли?

— Что? Ну, м-м-м…

— Вы ведь еще не брали своего экзогена? А мы готовы взять второго. Правила разрешают семьям, как ты знаешь, проводить такого рода замену. Ева и я были бы счастливы, если бы именно вы воспитали Чарли. А уж потом вы сами сможете или заказать себе экзогена, или отказаться от этого — как захотите.

— Это несколько неожиданно, Дэн. — Де Смет погрузился в раздумье. — Мне придется обсудить все с Джейн, разумеется. Хотя, откровенно говоря, мне это представляется очень заманчивым предложением. Вместо того чтобы брать безусловно хорошего ребенка, но от неизвестных родителей, мы получим такого же, но из отличной семьи. — Подумав еще, он добавил: — И… хм… такое дело создало бы новые узы между двумя влиятельными семьями на плато и в Низинах.

Коффин хмыкнул.

— Фактически, — сказал он, — мы просто меняемся детьми. Ты бы усыновил сироту из пробирки, а теперь это должна будет сделать Ева. Так что ты обретаешь свободу выбора, а мы получаем отличную семью для Чарли. Обе семьи заключают что-то вроде, как ты сказал, союза. И дети тоже выигрывают. Но мне еще необходимо обговорить все с Евой. Впрочем, я чувствую, что она будет в восторге, если Джейн согласится.

Он занялся трубкой. Смет хотя и не курил, но против табачного дыма не возражал. Среди многих достижений своей плантации Коффин числил то, что вместе с агрономом вывел сорт табака, который мог расти на почве Рустама, не становясь при этом нестерпимо крепким.

Он еще некоторое время попыхивал трубкой, а затем добавил:

— Это как раз то, на чем ты настаивал во время наших споров: добрая сделка — не грабеж.

Де Смет привел эту старинную поговорку экономистов Коффину в тот вечер, когда они в первый раз заговорили с ним о делах. Это было несколько лунников спустя после того, как они достаточно хорошо познакомились друг с другом. Они даже развлекались, дотошно высчитывая, сколько именно лунников спустя. Что до самих лунников, то так называлось время, нужное для того, чтобы обе луны заняли на небе то же самое положение. Официально, но не слишком точно, лунник равнялся пяти местным дням.

Коффин тогда как раз вернулся из одной из своих частых экспедиций в лесные дебри плато, вернулся в Анкер, к Еве. Де Сметы пригласили его на обед. После обеда мужчины допоздна засиделись за беседой.

На Рустаме это означает нечто существенно меньшее, нежели на Терре. Люди здесь бодрствуют значительную часть очень длинной темной ночи. Но сейчас большая часть жителей Анкера действительно спала. Коффин спросил:

— Но почему ты не хочешь? Я говорю тебе, и готов к тому, чтобы твои эксперты все тщательно проверили; я уверяю, что все это окупится. Кузница получит прибыль.

Де Смет ответил не сразу. Они сидели бок о бок, рядом на столе стояла бутылка виски и стаканы, рука гостя сжимала трубку. Беседа шла на балконе. Было тепло, где-то громко стрекотал жук-скрипун, журчала и плескалась вода; окна Анкера уже погасли, на улице освещение отсутствовало, но город освещался бронзово-серебряным светом неба, полного звезд, в котором плыли луны — большой выпуклый Ракш и маленькая верткая Сухраб.

— Мне не хотелось бы показаться Скруджем[169], — сказал наконец де Смет, — но ты мне не даешь иного выбора. Очень уж мала прибыль.

— Вон оно как? Да при наших ресурсах…

Де Смет тяжело вздохнул:

— Разреши, я произнесу речь, Дэн. Я очень симпатизирую вам — понизовщикам — и особенно твоей общине, что возле Мунданса — самой большой из всех. Вы хотите к сельскому хозяйству, разработке леса и тому подобному добавить еще промышленность. Сейчас все машины, производящие машины, сосредоточены здесь, ибо колонизация началась тут — на плато — и еще потому, что Верхняя Америка — это то место, где живет подавляющая часть населения планеты. Ты хочешь, чтобы я перевел в Низины большую часть очень ценного оборудования и технического персонала и построил вам производственные предприятия, которые будут принадлежать вам, а не мне.

— Верно. Верно. Но мы не желаем никаких подарков. У нас есть деньги, заработанные продажей того, что мы производим…

Де Смет поднял руку:

— Подожди, я еще не кончил. Мне придется говорить о вещах абстрактных, с твоего позволения.

Деньги — всего лишь символ. Они дают тому, кто ими обладает, определенные права на труд и на собственность других людей. С деньгами можно играть в разнообразные игры, но в этом процессе можно и позабыть, что они такое, и остаться у разбитого корыта. К счастью, такая опасность на Рустаме пока отсутствует. Во-первых, потому, что нас слишком мало и грандиозные финансовые проекты тут не сработают. Во-вторых, у нас здесь свободная рыночная экономика и твердая, основанная на золотом стандарте, валюта.

А почему она у нас есть? Во-первых, потому, что основатели колонии хотели быть свободными, независимыми людьми. А право торговать, покупать и продавать как кому захочется — один из краеугольных камней этой свободы. Во-вторых, они были хорошо начитаны в истории. Они знали, куда ведут дешевые деньги, ведут с такой же неизбежностью, как ведет к ожогу огонь, в который ты сунешь руку. Поэтому наш Общественный Договор привязывает нашу валюту к золоту, количество которого растет медленно и не может обогнать рост реального богатства страны. И поэтому все наши сделки проводятся только с помощью наличных денег. Конечно, возможен кредит, заем, если найдется желающий их предоставить. Но в этом случае кредитору можно только посоветовать держать свой карман туго застегнутым.

И как результат, сейчас, когда первые тяжелые годы миновали, сейчас, когда продукция растет куда быстрее, нежели растет количество денег, цена почти на все товары падает.

— Это-то мне хорошо известно, — запротестовал Коффин. — То, что я получил за свою пшеницу в прошлом году, еле покрыло расходы по ее производству.

Де Смет кивнул:

— Так и должно быть. Плодородные почвы, новые сорта семян, приспособленные к здешним условиям — и мы с легкостью получаем избытки, которые гонят цены вниз. А между тем машины и рабочие руки пока в недостатке и спрос на них велик. Отсюда и следует рост цен на эти товары, или, вернее, цены на них не падают пропорционально падению цен на сырье.

— Тебе-то легко рассуждать!

— Но ведь ты не голодаешь? Одно из преимуществ отсутствия эмиссии денег заключается в том, что это ставит преграду спекуляции, причем в первую очередь отдельными гражданами. Человек не может потерять свою ферму из-за неуплаты по закладной, ибо, во-первых, он этой самой закладной нигде не получит, хотя его земля и представляет определенную ценность. — Тут он остановился и с тревогой сказал: — Я надеюсь, ты не думаешь, что я говорю с тобой, как с невеждой, Дэн. Это все та самая элементарная экономическая наука, которую мы проходили в школе. Я просто напоминаю ее тебе в самом сжатом виде. Хочу, чтобы ты понял — у меня есть более важные причины отказать тебе, нежели погоня за прибылью и жадность.

— Ладно, но взгляни, Том: я ведь зажиточнее большинства моих соседей в Низинах, но и я чувствую, когда меня щиплют.

— Ты хочешь сказать, что иногда у тебя появляется желание сделать нечто такое, чего ты не можешь добиться без помощи Верхней Америки? Ты, например, возможно, мечтаешь о технически совершенной современной мельнице, а не о водяной или ветряной, или о том, чтобы не продавать свое зерно здесь, после чего ты вынужден покупать часть его обратно в виде готового хлеба, но по гораздо более высокой цене. Да, естественно. Но дело-то просто в том — и я очень сожалею об этом, — что вам все равно придется делать это до тех пор, пока не будет достаточно машин, чтобы можно было брать их в аренду или покупать по низким ценам. А пока вы можете только одно — перейти на экономическую самодостаточность. И никто не приставит вам к виску пистолет, заставляя вас производить больше, чем вы можете потребить сами.

Де Смет набрал побольше воздуха, чтобы продолжать.

— Видишь ли, если мы дадим вам субсидии, нам придется самим оплачивать их, либо с помощью налогообложения, либо инфляции. Неважно как, результат будет один: надо будет отнять доходы у жителей Верхней Америки, чтобы обогатить понизовщиков, которые нам ничего взамен не дадут. Фактически любой вид официального вмешательства в процесс ценообразования вносит в экономику хаос. Вместо того чтобы встретить трудности лицом к лицу и решить проблему раз и навсегда, мы спрячем ее за фиговым листком бумажки. Так она станет еще более нерешаемой и родит новые завихрения, и так далее и так далее.

Машины и труд дороги потому, что на них есть спрос и они ценны в полном смысле этого слова. На свободном рынке цена товара есть не что иное, как показатель того, сколько люди готовы дать в обмен на него.

— А вы — горцы из Верхней Америки, — Коффин рубанул воздух ладонью, — имеете куда больше машин, чем вам положено, даже если пересчитать на душу населения. Это означает, что именно в ваши карманы текут денежки, как бы мы — понизовщики — ни старались изменить положение. А это уже несправедливо.

Де Смет отпил виски, а потом покачал головой и вздохнул:

— Дэн, Дэн, в тебе говорит человек из Пограничья. Ведь ты по опыту, добытому собственной шкурой, лучше меня знаешь, что одному человеку везет во всем, а другому — нет.

Но ведь твои люди не страдают, страдают разве что только их чувства. Самые бедные из них хорошо питаются, достаточно прилично одеты и имеют крышу над головой. Ты сам, если судить по твоим же фотографиям, которые ты мне показывал, живешь в доме больше и лучше моего, живешь как какой-нибудь средневековый барон. Вы, понизовщики, имеете много вещей, которых нет у нас, например, обширные никем не заселенные территории, где можно разгуляться, и… тот, кому это не по душе, всегда может вернуться и найти свое место у нас. Мы ведь постоянно нуждаемся в рабочих руках, и такой человек всегда найдет здесь прекрасную плату за труд.

— Но мы хотим быть сами себе хозяевами! — рыкнул Коффин, хотя и без всякой враждебности.

— Ия восхищаюсь вами по этой причине, — сказал мягко де Смет. — И все же давай вспомним ваше происхождение. Люди, которые могли жить в Низинах, сначала отправились туда, чтобы изучать эти Низины, и Верхняя Америка платила за это, так как добытые ими знания могли оказаться очень важными. Потом эти люди полюбили тамошние земли и поселились на них. И это было хорошо, это было правильно. Человечество должно заселить всю эту планету.

Но процесс заселения шел медленно. И пока большинство из нас все еще привязано к высокогорному плато. И у нас есть такое же право, как и у вас — повышать свой уровень жизни, не так ли? И раз вы — понизовщики — можете присоединиться к нам, но не хотите этою сделать, то почему мы должны приносить жертвы и поддерживать вас в этом свободно сделанном выборе, гораздо более свободном, чем тот, которым обладаем мы?

Это именно тот случай, когда закон спроса и предложения отражается в социальной жизни общества. Верхняя Америка тоже еще молода, тут дел непочатый край. И мы должны сделать очень многое, ибо мы подойдем к перенаселенности куда раньше, чем понизовщик со своего крыльца увидит дымок из трубы дома своего соседа. Быстрый оборот капитала, высокая прибыль, полученная здесь же, все это отражает необходимость, как и тот факт, что здесь гораздо больше людей, нуждающихся в поддержке.

Пожалуйста, пойми меня правильно, но если по-честному, то мне кажется, что именно ваша община хочет отхватить кусок непропорционально большой, а не наша.

— Я уже сказал тебе, что нам не нужна милостыня, — ответил Коффин, и его тон свидетельствовал, что терпение понизовщика уже на исходе. — Я могу доказать тебе, что прибыль от любых инвестиций, которые вы сделаете в Низины, будет хорошая. Может, и не столь высокая, как у инвестиций, сделанных в экономику Верхней Америки, но все равно вы выгадаете, и немало.

— Мы уже сделали значительные вложения в Низины, — указал де Смет.

Коффин яростно закивал головой:

— Да! Шахты, электростанции, транспортные пути — все это принадлежит вам — горцам. И вы нанимаете понизовщиков, чтобы они работали на вас, ибо это ваша собственность, и вся прибыль тоже идет вам.

Он резко наклонился вперед. Мундштук его трубки, которым он сделал выпад, остановился всего лишь в сантиметре от груди хозяина дома.

— А теперь разреши мне отвесить тебе порцию истины, — сказал Дэн. — Можешь верить, можешь не верить, но я знаю вашу экономику. И знаю, чего я прошу от имени моей общины. Я прошу тебя использовать часть оборудования и персонала, которыми ты распоряжаешься, направить их к нам, чтобы построить для нас… О, ту самую современную мельницу, завод по производству инструментов или еще что-то. Прийти и построить их для нас, вместо того чтобы строить все это для Верхней Америки.

— Это я понимаю, — ответил, как бы извиняясь, де Смет. — Я у вас там был, разумеется, благодаря шлему для дыхания. И ты не первый понизовщик, с которым я разговариваю последние годы. Да, вы уже начали думать о себе как об особой расе, грубоватой, крутой, которой противостоят изнеженные и скупые горцы. Эти взгляды еще не полностью сформировались, но…

— Они обязательно сформируются. Если вы не придете нам на помощь. А если придете, то, может, эта планета еще останется единой. Или вас не волнует судьба ваших внуков? — Коффин помолчал, прежде чем добавил: — Не считай это угрозой. Но, пожалуйста, Том, запомни, что через несколько поколений горцы будут жить в своего рода анклаве. А почти все население сосредоточится в Низинах. А значит, и почти все могущество. Дружище, вам надо заслужить расположение этих людей, пока еще не поздно.

— Я думал об этом. Да, много думал. Я считаю, что эта проблема не принадлежит к числу тех, которые имеют решения по типу или — или. Если определенные соглашения будут достигнуты… экономически разумные соглашения, разумеется, то ситуация может улучшиться. Но почему понизовщики требуют обязательно индустриализации? Через какое-то время, и не столь уж отдаленное, цены на продовольствие и древесину сильно поднимутся в связи с ростом их потребления в Верхней Америке. Разве не лучше подождать наступления этих дней? А пока вы сохраните в неприкосновенности вашу чудесную среду обитания.

— Не такая уж она прекрасная, если вам приходится наваливать на ваших детей неподъемный труд только потому, что не хватает оборудования, хотя нам известно, что его можно изготовить. А кроме того, никто и не желает оказаться в промышленных трущобах. Нет, конечно. Мы просто нуждаемся в некотором количестве специализированных предприятий. И у нас есть места, где такие фабрики можно построить без ущерба для природы. Есть и обширные территории для захоронения отходов производства, чтобы не отравить почву.

— А у нас этого нет. Во всяком случае, скоро не будет, если мы будем развиваться прежними темпами. — Де Смет твердо глянул в глаза гостю и сказал с каким-то новым для этого разговора чувством: — И это главная причина, которая заставляет меня желать скорейшего обогащения. Я хочу купить как можно больше девственных земель и основать там заказник.

Коффин улыбнулся горячности этого человека. Именно любовь де Смета к вылазкам на природу была тем, что свело их вместе. Трудно не привязаться к человеку, с которым ты ходишь по лесным тропкам, плаваешь в лодке, ставишь палатку для ночлега.

— Может, мы сумеем что-то придумать, — закончил де Смет. — Однако это должно учитывать quid pro quo[170], иначе смысла нет. Как говорится, добрая сделка — не грабеж.

Озеро Роял, где они собирались рыбачить, посверкивало где-то справа от них, но кар быстро летел вперед. Вскоре в лесу обозначилась проплешина — безобразный шрам на том месте, где почвенный покров был содран на пространстве нескольких квадратных километров, безжизненный, если не считать нескольких видов сорняков, которые появились тут, чтобы залечить чудовищную рану.

Коффин ткнул в него черенком трубки:

— Сколько лет этой штуковине, а?

Де Смет взглянул сквозь фонарь кабины.

— А, открытые разработки! — Он болезненно сморщился. — Семьдесят — восемьдесят лет, полагаю. Память о былом.

— Индустриализация, — крякнув, протянул Коффин.

Де Смет подозрительно взглянул на него:

— О чем ты говоришь? То была необходимость. Топливо было необходимо позарез. Атомный реактор сломался, на ремонт требовалось много времени, а зима была на носу. И вот у самой поверхности обнаруживается мощный пласт угля, который легко добывать и по воздуху доставлять в Анкер…

— Какая разница — все равно промышленность. Сегодня утром я глотнул столько вони от нефтеперегонного завода — только держись.

— Все это предстоит выправлять. Я нажму на владельца завода. Другие тоже. Ты, Дэн, понимаешь не хуже меня, что нам все время приходится идти на временные нарушения правил, но главное-то в том, что мы уже на пороге возвращения к чистой водородной экономике.

— А тогда чего же ты боишься индустриализации? Почему мечтаешь сохранить нетронутой часть дикой природы плато?

Казалось, де Смет недоумевает:

— Разве это не очевидно? Потому, что… я… и другие горожане, придерживающиеся тех же взглядов, мы никогда не сможем привыкнуть к дикой природе ваших Низин. Так почему бы и нам не иметь таких мест, где мы… ну, где наши души могли бы говорить с Богом. — Он нервно усмехнулся: — Извини. Не хотел, чтобы это прозвучало так напыщенно.

— Ничего. — Коффин выпустил колечко дыма. — Но разве по мере роста численности населения не будет расти и давление, которое превратит все плато в один расползшийся огромный город? Неужели ты действительно думаешь, что земля ваших заказников дикой природы не может быть выкуплена у вас или просто отнята?

Разве что часть промышленной продукции станет поступать сюда из Низин. Тогда жители Верхней Америки смогут позволить себе роскошь и оставят часть земли на плато неосвоенной. Что ж, правда, такое без торговли невозможно, а она разовьется, только если у понизовщиков окажется не только сырье, но и промышленные товары, которыми можно торговать.

Де Смет откинулся на спинку кресла, оценивающе взглянул на Коффина и произнес:

— Ты мне обещал, что в выходной мы с тобой не станем открывать дискуссию на эту тему.

— А я и не нарушаю обещания, Том. Я просто напомнил тебе о том, что говорил раньше, для того, чтобы ты лучше оценил ту очень любопытную штуку, которую я тоже обещался тебе показать сегодня.

Автопилот пискнул. Коффин выключил его, взял управление на себя, сверился с какими-то ориентирами на местности и повел аэрокар вниз. Внизу тянулись гряды диких и необычайно красивых холмов. Среди них сверкало подобно звезде озеро, а над ним кружилось несчетное множество водоплавающей птицы. Солнце зажигало на крыльях летунов маленькие радуги.

— Ты помнишь, что несколько моих близких друзей и я частенько наведывались сюда, — сказал Коффин. — Мы говорили, что ведем ботанические исследования, которые нужны нам для решения проблемы, связанной с нашей собственной экологией. Это не совсем ложь — мы действительно собрали нужную нам информацию; впрочем, и без этого на нас никто внимания не обращал.

Де Смет настороженно ждал продолжения.

— А дополнительно мы тут вели геологоразведочные работы, — говорил Коффин.

Ветер свистел в холмах. Земля, вызывая головокружение, внезапно прыгнула вверх.

— Понимаешь, — продолжал Коффин, — раз уж мы — понизовщики — зациклились на мысли развивать свою страну в том направлении, которое считаем нужным, а никто нам помочь не хочет, то, значит, нам придется самим себе помогать. Вот если бы мы сделали заявку на покупку земли в вашей стране, тогда доставка грузов в Анкер стала бы дешевой и быстрой, что создало бы для нас преимущества в конкурентной борьбе. Или, например, мы сумели бы продать ее с выгодой какому-нибудь вашему синдикату, или получить денежные отчисления за аренду. В любом случае мы заработали бы деньги, которые нужны нам на покупку оборудования и наем персонала.

— Никто тут не проводил разведочных работ, о которых стоило бы говорить, — задумчиво произнес де Смет.

— Вот потому-то мы их и решили провести. Вы считаете эти места слишком удаленными от Анкера, а для нас это место не дальше, чем Анкер.

Кар остановился, а потом сел прямо на лужайку. Коффин открыл дверь кабины со своей стороны. И тут же в нее хлынула тысяча птичьих голосов и шорохов, волна осенней свежести и ароматов леса, окружавшего их — зрелого и пышного. Колыхались травы, деревья играли мириадами оттенков, совсем рядом мерцало озеро.

— Дивное место, — сказал Коффин. — Счастливчик, такое местечко купил.

— Я не счастливчик, я умница, — ответил де Смет, улыбаясь, несмотря на испытываемую тревогу. — Я решил, что это своего рода сердцевина моего будущего заказника, и сделал заявку на максимальную площадь, разрешаемую законом о гомстедах[171].

— Ты не сердишься, что я со своими ребятами располагался тут на стоянку?

— Нет, конечно, нет. Вы же не станете портить такое место.

— Понимаешь, отыскивая признаки наличия залежей различных минералов на ничейных землях, нам было очень важно представить себе геологию района в целом. Поэтому тут мы тоже немножко пошарили и сделали важное открытие. Поздравляю, Том.

Теперь де Смет прислушивался не только внимательно, но даже с некоторым страхом.

— Что же вы нашли? — гаркнул он.

— Золото. Уйму золота.

— Ух ты!

— Это в высшей степени полезный металл, широко применяемый в производстве проводников и в электрохимии, для изготовления анитикоррозийных покрытий. Тот, кто сумеет наладить снабжение им промышленности, окажет обществу огромную услугу. — Коффин пальцем указал вправо. — Ты наверняка сам захочешь поглядеть, что тут и как. Я захватил с собой кое-что из оборудования. Мне известно, что ты с ним умеешь обращаться, иначе я захватил бы и техника, имя которого ты мне назвал бы сам. Давай начинай. Проверь кварцевые жилы в валунах, пробы пропусти через дробилку и сделай количественный анализ. Промой золотишко в этом ручейке и на песчаном берегу озера. Дружище, ты тут везде обнаружишь признаки того, что у тебя под ногами огромное коренное месторождение золота!

Де Смет помотал головой, как человек, которого чем-то только что огрели по лбу.

— Промышленности столько золота не надо. Во всяком случае в ближайшие десятилетия. Но валюта…

— Ага! Будет дьявольски любопытно поглядеть, что случится с твердой валютой, которой вы так гордитесь. Не говоря уж о том, что произойдет с дикой природой, большая часть которой тебе еще не принадлежит, когда начнется золотая лихорадка. И будет очень трудно с рабочими руками, необходимыми для производства товаров, особенно тех, которые мы едим или носим на себе. Хотя, Том, лично ты станешь самым богатым человеком на Рустаме.

Начинай проверять, — продолжал он, — а я разобью лагерь. Я захватил с собой складное каноэ, а рыбалка тут не хуже, чем на Роял.

Глаза де Смета обшаривали его с макушки до пяток.

— Ты сам… думаешь… примкнуть… к искателям золота?

Коффин пожал плечами:

— В нынешних обстоятельствах у нас — понизовщиков — пожалуй, нет лучшего шанса, верно?

— Я… Послушай, Дэн…

— Берись за дело, Том. Ты тут все обнюхай, а заодно и мыслишки прополосни. К тому времени когда кончишь, у меня уже и завтрак поспеет. Потом мы с тобой сходим к озеру и, может, во время рыбалки найдем времечко, чтоб поторговаться насчет всяких деталей.

Шагая твердо и широко, Дэн вошел в палату, схватил и крепко прижал к себе Еву, лежавшую в постели, и влепил ей сочный поцелуй.

— Дэн! — вскрикнула она. — Я не ждала…

— И я тоже, — ответил он и расхохотался. — Я даже надеяться не мог, что дела пойдут так быстро и так хорошо. — В палату заглянуло полуденное солнце. — Но они пошли, и все кончено, и с этой минуты, родная, я полностью и навеки твой.

— Что… что… Дэн, отпусти меня! Я тоже люблю тебя, но ты меня задушишь.

— Прости. — Он выпустил ее, осторожно уложил на постель и снова поцеловал с бесконечной нежностью. Потом уселся на стул и взял ее руку.

— Что случилось? — требовала Ева. — Говорите, Дэниел Коффин, или, клянусь небом, я собственными руками вытрясу из вас правду. — Ева одновременно плакала и смеялась.

Дэн поглядел на дверь, убедился, что плотно закрыл ее, входя, и понизил голос:

— Мы подписали контракт, Ева. Том де Смет вызвал своего адвоката, как только мы вернулись пару часов назад, и мы подписали контракт: Кузница берется выполнить работу для общины Мунданс. А ты знаешь, Том своего слова никогда не нарушает. Это одна из причин, по которым я охотился именно за ним.

— Значит, тебе все-таки удалось убедить его? — поразилась Ева.

— Думаю, ты можешь назвать это убеждением. Я… Ладно, помнишь, я тебе когда-то сообщил по секрету, что я и мои ребята занялись исследованиями в глухих местах Верхней Америки и что мы там кой-какую геологическую разведку ведем?

— Да. И я еще никак не могла понять, к чему такая спешка. — Ева не обвиняла его, но и не извиняла. Было видно, что сейчас она просто спрашивает его о причинах непонятных ей действий, а прощать ей нечего. — Я все время говорила тебе, что минералы подождут, да и неприятности с экологией не требуют неотложных мер.

— А вот получение контракта их требовало. — Дэн опустил глаза, и его свободная рука сжалась в кулак. — И мне приходилось бросать тебя тут одну, зная, как тебе это тяжело, но не осмеливаясь сказать правду даже тебе.

Ева потянулась к нему, чтобы снова коснуться его губ. Когда же он смог продолжать, то сказал:

— Понимаешь, машин и инженеров тут не хватает. Кузница сама располагает не таким уж большим количеством и того и другого. В любое время мог появиться кто-то со своим проектом, который сделал бы эти ресурсы недоступными для нас на многие годы. А если бы хоть одно слово о том, что мы — понизовщики — думаем о таком деле, просочилось наружу, то наверняка сейчас же нашелся бы кто-то, кто сначала связал бы Кузницу контрактом, а уж потом стал бы размышлять о деталях проекта. И не потому, что хотел бы нас раздавить или еще что, но потому, что прибыль получить здесь можно куда большую, нежели у нас.

Разумеется, большой беды не было бы, если б ты, скажем, под наркозом сболтнула, что мы ведем понемножку геологическую разведку. Конечно, в Анкере забеспокоились бы. Но вообще-то, какого черта, мало ли народа роется в земле, только не в таких отдаленных местах? Но совсем другое дело — наша истинная цель.

— Понятно, понятно! И ты добился успеха! Ты просто чудо, Дэн!

— Если верить Тому де Смету, то я — подонок. — Он широко ухмыльнулся: — Потом, когда мы все обговорили, он сказал, что я чертовски славный подонок и что он гордится правом считать меня своим другом. И мы сегодня же вечерком должны смотаться куда-нибудь и напиться до чертиков.

Глаза Евы потемнели от удивления.

— Что ты хочешь этим сказать, Дэн? Сначала ты говоришь о геологической разведке, но, по-видимому, своей жилы ты так и не нашел. Потом ты говоришь о заключенном контракте, за которым ты так долго охотился. Разве ты не убедил Тома подписать его?

Дэн покачал головой:

— Нет. Я пытался много раз, говорил целыми лунниками, но он не соглашался ни в какую. Правда, мне стало казаться, что внутренне он был бы рад помочь нам, но его глупая социальноэкономическая совесть требовала, чтобы он придерживался диктата определенной экономической тебрии. В конце концов я сказал ему, что сам, похоже, зациклился на одной мысли, стал занудой и готов заткнуть свой фонтан и отправиться с ним на рыбалку.

— И? — Этот союз в ее устах звучал как признание в любви.

— Это секрет, который ты и я унесем с собой в могилу. Обещаешь? Ладно, твой кивок значит больше, чем клятва большинства людей.

Я привел Тома к коренному месторождению золота, которое я нашел на его собственной земле. Я объяснил, что мне, как и ему, отвратительна даже сама мысль о том, что произойдет с этой дивной природой, когда начнется золотая лихорадка. Не говоря уж о том, что случится с их денежной системой или с рабочими руками, которые будут отвлечены от производства всяких полезных вещей. Но у меня есть долг перед своей общиной, сказал я, и перед друзьями, которые просили меня быть их представителем. Я предложил ему свое молчание, а также молчание моих геологов — а я их отбирал очень тщательно — в обмен на контракт с нами. Мы можем включить в него пункт, что если мы проболтаемся, то он вправе расторгнуть этот контракт. Соглашайся или нет, дело твое, сказал я. Добрая сделка — не грабеж.

— Дэн, Дэн, дорогой! Обними меня!

Он встал на колени возле кровати, и они долго держали друг друга в объятиях.

Потом, успокоившись, он снова сел на стул, а она откинулась на свои подушки. Оба ни на мгновение не отрывали друг от друга взгляда.

Спустя несколько секунд один глаз Евы медленно прищурился.

— Вы меня не обманете, Дэн Коффин, — сказала она.

— Ты это о чем?

— Да о твоем представлении! Ах ты, простой, добродушный сельский сквайр! Вряд ли кому-нибудь удалось бы вести за собой кучу народа, не будь он дьявольским хитрюгой.

— Что ж… — Казалось, он несколько смутился.

— Любимый, — выговорила она еле слышно, — вероятно, впервые в истории случилось, что кто-то подложил наживку в рудник, который и без того принадлежал жертве розыгрыша.

— У меня есть контракт, который Том де Смет будет выполнять согласно его духу и букве. А больше я ничего не знаю. Ни единого словечка не знаю.

Ева задорно вздернула голову:

— А не приходила ли тебе в голову, Дэн, такая возможность, что Том своим умом дошел до всего, и что именно поэтому он не стал глубоко копаться в фактах и проверять их?

— Э-э? — Редко когда Еве приходилось наслаждаться зрелищем столь ошеломленного супруга.

Но когда Дэн ушел от нее — ненадолго, всего на несколько часов, — он шел гордой поступью молодого буканьера. Ветер крепчал, он пел, как поднебесная труба, а каждый осенний листок трепетал на ветру, как флаг, с вызовом поднятый на мачту пиратского корабля.

Во имя общего блага

(рассказ)

Конституционный Конвент разошелся на зимние каникулы, и Дэниел Коффин вернулся в свой дом у озера Мунданс. В этой части Низин зимний сезон приносил с собой ревущие холодные ливни, ветры, которые дули с гор, заставляя леса сгибаться и стонать, а яркий свет и мрачные сумерки бешеной чередой сменяли друг друга, когда облачная пелена вдруг разрывалась, снова сходилась и снова рвалась в клочья, открывая глазам солнце, луны и звезды. Полеты на аэрокарах в это время становились небезопасными, а поэтому по обычаю люди сидели по домам, посещая лишь ближайших соседей; веселые пирушки укрепляли дружеские узы.

В прошлом году Дэн поступил иначе — он был гостем Тома и Джейн де Сметов в Анкере. Его собственный дом казался ему слишком большим и слишком пустым и в то же время полным призраков. Однако недавно его старшая внучка Тереза вместе с мужем Лео Свободой предложили съехаться с ним. Отчасти это было выражением доброты к старому человеку, которого они все любили; конечно, их собственный дом не был таким прекрасным особняком, как этот, но он был удобен, а дела их процветали. Но переезд давал им всем определенные преимущества — вроде централизованного контроля над огромными земельными владениями, принадлежавшими семье, особенно важного теперь, когда транспортные связи значительно улучшились. Так что никто старика милостыней не оскорблял. Дэн с радостью принял их предложение.

Пионеры женятся рано. Как бы ни был освоен их район, Пограничье лежало неподалеку, им была практически вся планета, манившая каждого жителя Низин на Рустаме. У Лео и Терезы было уже двое ребятишек, а третий существовал в проекте. И снова в доме зазвучали веселые детские голоса, опять лужайки увидели на себе его собственных отпрысков, и Дэниел Коффин снова узнал счастье, которое именуется покоем.

Сегодня все домашние Дэна занимались украшением «елки». После этого он почувствовал, что устал. Он еще не совсем состарился, Дэн знал это точно. Пусть волосы его поредели и побелели, пусть широкое лицо покрылось морщинами, но глаза еще не нуждались в очках, мощный стан был прям, как всегда, а в ходьбе он мог загнать немало людей вдвое моложе его. И все-таки он немного переборщил, возясь с детишками. Пара спокойных часов перед обедом приведет его в порядок и позволит принять участие в ожидаемой церемонии и общем веселье.

Медленно прошелся он по комнатам и холлам. Многое в их простых и ясных пропорциях, в голубовато-серой отделке стен, в блестящих натертых деревянных полах, в мебели и каминах было обязано своим появлением на свет ему самому. А почти все портьеры и занавеси — работа Евы. Позже, когда на плантации прибавилось людей и она потребовала всего их времени, они с Евой наняли профессионалов, которые расширили их дом. Но сердцем этого дома, думал Дэн, всегда будет его центральная часть, куда он и Ева вложили свои сердца.

Наверху находились их собственные покои — спальня, ванная комната и по рабочему кабинету для каждого. Сначала, когда Ева только что умерла, он хотел закрыть ее кабинет или сделать из него что-то вроде святыни. Но потом он понял, как бы она была возмущена таким поступком, она, которая всегда смотрела вперед, которая всегда жила в переполненном событиями завтра. Он отдал эту комнату Терезе для работы, и она могла вносить туда любые изменения, которые ей захочется.

Его личная комната осталась в том же виде, в каком была раньше — большой письменный стол, удобное кожаное кресло, стены, уставленные стеллажами с книгами и микропленками. Книгоиздательство для любителей роскоши стало процветающей отраслью так быстро, как никто и ожидать не мог в этом обособленном колониальном мирке. Высокие стеклянные двери выходили на балкон. Оконные стекла звенели под струями дождя, выл ветер, сверкали молнии, раскаты грома были столь мощны, что заставляли стены дома вздрагивать. Отсюда едва можно было различить поросшие травой лужайки, деревья, дорожки, окаймленные цветниками, ведущие к большому озеру. Волны метались по его отливающей сталью поверхности. Ракш приближался к планете и поднимал приливы, усиливая те, что создавало солнце.

Кабинет гляделся мрачноватым, в нем было даже немного холодно. Дэн включил обогреватель и единственную флюоропанель, поставил на плейер Пятую («Бранденбургскую») симфонию Баха, налил себе немного виски в стакан и уселся в кресло со своей трубкой и «Письмами федералиста»[172].

Мой долг прочесть эту книгу, если мы хотим создать правительство, которое будет охранять свободу граждан теперь, когда численность населения достигла такого уровня, при котором Рустаму нужно нечто большее, нежели мэр и Совет в Анкере, подумал он. Потом хмыкнул. Какого там черта — долг! Мне просто нравится стиль «Писем». Умели писать в те времена! Что бы сказали вы, Вашингтон, Джефферсон, Гамильтон, Мэдисон, если бы узнали, что когда-нибудь горстка людей пролетит двадцать световых лет, оторвется навсегда от планеты, где зародилось человечество, и все ради того, чтобы были живы идеи, которыми жили вы? Полагаю, вы сказали бы вот что: «Не подражайте нам, учитесь у нас, учитесь на наших ошибках, на том, что мы просмотрели, но также и на том, что мы сделали верно. Мы были первопроходцами».

«Становление нового правительства, с каким бы трудолюбием и мудростью оно ни создавалось, всегда породит проблемы борьбы путаницы и точности».

Тук-тук — раздалось у двери. Дэну был хорошо знаком этот застенчивый стук.

— Входи, — позвал он.

Вошла его правнучка.

— Привет, — сказала она.

— А я-то считал, что ты играешь с другими ребятишками, Элис, — ответил он, имея в виду скорее детей служащих поместья, чем ее младшего братишку.

— Я тоже устала! — Крошечная фигурка в накрахмаленном белом платье прижалась к его ноге. — Расскажешь что-нибудь?

— Ах ты, хитрюшка! Ну ладно, залезай ко мне. — Коффин помог девчушке взобраться к себе на колени. Глаза у нее были синие и огромные, ее локоны, цвет кожи и какой-то солнечный запах, если память ему не изменяла, были точно такие же, как у Мэри Локабер в молодости. Впрочем, это не удивительно, ведь Мэри — одна из ее прародительниц.

От счастья она даже вздохнула.

— Так о чем же ты хотела бы услышать?

— О тебе и о бабуле Еве.

Воспоминание о смерти Евы, умершей всего лишь три года назад, пронзило его, и темнота навалилась на Дэна, подобно волне прибоя. Потом она схлынула. Он взглянул на портрет Евы, стоявший на столе, и подумал: как прекрасно, что он может передать этому комочку плоти от плоти Евы память о том, какой она была, и о ее делах. Потому что когда уйдет и он, и дети, которых они зачали, тоже уйдут в небытие, память о Еве будет жить еще долго.

Теперь ему уже не было больно, он испытывал даже радость, глядя в прошлое.

— Хм-м-м… дай-ка подумать, — тихо сказал он. Потом выпустил несколько колец дыма, что привело Элис в восторг: девочка успела проткнуть каждое из них пальчиком, пока они проплывали мимо нее. Перед Дэном проходили образы прошлого, они были куда ярче и четче всего того, что окружало его в этой комнате, исключая эту девчушку и исходящее от нее тепло. Это казалось странным. Ведь те дни давно унесло ветром…

— Ага, конечно… — выбрал он. — Ты помнишь, я рассказывал тебе о том, что мы были изыскателями, пока не осели вот тут — я и твоя бабуля Ева?

— Да. И ты говорил мне о том, как т-т-теразавры, — выговорила она с триумфом, — как они бегали и бегали кругом большого камня, пока ты не заставил их остановиться.

— Я бы не сумел этого сделать, Элис, если бы не то, что сделала твоя бабуля Ева перед этим. О'кей, так вот вскоре после этого ей пришла в голову мысль отправиться на лодке к островам, куда еще не ступала нога человека. Над ними только летали, и сверху они выглядели ужасно красивыми. — (Фантастические коралловые образования могли дать ключ к пониманию морской экологии, а это в свою очередь пригодилось бы рыболовству, если бы оно там стало развиваться. Но нет необходимости обрушивать эти технические подробности на малышку, да вряд ли нужны и другие детали, которых она просто не поймет, исходя из уровня своих представлений о мире. Ибо и Ева, и он хотели познакомиться с этим чудом, так сказать, ради него самого. Еву всегда манило новое, неизученное. Когда она стала матерью и хозяйкой плантации, юные исследовательские порывы остались при ней. У нее рождалось множество идей, соображений, предложений — куда больше, чем у Дэна, и большая часть новшеств на плантации была обязана своим появлением озарениям Евы.) — В те времена моторов было мала, как и других средств передвижения. Мало, очень мало. Все моторные лодки были заняты в других местах, но у нас была парусная лодка, способная плавать по морю. Такая же есть у меня и на озере, но та была куда больше, и если тебе это неизвестно, она называлась шлюпом.

— Это потому, что она делает шлюп-шлюп-шлюп, когда плывет по воде, да?

Коффин расхохотался:

— Никогда не думал об этом. Во всяком случае…

Зазвонил телефон. Звонок был так называемый «тревожный».

— Извини меня, милочка, — сказал Коффин и протянул руку к кнопке приема.

На экране появилось лицо Доркас Хираямы — мэра Анкера и по совместительству президента Конституционного Конвента. Лицо было сдержанным и спокойным.

— А, привет! — приветствовал ее Коффин. — Счастливых праздников тебе.

— Счастливых праздников, Элис, — сказала она. А потом, обратившись уже к Дэну, добавила: — Боюсь, тебе придется отпустить ее на некоторое время.

Коффин не стал спрашивать о причинах. Он только поинтересовался: надолго ли?

— Рассказ займет не больше пяти минут. Но потом, я полагаю, ты захочешь обдумать услышанное.

— Подожди минуту. — Коффин спустил Элис на пол и взял ее за ручку. — Не возражаешь, маленькая? — Он не представлял себе, что могут быть такие общественные дела, которые заставили бы его забыть о чувстве достоинства у ребенка. — У миледи Хираямы есть секрет. Может, ты возьмешь эту книгу… — Она заворковала от восторга, получив фотоальбом со снимками эпохи приключенческой юности прадеда, — и посмотришь его в моей спальне? Я позову тебя сразу же, как только кончу.

Когда дверь в смежную спальню закрылась, Коффин вернулся к мэру:

— Извини, Доркас.

— Это я должна извиниться, что помешала тебе, Дэн. Но дело неотложное… хотя имеет чуть ли не тридцатипятилетнюю давность.

В течение нескольких секунд он стоял недвижимо. Холодок пробежал по спине и распространился по всему телу. За окном сверкнула молния, грянул гром, ливень с новой силой обрушился на окно.

Тридцать пять лет. Рустамских лет. Около двадцати по земному счету. Время, которое нужно свету, чтоб пробежать расстояние между Эриданом и Солом.

Он сел в кресло, заложил ногу на ногу и прижал пальцем уголек в трубке.

— Значит, это все же произошло? — спросил он ровным голосом.

— Да, это случилось. Нас извещают, что в течение ближайших пяти лет намерены направить к нам флот с переселенцами. Если ничего не произошло, а это кажется маловероятным, то корабли к настоящему времени уже прошли одну треть, а может, и половину пути. Как видно, до их прибытия остается еще лет пятьдесят, не больше, а возможно, и меньше.

— И сколько же их на борту?

— Это более крупный флот, чем доставивший сюда наших Основателей. В извещении говорится примерно о пяти тысячах взрослых переселенцев.

Малая смерть замедленно функционирующего организма, в которую они вступили, мечтая о славном воскрешении на Рустаме.

— И что же об этом говорит народ?

— У человека, который прочел послание, хватило ума прийти прямо ко мне, благодарение Господу. А я взяла с него клятву молчать. Ты первый, с кем я говорю об этом.

— Почему я?

Хираяма опять улыбнулась, на этот раз с хитринкой:

— Ложная скромность тебе никогда не была к лицу, Дэниел. Ты знаешь, как я высоко ценю твой ум и опыт, но вряд ли я одинока в этом. Кроме того, ты делегат Конвента от Мунданса, лидер в своей округе и ее представитель в Анкере, а эта округа — самая богатая и самая населенная в Низинах. Все это делает тебя самой крупной фигурой вне Верхней Америки, вполне сопоставимой по значению с любым деятелем в ней самой. Кроме того, ты знаешь своих людей лучше любого горца, которые, как и я, разгуливают среди них только в шлемах. Надо ли мне продолжать говорить прописные истины?

— Не надо. Я уж и без того сгорел от стыда. О'кей, Доркас, чем я могу быть тебе полезен?

— Во-первых, мне нужно твое мнение. Мы не сможем скрыть эту новость больше чем на несколько дней и за это время должны разработать свои планы и оценить свои силы. Но скажи мне без подготовки, какова будет реакция Низин?

Коффин пожал плечами:

— Умеренно благожелательная, особенно учитывая шумиху, возбуждение и все такое прочее. Не больше. Мы слишком заняты обживанием планеты. И пять тысяч новых иммигрантов для нас ничего не значат — ни в связи с проблемой перенаселенности, ни в связи с конкуренцией, поскольку нас самих-то не намного больше.

— Значит, ты подтверждаешь мои предположения.

— Кроме того, — продолжал Коффин без всякой радости, — должно быть, очень немногие из новоприбывших будут способны жить в наших условиях.

— Это бесспорно так. А вот в Верхней Америке известие о прибытии кораблей способно спустить дьявола с цепи. Ты, надо полагать, это понимаешь?

— Конечно, понимаю.

— Твои соображения?

Коффин помолчал, прежде чем ответить.

— Дай мне время спокойно подумать, как ты и предложила с самого начала. Я позвоню тебе после того, как все уснут. Идет?.

— А куда деваться? Что ж, счастливых праздников.

— И тебе того же. Не позволяй этой новости испортить тебе удовольствие, Доркас. Ни тебе, ни мне с новоприбывшими дела иметь не придется.

— Нет. Но вот твоей девчурке — придется.

— Это верно. Нам приходится принимать решение за нее. И надеюсь, мы это сделаем как надо. Пока.

Коффин дал отбой, пересек комнату и постучал в дверь спальни.

— Я кончил, Элис, — сказал он. — Хочешь слушать дальше?

Затишье, которое наконец предсказало метео, позволило Коффину вылететь на аэрокаре, чтобы посетить некоторые усадьбы на огромной и не слишком четко ограниченной территории, которая поручила ему руководство ее общественными делами. Конечно, он мог бы всех обзвонить по телефону, но техника лишает возможности уловить важные нюансы разговора. Впрочем, никто не возражал против нарушения Дэном сложившихся обычаев этого сезона. Все были рады отплатить ему за гостеприимство, которое они с Евой оказывали когда-то им самим.

По этой причине он отправился на прогулку верхом с Джорджем Стейном, который обрабатывал часть земли, принадлежавшей ему, но, главное, был владельцем единственного в Низинах металлургического завода, почему и пользовался здесь большим влиянием. Стейн знал, что главная причина желания Коффина прокатиться — возможность поговорить наедине. Впрочем, выезд на природу был и сам по себе приятным развлечением.

Долина Сайруса лежала ниже и была теплее, чем окрестности озера Мунданс. Здесь многие деревья и кустарники — золотое дерево, высоковершинник, псевдососна и гном — не сбрасывали листву весь год, а сине-зеленые «травы» лета уступали место краснокоричневому мху, чья пышность заглушала стук лошадиных копыт. Это была открытая лесная страна, где отдельные купы деревьев росли друг от друга на некотором расстоянии. В просветы между ними можно было видеть горный массив, чьи вершины терялись в перламутрово-серых облаках. Воздух был теплым и влажным, почти неподвижным и насыщенным запахами гумуса. Где-то вдалеке посвистывала птица-флейта.

Когда Коффин закончил свой рассказ, Стейн некоторое время молчал. Тихо поскрипывали кожаные седла, играли мышцы лошадей. Какая дивная страна! — подумал Коффин уже не в первый, да и не в сотый раз. И как я рад тому, что, заселив ее, мы установили с природой мирные отношения. Как бы хотелось, чтобы на Рустаме всегда царили разум и спокойная мудрость!

— Что ж, не так уж это и неожиданно, а? — сказал Стейн. — Я хочу сказать, что с тех пор, как был установлен радиоконтакт, становилось все яснее и яснее, что эта колония — отнюдь не последний вздох умирающего. Терра снова пересмотрела свое отношение к космическим делам. Возможно, что сейчас уже несколько экспедиций ищут планеты земного типа, пригодные для обитания, как там принято говорить. Но наверняка они знают только одно — наша годится.

— Только на плато, — ответил Коффин с некоторой горячностью. — Сомневаюсь, что среди тех, кого они послали к нам, процент таких, кто может выдержать давление воздуха в Низинах, был бы выше, чем среди первопоселенцев. И… высокогорье заселено уже почти под завязку.

— Что? Дэн, ты шутишь!

— Никогда еще не был серьезнее, дружище. Там — в горах — уже почти не осталось пригодных для заселения земель. Почти все ценные для сельского хозяйства земли сосредоточены в Верхней Америке. Большая часть их уже находится в личной собственности в соответствии с законом о гомстедах, и ты можешь спорить на свой нос, что и остальная земля разойдется немедленно, когда эта новость станет известна.

— Ну и что? Почему надо бояться перенаселенности, если каждый понизовщик может прокормить сотню горцев, если мы расширим наши посевные площади? Пусть они занимаются промышленностью, если им нравится. — Стейн предостерегающе поднял руку. — О да, я помню прежнюю вражду. Но все это было до того, как ты заставил часть промышленности переместиться сюда. Теперь нам нечего бояться экономического господства. В любой момент, когда они захотят содрать с нас шкуру, повышая цены, мы можем построить новые мощности и продавать товары им же, но по куда более низким ценам. Так что наладить специализацию по географическим зонам мне представляется вполне разумным делом.

— Трудность в том, — возразил Коффин, — что подобная перспектива особенно беспокоит наиболее думающих горцев из Верхней Америки. И беспокоит уже давно. Они ведь выросли в тех же традициях не толкаться локтями с соседями, иметь обширные территории нетронутой природы, Что и мы, Джордж. И они хотят сохранить эти преимущества своего мира для потомков. Территория же, которую эти потомки получат, будет весьма ограниченной и останется таковой долго — в историческом масштабе, — пока гены, дающие возможность переносить высокое давление атмосферы, не вытеснят старые гены у человечества Рустама.

Ты возьми, например, моего бывшего партнера Тома де Смета. Он в течение большого времени скупал земельные участки в лесных дебрях с тех самых пор, как у него появились для этого свободные деньги. Он создал огромный заказник. Сейчас он готов передать его народу, если мы внесем в Конституцию статью, которая гарантировала бы вечное существование этого заказника плюс еще несколько природоохранных мер, которые он считает необходимыми. Если этого не произойдет, его семья намерена держать эту землю в личной собственности. В меньших масштабах такие дела уже имеют место — подобные баронские поместья появились во многих местах Верхней Америки. Люди не забыли, что принесла перенаселенность Терре, и они не хотят, чтобы по крайней мере их собственные потомки попали в такой же переплет.

— Но… О Боже! — воскликнул Стейн. — Сколько иммигрантов, ты сказал? Пять тысяч? Что ж, я согласен, что через сорок лет, то есть к тому сроку, когда они сюда прибудут, это будет все еще существенное добавление к численности населения. Однако они все равно будут меньшинством. И как бы они ни плодились, они не смогут поднять свой уровень рождаемости до такой степени, чтобы перестать быть меньшинством.

— Смогут, — ответил Коффин. — Без земли — по причинам, о которых я тебе говорил, — они станут ядром, вокруг которого быстро возникнет новый класс людей, который у нас только что стал зарождаться.

— Какой класс?

— Пролетариат.

— Это еще что за штука?

— Не всем в Верхней Америке удалось стать независимыми фермерами, техническими экспертами или предпринимателями. Есть и такие, вполне достойные люди, которые не имели каких-либо талантов и стали поденщиками, клерками, слугами, обслугой всякого рода и так далее. Это те, которым удалось получить работу, но перспектив на карьеру у них никаких. Это те, чьи рабочие места съела автоматизация, когда наниматели стали пользоваться машинами, а рабочим пришлось либо соглашаться на еще более низкую плату, либо опускаться на дно социальной пирамиды.

— Ну так что же с ними такое? — спросил Стейн.

— Я вижу, ты не следил за событиями в Верхней Америке в последние годы. А я следил. Заметь, я не смотрю свысока на людей, о которых говорю. В своем большинстве это достойные, совестливые человеческие существа. И в ранние дни колонии они сыграли очень важную роль.

Но дело в том, что былые времена давно прошли. Пограничье в Верхней Америке исчезло. У нас-то вся планета — наше Пограничье, но свободные земли находятся в Низинах, и никакой пользы от них мужчины и женщины, которые не могут дышать здесь без того, чтобы заболеть, ожидать не могут.

Анкер пока еще не имеет настоящего городского пролетариата, да и его сельское окружение тоже не обзавелось настоящим сельским. Однако тенденция уже существует. И она становится все заметней по мере роста числа машин и исчезновения хронической нехватки рабочих рук, которая у нас раньше всегда была..

Если ничего не будет сделано, Рустам повторит печальную историю Терры. Обнищавшие народные массы. Концентрация власти и богатства. Рост идей коллективизма. Еще позже — демагоги, проповедующие революцию, и аплодисменты многих зажиточных людей, тоже потерявших свои корни в этом распадающемся обществе. Восстания, которые неизбежно ведут к тирании. То есть то, от чего надеялись избавиться переселенцы на Рустам.

Стейн нахмурился:

— Не преувеличиваешь ли ты?

— Для Низин это, конечно, преувеличение, — согласился Коффин.

— Такую огромную территорию быстро не придушишь. А вот с Верхней Америкой дела обстоят совсем иначе.

— И что же они хотят сделать, чтобы помочь этим… этому пролетариату?

Коффин улыбнулся, но улыбку его трудно было назвать веселой.

— Хороший вопрос. Особенно учитывая, что вся идея Конституционного Конвента заключается в том, чтобы охранить личные права граждан и закрыть все дырки, через которые лезли те, которые на них посягали. Ограничить деятельность правительства только поддержанием порядка и охраной среды обитания, ибо, благодарение Богу, нам еще нет надобности беспокоиться о врагах внешних. — Потом сурово добавил: — Впрочем, мы еще можем породить внутренних. Поляризация — процесс, присущий обществу. А случаи возникновения гражданских войн в истории — не новость.

— С одной стороны, ты, значит, не хочешь, чтобы правительство командовало у нас всем. С другой — не осмеливаешься пустить все на самотек, — констатировал Стейн. — Что же ты тогда предлагаешь?

— Полного решения этой проблемы никто предложить не может, — ответил Коффин. — Кроме того, нам хочется избежать ориентации на какую-либо идеологию, не считая одной — сохранения свободы. Однако… возможна официальная политика, которая будет поощрять органичное развитие. Например, ради общего блага правительство может принимать меры, обязывающие нанимателей обращаться со своими служащими как с человеческими существами — с индивидуальностями, — а не просто как с легко заменяемыми машинами или с организованными безликими массами. Могут быть созданы условия, поддерживающие развитие мелких, а не крупных предприятий. Кстати, здесь может оказаться полезным курс на твердую валюту, если при этом будет учитываться необходимость оказания помощи тем, кому не повезло. С другой стороны, в рамках задачи охраны среды обитания могут быть выработаны соглашения, которые помогут так размещать экономическую деятельность, чтобы у всех граждан был шанс преуспеть, вне зависимости от того, где они проживают. Конечно, это будут добровольные соглашения, но за ними должна стоять идея выгоды. Правда, такая политика должна вырабатываться с учетом советов ученых, которые видят дальше и больше, нежели одну чистую прибыль.

Коффин вздохнул.

— Все это примеры, так сказать, сиюминутных решений, — сказал он. — Мы не можем предписывать поведение будущим поколениям. Все, что мы можем, — это обрисовать определенные дилеммы — нынешние и будущие, — выдвинуть некие идеи и внушить тем, кто придет нам на смену, с чем им придется встретиться в будущем и что будет лучше, если они к их решению начнут готовиться загодя.

Стейн ехал в глубокой задумчивости. Пел ветер, шептались листья. Из лесу выбежало стадо серозеров и помчалось через поляну грациозными прыжками. Наконец он сказал:

— Думаю, я понимаю, к чему ты клонишь, Дэниел. Через сорок или пятьдесят лет проблема пролетариата, таким образом, все еще будет в зародыше. Только немногие люди, в худшем случае, будут находиться в положении тех, кто лишился своих корней. Экономика будет развиваться, рабочих мест окажется много, образуется избыток средств, который можно будет использовать для помощи тем, кто живет вдали от города, чтобы помочь им встать на ноги. Ничего такого, с чем нельзя справиться, если есть разум и добрая воля.

За исключением того, что произойдет, когда Терра швырнет в нас своими пятью тысячами поселенцев.

Коффин кивнул:

— Да.

— У которых не будет возможности стать независимыми фермерами, которым придется адаптироваться к более высокой силе тяжести, к более длинному дню и более короткому году и к массе других особенностей, прежде чем они смогут работать. Да и тогда, видимо, они не будут обладать теми навыками, на которые есть спрос, учитывая, что даже самые простые вещи здесь делаются иначе, чем на Терре. Вместо редких индивидуумов, которым надо время от времени чем-то помочь, Верхняя Америка получит мгновенно возникший пролетариат.

— К чему она будет совершенно не подготовлена, Джордж, ибо не имеет опыта в обращении с этим явлением. Черт, я тоже не представляю, как с ним надо обращаться, и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь в этом многоопытном Анкере знал об этом больше меня.

— Все это вряд ли коснется Низин.

— Еще как коснется-то, если мы хотим удержать планету единой. — Коффин помолчал. — Или свободной. Принцип нетолкания локтями еще не гарантирует свободу. Кое-какие самые жестокие империи в истории Земли имели огромные пустынные пространства в своем распоряжении.

Он выпрямился в седле, хотя и начал уже уставать от верховой езды. Раньше он не счел бы такую поездку долгой.

— Вот почему я и объезжаю округу, разговариваю с влиятельными и почтенными людьми вроде тебя, — сказал он. — Мне нужна поддержка этой общины, потому что я собираюсь внести самое, черт бы его побрал, радикальное предложение, когда Конвент соберется снова.

Прежде чем ответить, Стейн некоторое время молча всматривался в лицо своего друга.

— Я могу соглашаться с тобой или не соглашаться, Дэниел. Откровенно говоря, моя страна, страна, которую я люблю, она здесь, а вовсе не в Верхней Америке. Но я, разумеется, выслушаю тебя.

А если понадобится, подумал Коффин, то у меня найдутся и кое-какие резервы, чтобы надавить на тебя. И он начал говорить.

Дом де Смета, где Коффин останавливался, когда гостил в Анкере, был расположен довольно далеко от центра, в районе, где большинство домов обладали большими участками и стояли в рощах или садах. Уличные фонари были редки, деревья тонули в легкой дымке. Так что тут почти ничто не мешало видеть небо, когда лидер Мунданса отправился на прогулку.

Зима на плато выдалась тихая и холодная. Мороз пощипывал лицо, тело с удовольствием ощущало приятное тепло от зимней одежды, при дыхании в носу тотчас образовывалась влага, а изо рта вырывались облачка пара. Там, где тротуары не были замощены, земля под ногами звенела. Повсюду лежал снег, поблескивал иней там, куда достигал взгляд, а дальше лежали тени и ночная тьма. Иногда из окон падал желтый свет ламп, который казался одновременно и мягким, и каким-то бесконечно слабым. Далеко на востоке пики Геркулесовых гор сияли своими глетчерами.

А над всем этим простиралось небо. В Низинах мало кто наблюдал подобное чудо, хотя всяких других чудес взамен этого там хватало. Звезды теснили темноту неба — искры морозного огня, далее расплавлявшиеся в Млечный Путь. Сегодня этот колоссальный поток сверкал, как сверкает море в часы свечения. Три планеты — сестры Рустама — горели бронзой, серебром и янтарем. Среди них быстро бежала пигмей Сухраб, тогда как Ракш, достигший половинной фазы, висел так низко на западе, что казался огромным. Он отбрасывал тени от деревьев, медленно проплывая над поверхностью Рустама.

Ева очень любила это зрелище.

Тропа вывела Дэна к Императорской реке и потянулась дальше вдоль берега. Реку накрепко сковывал ледяной покров. На противоположном берегу лежали под снегом поля и пастбища; они постепенно поднимались к холмам и лесным зарослям. Там в темноте дрожали редкие огоньки — это была одна из деревень, которые сейчас быстро возникали по всему плато.

Городские звуки казались Коффину совсем глухими в этом сильно разреженном воздухе, да и вообще он стал слышать хуже в последние годы. Поэтому для него встреча с конькобежцами была полной неожиданностью, пока он не обогнул изгиб реки, скрытый рощицей перистых дубов. Здесь дорога выходила на мост. Вокруг устоев моста и по всей ширине реки плавно скользили десятка два мальчишек и девчонок. Они свистели, сталкивались, обхватив друг друга за талии, катались цугом. Их крики и смех далеко разносились в морозном воздухе.

Коффин вышел на мост, чтобы полюбоваться катающимися. И обнаружил, что он не один. Юноша был высок и не только одет во все черное, но еще и его лицо выдавало африканское происхождение, благодаря чему он был почти невидим даже на небольшом расстоянии. Коньки, которые он снял, лежали на земле, отражая свет луны.

— Ох… привет, — сказал Коффин, приглядываясь к нему.

— Ой! — юноша круто повернулся к нему. — Мистер Коффин! Как вы поживаете, сэр?

Коффин узнал его. Алекс Бернс — сын соседа де Смета — умненький и хорошо воспитанный мальчик.

— Отдыхаешь?

— Не совсем так, сэр. — Алекс крепко сжал металлическое ограждение и отвернулся. — Просто захотелось подумать.

— В такую-то ночь? Боюсь, ты лишаешь себя большого удовольствия. Мне и самому захотелось прокатиться на коньках.

— Правда? Пожалуйста, сэр, возьмите мои!

— Спасибо, но в мои годы падение при рустамской силе тяжести может оказаться делом серьезным. А у меня еще впереди дел много.

— Да, сэр. Об этом все говорят. — Юноша снова повернулся к нему и вдруг спросил с каким-то отчаянием в голосе: — Мистер Коффин, можно мне поговорить с вами?

— Конечно. Хотя я и не уверен, что от такого старца, как я, ты услышишь что-то дельное. И все же я помню своих сыновей такими же, как ты — и как недавно еще это было… подумал Коффин.

— Эта новость… о космических кораблях, идущих от Сола… это правда? — Почему-то чисто детская интонация вопроса не казалась странной.

— Насколько нам известно. Двадцать световых лет расстояния делают наши коммуникации весьма ненадежными. За это время правительство Терры могло изменить свои планы. Они ведь резко свернули свои космические исследования после того, как наши предки улетели с Терры. Слишком дорого, если учесть непрерывно возрастающее давление на ресурсы со стороны увеличивающегося населения. Культура все дальше уходит от науки и техники в сторону мистицизма и всяких там пышных обрядов.

— Это нам и учителя говорят. Вот почему я и боюсь, что все это окажется просто ложной тревогой.

— Нет, я так не думаю. Видишь ли, организация отъезда конституционалистов на Рустам была уловкой, рассчитанной на то, чтобы от них избавиться. Но те, кто попал на корабли, вовсе не исчерпывали всех конституционалистов на Терре, не говоря уж о множестве других диссидентов. Как только мы стали посылать туда свои сообщения, наш пример, вероятно, послужил определенным психологическим толчком и породил у многих стремление последовать нашему примеру. Я подозреваю, что у правительства не было другого выбора, кроме решения снова запустить космические программы, во всяком случае хотя бы на несколько десятилетий, пока политический климат снова не стабилизируется. Они говорят, что ищут и другие пригодные для обитания планеты… Нет, я думаю, что этот флот с переселенцами действительно на подходе.

— Но почему наш народ против них?!

Боль, прозвучавшая в этом вопросе, удивила Коффина.

— Ну… хм… ну… кое-кто боится отрицательных последствий для нашего общества. Но далеко не все, Алекс. Уверяю тебя, средний понизовщик не имеет ничего против прибытия нескольких тысяч новых колонистов.

— Но зато средний горец…

— Никто ведь еще не проводил голосования. Я сам еще не уверен в том, какой может быть расклад голосов при голосовании по этому вопросу.

Алекс поднял руку и указал на небо. Созвездия, видимые с Рустама, не так уж сильно отличались от видимых с Терры. Во Вселенной двадцать световых лет — всего лишь один шаг спотыкающегося ребенка. Над Волопасом мигала крошечная светлая точка — Сол.

— Они могут долететь до нас, — сказал мальчик задумчиво. — Так почему же мы не можем долететь до них?

— У нас нет промышленности, способной строить космические корабли. И не будет еще несколько поколений или даже столетий.

— А пока мы будем обречены жить здесь! Всю жизнь! — Не слезы ли блеснули в свете луны на лице Алекса?

Теперь Коффин понял.

— А какой у тебя индекс выносливости на давление атмосферы? — спросил он мягко.

— Могу жить на высоте двух километров.

— Неплохо! На этом уровне лежат обширные территории. Ты можешь вести там жизнь, полную приключений.

— Да, сэр. Я тоже так считаю.

— Насколько я помню, ты хочешь стать ученым. Что ж, у нас там непочатый край работы для исследователя. А если захочешь, можешь спуститься и ниже, теперь у нас есть новые модели шлемов, они очень хороши.

— Это все не то. — Алекс проглотил какой-то комок и сжал кулаки, а потом быстро и нервно сказал: — Пожалуйста, сэр, не думайте, что я хнычу. Или что я… хм… задираю нос перед кем-нибудь. Но большинство понизовщиков, с которыми я встречался… нет, нет, вы — другой… большинство их мне… нет, мы не дрались, ничего такого не было, но у нас мало общих тем для разговора…

Коффин кивнул:

— Пограничье не рождает интеллектуалов, не так ли? Но ты должен знать, сынок, что все эти поисковики, лесорубы, фермеры, рыбаки, все они отнюдь не болваны. У них просто другие интересы в сравнении с хорошо обжитой Верхней Америкой. Кроме того, в хорошо организованных общинах, как, например, в Мундансе, и образ мышления, и внешний вид у понизовщиков уже не те.

Нет, они теперь стали всего лишь сквайрами, осознавшими пользу богатства, йоменами, все еще придерживающимися простонародных вкусов, не неженками, не закостенелыми ретроградами… И все же мы набрались самодовольства, стали приземленными… На моей плантации так не было, Ева такого не допустила бы. Она заставляла и меня, и детей отрываться от повседневности. В других местах, однако… Нет, думаю, Алекс нашел бы в округе Мунданса не много людей своего склада…

— Для тебя компромиссом могло бы быть вот что, — сказал он. — Ты мог бы проводить полевые исследования вместе с какими-нибудь грубоватыми местными проводниками, которые могут быть отличными спутниками — они и есть отличные ребята, если ты найдешь к ним правильный подход. А потом ты возвращался бы сюда обрабатывать свои материалы, сюда, где люди более культурны.

— Культура! — взвился Алекс. — Они думают, что культура заключается в том, чтобы слушать те же симфонии и читать те же книги, которые слушали и читали их прадеды!

— Это не совсем верно. У нас есть художники, писатели, композиторы, не говоря уж об ученых, чьи работы вполне оригинальны.

— А насколько они оригинальны? Наука у нас пользуется надежными и испытанными методиками, но она почти совсем не занимается фундаментальными исследованиями. Она дает копии старых моделей, повторяя их снова и снова.

А ведь он говорит правду, подумал Коффин.

Палец Алекса опять устремился к звездам.

— Если они были бы оригинальны, сэр, — кипел он, — то они не стремились бы оградить нас от всего этого. Нет, не хотели бы!

Коффин постарался насколько мог успокоить его.

Сомнительно, чтобы человечество когда-либо смогло отказаться от наследства той планеты, где оно зародилось. Человек может натренировать себя и привыкнуть к изменениям древнего ритма, порожденного вращением Терры, но не настолько, чтобы стать чисто дневным существом на Рустаме. В средних широтах, где лежит Анкер, в середине зимы ночь продолжается сорок два часа. По необходимости между двумя отрезками ночи по четырнадцать часов каждый внутреннее и внешнее освещение превращает город в скопление маленьких солнц, горящих в темноте.

Под этой отгораживающей небо крышей из городского света делегаты второй сессии Конституционного Конвента поднимались по лестнице Вулф-Холла. Их насчитывалось около пятидесяти — мужчин и женщин. Хотя все были одеты соответственно с важностью предстоящего события, но сами костюмы различались столь же сильно, как и возраст делегатов. Дэниел Коффин был самым старым, а самым юным был молодой человек, который и брился-то не чаще раза в сутки. Был тут профессор — важный и тощий, одетый в форменный мундир и брюки, серые как его голова, но с великолепной академической мантией на плечах; был инженер, вернувшийся к древней моде и напяливший на себя длинную юбку; а там морской капитан в форменной фуражке и медных блестящих пуговицах, загорелый и косоглазый, важно стоял рядом с летчиком в голубом мундире. Владелец ранчо в Низинах — Норт Перенс — в других отношениях вполне нормальный человек, нарядился в костюм из кожи и в ожерелье из зубов каких-то хищников. Женщина-врач подчеркивала свой социальный статус безукоризненным покроем жакета… Среди них Коффин чувствовал себя золушкой.

И все же, думал он, они чуть-чуть переигрывают, уж слишком умышленно живописны.

Простые граждане толпились на улице у входа, разглядывая делегатов в настороженном молчании. Анкер уже привык к разного рода ассамблеям, но на этот раз все было иначе. На этот раз решалась проблема, которая отстояла от них на двадцать световых лет, но в то же время уже сейчас задевала каждого. Скоро они пойдут домой, чтобы следить за происходящим по телевизорам, а потом начнут спорить в домах, на полях, в магазинах, лабораториях, школах, лагерях, тавернах, и кто знает, какие страсти там могут разгореться.

Коффин задержался в вестибюле, чтобы сдать в гардероб пальто. Большинство же остальных пришли без верхней одежды, считая процесс раздевания и одевания нарушением торжественности собрания; они пришли сюда прямо из дома, храня чуть подмороженное достоинство. Кругом шли оживленные, но слегка приглушенные разговоры. В суставах левой руки Коффин вдруг ощутил легкую боль — следует подлечить свой артрит. Он постарался отвлечься от окружающей сутолоки, чтобы еще раз проверить план своих действий. Он должен получить свою взбучку пораньше, вряд ли у него теперь хватит сил, чтобы выдержать 10–12 часов непрерывных дебатов. Ладно, он и Доркас Хираяма уже заранее обсудили этот вопрос в частном порядке.

Само здание Холла неоднократно перестраивалось за эти годы, но зал заседаний остался таким же, каким был построен вначале. Его березовая стенная отделка и грубые балки тщательно охранялись как местная достопримечательность. На полу стояли кресла с откидными сиденьями. В дальнем конце зала находилась эстрада с красно-бело-синей обивкой. На задней стене было укреплено Знамя Свободы. Сама эстрада в течение жизни трех поколений слышала уйму речей ораторов, актерских представлений, выступлений оркестров и командирских голосов лихих распорядителей танцев.

На мгновение Коффину показалось, что никакой ассамблеи вообще нет. А есть что-то совсем другое, и он вместе с Мэри Локабер бегут, взявшись за руки, подобно конькобежцам, чтобы присоединиться к другим. А потом ему еще предстояло провожать ее домой под звездами и лунами…

Нет, это было раньше. А потом Мэри вышла замуж за Билла Сэндберга, а я женился на Еве Спейн. И это было счастьем для нас обоих, и мы соединились с Мэри в Элис и Дэвиде. Извини меня, Ева.

И ему показалось, что он услышал ее смешок и почувствовал, как она ерошит ему волосы.

А пока делегаты занимали свои места, и то там, то здесь возникали шорохи и приглушенные разговоры. Здесь скверно топят. Или просто моя старая кровь остывает. Но они еще увидят, что она может и закипеть, если потребуется.

Ударил молоток председателя. Интересно, из какой мглы веков пришел этот обычай? Может, от того пещерного патриарха, который грохнул своим каменным молотом по бревну? От этой мысли была какая-то сила, чувство, что ты еще не унесен потоком времени, что ты не одинок. Неудивительно, что колонисты так тщательно соблюдают обычаи Терры, что они даже оживили кое-что из тех, которые там уже давно забыты. Вроде свободы, которую они привезли сюда с собой, чтобы спасти. А когда из этих обычаев ничего не получается в мире, совсем не приспособленном для землян, они изобретают свои собственные табу.

— От имени народа Рустама, ради которого мы собрались здесь, объявляю заседание открытым, — сказал ясный женский голос. Он звучал все время, пока шли всякие парламентские формальности, к которым никто особенно не прислушивался, даже те, к кому они непосредственно относились.

Наконец прозвучало:

— Как вам безусловно известно, нам прямо на колени обронили подарочек. — Коффин почувствовал, что уголок его рта дернулся в усмешке. Теперь Доркас начинает действовать в своем излюбленном стиле. Она наклонилась вперед, руки на пюпитре, рост маленький, а личного обаяния — вагон. — Впрочем, может, это и к лучшему, что все произошло сейчас, когда мы пишем Основной Закон планеты: нам напомнили, что мы во Вселенной не одни.

Во всяком случае, многие люди, включая и членов этого собрания, считают, что нам следует решить эту проблему, прежде чем мы приступим к нашей основной повестке дня. В силу прав, которыми я наделена, я образовала два комитета, чтобы изучить возможные последствия прибытия флота с переселенцами и дать надлежащие рекомендации. Это сэкономит нам время, леди и джентльмены. Общей дискуссии не будет. Идея в том, чтобы, получив изложенные с предельной ясностью различные точки зрения, затем разойтись, дабы продумать их хорошенько, а уж потом собраться вновь и обменяться мнением о различных деталях.

Не желает ли комитет О'Малли выступить первым?

Только один председатель комитета встал и присоединился к Доркас. Он, надо думать, подавил всех других членов, поскольку унаследовал все гены своего деда. Только Джек О'Малли управлял всеми с помощью юмора, вспомнил Коффин свои детские годы. И еще… я не скажу, что Моррис О'Малли сильно уступает ему, но заведующий лабораторией совсем не то, что изыскатель, который способен на пирушке отправить под стол всю свою банду, разбудить их в шесть часов и бодрый, как гончая, вести их на поиски новых чудес.

Докладчик шелестел страницами:

— Миледи председатель, коллеги, может быть, будет лучше, если я кратко суммирую вам взгляды моего комитета на данную ситуацию, — сказал О'Малли и затем говорил так долго, что Хираяма уже начала барабанить ногтями по подлокотнику своего кресла.

— Итак, — голос О'Малли звучал победоносно, — вопрос, стоящий перед нами, имеет две части. Первая — разрешить ли пришельцам поселиться среди нас, и вторая: если нет, можно ли предотвратить их высадку?

Второй вопрос решается просто. Мы можем это сделать. Примем постулат, что флот уже летит к нам. Терон Свобода — глава отдела межзвездной связи — считает, что у нас есть неплохой шанс перехватить их мазерным лучом и вручить послание. Тогда они могут либо изменить курс, направившись к какой-нибудь другой звезде, либо, что более вероятно, вернуться в Солнечную систему.

Если всего этого не произойдет и корабли прибудут к Рустаму, мы — вернее, наши потомки — будем полностью контролировать ситуацию. Меньшинство нашего комитета предложило начать строительство ракет с атомными боеголовками, чтобы эта уверенность была подкреплена. Большинство же полагают эту меру излишней тратой сил. Учитывая потребности кораблей в топливе, можно с уверенностью предположить, что они прибудут сюда невооруженными. Они будут полностью зависеть от нас по части получения реактивной массы для того, чтобы добраться обратно до Терры. Ни в коем случае горстка обескураженных пришельцев не сможет навязать свою волю целой планете.

Он сделал паузу, чтобы выпить глоток воды.

— Хорошо. Тогда вернемся к проблеме, следует ли нам принять этих свалившихся к нам на голову непрошеных чужаков?

Они не являются для нас благом. Нам придется нянчиться с ними всю дорогу, пока они не адаптируются к Рустаму, поскольку мы, естественно, не можем позволить им страдать и умирать страшной смертью, какой умирали наши прадеды, которым не помогал никто. Далее, нам предстоит тратить на них дорогое для нас время, чтобы обучить их обычаям, техническим находкам и уловкам, которые были выработаны обитателями Рустама. И какую же награду мы получим в конце концов? Как рабочие они оставляют желать лучшего, поскольку будут весьма ограничены в своих возможностях. Может быть, это будут даже не рабочие, а просто паразиты. К этому вопросу я еще вернусь позднее.

Никаких моральных обязательств, которые требовали бы, чтоб мы их сюда допустили, у нас нет. Наш комитет сегодня тщательно проверил все записи переговоров между Рустамом и Террой. Некоторые наши послания, возможно, и подогрели энтузиазм землян. Но никогда ни одно наше правительство не посылало никаких приглашений и не давало никаких обещаний, возможно, потому, что мы не имели формально организованного правительства.

Если их завернут обратно, то никто, кроме вахтенных офицеров, даже не увидит Земли Обетованной. Человеческий груз будет находиться в состоянии замедленной жизнедеятельности до тех пор, пока их не разбудят на земной орбите, или, как можно предполагать, на орбите одной из новых планет. Если они будут разочарованы, что ж, каждому человеку в этой жизни приходится переносить разочарования.

У нас есть сила, чтобы изгнать их, и у нас есть право сделать это. Наш комитет считает, что это не просто право, это наш долг — изгнать их.

Коффин выслушал аргументацию против внезапного возникновения пролетариата. Он нисколько не удивился, что она почти идентична позиции, которую он обрисовал Джорджу Стейну и другим. О'Малли был по-своему образованный человек и хорошо знал историю. Коффин снова почувствовал на своем лице кривоватую улыбку. Имеешь право задрать нос, Дэниел, мой мальчик, а?

Зато он весь напрягся, когда О'Малли стал продолжать, так как теперь тот говорил не о социальных абстракциях, а о том, что касалось слушателей непосредственно и не могло оставить их равнодушными.

— Но еще более важно, леди и джентльмены и народ Рустама, несравненно более важно, то, о чем я буду говорить сейчас. Смеем ли мы вообще открывать двери банде иностранцев?

О'Малли сделал паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного, а затем продолжил:

— Наш комитет вовсе не намерен чернить чье-либо человеческое достоинство, — говорил он. И Коффин подумал, что эти тщательно продуманные словосочетания, эти обертоны сочувствия и жалости принадлежат самому лучшему оратору из всех слышанных им. — Уверяю вас, мы вовсе не являемся сторонниками какой-либо жестокой и несправедливой доктрины расового неравенства. — Тут он сделал небольшой поклон в сторону Хираямы, потом такой же наклон головы в сторону Габриеля Бернса и наконец — всему залу и всей планете.

— Если мы и принадлежим в основном к кавказской расе и к ее североамериканскому типу, мы не только эта раса, и мы гордимся, что в нас течет кровь всего человечества.

Но… — Он поднял палец. — Было бы столь же абсурдно, а в дальнейшем и так же жестоко, притворяться, что культуры не различны в своей основе. И пусть нас не смутит жалкое блеяние, что, дескать, у них нет коренных различий в моральных ценностях. Свобода, которой мы пользуемся, выше, нежели деспотизм, царящий на Терре, а рационалистическое мышление, которое мы культивируем, куда человечнее, нежели тупое повиновение и слепая вера, которые победили там.

Народ Рустама, ты легко можешь представить себе, что те тысячи людей, которые сейчас направляются сюда, такие же, как и наши прадеды — может, другие по цвету кожи или по форме глазных век, но такие же во внутреннем смысле. Если бы это было так, мы могли бы надеяться, что не дадим им превратиться в пролей, как бы это ни было трудно.

Но подумайте! Терра не оставалась неизменной с тех пор, как наши Отцы-основатели предприняли свой тягостный исход сюда. Изучи известия, направленные нам оттуда, народ Рустама. Вы увидите, как социальная эволюция, по-видимому, стирает последние клочки американской… нет, западной цивилизации. Те ее клочки, которые мы поклялись сохранить и сделать основой нового и более прочного Дома Свободы!

Но теперешние эмигранты вовсе не ищут свободы. Эта концепция на Терре практически исчезла. По-видимому, они тоже диссиденты, но их идеалы вовсе не похожи на идеалы человека, требующего безусловного выполнения законов о правах личности. Чего они ищут, что толкнуло их на конфликт с правительством, нам неизвестно. Вполне возможно, что это какое-то ответвление неоконфуцианства, но с парадоксальным экстатическим элементом. Кто может предсказать? В условиях, когда между заданным вопросом и полученным ответом проходит более семидесяти лет, никакого взаимопонимания быть не может.

Одно ясно — они чужаки, иностранцы.

Так станем ли мы, мы, которые сами все еще живем в мире, полном смертельных неожиданностей, станем ли мы взваливать на свои плечи неподъемный груз не поддающихся ассимиляции чужаков?

О'Малли понизил голос, опустив его почти до шепота.

— И будет ли это добрым делом по отношению к ним самим? Я уже показал, что потенциально это класс неимущих. Теперь я скажу, что, поскольку они чужаки, поскольку у нас тут неизбежно возникнут преступления и столкновения, они станут жертвами ненависти и даже внесудебных расправ. Мы тут на Рустаме — тоже, знаете ли, не святые. У нас нет иммунитета к древним болезням ксенофобии, бессердечности, легализованным грабежам и жестокости толпы. Не будем же навлекать на наш дом те же самые незаживающие раны, от которых страдала матушка-Земля.

Не введи нас во искушение.

О'Малли сошел вниз в буре аплодисментов. Особенно бушевали городские члены Конвента, так что в их шуме потонули слова Хираямы, объявившей о получасовом перерыве.

Коффин со своей трубкой (хотя вкус табака имел какой-то странный привкус в морозном воздухе) стоял на балконе. Анкер светился и шумел внизу, занятый своими делами и своими надеждами. Его освещение мешало разглядеть и лед на реке, и далекие поля под снегом, и вершины гор, и звезды. Но стоит пройти лишь несколько километров, думал Коффин, и сразу окажешься наедине с тем, что лежит вне человека и вечно.

Конечно, я стою к этому ближе по времени, добавил его разум. И скоро я и вообще сольюсь с ним. Странное это было ощущение!

Чей-то голос вернул его к действительности.

— А, приветствую вас, Дэниел. Сбежали от толкучки?

Дэн увидел аскетичное лицо Морриса О'Малли, хорошо освещенное уличными фонарями и луной.

— Да, — ответил он, и ветер унес в ночь вылетевший у него изо рта пар дыхания. — Знаете, вы произнесли великолепную речь. Если сказать правду, она гораздо лучше, чем я мог предположить.

Его собеседник улыбнулся:

— Спасибо. Я ведь не Демосфен. Но когда излагаешь то, в чем убежден, это здорово помогает.

— Вы действительно во все это верите?

— Конечно. Я же ни за какой личной выгодой не гонюсь. Может, я и доживу до прибытия флота, но еще до того, как дела обострятся, я уже уютно устроюсь в своей могиле. Я беспокоюсь о своих внуках.

— И вы действительно верите, что на них обрушится столько горя из-за кучки добродушных азиатов, африканцев или еще кого-то? Это ведь большая планета, Моррис.

Тон О'Малли стал заметно холоднее:

— Она велика только для таких, как вы.

— Но так считал и ваш дед, несмотря на то что ему приходилось носить редукционный шлем — один из тех примитивных, что приводились в действие мышцами человека — каждый раз, как он спускался ниже трех километров.

— Он только помогал картировать Низины. Сам он там не жил.

Мы же прикованы к Верхней Америке… — Произнесенная им речь сделала менее удивительным жест этого сухаря, Когда он положил руку на плечо Коффина. — Дэниел, я знаю, что излишне упростил многое. Я знаю, что проблема куда тоньше и сложнее, что она содержит в себе много возможностей и ответвлений. Это и страшит меня больше всего.

— Ваш дед никогда бы не позволил чему-либо напугать себя, во всяком случае надолго, насколько мне известно.

— Тогда была другая жизнь. Простая проблема выживания.

— Мне кажется, что в своей основе все проблемы имеют много общего. Все держится на одних и тех же принципах. И для вашего сведения скажу, что выживание далеко не всегда просто и сводится к вопросу: или — или.

О'Малли некоторое время молчал, а затем тихо произнес:

— Мне сказали, что после перерыва будете говорить вы.

Коффин наклонил голову:

— Моя речь будет куда менее красноречивой и гораздо более короткой, чем ваша, Моррис.

Как много знакомых лиц! Вон сидит мать Лео Свободы, вот сын Мэри Сэндберг, вот частый компаньон Дэна по покеру Рэй Гонзалес, вот молодой Трегеннис, который работал с ним до того, как отправился искать счастья на Западных островах, вот сидит его собственный сын и сын Евы Чарли, которого воспитали Том и Джейн де Смет, потому что тот не мог жить в Низинах. У него уже много седины в волосах.

…Рустам все еще тайна и необъятность до сего дня, а человечество Рустама еще немногочисленно, но связано прочными узами и в том числе — любовью.

— Это не совсем доклад, знаете ли, — начал Коффин. — Я представляю район озера Танцующей Луны, и так как мы достигли чего-то вроде единства мнений, то я попросил председателя разрешить мне изложить наш взгляд на проблему.

В горле першило. Подобно своему оппоненту, он выпил воды. Он хорошо знал эту воду, ее слабый железистый привкус вернул его память к тому ручью вблизи фермы у Расщелины, когда он был ребенком. Как много того, что он знал давным-давно, все еще удерживается его памятью…

— Я постараюсь быть кратким, — продолжал он, — поскольку мой уважаемый коллега доктор О'Малли тщательно проанализировал основные аспекты проблемы, оставив мне лишь отдельные частности. Замечу, что философия и теория — вещи чрезвычайно важные. Без них мы в лучшем случае блуждаем вслепую, а в худшем — превращаемся в скотов. Но они не должны замыкаться сами на себя, иначе рискуют превратиться в разновидность салонных игр. Они обязаны вести нас к действию. Жизнь зависит от того, что мы делаем или не делаем.

Примем мы или не примем изгоев с Земли в наши рады? Я считаю, что на этот вопрос мы должны дать быстрый ответ, исходящий из практических соображений, а затем поскорее вернуться к нашим текущим делам.

Он видел, что завоевал их внимание. Он уже не был просто старикашкой, которого пустили побалаболить из уважения к тому, каким он был раньше. Внезапно он ухватил за хвост реальность, и сделал это на глазах у всех.

— Что касается проблем, которые возникнут для Верхней Америки, если мы допустим туда чужестранцев, — продолжал он, пользуясь преимуществом, которое давало ему отсутствие показного красноречия, благодаря чему он мог воздействовать на их чувства тоном беспристрастной доверительности, — то многие из вас, видимо, приняли на веру постулат, что Верхней Америке придется решать их в одиночестве. Какое нам — понизовщикам — дело до всего этого! Если это так, то я сочувствую горцам, которые хотят использовать свое превосходство в численности, — а оно, вероятно, сохранится и к моменту прибытия кораблей, — чтобы запретить высадку пассажиров на планету.

Ну что ж, я пришел сюда, чтобы сказать вам, что община Мунданс и ее окрестности, вплоть до долины Сайруса, озабочена сложившейся ситуацией и собирается оказать вам помощь. — Он услышал, как пятьдесят пар легких одновременно испустили вздох облегчения. Несомненно, то же самое произошло сейчас на всей планете. Коффин усмехнулся про себя. Половина его усилий ушла на то, чтобы удержать шило в мешке и не выдать свой секрет, дабы иметь возможность сегодня произвести наибольший эффект.

А вторая половина ушла на споры, умасливание, всяческие махинации и даже на замаскированные взятки для того, чтобы получить их поддержку, которая ему так нужна.

— Я уверен, что родственные нам общины понизовщйков последуют нашему примеру, — продолжал он, делая реверанс ради достижения общего согласия. — Народ Пограничья всегда отличался прагматизмом. У нас есть идеалы, но первая мысль всегда обращена к вопросу — какие ресурсы необходимо задействовать, чтобы заставить эти идеалы работать.

В данном случае практическая сторона проблемы состоит в том, что Верхняя Америка считает трудным, а может, даже невозможным с экономической и социальной точек зрения: принять пять тысяч человек экзотического происхождения, которые не могут расселиться по всей планете и абсорбироваться, а должны остаться там, где они способны дышать.

Коффин достал трубку и кисет с табаком. На самом деле ему не хотелось курить, да еще так скоро после последней выкуренной трубки, но такой домашний жест, как набивание трубки, должен был сделать решение проблемы более простым, свести ее в плоскость более спокойную и менее взвинченную.

— Ну, стало быть, всему этому надо найти решение, — в растяжечку продолжал он. — Что касается цены, то Мунданс готов солидную часть затрат покрыть своими деньгами, материалами, трудом и всем, что понадобится. Я повторяю, что уверен — другие общины понизовщиков присоединятся к нам. При таком раскладе издержки лягут на всю планету и не будут обременительными для кого-либо.

И знаете, это было бы неплохим прецедентом, символом и функцией нашего единства. Доктор О'Малли великолепный оппонент, но дело в том, что среди нашего народа есть фундаментальные различия не только социального плана, а генетические, фактически расовые. Некоторые из нас могут жить внизу, а другие — нет. И нам необходимо найти как можно больше простых человеческих связей, чтобы преодолеть это обстоятельство. Вы согласны со мной?

Немного помолчав, он продолжал:

— Поглядите — шлемы для дыхания безмерно улучшились с тех пор, когда я был еще юнцом. Да что там, когда я был ребенком, их не было вовсе. А кто сказал, что мы должны на этом остановиться? Кто сказал, что мы не сумеем изобрести нечто лучшее, что-нибудь вроде биохимических препаратов, которые позволят любому мужчине, женщине и ребенку жить на Рустаме там, где они захотят?.

Среди делегатов ассамблеи послышался шум, возгласы, но Коффин продолжал, не обращая внимания на голоса:

— Мунданс предлагает совместный исследовательский проект, который и сам по себе уже будет фактором укрепления единства. Проект по изысканию средств преодоления Того недостатка, от которого страдают наши дети. Я знаю, об этом мечтают давно. Частично причиной, по которым эти мечты не осуществились, является то, что тут необходима координация усилий обеих групп нашего народа, а мы — понизовщики — не имели серьезных мотиваций для такого рода работ, особенно учитывая, как много нам еще остается сделать. Сегодня мы принуждены от мечтаний перейти к реальным делам.

Если мы сумеем успешно решить это, проблемы, связанные с приездом иммигрантов, станут просто тривиальными. Далее, если мы примем политику открытых дверей, тогда знание, что флот приближается к нашей планете, станет важнейшим стимулом для решения чисто научной проблемы первостепенной важности!

Он выпил еще стакан воды и очень тихо и мягко произнес:

— Конечно, без политики открытых дверей у понизовщиков не будет оснований помогать в этом проекте или нести расходы, если проект окончится неудачей. Если вы решите забить двери наглухо, тогда можете проваливать ко всем чертям. Оставайтесь в изоляции, которая вам по душе.

Возмущенные крики. Доркас Хираяма стучит молотком. Чей-то голос из зала вопит:

— Да зачем тебе нужна эта банда вшивых долбаных иностранцев?

Коффин закурил трубку.

— Я как раз собираюсь перейти к этому вопросу, — сказал он, — как бы грубо он ни был сформулирован.

Сумеем мы или не сумеем решить проблему атмосферного барьера, мы не можем ожидать, что процесс ассимиляции пройдет быстро и легко. В некотором смысле, вполне возможно, полной ассимиляции вообще не будет. Вряд ли они или их дети будут идентичны нам. Кроме препятствий, вытекающих из того, что они не знакомы с Рустамом, они ведь летят сюда для того, чтобы сохранить свой образ жизни, а не расплавить его в общем плавильном котле.

Как я уже говорил, мне представляется, что жертвы со стороны горцев и понизовщиков, как бы там ни было, не способны полностью предотвратить появление пролетариата. Что ж, мы как-нибудь перетерпим это и постараемся провести определенные социальные и экономические меры, чтобы обеспечить людей работой. Но что касается второго аспекта, о котором говорил доктор О'Малли, — вопроса об интродукции чуждой нам философии и характера мышления, которые так несходны с нашими…

Он отложил трубку, набрал в легкие побольше воздуха и заорал на весь зал, так что эхо, отброшенное стенами, дошло даже до его глохнущих ушей.

— Черт вас всех побери, так это же именно то, в чем мы нуждаемся!

А потом сказал мягко и доверительно еще не опомнившемуся от шока залу:

— Несколько часов назад я стоял на Северном мосту и разговаривал с одним из недоумевающих и даже рассерженных ребят. Он никак не мог понять, почему старшее поколение хочет отрезать его от звезд. И мы с ним закончили разговор тем, что обсудили пути и средства, с помощью которых Рустам мог бы получить такой корабль, когда они сюда прилетят.

Из этого вряд ли что-то выйдет, конечно. Но важно то, что новость о прилете кораблей заставила его понять, как он задыхается в том болоте, в которое мы постепенно превращаемся. О да, у нас еще много больших дел. Но кто будет их осуществлять? Люди, такие же, как и мы! Если так, что же останется грядущим поколениям? Сидеть на заднице и восхищаться достижениями предков?

Я скажу вам, что случится тогда. Нам придется дорого платить за собственную глупость.

Я слышал, как многие бьют тревогу по поводу внезапного появления пролетариата — безродного, обнищавшего пролетариата, у которого нет никаких целей, который не заинтересован в поддержке существования того общества, которое его породило. Леди и джентльмены, а рассматривали ли вы опасность появления пролетариата души?

Так пусть приходят иностранцы! Давайте с радостью приветствовать неожиданные прозрения, странные обычаи, удивительные мысли и чувства. Они не всегда будут нам приятны… чаще всего мы захотим их отвергнуть. Что ж, испытаем их на прочность. Это заставит нас пристальней приглядеться к фундаменту наших собственных верований. И если есть хоть что-то в идее Свободы и ценностей индивидуализма, которые, как считается, мы защищаем, то от вызова, брошенного нам, мы только обогатимся. Но вы же знаете — подобные вещи работают с отдачей. Они ведь тоже будут учиться у нас. Рука об руку прежние и новые обитатели Рустама будут работать и думать, как достичь того, чего по отдельности им и не мечталось достигнуть.

Коффин перевел дыхание. У него слегка кружилась голова от такой длинной речи. На коже проступил пот, а колени дрожали. Хриплым голосом он закончил:

— Как многим из вас известно, поскольку я люблю прихвастнуть, у меня есть парочка правнуков. Я не хочу отрывать их от космоса, так же как тот мальчуган, о котором я говорил, не хочет, чтобы его отгородили.

Нет, они заслуживают лучшей судьбы!

Прошли лунники, дебаты завершились, трудная торговля между представителями разных взглядов кончилась, резолюции внесены и приняты, заявление, что Рустам примет и поможет сынам Земли, принято…

Дэниел Коффин сидел один в своей комнате в доме де Смета. Флюор он выключил. Лунный свет струился в открытое окно, прохладный, как и сам воздух. Снаружи в комнату вливалась упругая тишина зимней ночи, которую не мог нарушить даже рев реки, хотя на льду уже появились трещины, вызванные первым дыханием приближающейся весны.

Прохлада дохнула на портрет Евы, стоявший на столе. Коффин взял его в руки. Руки дрожали. Дэн очень устал. Хорошо бы лечь и отдохнуть хорошенько.

— Любимая, — шепнул он. — Как бы я хотел, чтобы ты это видела. — Он покачал головой и всей пятерней расчесал волосы. — А может, это сделала ты? Не знаю.

— Видишь, — сказал он, обращаясь к ее памяти. — Я сделал то, что сделал, только потому, что ты тоже захотела бы этого. Только поэтому.

Царица ветров и тьмы

(повесть)

Колонизировавшие планету Роланд земляне не обнаружили разумных форм жизни на пригодном для жизни участке суши. За сто с небольшим лет пребывания на Роланде люди, стремясь жить рядом с теми, кто им ближе по происхождению или образу мысли, уже успели сформировать региональные акценты. Кто-то остался в миллионном городе, кто-то превратился в дальнопоселенца и ушел подальше от цивилизации, полностью ударившись в сельское хозяйство. Все было хорошо на планете, вот только дети слишком уж часто пропадали…

Из лагеря, обнесенного детекторами и сигнальными системами, охраняемого сторожевыми мастиффами, куда никто не мог проникнуть незамеченным, пропадает малыш. Мать пропавшего ребенка нанимает сыщика, цепляясь за последнюю надежду найти хотя бы останки малыша. А сыщик попался непростой, залетная птица с другой планеты, лишенный предрассудков перед «сказками с окраин цивилизации»…

* * *

Последние отблески последнего заката продержатся в небе еще до середины зимы, но день уже кончился, и северные земли охватило ликование. Раскрылись яркие соцветия на ветвях огненных деревьев, на поросших броком и дождевальником холмах заголубели чашечки сталецвета, в долинах раскрыли белые лепестки первые застенчивые «недотроги». Заметались над лугами порхунчики с радужными крыльями, тряхнул рогами и зычно затрубил королевский олень. Фиолетовое небо от горизонта до горизонта заполнилось чернотой. Обе луны, почти полные, лили свой студеный свет на листву и оставляли в воде дорожки расплавленного серебра, но тени от них размывались северным сиянием. Огромное мерцающее полотнище раскинулось на полнеба, а за ним уже проглядывали ранние звезды.

Под дольменом, венчающим курган Воланда, сидели юноша и девушка. Их длинные, чуть не до пояса, волосы, выбеленные летним солнцем, светились в полутьме, словно два ярких пятна, зато тела, темные от загара, почти сливались с землей, кустарником и камнями. Юноша играл на костяной флейте, девушка пела. Совсем недавно они открыли для себя любовь. Им было около шестнадцати, но ни он, ни она не знали этого. Оба считали себя аутлингами, по традиции безразличными к ходу времени, и почти ничего не помнили о жизни среди людей.

Холодные звуки флейты оплетали ее голос тонкой мелодией:

Волшебные чары

Сложим на пару

Из капель росы и пыли,

Из ночи, что нас укрыла.

Ручей у подножия кургана, уносящий отблески лунного света к скрытой за холмами реке, откликался на песню веселым журчанием. На фоне северного сияния то и дело проскальзывали в небе темные силуэты летучих дьяволов.

Через ручей перепрыгнуло существо с двумя руками, двумя длинными, когтистыми ногами и целиком, до самого хвоста, покрытое перьями. За спиной у него колыхались большие сложенные крылья. На лице, лишь наполовину человеческом, блестели огромные глаза. Если бы Айох мог выпрямиться, он, пожалуй, достал бы юноше до плеча.

— Он что-то несет, — сказала девушка, поднимаясь. В северных сумерках она видела гораздо хуже, чем издревле обитавшие здесь существа, но у нее давно вошло в привычку полагаться даже на крохотные подсказки своих чувств: помимо того, что пэки обычно летают, этот передвигался, хотя и торопливо, но явно с трудом.

— И он идет с юга. — В душе юноши, словно расцветший зеленый всполох на фоне созвездия Лирт, разгорелось радостное предчувствие, и он устремился к подножию холма. — Эгей, Айох! Это я, Погонщик Тумана!

— И я, Тень Сновидения, — выкрикнула, смеясь, девушка и последовала за ним.

Пэк остановился. За его шумным дыханием даже не слышно было шороха листвы вокруг. От того места, где он стоял, тянуло острым запахом раздавленных плодов йербы.

— С рождением зимы! Вы поможете мне отнести вот это в Кархеддин, — сипло проговорил пэк и протянул им свою ношу. Глаза его светились, словно два желтых фонаря. Ноша шевелилась и хныкала.

— Ой, это ребенок, — сказал Погонщик Тумана.

— Такой же, как и ты в детстве, такой же, как и ты. Хо-хо! Вот это улов! — хвастливо произнес Айох. — Их там было немало, в лагере у Перепаханного леса, все вооружены, а кроме сторожевых машин у них еще и злющие псы, что бродят по лагерю, пока люди спят. Но я спустился с неба, причем сначала долго следил и, лишь когда убедился, что горстки сонной пыли будет…

— Бедняжка. — Тень Сновидения взяла мальчика из рук Айоха и прижала к своей маленькой груди. — Ты еще совсем сонный, да?

Ребенок слепо ткнулся губами один раз, другой, пока не нашел наконец сосок. Девушка улыбнулась через завесу ниспадающих волос.

— Нет-нет, я еще слишком молода, а ты уже вырос из этого возраста. Однако когда ты проснешься у подножия горы в Кархеддине, у тебя будет настоящий пир…

— О-о-о, она повсюду, она все слышит и все видит. Она идет, — сказал вдруг Айох очень тихо и опустился на колени, сложив крылья еще плотнее.

Спустя секунду опустился на колени Погонщик Тумана, за ним Тень Сновидения, но мальчика она по-прежнему прижимала к себе.

Высокий силуэт Царицы заслонил обе луны. Она молча разглядывала всех троих и добычу Айоха. Журчание ручья, шорох травы — все звуки медленно таяли, исчезали, и вскоре им начало казаться, будто они слышат даже шипение северных огней.

Наконец Айох прошептал:

— Я хорошо поступил, Праматерь Звезд?

— Если ты украл ребенка в том лагере, где множество машин, — донесся до них ее прекрасный голос, — то эти люди наверняка с дальнего юга, и они, возможно, отнесутся к пропаже не так покорно, как фермеры.

— Но что они могут сделать, Создательница Снега? — спросил пэк. — Как они нас выследят?

Погонщик Тумана поднял голову и с гордостью произнес:

— Кроме того, теперь и они почувствовали страх перед нами.

— И он такой милый, — сказала Тень Сновидения. — Нам ведь нужны такие, как он, да, Повелительница Неба?

— Время от времени это должно случаться, — донесся с высоты голос Царицы. — Примите дитя и позаботьтесь о нем. Этим знамением… — она взмахнула рукой, совершив несколько сложных движений, — мальчик объявляется Истинным Обитателем.

Их радость наконец выплеснулась наружу. Перекатившись по земле кувырком, Айох врезался в дерево, затем вскарабкался по стволу дрожелиста, уселся на сук, скрывшись в беспокойной бледной листве, и ликующе заклекотал. Юноша и девушка с младенцем на руках двинулись к Кархеддину легкой, подпрыгивающей походкой. Он снова заиграл на флейте, а она запела:

Уайяй, уайяй!

Уайала-лай!

Взлети на ветру,

Высоко в небеса,

С пронзительным звонким свистом

И упади вместе с дождем,

Сквозь непогоду промчав,

Нырни к деревьям под луной,

Где тени тяжелы, как сны,

Приляг и слейся с ритмом волн,

Где тонут звездные лучи.

Едва войдя в комнату, Барбро Каллен почувствовала смятение, пробившееся даже сквозь ее печаль и ярость. В комнате царил полный беспорядок. Журналы, кассеты с лентами, пустые бобины, справочники, картотечные ящики, бумажки с каракулями лежали грудами на каждом столе. Повсюду — тонкий слой пыли. У одной из стен ютился небольшой лабораторный комплекс — микроскоп и различные анализаторы. Барбро готова была признать за помещением компактность и эффективность, но все-таки при слове «кабинет» представляется нечто иное. Кроме того, в воздухе чувствовался слабый запах какой-то химии. Ковер протёрся во многих местах, мебель стояла обшарпанная и старая.

Неужели это ее последний шанс?

— Добрый день, миссис Каллен.

Бодрый голос. Крепкое рукопожатие. Выцветший старый комбинезон в обтяжку… Впрочем, последнее ее не задело: она и сама уделяла одежде мало внимания, разве что по праздникам. (А будет ли у нее в жизни еще какой-нибудь праздник, если ей так и не удастся найти Джимми?) Неряшливости, правда, она никогда себе не позволяла.

Он улыбнулся, и у глаз сложились тоненькие морщинки, похожие на отпечаток птичьей лапы.

— Я приношу свои извинения за холостяцкий беспорядок. На Беовульфе у нас об этом заботились машины, и я так и не приобрел нужных навыков. А нанимать кого-то для уборки не хотелось: потом каждую вещь будешь искать по полчаса. Да и работать здесь гораздо удобнее, и не нужно отдельной приемной… А вы садитесь, садитесь.

— Спасибо, я постою, — пробормотала она.

— Понимаю. Но если вы не возражаете, я все-таки лучше соображаю сидя.

Шерринфорд плюхнулся в кресло и закинул одну длинную ногу на другую, потом достал трубку и набил ее табаком из кисета. Барбро даже удивилась, что он употребляет табак таким допотопным способом: ведь на Беовульфе полно самых современных чудес технологии, которые они до сих пор не могут позволить себе здесь, на Роланде… Хотя, конечно, древние обычаи и привычки могут сохраняться в любой ситуации. В колониях они, во всяком случае, сохраняются. В конце концов люди отправились к звездам именно в надежде сохранить какие-то уходящие в прошлое стороны жизни вроде родного языка, или конституционного правительства, или цивилизации, построенной на рациональной технологии…

Из усталой задумчивости ее вывел Шерринфорд:

— Миссис Каллен, вам нужно посвятить меня в детали. Вы сказали, что вашего сына похитили, но местная полиция не предприняла никаких действий. Помимо этого я знаю лишь несколько вполне очевидных фактов. Мне известно, что вы не развелись, а овдовели, что вы дочь дальнопоселенцев с Земли Ольги Ивановой, но они тем не менее всегда поддерживали тесный телекоммуникационный контакт с Рождественской Посадкой. Вы специалист в какой-то из областей биологии, но работу возобновили лишь недавно после перерыва в несколько лет.

Барбро озадаченно взглянула на его обрамленное черными волосами лицо с высокими скулами и крючковатым носом под серыми глазами. В этот момент зажигалка щелкнула и вспыхнула, заполнив светом, казалось, всю комнату. Шум городских улиц едва доносился снизу, а в окна сочились зимние сумерки.

— Откуда вы, черт возьми, все это знаете? — воскликнула она невольно.

Шерринфорд пожал плечами и заговорил в своей знаменитой лекторской манере:

— Вся моя работа зависит от того, насколько хорошо я умею замечать мелкие детали и воссоздавать по ним цельную картину. За сто с небольшим лет пребывания на Роланде люди, стремясь жить рядом с теми, кто им ближе по происхождению или образу мысли, уже успели сформировать региональные акценты. Я сразу заметил у вас некоторую картавость, характерную для жителей Земли Ольги Ивановой, но гласные вы произносите в нос, как в этих местах, хотя сейчас живете в Портолондоне. Следовательно, в детстве вы регулярно слышали столичную речь. Далее, вы сказали мне, что работали в экспедиции Мацуямы и взяли с собой ребенка. Какому-нибудь обычному технику этого никто бы не разрешил. Следовательно, вы обладаете достаточно большой квалификацией, чтобы вам это сошло с рук. Экспедиция занималась экологическими исследованиями. Значит, вы специалист в какой-то из областей биологии. По той же причине у вас должен быть определенный опыт работы в полевых условиях. Однако лицо у вас чистое, необветренное и без загара, из чего я заключил, что до этой злополучной экспедиции вы довольно долгое время сидели дома. Что же касается вдовства… Вы ни разу не упомянули мужа, но у вас был мужчина, о котором вы остались настолько высокого мнения, что все еще носите подаренные им кольца — обручальное и то, которое он преподнес вам при помолвке.

Глаза ее заблестели влагой. Последние слова Шерринфорда снова вернули в памяти Тима — огромного, нежного весельчака с румяным лицом. Барбро пришлось отвести взгляд в сторону.

— Да, — заставила она себя сказать, — вы правы.

Квартира находилась на вершине холма, вознесшегося над Рождественской Посадкой. Ступенями из крыш и стен, с архаичными дымоходами, освещенными улицами и крошечными огнями экипажей город спускался вниз, к порту в заливе Риска, где время от времени причаливали корабли с Солнечных островов и из более удаленных регионов Северного океана, мерцающего в отблесках Карла Великого, словно разлитая ртуть. Быстро взбирался по небосклону Оливер, пятнистый оранжевый диск больше углового градуса диаметром. Ближе к зениту, куда он так и не доберется, Оливер заблестит, словно лед. Альда, кажущаяся в два раза меньше, выглядела тоненьким серпом, медленно ползущим недалеко от Сириуса, который, как Барбро помнила, совсем недалеко от Солнца, но Солнце без телескопа отсюда уже не видно…

— Да, — повторила она, борясь со сдавливающей горло болью, — мой муж погиб четыре года назад. Я носила нашего первенца, когда его убил обезумевший монорог. Мы поженились тремя годами раньше. Встретились еще в университете… Сами знаете, передачи из Школьного центра дают только базовое образование. Мы создали свою собственную группу для проведения экологических исследований по контрактам… Может ли какая-то территория заселяться с сохранением природного баланса, какие культуры будут там расти, какие могут встретиться опасности и тому подобное… После я выполняла кое-какие лабораторные исследования для рыболовецкого кооператива в Портолондоне, но монотонность работы… все время взаперти… это словно подтачивало меня изнутри… А тут профессор Мацуяма предложил мне место в экспедиции для изучения Земли Комиссара Хоча. Я думала, Боже, я думала, что с Джимми… Едва только анализы подтвердили, что будет мальчик, Тим захотел, чтобы мы назвали его Джеймсом, потому что у него отец Джеймс и потому что ему нравилось, как звучит «Тимми и Джимми», и… Я думала, что с Джимми ничего не случится. Я просто не могла оставить его на несколько месяцев… в таком возрасте. Мы полагали, что сумеем проследить, чтобы он никогда не уходил за пределы лагеря, а внутри ему ничего не угрожало. Я никогда не верила в эти байки про аутлингов, которые крадут детей. Считала, что их в оправдание себе или в утешение придумывают родители, по небрежности не уследившие за детьми, когда те потерялись в лесу, или наткнулись на стаю дьяволков, или… Теперь я другого мнения, мистер Шерринфорд. Сторожевых роботов обошли, собак усыпили, и, когда я проснулась, Джимми уже не было…

Некоторое время он просто разглядывал ее сквозь облака дыма. Барбро Энгдал Каллен выглядела лет на тридцать или около того. (Роландских лет, напомнил себе Шерринфорд, которые составляют девяносто пять процентов от земных и совсем уже не совпадают с летоисчислением Беовульфа). Крупная, широкоплечая женщина, длинноногая, полногрудая и гибкая. Широкое лицо, ровный взгляд карих глаз, тяжелый, но подвижный рот, каштановые с рыжинкой волосы, короткая прическа, хрипловатый голос, одежда простая, обыденная. Чтобы отвлечь ее, чтобы она перестала заламывать пальцы от мучительных воспоминаний, Шерринфорд спросил:

— А теперь вы верите в аутлингов?

— Нет. Просто у меня поубавилось прежней категоричности. — Она резко обернулась, и в ее глазах сверкнуло сдержанное раздражение. — Кроме того, мы находим следы…

— Ископаемые останки, — кивнул Шерринфорд. — И кое-какие предметы материальной культуры на уровне неолита. Все — очень древние, как будто их создатели вымерли уже давно. Интенсивные поиски разумных обитателей планеты не принесли никаких результатов.

— Насколько интенсивными могут быть поиски в районе Северного полюса, если летом там постоянно штормит, а зимой — холод и мрак? Нас на всю планету — сколько? миллион? — и половина живет в одном этом городе.

— Но вторая половина все-таки расселилась по континенту, — заметил Шерринфорд.

— Арктика — это пять миллионов квадратных километров, — парировала Барбро. — Непосредственно Арктическая зона занимает примерно четверть этой площади. У нас нет пока промышленной основы, чтобы повесить над планетой наблюдательные спутники или построить самолеты, которым можно было бы доверять на таких широтах, или пробить дороги в сумеречные земли, поставить там постоянные базы, узнать эти места по-настоящему, приручить их. Боже, да вы сами подумайте: несколько поколений фермеров-одиночек рассказывали байки про Серую Мантию, а специалисты впервые обнаружили этого зверя в прошлом году!

— И все же вы не верите, что аутлинги существуют?

— С таким же успехом можно предположить существование некоего тайного культа, возникшего там, в глуши, от изоляции и невежества. Может, эти люди скрываются и, когда возможно, крадут детей для… — Она с трудом сглотнула и опустила голову. — В конце концов, вы в таких вещах лучше разбираетесь.

— Насколько я понял из того, что вы сообщили мне по визифону, портолондонская полиция поставила под сомнение достоверность показаний ваших коллег. Они утверждали, что ваш рассказ — это по большей части истерика, что вы, очевидно, не уследили за ребенком, и он, выбравшись за пределы базы, просто заблудился.

Эти сухие слова помогли ей избавиться от давящего ужаса. Барбро покраснела, потом ответила с вызовом:

— Как у поселенцев на дальних землях, вы это имеете в виду? Так вот, я все-таки взяла себя в руки и проверила имеющиеся на этот счет данные. В компьютерных банках памяти описывается слишком много таких исчезновений, чтобы это можно было объяснить несчастными случаями. И вправе ли мы сбрасывать со счетов иногда всплывающие рассказы перепуганных людей о кратких появлениях давно пропавших детей? Однако, когда я пошла в полицию со всеми этими фактами, от меня просто отмахнулись. Отчасти, возможно, потому, что у них катастрофически не хватает людей. И они тоже боятся. Ведь полицию там набирают из таких же деревенских парней, а сам Портолондон стоит чуть ли не на границе с неизвестностью. — Она сникла и добавила бесцветным голосом: — На Роланде нет централизованного полицейского управления. Вы — моя последняя надежда.

Шерринфорд выпустил в темноту облако дыма, и оно тут же в ней растаяло, потом сказал потеплевшим тоном:

— Пожалуйста, не надейтесь на меня слишком сильно, миссис Каллен. Я на этой планете единственный частный детектив, мне не на кого рассчитывать, кроме себя, а кроме того, я тут еще новичок.

— Сколько вы здесь прожили?

— Двенадцать лет. Едва-едва освоился на сравнительно цивилизованном побережье. Что уж тут говорить, когда даже вы, здешние, после ста с лишним лет освоения планеты до сих пор не знаете сердца Арктики? — Он вздохнул и продолжил: — Я, конечно, займусь этим делом и возьму с вас не больше, чем необходимо. Во всяком случае, я приобрету какой-то опыт, узнаю новые места. Но с одним условием: вы будете моим гидом и помощником.

— Конечно. Сидеть в ожидании, без дела… Это было бы ужасно. Но почему именно я?

— Нанимать кого-то столь же опытного будет слишком дорого: здесь, на малоосвоенной планете, у каждого сотни неотложных дел. Кроме того, у вас есть мотив. Что тоже не лишнее. Я родился на планете, совсем не похожей на эту и на Землю-прародительницу, так что я прекрасно понимаю, в каком мы находимся положении.

Над Рождественской Посадкой собиралась ночь. Температура оставалась умеренной, но подсвечиваемые северным сиянием языки тумана, змеящиеся по улицам, казались леденяще холодными, и еще холоднее выглядело само северное сияние, вздрагивающее и переливающееся между лунами. В комнате стало темно, и женщина невольно придвинулась ближе к мужчине, заметив это, лишь когда он включил световую панель. В них обоих жило присущее Роланду ощущение одиночества.

Один световой год — это не так уж много по галактическим меркам. Человек может пройти такое расстояние примерно за 270 миллионов лет. Скажем, если отправиться в дорогу в пермский период, когда даже динозавры еще только должны были появиться на Земле, то закончится путешествие как раз сейчас, когда космические корабли летают гораздо дальше. Но в окружающем нас районе Галактики расстояния между звездами составляют в среднем девять с небольшим светолет, и едва у одного процента звезд есть планеты, пригодные для человека, а еще надо учесть, что предельная скорость кораблей все-таки ниже, чем у светового излучения. Немного помогает релятивистское сокращение времени и анабиоз в пути, отчего путешествия кажутся короткими, но история на родной планете от всего этого не останавливается.

Короче, путешествий от звезды к звезде всегда будет мало, и колонистами становятся лишь те, у кого есть на то особые причины. Для экзогенного выращивания домашних животных и растений они берут с собой зародышевую плазму. Человеческую тоже — чтобы колония росла быстро и могла за счет генетического дрейфа избежать вырождения. В такой ситуации вряд ли стоит рассчитывать на следующую волну иммигрантов. Может быть, два или три раза в столетие залетит корабль с другой планеты. (Но не с Земли, которая уже давно озабочена своими проблемами, совершенно непонятными и чуждыми этим людям). Скорее всего корабль прибудет с какой-нибудь уже окрепшей колонии: молодым поселениям не до постройки космических кораблей.

Само их выживание, не говоря уже о последующей модернизации, стоит под вопросом. Отцам-основателям приходилось брать что попадется: Вселенная ведь создавалась не специально для человека.

Например, Роланд. Одна из счастливых находок. Мир, где человек может жить, дышать, есть пищу, пить воду, ходить нагим, если ему захочется, сеять злаки, разводить скот, рыть шахты, возводить дома, растить детей и внуков. Видимо, оно того стоит — пересечь три четверти светового века, чтобы сохранить какие-то дорогие сердцу ценности и пустить новые корни на земле Роланда.

Но звезда Карл Великий — это тип F9. Она на сорок процентов ярче Солнца, еще опасней в коварной ультрафиолетовой области и уж совсем дико ведет себя, когда расшвыривает во все стороны мощные потоки заряженных частиц. У планеты эксцентрическая орбита. В разгар короткого, но бурного северного лета, когда Роланд приближается к периастрию, суммарная инсоляция превышает земную более чем в два раза; в середине же долгой арктической зимы она чуть ниже средней по Земле.

Жизнь на планете бурлит повсюду. Но без сложных машин, не имея пока возможности создавать их, кроме как для немногочисленных специалистов, человек вынужден жить в высоких широтах. Наклон оси в десять градусов плюс специфическая орбита — все это приводит к тому, что самая северная часть арктического континента по полгода живет без солнца. У южного полюса в этих широтах — только безбрежный океан.

Прочие отличия от Земли могут при поверхностном рассмотрении показаться даже более важными. У Роланда, например, две луны — маленькие, но расположенные довольно близко от планеты, отчего тут бывают накладывающиеся приливы. Период обращения Роланда вокруг своей оси — тридцать два часа, что исподволь, но постоянно действует на организмы, привыкшие за миллионы лет эволюции к более высокому темпу.

Погодные условия здесь тоже отличаются от земных. Диаметр планеты всего 9500 километров. Сила тяжести у поверхности — 0,42 g. Давление на уровне моря чуть выше одной земной атмосферы. (И надо сказать, что Земля в этом отношении настоящий каприз мироздания; человек там появился лишь потому, что по какой-то случайности космического масштаба газообразная оболочка планеты значительно меньше, чем положено иметь такому небесному телу; вот на Венере в этом отношении все в порядке.) Однако «хомо» можно лишь тогда по праву назвать «сапиенсом», когда он в полную силу использует свою основную способность — универсальность. Неоднократные попытки человека загнать себя в рамки какой-то одной всеобщей линии поведения, или культуры, или идеологии всегда заканчивались неудачами, зато когда перед ним стоит задача просто выжить и жить, он справляется с ней по большей части неплохо. Он умеет приспосабливаться, и в довольно широких пределах.

Пределы эти обычно устанавливаются тем, например, что человеку необходим солнечный свет, или тем, что он — обязательно и постоянно — должен быть неотъемлемой частью окружающей его жизни и непременно существом духовным.

Портолондон спускался своими доками, кораблями, машинами и складами прямо в залив Поларис. За ними уже располагались жилища пятисот тысяч его постоянных обитателей. Каменные стены, ставни на окнах, остроконечные черепичные крыши. Но веселая разноцветная окраска строений выглядела в лучах уличных фонарей как-то жалко — ведь город лежал за Северным полярным кругом.

Тем не менее Шерринфорд заметил:

— Веселенькое местечко. Вот именно ради этого я и прибыл на Роланд.

Барбро промолчала. Дни, проведенные в Рождественской Посадке, пока они готовились к отъезду, лишили ее последних сил. К причалу они прибыли на гидроплане, и теперь, глядя через купол такси, что везло их в пригород, она решила, будто Шерринфорд имеет в виду богатые леса и луга вдоль дороги, переливы светящихся цветов в садах, шорох крыльев в небе. В отличие от земной флоры холодных регионов, растительность арктической зоны Роланда каждый световой день лихорадочно растет и копит энергию. И только когда летний зной уступает место мягкой зиме, растения начинают цвести и плодоносить. В это же время выбираются из своих берлог впадающие в летнюю спячку животные и возвращаются домой птицы.

Вид из машины открывался действительно замечательный: за деревьями раскинулась просторная равнина, взбирающаяся к горам в отдалении; вершины, залитые серебристо-серым лунным светом; северное сияние; рассеянные отсветы солнца, только-только спрятавшегося за горизонт.

Эта красота — словно красота охотящегося летучего дьявола, подумалось ей. И эта дикая, необузданная природа отняла у нее Джимми. Удастся ли ей хотя бы найти его маленькие косточки, чтобы похоронить рядом с отцом…

Неожиданно она поняла, что такси остановилось у отеля, и Шерринфорд говорил о самом городе, втором по величине городе после столицы. Видимо, он здесь уже бывал не раз. Шумные улицы были полны народа, мелькали огни рекламы, из таверн, магазинов, ресторанов, спортивных центров, танцевальных залов — отовсюду неслась музыка. Прижатые друг к другу автомобили еле ползли. Деловые здания в несколько этажей светились всеми окнами. Портолондон связывал огромный материк с внешним миром. По реке Глории тянулись сюда плоты, баржи с рудой, урожаем с ферм, чьи владельцы медленно, но верно заставляли Роланд служить себе, мясом, костью и мехами, добытыми охотниками в горах у подножия Кряжа Троллей. С моря подходили рыболовецкие суда и грузоходы, доставляющие продукцию Солнечных островов и богатства континентов, расположенных дальше к югу, куда совершали вылазки отважные искатели приключений. Портолондон грохотал, смеялся, бушевал, потворствовал, грабил, молился, обжирался, пьянствовал, работал, мечтал, вожделел, строил, разрушал, умирал, рождался, был счастлив, зол, печален, жаден, вульгарен, любвеобилен, амбициозен, человечен. Ни яростные лучи солнца где-то южнее, ни полугодовые сумерки здесь — а в середине зимы настоящая ночь — не могли остановить человека.

Так, во всяком случае, все говорили.

Все, кроме тех, кто поселился в темных землях. Раньше Барбро не сомневалась, что именно там рождались странные обычаи, легенды и суеверия, которые наверняка умрут, когда все дальние регионы появятся на подробных картах и будут полностью под контролем. Теперь же… Может быть, виной тому слова Шерринфорда о том, что сам он после некоторых предварительных исследований склонен изменить свою прежнюю точку зрения.

А может быть, ей просто нужно было переключиться на какие-то другие мысли, чтобы не вспоминать постоянно, как за день до отъезда, например, когда она спросила Джимми, сделать ему сандвич из ржаного хлеба или из французской булочки, сын совершенно серьезно ответил: «Пожалуй, я съем кусочек Ф-хлеба». Незадолго до этого он как раз начал проявлять интерес к алфавиту.

Они выбрались из такси, оформили номера и отправились по своим комнатам с примитивной меблировкой, но все это Барбро помнила как в тумане. И только распаковав вещи, она вспомнила, что Шерринфорд пригласил ее к себе обговорить все обстоятельства дела с глазу на глаз. Пройдя вдоль коридора, она нашла его комнату и постучала. Сердце у нее колотилось так сильно, что казалось, его удары заглушают стук в дверь.

Он открыл и, приложив палец к губам, указал ей на кресло в углу. Барбро едва не вспылила, но тут заметила на экране визифона лицо главного констебля Доусона. Очевидно, Шерринфорд позвонил ему сам, и у него были причины просить ее не показываться в поле зрения камеры. Она опустилась в кресло и, впившись ногтями в колени, снова взглянула на экран.

Шерринфорд уселся перед аппаратом.

— Извини, — сказал он. — Какой-то тип ошибся дверью. Наверно, пьяный.

Барбро вспомнила, что констебль всегда отличался болтливостью. Во время разговора он постоянно поглаживал свою бороду, которая, видимо, ему самому очень нравилась. Не горожанин, а какой-то дальнопоселенец…

— У нас их тут хватает, — усмехнулся Доусон. — Хотя, как правило, все они безобидные ребята. Просто после нескольких недель или месяцев в дальних землях им бывает нужно слегка разрядиться.

— Насколько я понимаю, это окружение — и в малом, и в большом отличающееся от того, что привело к появлению человека, — порой влияет на людей очень странным образом. — Шерринфорд набил трубку. — Ты, разумеется, знаешь, что моя практика до сих пор касалась городских или пригородных районов. В изолированных поселениях частный детектив едва ли когда бывает нужен. Но сейчас ситуация переменилась, и я позвонил, чтобы посоветоваться с тобой.

Шерринфорд чиркнул спичкой, и табачный дым сразу же забил запахи зелени, доносившиеся даже сюда — за два вымощенных камнем километра от ближайшего леса, мимо идущих в сумерках потоков машин.

— Это скорее научные изыскания, чем поиски скрывшегося должника или подозреваемого в промышленном шпионаже, — неторопливо проговорил он. — Я хотел бы исследовать две версии: либо какая-то организация — преступная, религиозная или еще что-нибудь в таком духе — давно и регулярно похищает детей, либо аутлинги из легенд действительно существуют.

На лице Доусона отразилось и удивление, и смятение одновременно:

— Ты это всерьез?

— А почему бы и нет? — Шерринфорд улыбнулся. — Несколько поколений подряд регистрируются сообщения о похищении детей, и подобные факты нельзя сбрасывать со счетов. Особенно, если с ходом времени это происходит все чаще. Зарегистрировано уже более сотни пропавших детей, но никто ни разу не нашел никаких следов. И, кстати, почти никаких доказательств, что в Арктике когда-то обитала разумная раса, а теперь они скрываются где-то там, в дальних землях.

Доусон наклонился вперед, словно хотел пролезть через экран.

— Кто тебя нанял? — спросил он строго. — Та самая Каллен? Нам, естественно, было ее жаль, но она несла какую-то бессмыслицу, а потом и вообще стала вести себя просто оскорбительно…

— Но разве ее коллеги, весьма уважаемые ученые, не подтвердили ее рассказ?

— Да нет тут никакого рассказа. У них весь лагерь был обнесен детекторами и сигнальными системами. Плюс сторожевые мастифы. Это стандартный порядок для таких вот мест, где вполне может встретиться голодный завроид или кто-нибудь еще. Никто не мог проникнуть туда незамеченным.

— По земле. А как насчет летающего существа, которое могло опуститься прямо посреди лагеря?

— Но человек с ранцевым вертолетом поднял бы на ноги всю экспедицию.

— Какое-нибудь крылатое существо могло пробраться в лагерь гораздо тише.

— Крылатое существо, способное унести трехлетнего мальчишку? Таких в природе не существует.

— Ты имеешь в виду, не существует в научной литературе. А вспомни Серую Мантию. Вспомни, как мало мы вообще знаем о Роланде. На Беовульфе, кстати, такие птицы существуют. И, я читал, на Рустуме тоже. Я проделал кое-какие вычисления с учетом здешней плотности воздуха и силы тяжести. Так вот, у меня получилось, что здесь это тоже возможно, хотя и едва-едва. Ребенка могли унести воздухом на небольшое расстояние, а потом это существо устало и просто приземлилось за пределами лагеря.

Доусон фыркнул.

— Сначала оно приземлилось и забралось в палатку, где спали мать и ребенок. А затем, когда у него не осталось сил лететь, ушло пешком с ребенком на руках. По-твоему, это похоже на хищную птицу? Причем ребенок ни разу не закричал, а собаки не залаяли?

— Эти несоответствия как раз и убедили, и заинтересовали меня одновременно, — сказал Шерринфорд. — В одном ты, безусловно, прав: человек не мог проникнуть в лагерь незамеченным, а хищная птица вроде орла едва ли стала бы действовать подобным образом. Но это могло быть крылатое разумное существо. Возможно, оно усыпило мальчишку. Собаки, во всяком случае, выглядели так, словно их усыпили.

— Скорее, они проспали и не заметили мальчишку, когда он прошел мимо. Не надо ничего придумывать, когда все можно объяснить гораздо проще. Достаточно предположить, что, во-первых, он проснулся и решил погулять, а во-вторых, охранная сигнализация была смонтирована небрежно — никто ведь не ожидал опасности изнутри — и поэтому просто не сработала, когда мальчишка двинулся за пределы лагеря. В-третьих… Говорить об этом чертовски неприятно, но скорее всего он или умер с голода, или погиб. — Доусон замолчал на секунду, потом добавил: — Если бы у нас было больше людей, мы могли бы провести более тщательную проверку. И провели бы, конечно. Хотя мы и так организовали поиски с воздуха в радиусе пятидесяти километров, причем пилоты здорово рисковали. Приборы наверняка засекли бы мальчишку, если бы он еще был жив. Ты сам знаешь, насколько чувствительны термальные анализаторы, но поиски не дали никакого результата. А у нас есть заботы и поважнее, чем искать останки, разбросанные хищниками по округе. Если тебя наняла миссис Каллен, то мой тебе совет: выкрутись как-нибудь и оставь это дело. Для нее же будет лучше. Нужно принимать действительность, как бы тяжела она ни была.

Барбро прикусила язык и едва сдержалась, чтобы не закричать.

— Но это только последнее исчезновение в целой серии таких же событий, — возразил Шерринфорд, и Барбро удивленно подумала: «Как он может говорить об этом так спокойно, когда пропал Джимми?»

— Оно описано подробнее всех остальных, и тут есть над чем задуматься, — продолжал Шерринфорд. — Обычно это просто слезливый, но лишенный деталей рассказ дальнопоселенцев о том, как их ребенок исчез или, по их словам, был похищен некими Древними. Иногда спустя годы они рассказывают, что видели мельком какое-то существо, которое, мол, и есть их выросший ребенок, только он уже перестал быть человеком. Всегда мельком — или оно заглядывает в окно, или бесшумно скользит мимо в сумерках, или вытворяет исподтишка какую-нибудь шалость. Как ты говоришь, ни у ученых, ни у властей просто не было до сих пор ни сил, ни средств, чтобы провести тщательное расследование. Но я чувствую, что здесь есть чем заняться. И возможно, частное расследование вроде того, что собираюсь предпринять я, принесет какую-то пользу.

— Послушай, что я тебе скажу… Большинство из наших парней выросли там, на дальних землях. Мы не только патрулируем город и выезжаем по вызовам; мы, случается, ездим домой на праздники и семейные юбилеи. И если бы в этих местах объявилась банда, практикующая… человеческие жертвоприношения, мы бы наверняка об этом знали.

— Понимаю. Но я тоже знаю и про распространенную в тех краях, глубоко укоренившуюся веру в неких существ со сверхъестественными способностями. У людей даже возникали связанные с этим верованием ритуалы, и многие, чтобы умилостивить их, оставляют в лесу дары…

— Я знаю, к чему ты клонишь. — Доусон презрительно хмыкнул. — Слышал про это сто раз от разных любителей дешевых сенсаций. Аборигены, мол, и есть эти легендарные аутлинги. Признаться, я был о тебе лучшего мнения. Тебе наверняка случалось бывать в музеях и читать литературу с тех планет, где твоя хваленая логика?

Он покачал пальцем и продолжил:

— Сам подумай. Что нам удалось здесь найти? Считанные осколки обработанных камней; несколько мегалитов, которые — возможно! — имеют искусственное происхождение; выцарапанные на скалах рисунки, вроде бы изображающие растения и животных, хотя они совершенно не похожи на рисунки любой из известных нам гуманоидных культур; остатки костров и раздробленные кости; обломки костей, которые могли бы принадлежать разумным существам, потому что они напоминают фаланги пальцев или фрагменты крупных черепов… Но если это так, то их обладатели меньше всего напоминали людей. Или ангелов, если уж на то пошло. Ничего общего! Наиболее антропоидная реконструкция, что мне довелось видеть, напоминала двуногого крокогатора… Подожди, дай мне закончить. Все эти сказки про аутлингов… Я их тоже слышал предостаточно. И даже верил в них — в детстве. Рассказывают, что аутлинги бывают и крылатые, и бескрылые, и полулюди, и совсем люди, только невероятной красоты — так вот, все это сплошь сказки с Земли. Ты не согласен? Я в свое время не поленился и, покопавшись в микрозаписях Библиотеки Наследия, отыскал там почти идентичные сказки, которые крестьяне рассказывали еще за несколько сотен лет до космических полетов. Более того, описания никак не согласуются даже с нашими жалкими находками — если они вообще имеют отношение к истории планеты — или с тем фактом, что на территории, равной по площади Арктике, просто не могли развиться более десятка видов разумных существ одновременно, или… Черт побери, как, по-твоему, должны были вести себя аборигены, когда здесь появились люди?

— Верно, верно, — сказал Шерринфорд, кивая. — Я, пожалуй, менее тебя склонен считать, что здравомыслием негуманоидные существа будут походить на нас. Даже у людей я наблюдал слишком большие различия в этой области. Но я согласен, у тебя веские аргументы. У немногочисленного отряда ученых на Роланде были задачи поважней, чем отслеживать истоки, как ты считаешь, возрожденного средневекового суеверия.

Он взял трубку в обе ладони, задумчиво посмотрел на крохотный огонек внутри и без нажима продолжил:

— Однако меня больше всего интересует, почему у вполне трезвомыслящих, технически оснащенных и относительно хорошо образованных колонистов возродилась вера в каких-то мифических Древних. Буквально восстала из могилы, пройдя сквозь заслон веков и пробившись через наслоения машинной цивилизации с ее крайне антагонистическим отношением к традициям.

— Надо полагать, в университете рано или поздно откроют-таки отделение психологии, о котором так давно говорят, и, видимо, кто-нибудь когда-нибудь еще напишет на эту тему диссертацию, — неуверенно произнес Доусон и судорожно сглотнул, когда снова заговорил Шерринфорд.

— Я хочу попытаться найти ответ прямо сейчас. На Земле Комиссара Хоча, поскольку именно там случилась последняя трагедия. Где я смогу взять напрокат машину?

— Это не так-то просто…

— Полно тебе. Я хоть и новичок здесь, но кое-что понимаю. В условиях недостаточной экономики очень немногие владеют дорогим и сложным оборудованием. Но раз в нем есть потребность, значит, его можно все-таки взять напрокат. Мне нужно что-то вроде походного фургона с ходовой частью для любых условий местности. Я хочу разместить внутри кое-какое оборудование, что я привез с собой, а вместо смотрового купола наверху нужно установить пулеметную турель с управлением из кабины. Кроме своих собственных пистолетов и винтовок я по договоренности с полицией Рождественской Посадки привез кое-какую артиллерию из их арсеналов.

— Ого! Ты, похоже, действительно собрался воевать с мифами.

— Скажем, я собрался застраховать себя от неожиданностей. Опасность кажется незначительной, но застраховаться всегда не лишне. И как насчет легкого самолета, который я мог бы перевозить на крыше и использовать для воздушной разведки?

— Нет. — Теперь голос Доусона звучал гораздо категоричнее. — Не ищи себе приключений. Мы можем доставить тебя к лагерю грузовым самолетом, когда позволит метеопрогноз. Но пилоту придется сразу же вернуться, пока снова не переменилась погода. Метеорология еще не очень развита на Роланде, а в это время года воздушные массы особенно неспокойны, и у нас пока нет самолетов, способных устоять перед любой неожиданностью. — Он сделал глубокий вздох. — Ты не представляешь себе, с какой скоростью может налететь смерч, или какие камни иногда валятся там с неба, или… Короче, в этих краях лучше всего держаться поближе к земле, так-то вот. И это одна из причин, почему мы так мало знаем о дальних районах, а тамошние поселенцы живут так изолированно.

Шерринфорд печально рассмеялся.

— Что ж, поскольку мне нужны детали, так и так придется двигаться ползком.

— Видимо, ты потратишь немало времени, — сказал Доусон. — Не говоря уж о деньгах твоего клиента. Слушай, я, конечно, не могу запретить тебе гоняться за призраками, но…

Разговор продолжался еще добрых полчаса. Когда экран наконец погас, Шерринфорд поднялся, потянулся и двинулся к Барбро. Она снова обратила внимание на его странную походку. Шерринфорд прибыл на Роланд с планеты, где сила тяжести превышала земную на четверть, а здесь она была в два раза меньше, чем на планете-прародительнице. Интересно, подумала Барбро, летает ли он во сне…

— Я приношу свои извинения за то, что пришлось просить вас помолчать, — сказал Шерринфорд. — Никак не ожидал, что мне удастся сразу связаться с Доусоном. Он действительно постоянно занят. Но когда нас соединили, я подумал, что не стоит лишний раз напоминать ему о вас. Он, возможно, сочтет мою затею пустой выдумкой, которая мне скоро надоест. Но из-за вас Доусон мог догадаться, насколько серьезно, и отказать в помощи. Он мог бы даже помешать нам.

— Какое ему дело? — спросила Барбро с обидой.

— Боязнь последствий, и, что еще хуже, он в этом не признается даже самому себе. Скажем, боязнь совершенно непредвиденных последствий. — Шерринфорд взглянул на экран, потом на небосклон за окном, где переливалось голубыми и белыми сполохами огромное полотно северного сияния. — Очевидно, вы заметили, что я разговаривал с испуганным человеком. Его рационализм и сарказм — это оболочка, а внутри этот человек верит в аутлингов, еще как верит!

Погонщик Тумана бежал, легко перескакивая через кусты вербы и обгоняя взметаемые ветром клочья летучей травы. Рядом, сгорбившись, бежал черный уродливый никор Нагрим, чьи гигантские ступни сотрясали землю и оставляли позади широкую полосу раздавленных растений. Следом, извиваясь на фоне просвечивающих сквозь него цветов огненного дерева, струился контур Моргарела-призрака.

Здесь склон Клаудмура поднимался все выше и выше похожими на волны мелкими холмами с зарослями кустарника между ними. Тишина лишь изредка прерывалась приглушенными расстоянием криками лесных зверей. Было темнее, чем обычно при рождении зимы: луны закатились, а от северного сияния осталась лишь тонкая мерцающая полоска над горным кряжем у северного края земли. Но звезды от этого казались ярче и теснились на небе плотнее, а Призрачная Дорога сверкала, словно усыпанная росой трава.

— Там, вверху! — заорал Нагрим, показывая всеми четырьмя руками, когда они одолели очередной подъем. Впереди мелькала маленькая искорка. — О-о-а! О-о-а! Мы их растопчем или мы их разорвем на куски?

— Ничего такого мы не сделаем, костяная башка, — услышали они мысленный ответ Моргарела. — Если, конечно, они нас не атакуют. А этого не произойдет, если мы себя не выдадим. Нам приказано затаиться и вызнать их планы.

— Р-р-р-р. Я и так знаю их планы. Срезать деревья, втыкать в землю плуги, сеять в полях свою проклятую траву и плодиться. Если мы их не прогоним до горьких вод, они станут слишком сильны для нас.

— Но не для Царицы! — горячо возразил Погонщик Тумана.

— Однако они, похоже, и в самом деле стали сильнее, — напомнил им Моргарел. — Мы должны действовать осторожно.

— Может, мы тогда осторожно на них наступим?

От этого вопроса на неспокойном лице Погонщика Тумана проснулась улыбка, и, хлопнув Нагрима по чешуйчатой спине, он сказал:

— Молчи, а то у меня уши болят. А еще лучше и не думай — от этого болит голова у тебя. Бегом! Вперед!

— Полегче, — осадил его Моргарел. — У тебя слишком много энергии, рожденный-от-человека.

Погонщик Тумана скорчил ему физиономию, но послушался и сбавил шаг. Теперь он двигался осторожнее, прячась, где возможно, за кустами. Ибо он отправился в путь по велению Прекраснейшей вызнать, что привело сюда тех двоих смертных.

Может быть, они ищут ребенка, которого унес Айох? (Мальчик по-прежнему плакал, звал маму, но по мере того, как ему открывались все новые и новые чудеса Кархеддина, реже и реже.) Может быть и так. Птицелет доставил их машину к покинутой лагерной стоянке, откуда они двигались расширяющейся спиралью. Но когда им так и не удалось обнаружить никаких следов мальчишки в окрестностях лагеря, они все равно не вызвали птицелет, чтобы вернуться к себе. И вовсе не потому, что погода мешала распространению волн их дальноречника, как это порой случалось. Вместо того они направились к горам Лунного Рога, и этот путь должен привести их мимо нескольких поселений захватчиков на земли, где никогда не ступала нога человека.

Значит, это не праздная прогулка. Но тогда что же?

Теперь Погонщик Тумана понимал, зачем она, Которая Правит, заставляла своих приемных детей из смертных учить или хранить в памяти неуклюжий язык прародителей. Он всей душой ненавидел эту зубрежку, совершенно чуждую Истинным Обитателям. Но, разумеется, никто не вправе ослушаться ее, и со временем становится понятно, насколько она мудра…

Оставив Нагрима за скалой — польза от него все равно только в драке, — Погонщик Тумана пополз вперед, перебираясь от одного куста до другого, пока не оказался совсем рядом с людьми. Мягкие листья дождевальника укрывали его тенью и гладили по голой спине. Моргарел взлетел на вершину дрожелиста, где беспокойная зелень дерева совсем спрятала его призрачный силуэт. Однако и от него тоже мало помощи. Вот это тревожило, даже пугало больше всего. Призраки всегда умели не только чувствовать и передавать мысли, но и насылать чары. Вот только в этот раз Моргарел доложил, что его усилия словно бы отскакивают от какой-то невидимой холодной стены, окружающей машину…

Никаких охранных механизмов и сторожевых собак у мужчины и женщины не было. Видимо, им казалось, что в этом нет необходимости, потому что они ночевали в своей большой машине. Но разве можно допускать такое презрительное отношение к мощи Царицы?..

В отблесках костра, горевшего между мужчиной и женщиной, слабо отсвечивали металлические стенки фургона. Люди кутались в теплые куртки, но Погонщику Тумана это казалось лишним — даже без одежды он едва чувствовал холод. Мужчина пил дым. Женщина смотрела поверх его головы куда-то вдаль и, сидя перед ярким костром, видела, наверное, лишь один непроницаемый мрак. Танцующий огонь освещал ее целиком, и — да, судя по рассказам Айоха, это та самая женщина, мать похищенного ребенка.

Айох тоже хотел пойти с ним, но Восхитительная запретила. Пэкам трудно сохранять неподвижность подолгу, и поэтому он для такого задания не годился.

Мужчина потягивал трубку. Щеки его проваливались внутрь, сразу скрываясь в тени, и в тот же момент нос и лоб освещались маленьким красным заревом, отчего он вдруг становился пугающе похож на птицу-клювореза, которая вот-вот бросится на добычу.

— …и я снова могу повторить: нет. У меня нет никаких теорий, — говорил мужчина. — Когда фактов недостаточно, теоретизировать в лучшем случае глупо, а в худшем — небезопасно.

— Тем не менее у тебя есть какие-то идеи, — сказала женщина.

Ясно было, что они говорят на эту тему не в первый раз. Ни один Истинный Обитатель не обладал такой настойчивостью, как она, или таким терпением, как он.

— Все это снаряжение, что ты взял с собой… И генератор, который работает у тебя постоянно…

— У меня есть рабочая гипотеза. Исходя из нее, я и подобрал снаряжение.

— А почему ты не хочешь рассказать мне о деталях?

— Сама гипотеза предполагает, что в настоящее время это неразумно. Я пока, можно сказать, пытаюсь проникнуть в лабиринт и еще не выбрал путь. У меня не было пока возможности использовать всю аппаратуру. Мы сейчас защищены только от так называемого телепатического воздействия…

— Что? — удивленно воскликнула женщина. — Ты хочешь сказать, что все эти легенды о существах, которые читают мысли… — Она умолкла, и ее обеспокоенный взгляд метнулся в темноту за спиной мужчины.

Он же чуть наклонился вперед, и вместо отрывистой деловитости в его голосе явственно послышалась заботливость, даже мягкость:

— Барбро, ты все время мучаешь, изводишь себя, но этим ты вряд ли поможешь Джимми, если он еще жив. Да и мне твоя помощь тоже еще может понадобиться. Нам предстоит долгий путь, и будет только лучше, если ты сразу свыкнешься с этой мыслью.

Она нервно кивнула, закусила губу, потом ответила:

— Я постараюсь.

Мужчина улыбнулся, не выпуская трубку изо рта.

— Думаю, тебе это удастся. Я сразу понял, что ты не из тех, кто хнычет, или отказывается от задуманного, или упивается своим несчастьем.

Рука женщины невольно опустилась на рукоять пистолета, висевшего на поясе. Голос ее изменился, каждое слово вырывалось теперь из нее, словно нож, вылетающий из ножен.

— Когда мы их найдем, они еще узнают, кто я такая. И кто такие люди.

— Лучше умерь свою злость, — посоветовал мужчина. — Мы не можем позволить себе бурные эмоции. Если аутлинги действительно существуют, что я вполне допускаю, они защищают свою собственную землю. Мне хотелось бы думать, что, если бы первые поселенцы нашли тут живых хозяев планеты, люди не стали бы колонизировать Роланд. Но сейчас говорить об этом уже поздно. Ничего нельзя вернуть назад. Мы ведем войну с врагом настолько хитрым, что он скрыл от нас сам факт этой войны.

— Ты полагаешь, это настолько серьезно? Я хочу сказать, что они всего лишь таятся и время от времени похищают младенцев…

— Это тоже часть моей гипотезы. Подозреваю, что дело тут не просто в стремлении досадить или навредить по мелочам; на самом деле здесь тактика, конкретное проявление коварного и невероятно сложного стратегического плана.

Костер трещал и плевался искрами. Мужчина некоторое время курил молча, раздумывая о чем-то своем, потом продолжил:

— Я не хотел вселять в тебя необоснованные надежды или излишне будоражить воображение, пока тебе приходилось ждать сначала в Рождественской Посадке, а после в Портолондоне. Затем мы были слишком заняты, пытаясь доказать себе, что Джимми унесли дальше, чем он мог бы уйти сам. И у меня просто не было раньше возможности рассказать, насколько тщательно я изучил все доступные материалы о Древних. Вначале я занимался этим, просто чтобы доказательно отвергнуть любое, даже самое невероятное предположение. И никаких других результатов, кроме опровержения, я не ожидал. Но тем не менее проработал все, что мог: археологические находки, анализы, рассказы очевидцев, журналистские отчеты, монографии. Я разговаривал с дальнопоселенцами, которых застал в городе, и несколькими учеными, которых это хоть немного волновало. Мне всегда легко удавалось приобретать новые знания, и без ложной скромности могу сказать, что я стал неплохим экспертом по аутлингам, хотя, видит Бог, фактов тут на самом деле всего ничего. Кроме того, я в определенном смысле новичок на Роланде, и, возможно, мне удалось подойти к проблеме непредвзято, подметить некоторые странности. Если аборигены вымерли, тогда почему так редко встречаются их останки? Арктика на самом деле не так уж велика и вполне пригодна для жизни. Население, которое тут, по идее, могло существовать, должно было оставить множество артефактов, накапливавшихся тысячелетиями. Я когда-то читал, что на Земле были найдены буквально десятки тысяч каменных топоров, причем по большей части не при археологических раскопках, а случайно. Но хорошо. Предположим, ископаемые останки и различные предметы удалили, спрятали намеренно — за время между отлетом последней разведывательной группы и прибытием первых кораблей с колонистами. Мне даже удалось найти в дневниках первых исследователей Роланда кое-какие доводы в пользу этого предположения. Они тогда были слишком заняты проверкой условий жизни на планете, чтобы каталогизировать примитивные монументы, но записи тех лет свидетельствуют, что им довелось увидеть гораздо больше, нежели колонистам. Можно предположить, что все наши находки — это лишь остатки материальной культуры, некоторые аборигены забыли или не успели спрятать. Подобное допущение говорит в пользу их развитости, способности планировать на много лет вперед, верно? А это, в свою очередь, предполагает, что так называемые Древние были отнюдь не только охотниками или примитивными земледельцами.

— Но никто никогда не видел здесь строений, машин или вообще чего-то подобного, — возразила женщина.

— Согласен. И скорее всего, аборигены развивались совсем другим путем, отличным от нашей индустриально-металлургической эволюции. Я вполне могу представить себе эти другие пути. Возможно, их цивилизация по-настоящему началась с биологических наук и биотехнологии. Возможно, они развили какие-то особенности нервной системы, которые у них проявились сильнее, чем у людей. Как тебе известно, и у нас такое случается. Лозоходцы, например, на самом деле просто чувствуют местные изменения интенсивности магнитного поля, вызванные уровнем залегания грунтовых вод. Однако у людей подобные таланты встречаются невероятно редко, и поэтому мы переключились на другие задачи. Зачем нужна телепатия, если есть визифон? А вот Древние, очевидно, решили наоборот. Возможно, мы просто не распознали тогда и не замечаем сейчас настоящих доказательств высокого уровня развития их цивилизации.

— Они могли бы показаться людям. Зачем прятаться?

— Я мог бы предположить сразу несколько причин. Скажем, они были напуганы, потому что им уже доводилось встречаться с воинственными инопланетянами. Вряд ли мы единственная раса в Галактике, освоившая межзвездные перелеты. Однако, как я говорил раньше, глупо теоретизировать, не имея фактов. С уверенностью можно сказать только одно: если эти Древние существуют, мы с ними очень разные.

— При том, как тщательно ты относишься к фактам, это слишком невероятная идея.

— Но я ведь уже признал, что это всего лишь предположение. — Он сощурился от дыма и взглянул на нее в упор. — Ты сама пришла ко мне, уверяя, что мальчика похитили, хотя официальная точка зрения была иная. Но твои выдумки про сектантов, которые крадут детей, это полная ерунда. Почему ты не хочешь поверить в существование аборигенов?

— Даже при том, что от этого, возможно, зависит, жив Джимми до сих пор или нет? Да? — Женщина удрученно вздохнула, потом вздрогнула. — Может быть, я просто боюсь.

— Пока я не говорил ничего такого, о чем не писали бы в прессе, — сказал мужчина. — Согласен, это довольно безответственные выступления. За сотню лет никто так и не сумел обоснованно доказать, что аутлинги не суеверие, а реальность. Тем не менее некоторые ученые утверждали, что это по крайней мере возможно; в неосвоенных, неисследованных районах действительно могут скрываться разумные аборигены.

— Знаю, — сказала женщина. — Однако я не могу понять, с чего вдруг ты принял эти догадки всерьез.

— Когда ты заставила меня задуматься над проблемой, мне пришло в голову, что дальнопоселенцы Роланда живут далеко не так изолированно, как, скажем, какие-нибудь средневековые хуторяне. У них есть книги, телевизионная связь, электрооборудование, машины и, самое главное, современное научное образование. Почему же они стали суеверны? Что-то заставляет их… — Он умолк на секунду. — Пожалуй, мне лучше не продолжать. Мои предположения идут гораздо дальше, но, если они верны, говорить об этом вслух небезопасно.

Погонщик Тумана почувствовал, как сжались у него мышцы живота. Опасность. Этот человек, похожий на птицу-клювореза, был явно опасен. Нужно будет предупредить Венценосную… На мгновение ему захотелось позвать Нагрима, чтобы тот убил этих двоих. Если никор нападет быстро, им не поможет даже их оружие… Хотя нет, нельзя. Возможно, они сообщили о своих планах дома или… Погонщик Тумана снова превратился в слух. Мужчина и женщина заговорили теперь на другую тему.

— …почему ты остался на Роланде.

Мужчина улыбнулся тонкими губами.

— Можно сказать, жизнь на Беовульфе потеряла для меня остроту. Георот заселен достаточно плотно, прекрасно организован и удручающе скучен — во всяком случае, так было несколько десятилетий назад. Отчасти это положение сохранилось за счет новых поселений в долинах, куда стекались люди неудовлетворенные или недовольные, — нечто вроде предохранительного клапана. Но я плохо переношу повышенное содержание углекислого газа, а там без этого невозможно жить. Потом я узнал о готовящейся экспедиции, которая должна была посетить несколько колоний, где не имелось оборудования, чтобы поддерживать лазерный контакт. Ты, возможно, помнишь, что они ставили своей целью поиск новых идей в науке, искусстве, социологии, философии и вообще в любых областях, где есть что-нибудь ценное. Боюсь, на Роланде они нашли не особенно много такого, что могло бы пригодиться на Беовульфе. Но я добился места на корабле и, увидев здесь новые для себя возможности, решил остаться насовсем.

— А там ты тоже был детективом?

— Да, служил в полиции. У нас это семейная традиция. Наверно, причиной тому отчасти далекие предки из племени чероки, если тебе это что-нибудь говорит. Но, кроме того, по преданию, у нас в роду был один из первых частных детективов на Земле, о котором сохранились сведения еще с докосмической эры. Не знаю уж, насколько это правда, но я всегда считал, что у него есть чему поучиться. Видишь ли, такой образ… — Мужчина замолчал, и на лице его появилось обеспокоенное выражение. — Пора спать. Завтра утром нам предстоит долгий путь.

— Здесь утра не будет, — сказала женщина, вглядываясь в темноту.

Вскоре они легли спать. Погонщик Тумана встал и бесшумно размял затекшие ноги и руки. Прежде чем вернуться к Царице, он рискнул заглянуть в машину через заднюю стеклянную панель. Внутри стояли рядом две расправленные койки, где улеглись мужчина и женщина. Однако мужчина даже не прикоснулся к ней, хотя женщина была очень привлекательна, и, судя по разговору, ничего такого он делать не собирался.

Жуткие и непонятные существа. Холодные и бесчувственные, как глина. Неужели они захватят этот прекрасный дикий мир? Погонщик Тумана презрительно сплюнул. Так случиться не должно. И не случится. Она, Которая Правит, обещала.

Земли Уильяма Айронса простирались на много миль вокруг. Но такие большие площади требовались, потому что поместье должно было обеспечивать и его, и всех его родственников, и домашний скот за счет местных культур, а наука об их разведении все еще находилась в зачаточном состоянии. При летнем свете и в оранжереях он выращивал кое-какие земные растения, но это уже скорее как роскошь. На самом деле будущее сельского хозяйства в северной Арктике лежало в таких культурах, как йерба для заготовки сена, батрихиза, из которой можно получить отличную древесину, перикуп, гликофилон, а позже, когда с ростом населения и промышленности расширится рынок, здесь можно будет выращивать даже халкантемы для городских цветочников и разводить роуверов ради пушнины.

Но это в будущем, до которого Айронс, похоже, дожить не надеялся, и Шерринфорду показалось, что судьбу всех остальных поселенцев этот человек представляет столь же пессимистично.

В ярко освещенной комнате было тепло. Весело трещал огонь в камине. Свет от флуоропанелей играл отражениями на резных самодельных комодах, стульях, в посуде, расставленной по полкам. Кругом висели цветные шторы и занавесочки. Сам хозяин, крепкий, широкоплечий дальнопоселенец с бородой до пояса, сидел в кресле с высокой спинкой. Гостям, ему и сыновьям жена с дочерьми принесли кофе, чей аромат смешивался с еще не ушедшими запахами богатого ужина.

Но снаружи завывал ветер, сверкали молнии, грохотал гром, дождь буквально обрушивался на крышу и стены дома, с шумом и плеском стекая вниз и бурля по вымощенному булыжником двору. Сараи и хлева словно присели, съежились на фоне огромного темного неба. Стонали деревья, испуганно мычали коровы, и… не зловещий ли это смех пробивается сквозь буйство стихии? Новый порыв ветра принес с собой град, застучавший по черепице костяшками гигантских пальцев.

Сейчас очень хорошо чувствуется, как далеко живут другие люди, подумалось Шерринфорду. Однако это именно те люди, которых ты видишь чаще всего, с которыми договариваешься о делах по визифону (когда солнечная вспышка не превращает голоса в тарабарщину, а лица — в цветную мешанину) или лично, отмечаешь праздники, сплетничаешь, замышляешь интриги, породняешься. Это те люди, которые в конце концов тебя похоронят. А огни прибрежных городов очень далеко, чудовищно далеко.

Уильям Айронс был сильным человеком, и все же, когда он говорил, в его голосе чувствовался страх.

— Вы в самом деле собираетесь за Кряж Троллей?

— Имеете в виду скалы Ханштейна? — переспросил Шерринфорд с вызовом.

— Ни один дальнопоселенец не называет их иначе как Кряж Троллей, — сказала Барбро.

Но как возродилось тут это название? За много парсеков от Земли и спустя сотни лет после того, как закончилось ее средневековье?

— Однако в тех местах бывают охотники, трапперы, старатели-бродяги, как вы их называете, — уверенно заявил Шерринфорд.

— Не везде, — ответил Айронс. — Это разрешено уговором между человеком и Царицей, потому что когда-то давно один человек спас попрыгайца, покалеченного летучим дьяволом. Там, где растет плумабланка, человеку ходить можно, если он оставляет на каменных алтарях дары в обмен на то, что берет из тех земель. В других же местах… — Рука Айронса сжала подлокотник кресла и тут же обмякла. — В других местах это неразумно.

— Но люди там бывали.

— Бывали, бывали. И некоторые даже вернулись живы-здоровы, как они уверяют, да только я слышал, что никому из них с тех пор не везло. А кое-кто и не вернулся: люди порой просто исчезают. Есть и такие, кто возвращался с рассказами об ужасах и чудесах, но так до конца своих дней и оставался не в себе. Давно уже нет охотников нарушать уговор и переходить границу.

Айронс взглянул на Барбро почти умоляюще, и точно так же смотрели на нее притихшие жена и дети. Завывающий на улице ветер с грохотом теребил ставни на окнах.

— И вам не советую, — закончил Айронс.

— У меня есть причины думать, что мой сын там, — ответила Барбро.

— Да, вы уже говорили, и я действительно сочувствую. Может быть, что-то сделать можно. Не знаю, что именно, но я с удовольствием положу на скалу Унвара двойное зимнее подношение или вырежу на земле молитву кремниевым ножом. Может, они его вернут. — Айронс вздохнул. — Хотя на моей памяти такого не случалось никогда. А потом, ему могла выпасть и худшая доля. Я сам видел, как они носятся в сумерках сломя голову, и, похоже, они счастливее нас. Может, это и не добро вовсе — послать мальчишку домой.

— Как в песне про Арвида, — вступила в разговор жена.

Айронс кивнул.

— Хм. Да и в других тоже.

— О чем вы? — спросил Шерринфорд. Он еще острее почувствовал себя чужаком. Дитя города, техники и, превыше всего, дитя критической вдумчивости. А это семейство ВЕРИЛО. И то, как в медленном кивке Барбро словно отразилась тень их покорности, задело и встревожило Шерринфорда.

— У нас на Земле Ольги Ивановой есть такая же баллада, — ответила Барбро. Слова самые обычные, но в голосе ее ощущалось беспокойство. — Одна из народных баллад. Никто не знает, кто все это сочинил, но обычно их поют для ритма в хороводах.

— В вашем багаже я заметила мультилиру, миссис Каллен, — сказала жена Айронса: ей явно не терпелось увести разговор от опасной темы неповиновения Древним, и она, видимо, решила, что пение послужит этой цели как нельзя лучше. — Вы не откажетесь спеть?

Барбро покачала головой. Предложение даже немного рассердило ее, и это было заметно по тому, как побелели у нее ноздри.

— Если наши гости не откажутся послушать, могу спеть и я, — быстро сказал старший сын хозяев с ноткой самоуверенности в голосе.

— Спасибо. Я бы с удовольствием послушал. — Шерринфорд откинулся на спинку стула и раскурил трубку. Если бы это предложение не возникло само собой, он бы специально направил разговор к такому же исходу.

В прошлом, до тех пор, пока Барбро не пришла к нему со своим горем, у него просто не возникало необходимости изучать фольклор дальнопоселенцев, да и упоминания об этой стороне жизни в прессе тоже встречались нечасто. В последнее же время он все чаще приходил к мысли, что ему недостает понимания отношений, сложившихся между дальнопоселенцами Роланда и запугавшими их «призраками». Он не собирался изучать их с точки зрения антропологической науки, но полагал, что нужно хотя бы прочувствовать, узнать этот феномен.

Все задвигали стульями, забегали, потом снова расселись по местам. В чашки налили свежий кофе, рядом появились рюмки с бренди.

— Последнюю строчку нужно петь хором. Так что давайте все вместе, хорошо? — сказал старший сын Айронса.

Ему тоже явно хотелось как-то разрядить напряженность. Что это, подумал Шерринфорд, катарсис посредством музыки? И тут же ответил сам себе: нет, скорее — экзорцизм.

Одна из дочерей хозяев взяла в руки гитару, и юноша запел. И голос, и мелодии едва пробивались сквозь шум разгулявшейся снаружи стихии.

Бродил бродяга Арвид

Среди полей и холмов,

Под сенью лесных дрожелистов

И вдоль поющих ручьев.

Вьется под деревом наш хоровод,

Где огнецвет цветет.

Шептал бродяге ветер,

И в воздухе пахло травой,

Светили на небе две лунные лампы,

Холмы блестели росой.

Вьется под деревом наш хоровод,

Где огнецвет цветет.

Свою вспоминая подружку,

Что ждала, где солнца свет,

Он замер, увидев сиянье звезд,

Где звезд в самом деле нет.

Вьется под деревом наш хоровод,

Где огнецвет цветет.

А там под огромной скалою

Во мраке неверных теней

Резвился, приплясывал Древний народец

Среди золотых огней.

Вьется под деревом наш хоровод,

Где огнецвет цветет.

И в танце каждый аутлинг,

Как ветер, огонь и вода.

Все пляшут под звуки серебряных струн

И не устают никогда.

Вьется под деревом наш хоровод,

Где огнецвет цветет.

Навстречу ему вдруг выходит

Царица ветров и тьмы.

И звездами блещет Царицы взгляд,

И холодом дышит зимы.

Вьется под деревом наш хоровод,

Где огнецвет цветет.

Любовь, словно свет небесный,

Во взгляде ее горит.

Становится с Арвидом рядом Царица…

— Хватит! — Барбро, сжав кулаки, вскочила со стула. По ее щекам бежали слезы. — Как вы можете… такое… про этих тварей… Они же украли Джимми…

Выбежав из комнаты, Барбро поднялась по лестнице в гостевую спальню. Но балладу про Арвида она все-таки допела сама, и случилось это спустя несколько часов, когда они остановились на перевале, куда не осмеливались забираться даже самые отчаянные бродяги.

Все семейство Айронсов настойчиво уговаривало их оставить свои планы и не ходить в запретные земли, но они стояли на своем, и прощание получилось очень сдержанным. Оказавшись вдвоем в машине, движущейся на север, они тоже поначалу молчали. Однако мало-помалу Шерринфорд разговорил Барбро, попросив рассказать о себе. Через некоторое время, вспоминая дом и старых соседей, она даже отчасти забыла о своем горе. И как-то незаметно, за разговором, Барбро сделала несколько важных открытий: например, что под строгими профессиональными манерами Шерринфорда на самом деле скрывается гурман, поклонник оперы, и что она ему, оказывается, небезразлична. Или что она сама все еще умеет смеяться и ценить красоту раскинувшихся вокруг диких земель. Неожиданно Барбро поняла, почувствовав себя при этом немного виноватой, что в ее жизни есть и другие надежды помимо той единственной — вернуть сына, которого подарил ей Тим.

— Я уверен, что он жив, — сказал Шерринфорд и нахмурился. — Откровенно говоря, я теперь жалею, что взял тебя с собой. Мне думалось, мы просто соберем кое-какие факты, но тут вырисовывается нечто большее. Если нам встретятся настоящие похитители Джимми, они могут оказаться и настоящей угрозой. Возможно, мне следует повернуть к ближайшему поселению и вызвать самолет, чтобы тебя забрали обратно.

— Черта с два я улечу обратно, — ответила Барбро. — Тебе все равно нужен кто-то, кто знает местные условия, и, кроме того, я очень неплохо стреляю.

— М-м-м… Помимо всего прочего вышла бы и большая задержка по времени. Мало того, что придется делать объезд, нужно будет также ждать, когда пройдет эта вспышка солнечной активности, и только потом мы сможем связаться с ближайшим аэропортом…

Следующей «ночью» Шерринфорд распаковал и подключил оставшееся оборудование. Какие-то приборы Барбро узнала: например, термодетектор. Другие были ей совершенно незнакомы. Многие из них делали перед выездом на заказ, копируя современные образцы с родной планеты Шерринфорда. О том, что это за приборы, он почти ничего не говорил.

— Я ведь уже высказывал предположение, — пояснил он, оправдываясь, — что наши противники обладают телепатическими способностями.

Барбро удивленно вскинула брови.

— Ты имеешь в виду, что Царица и ее люди действительно могут читать мысли?

— Но ведь отчасти легенды про них так и пугают, верно? Хотя на самом деле ничего сверхъестественного в этом феномене нет. Его изучали и достаточно хорошо изучили много веков назад, еще на Земле. Научные микрозаписи в Рождественской Посадке содержат множество сведений о телепатии. У вас на Роланде просто не было пока повода ими воспользоваться, так же как данными о лазерной галактической связи и постройке космических кораблей.

— И как же телепатия работает?

Шерринфорд догадался, что она спрашивает не столько из интереса, сколько ради успокоения, и поэтому ответил намеренно сухо:

— Человеческий организм вырабатывает длинноволновое излучение, которое, в принципе, может модулироваться нервной системой. На практике слабость сигнала и малая способность передавать информацию вызывает определенные трудности при его улавливании и измерении. Наши далекие предки пользовались более надежными чувствами — зрением и слухом. Поэтому способность к телепатическому общению у нас едва-едва развита. Однако исследователи обнаружили несколько видов инопланетных существ, которые в своих собственных условиях развили систему больше, чем мы, и добились ощутимых эволюционных преимуществ. Насколько я понимаю, такими существами могут стать, в частности, те, кто получает мало света и прячется в дневное время. Видимо, они могут обрести способность улавливать на небольшом расстоянии даже слабые телепатические излучения человека и заставлять его примитивные чувства резонировать в ответ на сильные устрашающие импульсы.

— Это объяснило бы очень многое… — произнесла Барбро слабым голосом.

— Сейчас мы вместе с машиной экранированы гасящим полем, — сказал Шерринфорд, — но оно распространяется всего на несколько метров в сторону от шасси. Если бы ты знала, что именно я собираюсь делать, то за пределами поля их разведчик мог бы получить предупреждение прямо из твоих мыслей. У меня самого подсознание отлично тренировано, и снаружи я думаю обо всем этом только по-французски. Любое сообщение, чтобы его было можно понять, должно иметь определенную структуру, а структура этого языка довольно сильно отличается от английского. На Роланде английский — единственный язык, и Древние наверняка его уже выучили.

Барбро кивнула. Пока он рассказывал ей об общем плане, который и так был слишком очевиден, чтобы его скрыть. Проблема заключалась в том, чтобы найти контакт с аутлингами, если те существуют. До сих пор они лишь изредка показывались одному, от силы нескольким жителям этой глухомани. И способность вызывать галлюцинации только помогала им. Они наверняка старались бы держаться подальше от любой большой экспедиции на их территории — с большой группой людей им, возможно, просто не справиться. А вот два человека, осмелившиеся нарушить запрет, скорее всего не вызовут у них никаких опасений. И это будет самая первая исследовательская группа, не только работающая, исходя из предположений, что аутлинги действительно существуют, но и оснащенная современными ресурсами инопланетной полицейской технологии…

Во время той стоянки ничего не произошло. Шерринфорд сказал, что он ничего здесь и не ожидал. Так близко от поселений Древние всегда держались осторожно. На своих же собственных землях они, возможно, будут смелее.

К наступлению следующей «ночи» машина зашла уже довольно далеко на территорию аутлингов. Когда Шерринфорд остановился на небольшой поляне и выключил мотор, со всех сторон будто накатила тяжелая гнетущая тишина. Они вышли из кабины. Барбро достала плитку и занялась приготовлением ужина. Шерринфорд тем временем собирал дрова, решив, что позже им, возможно, захочется разжечь костер, и это немного скрасит остаток суток. Время от времени он поглядывал на запястье, где вместо часов поблескивал радиоиндикатор, показывающий, что регистрируют приборы в машине.

Да и зачем здесь нужны часы? За сияющей пеленой северного сияния медленно ползли ленивые созвездия. Луна Альда зависла над далеким снежным пиком, заливая его серебряным блеском. Остальные же горы скрывались под густым покровом леса — в основном из дрожелиста, и лишь кое-где выглядывали из густой тени пушистые белые кроны плумабланки. Неподалеку, словно тусклые фонари, светились гроздями цветов несколько огненных деревьев. От густого кустарника ветер доносил приятный сладковатый запах. В синих сумерках виделось удивительно далеко. А где-то совсем рядом журчал ручей и насвистывала птица.

— Красивые здесь места, — сказал Шерринфорд, когда они закончили ужин, но еще не разожгли костер.

— Но все-таки какие-то чужие, — тихо-тихо ответила Барбро. — Мне иногда кажется, что это все не для нас. Можем ли мы надеяться покорить этот мир?

— Человек бывал и в более странных местах, — произнес Шерринфорд, указывая трубкой на звезды.

— Да… Я… Видно, у меня это осталось еще с детства, которое прошло среди дальнопоселенцев, но, знаешь, глядя на звезды, я не могу думать о них как о газообразных сферах, чьи энергетические параметры давно измерены, а планеты исхожены. Нет. Они маленькие, холодные, волшебные. С ними связана жизнь каждого из нас, а когда мы умираем, они шепчут нам что-то даже в могилах. — Она потупила взгляд. — Я, конечно, понимаю, что это чушь.

Даже в темноте Барбро заметила, как напряглись у него мышцы лица.

— Почему же, — сказал Шерринфорд. — С точки зрения эмоций физика — это большая чушь. И в конце концов, спустя несколько поколений, мысль начинает следовать за чувствами. В сердце своем человек отнюдь не рационален. Он вполне может перестать верить в науку, если она уже не кажется верной… Эта баллада, которую они так и не закончили, — почему она так на тебя подействовала?

— Я не могла слушать, как их… превозносят. Так мне, по крайней мере, показалось. Извини, что я все испортила.

— Насколько я понял, это всего лишь одна баллада из целого цикла ей подобных?

— М-м-м… Мне никогда не приходило в голову считать их. На Роланде, похоже, просто нет времени для фольклористики или, вернее, никто еще просто не занимался этим всерьез. А вот сейчас, когда ты спросил, мне самой стало удивительно, сколько существует песен и сказок, в которых присутствует тема Арвида.

— Хотел просить тебя пересказать, что там дальше. Не трудно?

— Не трудно. Если хочешь, я сделаю еще лучше. Сейчас достану мультилиру и спою.

И она спела, правда пропуская в конце строфы, где аккорды становились громче и звонче, гипнотизирующий рефрен везде, кроме самого конца баллады. Барбро стояла на фоне звезд и северного сияния, а Шеррифорд глядел на нее не отрываясь.

…Становится с Арвидом рядом Царица

И тихо ему говорит:

«Сойди с коня, о Арвид,

Останься навеки тут.

Зачем тебе быть человеком?

Ведь это тяжелый труд».

«Я должен вернуться к людям —

Таков был его ответ. —

Ведь ждет меня там подружка,

Где солнечный яркий свет.

И ждет меня там работа,

И ждут меня там друзья,

А если я все это брошу,

То разве я — это я?

Оставь свои чары, Царица,

Ты можешь меня погубить,

Но все же тебе при всей твоей власти

Свободы меня не лишить».

Объятая северным светом,

В глазах — лютый холод зимы,

Стояла, прекрасна и недоступна,

Царица ветров и тьмы.

Хрустальный смех Царицы

Наполнил презреньем слова:

«Тебя заставлю я страдать

Без чар и волшебства.

Ведь жить ты будешь долго,

В памяти вечно храня

Наш лунный свет и музыку нашу,

Наш ветер, росу и меня.

Все эти воспоминанья —

Они ходят следом, как тень,

И даже во сне они будут рядом,

Когда кончается день.

И в будни, и в праздник с друзьями

Печаль тебя будет глодать.

Ты будешь помнить, кто ты есть

И кем ты мог бы стать.

С той глупой, скучной женщиной

Живи хоть целый век.

Иди же к себе, бродяга Арвид,

Ведь свободен ты, человек».

В мгновение ока исчезло

Веселье на склоне горы,

И Арвид остался один в лунном свете,

Рыдая до самой зари.

Вьется под деревом наш хоровод,

Где огнецвет цветет.

Допев, Барбро сразу отложила мультилиру в сторону. В ветвях деревьев, не переставая, шумел ветер. Шерринфорд долго молчал, потом наконец спросил:

— И подобные истории играют значительную роль в жизни дальнопоселенцев?

— Можно и так сказать, — ответила Барбро. — Хотя не все они о сверхъестественном. Есть баллады и сказки о любви, о героизме. Тоже вполне традиционные темы.

— Я не думаю, что здесь эта традиция выросла сама по себе, — произнес он бесцветным голосом. — По правде сказать, я думаю, очень многие из ваших песен и сказок сочинены не людьми.

Шерринфорд замолчал и больше к этой теме не возвращался. Спать они легли рано.

А спустя несколько часов их разбудил сигнал тревоги.

Жужжание сигнала, хотя тихое и неназойливое, разбудило их мгновенно. На всякий случай они спали не раздеваясь. Через купол фургона пробивались слабые отблески северного сияния, но этого света было вполне достаточно. Шерринфорд спрыгнул с койки, надел ботинки и прицепил к поясу кобуру.

— Не выходить! — приказал он.

— Что там такое? — взволнованно спросила Барбро.

Шерринфорд внимательно изучил показания приборов и сверил их со светящимися индикаторами на запястье.

— Три живых существа, — сосчитал он. — Явно не дикие, что просто проходят мимо. Большое, судя по инфрадатчику, теплокровное и держится пока чуть поодаль. Другое… хм, температура невысокая, излучение нестабильное, диффузное. Словно это какой-то рой клеток, координируемых, может быть, феромонами. Оно вроде как парит и тоже в отдалении. Зато третье — практически рядом, обходит нас, прячась в кустах. И его комплекс сигналов напоминает человеческий.

Барбро заметила, что все его академические манеры исчезли и он буквально дрожит от возбуждения.

— Я попробую взять его, — сказал Шерринфорд. — Тогда у нас будет кого допросить… Будь наготове, чтобы быстро впустить меня обратно. Но ни в коем случае не выходи. И держи вот это под рукой. — Он передал ей заряженную крупнокалиберную винтовку.

Силуэт высокого худого Шерринфорда переместился к двери, изготовился к броску. Дверь бесшумно приоткрылась, и в фургон потянуло холодным воздухом, насыщенным влагой, свежестью и ночными шорохами. Теперь на небе появился Оливер; свечение обеих лун казалось неестественно ярким, а беспокойное северное сияние стало бледным и прозрачно-голубым.

Шерринфорд снова взглянул на свой индикатор. Очевидно, тот указывал и положение наблюдателей, прячущихся в пестрой листве. Неожиданно он выпрыгнул наружу, пронесся мимо погасшего костра и скрылся за деревьями. Руки Барбро невольно сжали ружье.

Лужайка словно взорвалась треском сучьев и звуками борьбы, а секунду спустя из кустов выкатились две человеческие фигуры. Шерринфорд удерживал своего противника железным захватом. В серебристых отсветах луны и всполохах северного сияния Барбро успела заметить, что это длинноволосый юноша, обнаженный и очень гибкий. Сопротивлялся он отчаянно, пихался ногами, царапался и пытался укусить. При этом еще и дико улюлюкал.

Барбро мгновенно догадалась, что видит оборотня-ребенка, украденного у дальнопоселенцев и выращенного Древними. В такое же существо они хотели превратить и Джимми.

С резким выкриком Шерринфорд развернул противника лицом к себе и тут же двинул его в солнечное сплетение. Тот шумно выдохнул и осел, после чего Шерринфорд без труда потащил его к машине.

Но в этот момент из леса появился великан — огромный, словно дерево, такой же черный и корявый, с четырьмя кривыми, похожими на сучья руками. Земля задрожала под его поступью, а хриплый оглушительный рев заполнил, казалось, все окружающее пространство.

Барбро вскрикнула. Шерринфорд обернулся и выдернул из кобуры пистолет. Сухие звуки выстрелов напоминали щелчки кнута. Левой рукой Шерринфорд по-прежнему держал юношу в захвате. Гигантский тролль покачнулся под ударами пуль, но устоял и снова двинулся вперед — медленнее, осторожнее, в обход, чтобы отрезать его от фургона. С пленником Шерринфорд не мог двигаться быстрее, но выпустить его значило потерять, возможно, единственный ключ к Джимми.

Барбро выпрыгнула из фургона.

— Не сметь! — закричал Шерринфорд. — Ради Бога, оставайся внутри!

Чудовище закричало и потянулось в ее сторону лапой. Барбро нажала на курок, и винтовка с силой ударила ее в плечо. Гигант покачнулся и упал, но потом снова поднялся на ноги и, переваливаясь, двинулся к ней. Барбро отступила. Еще выстрел. Еще. Чудовище разинуло пасть, и опять раздался оглушительный рев. Темными маслянистыми каплями среди росы заблестела в траве его кровь. Секунду спустя оно развернулось и, ломая ветви, скрылось из виду во мраке леса.

— Назад! — закричал Шерринфорд. — Ты вышла за пределы поля!

Над головой Барбро пронеслось что-то зыбкое, призрачное. Она едва заметила движение, но тут увидела на краю поляны еще одну фигурку.

— Джимми! — вырвалось у нее.

— Мама! — Джимми протянул к ней руки. В слезинках, сбегающих по щекам малыша, блеснул лунный свет.

Барбро бросила винтовку и рванулась к Джимми.

Шерринфорд дернулся было за ней, но Джимми ускользнул в кусты, и она, продираясь сквозь колючие ветки, скрылась там же. А потом ее схватили и понесли.

Не спуская глаз с пленника, Шерринфорд увеличил свет, и дикий пейзаж за окнами фургона скрылся под холодными отражениями в стекле. Юноша сощурился, пряча глаза от яркого безжизненного света.

— Ты будешь говорить, — сказал Шерринфорд спокойно, несмотря на усталость.

Юноша сердито сверкнул глазами из-под спутанных волос. Пока Шерринфорд пытался догнать Барбро, он почти пришел в себя и едва не убежал. Миндальничать было некогда — вот-вот могли прибыть подкрепления аутлингов, — и Шерринфорд просто двинул его так, что тот потерял сознание, потом затащил в машину. Теперь юноша сидел привязанный к вращающемуся стулу.

— Говорить с тобой, презренный человек? — Он сплюнул на пол, но на лбу у него выступили капли пота, а взгляд беспокойно заметался по металлической камере.

— Как тебя зовут? У тебя есть имя?

— Так я тебе и сказал. Не хватало еще, чтобы ты наслал на меня чары.

— Меня зовут Эрик. И если ты не оставишь мне выбора, я буду называть тебя… м-м-м… Недоумком.

— Что?.. — Хотя и воспитанный какими-то жуткими сверхъестественными существами, пленник все же оставался обычным подростком. — Тогда — Погонщик Тумана. — Странное ритмичное произношение английских слов только добавило загадочности. — Но это просто разговорное имя, не больше.

— А у тебя есть еще и тайное, которое ты считаешь настоящим?

— Она считает. Я его и сам не знаю. Зато она знает настоящие имена любого из живущих.

— Она? — Шерринфорд удивленно поднял брови.

— Она, Которая Правит. Надеюсь, она простит меня, но со связанными руками я не могу сделать священный жест. Кое-кто из захватчиков называет ее Царицей ветров и тьмы.

— Так-так. — Шерринфорд достал трубку, набил ее табаком и в полном молчании раскурил. — Должен признаться, Древние оказались для меня сюрпризом. Никак не ожидал, что с вами окажется этот жуткий гигант. Я думал, что они обрабатывают моих соплеменников — кстати, и твоих тоже, парень, — лишь коварством, обманом и иллюзиями.

Юноша горделиво вскинул голову.

— Она создала первых никоров не так давно. Поверь, в ее распоряжении отнюдь не одни только иллюзии.

— Верю. Однако пуля со стальной оболочкой тоже действует неплохо, а? — усмехнулся Шерринфорд, затем, словно бы сам себе, продолжил: — Я по-прежнему считаю, что эти м-м-м… никоры — да и все остальные полулюди — служат скорее для устрашения, чем для действий. А способность вызывать иллюзии наверняка ограничена и расстоянием, и числом тех, кто ею обладает. Иначе Царице не пришлось бы действовать так осторожно. И даже за пределами гасящего поля Барбро — это моя спутница — смогла бы устоять против иллюзий, если бы догадалась, что видит перед собой мираж. Просто она была слишком потрясена, взволнована, одержима. — Шерринфорд покачал головой в окутавшем его облаке дыма. — Я тоже видел там кое-что, но это уже не важно. Она наверняка увидела что-то другое. Я думаю, нам просто скомандовали увидеть, как нечто самое желанное для нас на свете удаляется в лес. Надо полагать, она успела сделать всего несколько шагов, а потом ее схватил никор. Я решил, что выслеживать их будет совсем глупо: я ведь не следопыт, и, кроме того, в лесу слишком легко было бы устроить мне засаду. Поэтому я вернулся. И ты свяжешь меня со своей повелительницей, — закончил он твердо.

— Ты думаешь, я отведу тебя в Звездную Гавань или Кархеддин? Попробуй меня заставить!

— Я думаю, мы договоримся.

— И я подозреваю, ты рассчитываешь на нечто большее. — Погонщик Тумана оказался удивительно догадлив. — Что ты расскажешь, когда вернешься к себе домой?

— Да, это для вас проблема, не так ли? Барбро Каллен и я — не запуганные дальнопоселенцы. Мы — городские жители. Мы привезли с собой записывающую аппаратуру. Мы — первые, кто сможет сообщить о встрече с Древними, и наше сообщение будет подробным и доказательным. После этого люди не станут сидеть сложа руки.

— Я не боюсь смерти, — заявил Погонщик Тумана, хотя губы его при этом слегка дрожали. — Если я позволю тебе проникнуть туда, чтобы лишить нас всех свободы, мне все равно незачем будет жить.

— Сейчас тебе бояться нечего, — сказал Шерринфорд. — Ты всего лишь приманка.

Он опустился на сиденье и взглянул на юношу оценивающим взглядом, хотя при воспоминании о Барбро все сжималось у него внутри.

— Сам подумай. Твоя Царица, понятно, не может отпустить меня назад с пленником и рассказом о том, что я видел. Как-то она должна этому помешать. Пробиться я сумею: машина защищена лучше, чем ты думаешь. Но так мне никого не освободить, и поэтому я остаюсь на месте. Очевидно, свежие силы прибудут сюда со всей поспешностью, но я полагаю, они не станут бросаться очертя голову на машину с пулеметом, гаубицей и огнеметом. Каковы бы ни были их намерения, сначала они вступят в переговоры, и таким образом я добьюсь нужной мне встречи.

— Что ты задумал? — сердито пробормотал юноша.

— Для начала — вот это. Вместо приглашения. — Шерринфорд протянул руку и щелкнул переключателем. — Я убрал щит, умеющий читать мысли и наводить галлюцинации. Думаю, по крайней мере ваши вожаки почувствуют, что щит исчез. Возможно, это им прибавит уверенности.

— А потом?

— Потом посмотрим. Ты хочешь есть или пить?

В ожидании развития событий Шерринфорд пытался немного развеселить Погонщика Тумана, а заодно и узнать что-нибудь о его жизни, но тот отвечал коротко, односложно. Шерринфорд погасил свет в кабине и устроился в кресле поудобнее, наблюдая за поляной. Часы неопределенности тянулись долго.

Закончилось ожидание радостным полувскриком-полувсхлипом связанного юноши. Из леса вышел на поляну целый отряд Древних.

Некоторых из них было видно гораздо лучше, чем должно быть при скудном свете лун, звезд и северного сияния. Во главе отряда ехал на белом королевском олене с гирляндами на рогах мужчина невероятной, неземной красоты: его гордое лицо обрамляли платиновые волосы, волнами спадавшие на плечи из-под рогатого шлема. Плащ трепетал за его спиной, словно живые крылья. Кольчуга цвета изморози позвякивала при каждом шаге оленя.

Чуть позади, слева и справа, ехали двое с мечами, на которых то и дело вспыхивали и мелькали крохотные огоньки. В небе с трелями и смехом кувыркались на ветру какие-то существа. Неподалеку от их стаи зависли полупрозрачные сгустки тумана. Остальных, что следовали за вождем между деревьями, разглядеть было труднее. Но они двигались быстро и грациозно, словно ручей из ртути, перетекающий под звуки арф и труб.

— Лорд Луихад. — В голосе Погонщика Туманов слышалось беспредельное обожание. — Сам главный Познаватель Царицы.

Никогда в жизни не выпадало Шерринфорду задачи тяжелее — сидеть у приборной панели, держа палец на переключателе генератора защитного поля, и ждать. Чтобы лучше слышать, он спустил стекло одной из секций кабины. В лицо ударил порыв ветра, смешанного с запахом роз, что росли в саду его матери. В салоне фургона связанный юноша изо всех сил напрягал мышцы, чтобы дотянуться лицом к окну.

— Поговори с ними, — приказал Шерринфорд. — Спроси, будут ли они разговаривать со мной.

Полилась незнакомая мелодичная речь. Ответили ему точно так же.

— Да, — перевел Погонщик Тумана. — С тобой будет говорить сам лорд Луихад. Но я могу сразу сказать, что тебя никогда отсюда не выпустят. Лучше не сопротивляйся. Сдавайся. Выходи из машины. А то ты так и не узнаешь, что такое настоящая жизнь. Для этого надо хоть немного пожить в Кархеддине под горой.

Аутлинги приближались.

Джимми поманил и исчез. Барбро полулежала в крепких руках, прижатая к широкой груди, и чувствовала каждое движение коня под ней. Видимо, это действительно конь, смутно подумала она, хотя на дальних поселениях их почти уже не держали — разве что для каких-то особых целей или просто по привязанности. Она ощущала, как перекатываются его мышцы, слышала шелест стремительно раздвигаемых ветвей и тяжелый стук, когда копыто ударялось в камень. В окружающей ее темноте то и дело проскальзывало что-то живое, теплое.

— Не бойся, дорогая, — произнес всадник. — Это было видение. Но он ждет тебя, и скоро мы к нему приедем.

Смутно, в глубине сознания Барбро понимала, что она должна испытывать ужас, смятение и еще что-то. Но память о прошлом осталась где-то позади. Она даже не знала, как попала сюда, чувствуя лишь, что любима. Покой, долгожданный покой, отдых в тихом предвкушении радости…

Спустя какое-то время лес кончился, и они въехали на широкий луг, где в отблесках лун лежали огромные валуны. Тени от них шевелились в такт всполохам северного сияния. Над растущими между ними цветами, словно крохотные кометы, летали порхунчики. Впереди блестела гора, самый пик которой скрывался в облаках.

Барбро посмотрела вперед, увидела лошадиную голову и вдруг подумала: «Это же Самбо! Мой Самбо. Я каталась на нем в детстве». Потом она запрокинула голову и взглянула на мужчину в черном плаще с капюшоном, под которым лицо едва угадывалось.

— Тим… — прошептала она, потому что просто не могла закричать.

— Да, Барбро.

— Но я похоронила тебя…

— Неужели ты думаешь, что мы — это всего лишь телесная оболочка, которую кладут в могилу? Бедняжка моя. Ту, которая позвала нас, зовут Целительница. А теперь отдыхай, спи.

— Сон… — пробормотала она, какое-то время еще пытаясь сопротивляться, но сил уже не осталось. Почему она должна верить пепельно-бледным сказкам про атомы, энергию… Сказки, которые она даже не может вспомнить… Ведь рядом Тим, и на коне, подаренном ей отцом, они едут к Джимми. Сном была та, другая жизнь, а это ее первое робкое пробуждение.

Словно в ответ на ее мысли Тим проговорил:

— У аутлингов есть песня. Она называется «Песня о человеке»:

Мир плывет,

Его гонит невидимый ветер,

Впереди разгорается свет,

За кормой остается ночь…

Истинные Обитатели не знают такой печали.

— Я не понимаю тебя, — сказала Барбро.

Тим кивнул.

— Тебе еще многое предстоит понять, дорогая, и мы не сможем видеться, пока ты не познаешь основные истины. Но это время ты проведешь с нашим сыном.

Барбро попробовала приподняться и поцеловать его, но он удержал ее на месте.

— Рано. Ты еще не принята среди народов Царицы. Мне даже не следовало приезжать за тобой, но она была слишком великодушна, чтобы запретить. Ложись, ложись.

Время летело. Конь без устали скакал вверх по склону, ни разу не споткнувшись. Барбро заметила отряд, спускавшийся мимо них к западу на битву с… С кем? С тем, кто закован в сталь и сожаление… Позже она спросит себя и узнает, как имя того, кто доставил ее на землю Древних Истин.

Наконец впереди на фоне звезд — маленьких волшебных звезд, которые шепчут нам слова утешения, когда мы мертвы, — поднялись великолепные шпили. Они въехали во двор замка, где, не колеблясь, горели свечи, плескали фонтаны и пели птицы. В воздухе стоял запах цветов брока и перикупа, руты и роз — не все, что принес в этот мир человек, ужасно. Истинные Обитатели во всей своей красе ждали у входа, чтобы поприветствовать их. За стройными рядами встречающих играли в полутьме пэки; среди деревьев мельтешили дети; веселье сливалось с торжественной музыкой…

— Мы прибыли, — сказал Тим неожиданно хриплым, каркающим голосом.

Барбро даже не поняла, как он слез с коня, держа ее на руках. Теперь она стояла рядом с ним и вдруг заметила, что его качает.

— Тебе плохо? — со страхом спросила она и схватила Тима за руки, оказавшиеся вдруг холодными и грубыми на ощупь.

Самбо куда-то исчез. Барбро заглянула под капюшон: здесь гораздо светлее, и она разглядит его лучше… Но лицо Тима оставалось расплывчатым и изменчивым.

— Что-то не так… Что происходит?..

Тим улыбнулся. Неужели это та самая улыбка, которую она так обожала?

— Я… Мне надо идти, — выговорил Тим с трудом и так тихо, что она едва расслышала. — Наше время еще не пришло.

Он высвободился из ее объятий и оперся на фигуру в капюшоне, возникшую вдруг рядом. У голов обоих вилось нечто смутное и туманное.

— Не смотри, как я ухожу… обратно в землю, — молил Тим. — Это моя смерть… Скоро придет наше время… Вон, наш сын!

Барбро не могла не обернуться. Она упала на колени, расставив руки, и Джимми врезался в нее, словно теплое, живое пушечное ядро. Барбро ерошила ему волосы, целовала шею, смеялась, плакала, лепетала какие-то глупости. Это был не призрак, не воспоминание, которое исчезнет, едва она отвернется.

Барбро беспокойно перебирала в уме всяческие беды, которые могли выпасть на долю Джимми — голод, болезни, страх, — и не находила никаких признаков. Сады вокруг исчезли, но это уже не имело никакого значения.

— Я так скучал по тебе, мама. Ты останешься?

— Я заберу тебя с собой, золото мое.

— Останься. Здесь весело. Я тебе все покажу. Но ты обязательно оставайся.

Словно вздох, пронесся в сумерках порыв ветра. Барбро встала, и Джимми вцепился в ее руку. Перед ними стояла Царица. Высокая, очень высокая, в наряде, сотканном из северного сияния, в короне из звезд и гирляндах из цветов-недотрог. Позой она напоминала Венеру Милосскую, чье изображение Барбро часто видела на землях людей, но Царица выглядела несравненно красивее, и гораздо больше величия чувствовалось в ее осанке и сине-черных глазах. Снова восстали вокруг сады, воскресли придворные, вознеслись к небу высокие шпили.

— Добро пожаловать, — произнесла Царица, словно пропела. — Навсегда.

Но, переборов страх, Барбро ответила:

— Праматерь Лун, отпусти нас.

— Этому не бывать!

— Отпусти нас в наш мир, маленький, но любимый, — молила Барбро, словно в полусне. — Мир, который мы построили для себя и которым дорожим ради наших детей.

— К дням заточения, к ночам, полным горести, к работе, которая рассыпается в пальцах, любви, которая превращается в гниль или мусор, к потерям, к печали, к единственной уверенности, что впереди ничего не будет? Нет. Ты, которая будешь зваться отныне Странницей, тоже возрадуешься, когда знамена Северного Мира вознесутся над последним городом человека, и человек наконец оживет. А теперь иди с теми, кто будет тебя учить.

Царица ветров и тьмы подняла руку, призывая слуг, но вдруг замерла, и никто не явился на ее зов.

На фоне тихого шелеста фонтанов и мелодичной музыки нарастал свирепый рев. Метнулось пламя, где-то загрохотало, и придворные бросились врассыпную перед стальным чудовищем, взбиравшимся на скалу. Пэки испуганно взмыли в воздух и скрылись из виду. Никоры один за другим кидались навстречу машине и падали сраженные, пока Царица не закричала, чтобы они остановились.

Барбро повалила Джимма на землю и закрыла собой. Башни замка закачались и растаяли как дым. Под леденящим светом лун остался голый склон горы: камни, расселины, а чуть дальше — ледник, в прозрачной глубине которого пульсировало голубое отражение северного сияния. На вертикальной стене скалы чернел вход в пещеру. Древние с криками бросились в темный проем, ища спасения под землей. Бежали все: люди, и гротескные создания вроде пэков, никоров и призраков, но больше всего было худощавых чешуйчатых существ с длинными клювами и длинными хвостами.

Джимми плакал, прижимаясь к груди Барбро — может быть, от страха, а может, оттого что растаяло очарование сказочного мира. На мгновение Барбро даже стало жаль Царицу. Та осталась теперь одна и стояла совершенно нагая. Но затем она тоже бросилась бежать, и мир вокруг Барбро рухнул.

Пулеметы смолкли, машина с лязгом остановилась. Из кабины выпрыгнул юноша и закричал во весь голос:

— Тень Сновидения, ты где? Это я, Погонщик Туманов! Иди сюда!

Только потом он сообразил, что приехавший с ним человек не понимает его слов, но продолжал кричать, пока девушка не выбралась из кустов, где спряталась с самого начала атаки. Некоторое время они молча смотрели друг на друга сквозь дым и пыль, пронизанные лунным светом. Затем девушка бросилась вперед.

А из кабины донесся еще один голос:

— Барбро! Скорее!

В Рождественской Посадке был день. Короткий в это время года, но все же день — с солнцем, голубым небом, белыми облаками, сверкающей водой, соленым ветром на улицах и организованным беспорядком в гостиной Шерринфорда.

Он долго перекладывал одну ногу на другую, тянул трубку, словно хотел поставить дымовую завесу, и наконец спросил:

— Ты уверена, что уже поправилась? Тебе не следовало излишне волноваться.

— Не беспокойся, все хорошо, — ответила Барбро Каллен, хотя голос ее оставался бесцветным. — Усталость, конечно, еще чувствуется, и, наверно, это заметно. Но ничего удивительного тут нет: за одну неделю от такого трудно оправиться. Однако я встаю, хожу. И, честно говоря, прежде чем осесть и начать набираться сил, мне не терпелось узнать, что случилось там и что происходит сейчас. Ни в прессе, ни по телевидению ничего не было.

— Ты с кем-нибудь говорила о нашей экспедиции?

— Нет. Посетителям я просто отвечала, что слишком устала и не могу разговаривать. Не очень веселая жизнь. Но я решила, что для секретности есть какие-то причины.

Шерринфорд вздохнул с облегчением.

— И правильно. Это по моей просьбе. Ты можешь представить себе, что произойдет, если все станет известно широкой публике прямо сейчас? Власти согласились, что нужно изучить факты, обдумать, обсудить их в спокойной обстановке и выработать какую-то программу, которую можно будет предложить населению Роланда. Иначе все просто свихнутся. — Он едва заметно улыбнулся. — А кроме того, и тебе, и Джимми надо привести нервы в порядок перед началом журналистского штурма. Как он там?

— Он-то ничего. По-прежнему пристает, чтобы мы отправились играть с его друзьями в Прекрасный Замок. Но в таком возрасте… Это пройдет. Он забудет.

— Возможно, он еще встретит своих друзей.

— Что? Мы… — Барбро чуть подвинулась в кресле. — Знаешь, я тоже забыла. В памяти почти ничего не осталось о последних часах. Мы привезли с собой кого-нибудь еще из похищенных?

— Нет. Они и так испытали слишком сильное потрясение, а тут еще проблема адаптации в обществе… Погонщик Тумана — парень вполне трезвомыслящий, он заверил меня, что, пока мы будем готовиться, они выживут. Но по правде сказать, я и сам не уверен, что это будут за приготовления. Никто пока не знает. Очевидно, они должны включать в себя какие-то меры, нацеленные на воссоединение этих людей с человечеством. Особенно тех, что еще не подросли. Хотя, возможно, они уже никогда не будут считать цивилизацию своим домом. Может, это и к лучшему: нам все равно как-то нужно будет поддерживать контакт с Истинными Обитателями.

Его ровный, почти лишенный эмоций голос действовал успокаивающе на обоих, и Барбро, собравшись с духом, сказала:

— Наверно, я вела себя как полная идиотка, да? Помню, что я кричала, выла и билась головой об пол.

— Забудь. Все нормально. — Шерринфорда по-прежнему беспокоило, что думает эта женщина о случившемся с ней и о его роли в недавних событиях. Он встал, подошел и положил руку ей на плечо. — Тебя заманили в ловушку искусной игрой на глубоких человеческих инстинктах, причем ты была взволнована и напугана. После, когда это раненое чудовище унесло тебя, очевидно, появилось еще одно существо, буквально накачавшее тебя иллюзиями с близкого расстояния. А потом мое прибытие, внезапное исчезновение всех галлюцинаций — должно быть, это подействовало очень сильно. Неудивительно, что ты кричала, словно от дикой боли. Однако прежде ты все-таки успела посадить в машину Джимми, забралась сама и ни разу не пыталась помешать мне в дороге.

— А что ты сделал потом?

— Дунул оттуда на полной скорости. Через несколько часов магнитная буря немного поутихла, и я сумел связаться с Портолондоном, чтобы запросить самолет. Возможно, это было уже не так важно — Древние вряд ли смогли бы нас остановить, да они и не пытались, — но все же быстрый транспорт оказался нелишним.

— Это я примерно так себе и представляла. — Барбро поймала его взгляд. — Но я имела в виду другое. Как ты нас нашел?

Шерринфорд чуть отодвинулся.

— Дорогу указывал пленник. Я не думаю, что убил кого-то из тех, кто явился на поляну, чтобы разобраться со мной. Надеюсь. Я дал несколько предупредительных выстрелов и повел машину вперед, а потом просто обогнал их. Это даже нечестно — сталь и высокооктановое горючее против слабой плоти. А вот у входа в пещеру мне действительно пришлось застрелить десяток троллей. Поверь, я этим совсем не горжусь. — Он умолк на короткое время, потом закончил: — Но тебя взяли в плен. Я не знал, что они могут с тобой сделать, и тебе не на кого было больше рассчитывать. — Снова пауза.

— Хотя на самом деле я человек мягкий.

— А как ты заставил… того парня… помочь?

Шерринфорд отошел к окну, откуда открывался вид на Северный океан.

— Я отключил гасящее поле и позволил отряду аутлингов подойти поближе. В полном блеске иллюзорного величия. А затем снова включил, и мы оба увидели их так, как они выглядят в действительности. По дороге на север я объяснил Погонщику Тумана, что и его, и всех остальных людей обманывали, использовали, заставляли жить в мире, которого никогда не было. Спросил, хочется ли ему, чтобы он сам и те, кто ему близок, до самой смерти жили, как прирученные животные, — вроде бы и на свободе среди холмов, но чуть что, мысленный приказ: «Назад! В будку!» — Шерринфорд волновался и выпускал целые облака дыма. — Не дай Бог кому увидеть столько горечи на человеческом лице. Всю жизнь заставляли верить, что он свободен.

В комнате наступила тишина, только шум транспортных потоков доносился снизу. Карл Великий спустился к самому горизонту, и небо на востоке уже потемнело. Наконец Барбро спросила:

— Ты узнал, для чего все это?

— Для чего они похищали детей и воспитывали их в таком духе? Отчасти для реализации своего плана, а отчасти, чтобы изучить нас и экспериментировать над нами. Мы нужны были им, потому что у людей есть особые способности, которые их интересовали. Например, способность переносить яркий дневной свет.

— Но какую конечную цель они себе ставили?

Шерринфорд отвернулся от окна и прошелся по комнате.

— Об этом трудно судить. Мы можем лишь догадываться о том, что они думают и тем более как на самом деле к нам относятся. Но, похоже, наши догадки подтверждаются объективными данными. Почему они прятались от людей? Подозреваю, что так называемые Древние или, вернее, их предки, поскольку, ты сама знаешь, никакие не эльфы, а обычные смертные, подверженные ошибкам существа, — так вот, я подозреваю, что поначалу аборигены осторожничали больше даже, чем некоторые примитивные племена на Земле, хотя и там встречались случаи, когда местные жители далеко не сразу открывались путешественникам. Шпионя и подслушивая мысли, обитатели Роланда в конце концов освоили язык настолько, что сумели понять, как сильно отличаются от них люди и как они могучи. Им стало известно, что скоро прибудут большие корабли с множеством поселенцев, но не пришло в голову договориться о своем праве на землю. Возможно, у них территориальные чувства развиты гораздо сильнее наших, и они решили сражаться, чтобы уничтожить нас, но по-своему. Я уверен, что, едва мы начнем изучать их образ мышления, с нашей психологической наукой произойдет нечто подобное революции, которую Коперник совершил в астрономии. — Шерринфорд буквально загорелся. — И мы сможем обогатиться знаниями не только в этой области. У них тоже была своего рода наука — нечеловеческая, неземная. Ведь они наблюдали за нами очень пристально, даже разработали направленный против нас план, для которого потребовался бы век или два. Возможно, они знают и что-то еще. На чем, например, держится их цивилизация без видимого сельского хозяйства, без наземных зданий, без шахт и тому подобного? Как им удается по желанию создавать новые виды разумных существ? Миллионы вопросов и десятки миллионов ответов!

— А можем ли мы научиться чему-нибудь от них? — мягко спросила Барбро. — Или мы просто задавим их, как они того и боялись?

Шерринфорд остановился у каминной полки, оперся на нее локтем и, вынув трубку изо рта, ответил:

— Я надеюсь, мы окажемся благосклонны к поверженному врагу. Ведь они действительно враги. Они пытались покорить нас, но им это не удалось, а теперь мы в каком-то смысле обязаны покорить их. Древние ожидали, что еще увидят, как ржавеют наши машины, а вместо этого им придется смириться с существованием машинной цивилизации. С другой стороны, они никогда не поступали с нами столь же жестоко, сколь мы в далеком прошлом со своими собственными братьями. И, я повторяю, они способны научить нас многим интересным вещам. Мы сможем ответить тем же, когда они станут сдержанно относиться к чужому образу жизни.

— Очевидно, им выделят резервацию, — сказала Барбро и с недоумением взглянула на Шерринфорда, когда тот поморщился.

— Но за что же лишать их чести и достоинства? — спросил он. — Они боролись, чтобы спасти свой мир вот от этого, — Шерринфорд махнул рукой в сторону города, — и я вовсе не исключаю, что, будь всего этого поменьше, мы тоже жили бы гораздо счастливее.

Плечи у него поникли, и, тяжело вздохнув, он добавил:

— Хотя, я полагаю, если бы «королевство эльфов» победило, человечество на Роланде просто вымерло бы — тихо и даже умиротворенно. Мы живем со своими выдумками, но вряд ли бы прижились внутри этих образов.

— Извини, я тебя не понимаю, — покачала головой Барбро.

— А? — Он взглянул на нее с удивлением, мгновенно вытеснившим меланхолию, потом рассмеялся. — Это, конечно, глупо с моей стороны. За последние несколько дней я столько раз уже объяснял свою точку зрения политикам, ученым, полицейским и Бог знает кому еще, что просто забыл сказать об этом тебе. Смутная идея возникла у меня еще по дороге на север, но я не люблю обсуждать свои идеи до срока. Теперь же, когда мы встретили аутлингов и увидели, что они могут, я почувствовал себя гораздо увереннее.

— Он снова набил трубку и продолжил: — Я, например, всю свою сознательную жизнь тоже играл определенный образ. Образ рассудительного сыщика. И это, как правило, не сознательная поза, а просто образ, который лучше всего соответствует складу моего характера и профессиональному стилю. Но у большинства людей, независимо от того, слышали они про оригинал или нет, такой образ вызывает вполне определенную реакцию. Это довольно распространенное явление. В жизни нам нередко встречаются люди, которые в разной степени напоминают Христа, Будду, Прародительницу Земли или, если попроще, Гамлета или д'Артаньяна. Эти исторические, литературные или мифические фигуры концентрируют в себе определенные базовые аспекты человеческой психики, и, встречая их воочию, мы реагируем гораздо глубже, чем на сознательном уровне. — Тут его голос стал гораздо серьезнее. — Помимо этого человек всегда создавал образы или концепции, которые нельзя назвать личностями: чудовища, тени, дальние миры. Мир волшебства и чар — это раньше называлось колдовством, — мир получеловеческих существ вроде Ариэля или Калибана, свободных от немощей и забот простых смертных, а следовательно, чуть беззаботно-жестоких, игривых. Существа, что кроются в сумерках, пронзаемых лунных светом, не совсем боги, но они подвластны повелителям, достаточно загадочным и могущественным, чтобы Да, наша Царица ветров и тьмы отлично знала, какие видения подбрасывать отрезанным от больших поселений людям, какими иллюзиями окручивать их время от времени, какие песни и легенды пустить среди них. Интересно, сколько на самом деле она и ее подручные почерпнули из земных сказок, сколько придумали сами и сколько туда добавили люди уже здесь, сейчас, невольно подчиняясь ощущению, что живешь на краю мира?

Комнату постепенно заполнили вечерние тени. Стало прохладнее, и шум транспорта, доносившийся с улицы, заметно уменьшился.

— А какой в этом вред? — тихо спросила Барбро.

— В каком-то смысле дальнопоселенец все-таки живет тут словно в средневековье. У него мало соседей, он редко слышит новости извне и живет, обрабатывая землю, которую знает лишь отчасти. Кругом нескончаемые дикие леса, а сама планета может в любую тихую ночь обрушить на поселенца совершенно непредсказуемые бедствия. Машинная цивилизация, что доставила на Роланд его предков, здесь едва угадывается. И он просто может потерять с ней всякую связь — так же, как люди в средние века забыли Грецию и Рим, как забыла сейчас свое былое величие сама Земля. Можно накачивать его образами загадочного мира — долго, упорно, исподволь — до тех пор, пока он не проникнется верой, что волшебство Царицы ветров и тьмы сильнее энергии моторов, созданных руками человека, и тогда сначала душой, а затем и делами он последует за ней. Конечно, это не делается быстро. В идеале процесс должен идти очень медленно — так, чтобы его никто не заметил, особенно самодовольные жители городов. А когда поселенцы скатятся к примитивному существованию и в конце концов отвернутся от горожан, те просто умрут с голоду.

— Как сказала Царица, мы сами возрадуемся, когда знамена Северного Мира вознесутся над последним городом человека…

— Возможно, так бы оно и случилось, — признал Шерринфорд. — Но я все же предпочитаю выбирать свою судьбу сам.

Он передернул плечами, словно стряхивая с себя тяжелую ношу, потом выбил трубку и медленно, с чувством потянулся.

— Теперь, впрочем, ничего страшного с нами не случится.

— Благодаря тебе, — сказала Барбро, глядя на него в упор.

Щеки у Шерринфорда слегка порозовели.

— Я думаю, рано или поздно кто-нибудь другой… Гораздо важнее, что мы будем делать дальше, а это для одного человека или даже для одного поколения вопрос слишком сложный.

— Да, если только это не личный вопрос, Эрик, — сказала она, чувствуя, как горят у нее щеки, и с удивлением отметила, что он тоже взволнован.

— Я надеялся, что мы увидимся вновь.

— Обязательно увидимся.

Айох сидел на кургане Воланда. Северное сияние полыхало так ярко и такими огромными полосами света, что за ним почти не видно было ущербных лун. Цветы огненного дерева опали — лишь несколько бутонов еще продолжали светиться среди корявых корней и в зарослях сухого брока, теперь уже ломкого, трескучего, пахнущего дымом. В воздухе еще тепло, но на западе, где скрылось за горизонтом солнце, не осталось даже намека на его розовые отсветы.

— Прощайте. И удачи вам, — крикнул пэк.

Погонщик Тумана и Тень Сновидения даже не обернулись — возможно, просто не осмелились — и вскоре скрылись в темноте в направлении разбитого людьми лагеря, что светился огнями, словно новое яркое созвездие на южном небосклоне.

Айох медлил. Ему казалось, что нужно попрощаться и с той, которая присоединилась недавно к спящему в дольмене. Скорее всего, здесь никто уже не встретится, чтобы любить и творить волшебство. Но память подсказывала один-единственный старый стих подобающего содержания. Айох встал и пропел:

Из груди ее цветок

Потянулся алый,

Но лето сожгло его,

И песни не стало.

Затем пэк расправил крылья и полетел прочь от этих мест.

ХРОНОЛОГИЯ

ТЕХНИЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Американский критик Сандра Мизель взяла на себя труд составить подробную хронологию «Истории будущего», указывающую основные исторические события в промежутке между выходом человечества в космос и распадом Терранской империи, а также время действия всех относящихся к циклу рассказов и романов. В соответствии с этой хронологией, приведенной ниже, и расположены произведения.

Данная хронология описывает семь тысяч лет «Истории будущего», произведения которой Пол Андерсон писал около тридцати лет, постепенно заполняя пробелы в повествовании. Весь сериал, в свою очередь, делится на две части: «Торгово-техническая Лига» и «Терранская Империя». К ним примыкают два сборника рассказов — «Долгая Ночь» и «Новая Америка». Первый из них завершает цикл произведений о Технической цивилизации, второй же сборник рассказов с Технической цивилизацией напрямую не связан, хотя по своему идейному содержанию отчасти сходен с рассказами о Николасе Ван Рийне. Рассказы второго сборника, кроме последней повести, повествуют о колонизации планеты Рустам в системе эпсилона Эридана эмигрантами-диссидентами, изгнанными тоталитарным всеземным правительством.

В хронологии приводятся наиболее распространенные названия оригинальных произведений, ссылка на первую оригинальную публикацию и (в квадратных скобках) русское название того же произведения, под которым оно опубликовано в данном издании.

XXI в.

столетие возрождения

XXII в.

межзвездные экспедиции, Прорыв, формирование Содружества

2150

Wings of Victory: Analog Science Fiction (далее ASF), April 1972[Крылья победы]

XXIII в.

основание Торгово-технической Лиги

XXIV в.

The Problem of Pain: Fantasy and Science Fiction (далее F&SF), February 1973 [Проблема боли]

2376

родился Николас ван Рийн

2400

совет на Гайавате

2406

родился Дэвид Фолкейн

2416

Margin of Profit: ASF, September 1956 [Маржа прибыли]

How to be Ethnic in One Easy Lesson, в сб. Future Quest, ed by Roger Elwood. Avon Books, 1974 [Небольшой урок расового самосознания]

2426

Three-Cornered Wheel: ASF, October 1963 [Треугольное колесо]

A Sun Invisible: ASF, April 1966 [Невидимое солнце]

War of the Wing-Men. Ace Books, 1958. Под назв. The Man WhoCounts: ASF, February — April 1958 [Война крылатых]

Birthright: ASF, February 1970 [Исав]

2427

Hiding Place: ASF, March 1961 [Игра в прятки]

Territory: ASF, June 1963 [Территория]

The Trouble Twisters. Под назв. Trader Team: ASF, July — August 1965 [Возмутители спокойствия]

2433

Day of Burning. Под назв. Supernova: ASF, January 1967 [День гнева]

The Master Key: ASF, July 1964 [Ключевое условие]

2437

Satan’s World. Doubleday, 1969. To же: ASF, May — August 1968 [Сатанинские игры]

A Little Knowledge: ASF, August 1971 [Мелкая подробность]

The Season of Forgiveness: Boy’s Life, December 1973 [Время прощать]

2446

Lodestar. В сб. Astounding: The John W Campbell Memorial Anthology. Ed. by Harry Harrison. Random House, 1973 [Путеводная звезда]

2456

Mirkheim. G.P. Putnam’s Sons, 1977 [Обитель мрака]

конец XXV в.

колонизация Авалона

XXVI в.

Wingless on Avalon: Boy’s Life, July 1973 [Бескрылый]

Rescue on Avalon. В сб. Children of Infinity Ed. by Roger Elwood. Franklin Watts, 1973 [Спасение на Авалоне]

Постепенный распад Торгово-технической Лиги

XXVII в.

Смутное Время

The Star Plunderer. Planet Stories (далее PS), September 1952 [Героическая личность]

XXVIII в.

Основание Терранской Империи. Начало фазы Принципата

Sargasso of Lost Starships: PS, January 1952

XXIX в.

The People of the Wind. New American Library, 1973. To же: ASF, February — April 1973 [Дети ветра]

XXX в.

Альфзарский договор

3000

родился Доминик Флэндри

3019

Ensign Flandry. Chilton, 1966. Сокр.: Amazing (далее Amz), October 1966 [Мичман Флэндри]

3021

A Circus of Hell. New American Library, 1970 (включает The White King's War: Galaxy (далее Gal), October 1969) [Все круги ада]

3022

Джосип становится императором после Георгиоса

3025

The Rebel Worlds. New American Library, 1969 [Восставшие миры]

3027

Outpost of Empire: Gal, December 1967

3028

The Day of Their Return. Doubleday, 1973 [День, когда они возвратились]

3032

Tiger by the Tail: PS, January 1951 [К тигру в клетку]

3033

Honorable Enemies: Future Combined with Science Fiction Stories, May 1951 [Честные враги]

3035

The Game of Glory: Venture, March 1958 [Ловушка чести]

3037

A Message in Secret. Под назв. Mayday Orbit. Ace Books, 1961. Сокр.: A Message in Secret: Fantastic, December 1959 [По секрету всему свету]

3038

A Plague of Masters: Fantastic, December 1960—January 1961. Под назв.: Earthman, Go Home. Ace Books, 1961 [Бич властителей]

3040

A Handful of Stars. Сокр.: Amz, June 1959. Под назв.: We Claim These Stars! Ace Books, 1959 [Охотники из Небесной Пещеры]

3041

Молитор наследует императорский трон у Джосипа после краткой гражданской войны, хитростью свергнув законного наследника

3042

Warriors From Nowhere. Под назв.: Ambassadors of Flesh: PS, Summer 1954 [Воины из ниоткуда]

3047

A Knight of Ghosts and Shadows: IF, September — December 1974.

To же: New American Library, 1975 [Рыцарь призраков и теней].

конец XXXI в.

The Game of Empire. Baen Books, 1985 [Игра Империи]

A Stone in Heaven. Ace Books, 1979 [Камень в небесах]

начало 4-го тысячелетия

Междуцарствие

Фаза Домината

Падение Терранской Империи

середина 4-го тысячелетия

Долгая Ночь

3600

A Tragedy of Errors: Gal, February 1968

3900

The Night Face. Ace Books, 1978. Под назв.: Let the Spaceman Beware! Ace Books, 1963 (по сокр. версии A Twelvemonth and a Day: Fantastic Universe, January 1960 [Ночной лик]

4000

The Sharing of Flesh: Gal, December 1968 [Возмездие Эвелит]

7100

Starfog: ASF, August 1967 [Звездный туман]

notes

Примечания

1

От греческого «софос» — мудрый, умный, искусный — разумное существо. Фактически то же самое, что идущее от латыни «сапиент», но последнее слово очень уж вросло в сочетание «гомо сапиенс».

2

Придуманное автором слово, означающее «сошел с ума». Происходит от известного отзыва Нильса Бора на созданную Вернером Гейзенбергом (вместе с Вольфгангом Паули) нелинейную квантовую теорию: «Все мы согласны, что эта теория — безумна. Вопрос, который нас разделяет, состоит в том, достаточно ли она безумна, чтобы иметь шансы на успех».

3

Слишком, чересчур (фр.).

4

Название планеты происходит от имени германского бога, соответствующего скандинавскому Одину.

5

Подобная Земле.

6

Яд, действие которого зависит не от разовой, а общей, накапливающейся, кумулятивной дозы.

7

Разность продажной цены и себестоимости товара либо минимальный Доход, необходимый для поддержания деятельности предприятия.

8

Древние обитатели Британских островов предпочитали для боевой раскраски синий цвет.

9

Mutatis mutandis (лат.) — изменив то, что требуется.

10

Мана — в верованиях народов Меланезии и Полинезии сверхъестественная сила, присущая некоторым людям, животным, предметам.

11

Да (исп.); мальчуган (исп.).

12

Согласно шкале звездных температур, звезды делятся на классы в соответствии со спектральными и температурными характеристиками.

13

Эпицикл — вспомогательная окружность, по которой движется планета в геоцентрической системе мира. Эпицикл был необходим для объяснения наблюдаемого движения планет.

14

Друг мой (исп.).

15

Иноверцы (иврит.).

16

Каббала — мистическое направление в иудаизме, возникшее в начале новой эры и получившее особое распространение в средние века. Космогоническая и теософская каббала исходит из идеи сокровенного неизреченного бесконечного божества. В каббале большую роль играют 32 «пути премудрости», а именно 10 цифр и 22 буквы еврейского алфавита, которым придается мистическое значение.

17

Что это? (исп.).

18

Хасиды — последователи мистического течения в иудаизме, характеризующегося крайней религиозной экзальтацией.

19

Нумерология — учение о скрытом (иногда магическом) значении чисел и их сочетаний.

20

Говорите ли вы по-немецки? (Здесь и далее ломаный немецкий.)

21

Я немного изучал немецкий. У большого капитана.

22

Отвечайте!

23

Я не понимаю по-немецки. Позови кого-нибудь из людей.

24

За твою удачу! (лат.).

25

Боже милостивый! (нем.).

26

«Смерть в любви» — финал оперы Р. Вагнера «Тристан и Изольда».

27

Реалистическая политика (нем.)

28

Тессеракт — четырехмерный куб.

29

Правитель моря (древнегреч.).

30

От латинского anima — дух, душа.

31

Спорран — шотландская плоская кожаная сумка, пристегиваемая спереди к поясу.

32

Прозвище дьявола, в данном случае обозначающее также Николаса ван Рийна.

33

Для видимости (лат.).

34

По-испански — «шары». Два массивных шара, скрепленные коротким ремнем либо веревкой. Употребляется американскими индейцами как метательное оружие.

35

Смысл существования (фр.).

36

Это не только Николас ван Рийн, но и, в переносном смысле, «дьявол»

37

У.Шекспир, «Ричард II», акт II, сц. 1. (пер. M. Донского). Конец, естественно, фантазия ван Рийна. Не совсем ясно, на каком языке читал он эти стихи.

38

Первые слова шотландской патриотической песни, созданной на основе стихотворения Р. Бернса «Поход Роберта Брюса на Бэннокберн».

39

Речь А. Линкольна на открытии национального кладбища в Геттисберге (1863 г.), в которой дано знаменитое определение демократии: «правительство народа, из народа, для народа».

40

Не цитируются, но очень точно пересказываются строчки из стихотворения Р. Киплинга «Бремя белых». Буквальный перевод этих строчек: «Словами откровенными и простыми, сто раз повторенными для ясности, ищи выгоды для другого и работай на благо другого».

41

В данном случае — большой сандвич, состоящий, грубо говоря, из разрезанного вдоль батона с самой разнообразной, иногда — холодной, иногда — горячей, начинкой.

42

Какого черта? (гол.).

43

Костей не соберет (фр.).

44

Ад и проклятье! (гол.).

45

Пень — корабельный компьютер «Через пень-колоду».

46

Мир торговли (лат.) — по аналогии с Pax Romana — римский мир

47

Страх и смятение (гол.).

48

Буддийская молитвенная формула.

49

Манихейская ересь — религиозное учение, в основе которого лежит дуалистическое представление о борьбе добра и зла.

50

Туше — дословно: «попал» — фехтовальный термин.

51

Вигеланн Густав (1869–1943) — норвежский скульптор.

52

Дух (фр.).

53

Бонсаи — особым образом выращенное в горшке миниатюрное дерево.

54

Что за погибель эти потемки (гол.).

55

Точки Лагранжа — точки на орбите, находясь в которых небесное тело образует равносторонний треугольник с Солнцем и планетой (или планетой и спутником).

56

Чуньцю — период истории Китая (722–481 гг. до н. э.), характеризовавшийся междоусобной борьбой между отдельными царствами.

57

Делийский султанат (1206–1526) — государство в Индии, где господствующую верхушку составляла чужеземная мусульманская феодальная знать.

58

Дерьмо, дерьмо и гниль! (гол.).

59

Мальчик (гол.).

60

Ваше здоровье! (гол.).

61

Подспорье (фр.).

62

Герой повести П. Андерсона «Треугольное колесо», соратник и наставник Дэвида Фолкейна.

63

Очищение (фр.).

64

«Да здравствует будда Амида» — молитвенная формула одного из направлений буддизма в Японии.

65

О небо! (гол.).

66

Смерть и погибель (гол.).

67

Чем больше я меняюсь, тем больше остаюсь самим собой (фр.).

68

Прецессия — перемещение оси вращения твердого тела

69

Голконда — княжество В Индии, славившееся добычей алмазов; Клондайк — золотоносный район на северо-западе Канады; Ранд — золотопромышленный район в Южной Африке.

70

Флеш — комбинация карт при игре в покер: пять карт одной масти Флеш-ройял — пять старших карт одной масти

71

Чудовище в скандинавской мифологии; персонаж тетралогии Р. Вагнера «Кольцо Нибелунгов».

72

Да (голланд.).

73

Политическая полиция (нем.).

74

Образ действий (лат.).

75

Наряду с хинаяной одно из двух основных направлений буддизма. Махаяна подчеркивает черты терпимости в этическом учении буддизма.

76

Пахучий итальянский сыр.

77

Немецкий физик, экспериментально доказавший существование электромагнитных волн.

78

«Дети-кухня-церковь-одежда» (нем.). Так называемые четыре «к» (иногда три, без одежды). Мужчинам же положены свои три «к» — «кайзер-криг-канонен», т. е. «император-война-пушки».

79

Буквальный перевод знаменитой буддийской мантры Ом-мани-падме-хум.

80

Именно это обещал своим соотечественникам Уинстон Черчилль в начале второй мировой войны.

81

От греческого копрофаг, говноед.

82

T. e. меньше Юпитера, типа Сатурна, Урана, Нептуна.

83

Минимальное от центрального тела расстояние, на котором может двигаться спутник, не подвергаясь опасности быть разорванным приливными силами.

84

Хельхейм — в скандинавской мифологии — царство Хель, дочери Локи, обитель мертвых. На редкость холодное и несимпатичное место.

85

В Латинской Америке — горшок, наполненный сладостями и игрушками, который на Рождество подвешивают на веревке. Дети с завязанными глазами бьют по нему палками, чтобы добыть содержимое.

86

Торговый мир (лат.).

87

Светский человек (фр.).

88

Термин Андерсона, обозначающий разумное существо.

89

Названия означают Мир и Надежда (лат.).

90

Переходный слой атмосферы от тропосферы к стратосфере.

91

Гаусс — единица измерения силы магнитного поля.

92

Бог мой! (исп.).

93

Остров Блаженства в кельтской мифологии.

94

За ваше здоровье, друг мой (исп.).

95

Ваше здоровье, господин адмирал (фр.).

96

Город на берегу Коринфского залива, у которого во второй половине XVI века испано-венецианский флот нанес поражение флоту Османской империи

97

Старкад — в сканд. мифологии герой из ряда великанов, которого благословил Один и проклял Тор.

98

Герои пьесы М. Метерлинка, романтические влюбленные.

99

Абрамс произносит «ну» по-русски: «nu»

100

Шуточное английское стихотворение из пяти строк с четкой рифмовкой.

101

Сумасшедший, безумный (идиш.).

102

Так переводится с японского слово «камикадзе».

103

Небесные тела в системе Мимира названы по персонажам скандинавских мифов: Мимир — великан, хранящий источник мудрости, Регин — гном, спутник Сигурда, убийцы дракона Фафнира из «Саги о Вельсунгах», Велунд — хромой кузнец, герой одноименной саги.

104

Принцип Паули — фундаментальный закон природы, согласно которому две или более частицы не могут занимать одно и то же пространство.

105

«Маленькая ночная серенада» Шуберта.

106

Оскорбление величества (фр.).

107

Вполголоса (ит.).

108

Вслух (лат.).

109

Удар милосердия (фр.), которым добивают смертельно раненного противника.

110

Мировоззрение (нем.).

111

Боадицея — королева британцев, захваченная римлянами и в цепях проведенная по Риму.

112

Горе побежденным! (лат.).

113

Эфемериды — астрономические таблицы, указывающие заранее вычисленные положения небесных тел на определенные дни года.

114

Норны — богини судьбы в скандинавской мифологии.

115

Намек на рассказ Г. Каттнера «Twonkie».

116

Мэйдэй (May day) — международный сипмя, просьба о помощи. Происходит от «maidez» (фр.) — «помоги мне».

117

Марка алкогольного напитка. Дословно — молочко любимой.

118

Бойся данайцев, дары приносящих (лат.).

119

Кнопка мертвого человека — страховочное устройство, включающееся, когда оператор теряет возможность сознательного управления механизмом (срабатывает под действием веса мертвого тела или при прекращении контролируемого волей человека усилия).

120

Тайнинское восстание (1850–1864) — крупнейшая крестьянская война в Китае против династии Цин и маньчжурской аристократии.

121

Восстание сипаев (1857–1859) — восстание в Индии против английского господства. Его ядром были сипаи — наемные солдаты, вербовавшиеся в английскую колониальную армию из местных жителей.

122

Добропорядочность (лат.).

123

До тошноты (лат.).

124

Первый среди равных (лат.).

125

Иуда Маккавей — вождь восстания в Иудее, захвативший Иерусалим.

126

Злопастный Брандашмыг — фантастический зверь, персонаж «Алисы в Зазеркалье» и «Охоты на Снарка» Льюиса Кэрролла.

127

Черепаха Квази — персонаж «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла.

128

Помни о смерти (лат.).

129

Одно из другого не следует (лат.).

130

Эсхатология — религиозное учение о конечных судьбах мира и человека.

131

Инь и Янь — основные понятия древнекитайской натурфилософии: полярные первоначала (темное и светлое, женское и мужское, пассивное и активное).

132

Цитата из письма капитана Скотта исследователя Антарктиды.

133

Судьба, рок (араб.), в мусульманстве — «Да свершится воля Аллаха».

134

Whaling — китобойный (англ.).

135

Не так ли? (фр.).

136

Дела свершаются во мраке (лат.).

137

Проклятье! (фр.).

138

Никто не оскорбит меня безнаказанно (лат.).

139

Вертикально врытые в землю длинные камни, образующие сплошной ряд.

140

Погребальное сооружение из нескольких огромных каменных плит.

141

Здесь: Твое здоровье (евр.).

142

Тсрранский мир. По аналогии с Pax Romana — миром, царившим в Римской империи.

143

В пути (фр.).

144

На стреме (фр., вульг.).

145

В курсе дела (фр.).

146

Немедленно (ит.).

147

И так далее (фр.).

148

Количество энергии, которую получает от солнца единица площади поверхности планеты.

149

Касание (фехтовальный термин).

150

Сила Кориолиса — сила инерции, отражающая влияние вращения подвижной системы отсчета на относительное движение тела. Именно эта сила ответственна за образование спиральной структуры циклонов.

151

При прочих равных условиях (лam.).

152

Здесь: как таковой (лат.).

153

Оскорбление величества (фр.).

154

Повод для войны (лат.).

155

В полной изоляции (исп.).

156

Здесь и далее стихи в переводе А. Глебовской.

157

Л. Кэрролл. «Алиса в Зазеркалье». Пер. Н. Демуровой.

158

Что и требовалось доказать (лат.).

159

В. Шекспир. «Гамлет», пер. Б. Пастернака.

160

Последний, решительный аргумент (лат.).

161

Исход, 3, 14.

162

Послание апостола Павла к Евреям, 2, 6.

163

Джонатан Эдвардс (1703–1758) — американский священник, теолог и философ.

164

«Иисус отвечал: истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие. Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух. Не удивляйся тому, что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше» (Евангелие от Иоанна, 3, 5–7).

165

«Сын мой, сын мой, Авессалом! о, кто бы дал мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!» (Вторая книга Царств, 18, 33). Так оплакивал непокорного, но любимого сына библейский царь Давид.

166

Остров в составе Филиппинского архипелага, площадь 94,6 тыс. км^2

167

Имя Джек в английском языке имеет еще значение «ловкач».

168

Закон Мерфи гласит: все, что может испортиться, испортится.

169

Скрудж — скряга, герой повести Диккенса «Рождественская песнь в прозе».

170

Одно за другое (лат.).

171

Гомстеды — участки определенного размера, — раздававшиеся в США почти бесплатно каждому желающему и, при условии соблюдения им некоторых правил, переходившие в его собственность. Закон о гомстедах был принят в 1862 году.

172

«Письма федералиста» — сборник из 85 эссе, написанных в защиту американской Конституции 1787 года. Авторами статей были А. Гамильтон, Дж. Мэдисон и Д. Джей. Считается классикой политической философии.

Table of Contents

Пол АНДЕРСОН Избранные произведения II том

ТЕХНИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ (цикл)

Часть I ТОРГОВО-ТЕХНИЧЕСКАЯ ЛИГА

КРЫЛЬЯ ПОБЕДЫ (рассказ)

ПРОБЛЕМА БОЛИ (рассказ)

МАРЖА[7] ПРИБЫЛИ (рассказ)

НЕБОЛЬШОЙ УРОК РАСОВОГО САМОСОЗНАНИЯ (рассказ)

ТРЕУГОЛЬНОЕ КОЛЕСО (рассказ)

НЕВИДИМОЕ СОЛНЦЕ (рассказ)

ИСАВ (рассказ)

ВОЙНА КРЫЛАТЫХ (роман)

САТАНИНСКИЕ ИГРЫ (роман)

ОБИТЕЛЬ МРАКА (роман)

ИГРА В ПРЯТКИ (рассказ)

ТЕРРИТОРИЯ (повесть)

ВОЗМУТИТЕЛИ СПОКОЙСТВИЯ (повесть)

ДЕНЬ ГНЕВА (повесть)

КЛЮЧЕВОЕ УСЛОВИЕ (рассказ)

МЕЛКАЯ ПОДРОБНОСТЬ (рассказ)

ВРЕМЯ ПРОЩАТЬ (рассказ)

ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА (рассказ)

БЕСКРЫЛЫЙ (рассказ)

СПАСЕНИЕ НА АВАЛОНЕ (рассказ)

ГЕРОИЧЕСКАЯ ЛИЧНОСТЬ (рассказ)

Часть II ТЕРРАНСКАЯ ИМПЕРИЯ

ДЕТИ ВЕТРА (роман)

МИЧМАН ФЛЭНДРИ (роман)

ВСЕ КРУГИ АДА (роман)

МЯТЕЖНЫЕ МИРЫ (роман)

К ТИГРУ В КЛЕТКУ (рассказ)

ЧЕСТНЫЕ ВРАГИ (рассказ)

ЛОВУШКА ЧЕСТИ (повесть)

ПО СЕКРЕТУ ВСЕМУ СВЕТУ (повесть)

БИЧ ВЛАСТИТЕЛЕЙ (повесть)

ОХОТНИКИ ИЗ НЕБЕСНОЙ ПЕЩЕРЫ (повесть)

ВОИНЫ НЕОТКУДА (рассказ)

ДЕНЬ, КОГДА ОНИ ВОЗВРАТИЛИСЬ (роман)

РЫЦАРЬ ПРИЗРАКОВ И ТЕНЕЙ (роман)

КАМЕНЬ В НЕБЕСАХ (роман)

ИГРА ИМПЕРИИ (роман)

ФОРПОСТ ИМПЕРИИ (повесть)

ДОЛГАЯ НОЧЬ (сборник)

Ночной лик (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Возмездие Эвелит (рассказ)

Звездный туман (повесть)

НОВАЯ АМЕРИКА (сборник)

Конюшня Робин Гуда (рассказ)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Горящий мост (рассказ)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

И всё-таки… (рассказ)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Мельница богов (повесть)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Мой край, мой милый край (рассказ)

Таковы женщины (рассказ)

Добрая сделка (рассказ)

Во имя общего блага (рассказ)

Царица ветров и тьмы (повесть)

ХРОНОЛОГИЯ ТЕХНИЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172