- СССР – воплощение социалистической идеи?

- Cоциальное творчество трудящихся versus сталинщина (письмо молодым сталинистам)

- Народ безмолвствует…

- «Социализм» прошлого: энтузиазм versus диктатура

- Ренессанс сталинизма и будущее социализма в России XXI века

СССР – воплощение социалистической идеи?

Cоциальное творчество трудящихся versus сталинщина (письмо молодым сталинистам)

Я пишу это письмо, адресуясь к тем, кому дороги идеалы социализма, для кого будущее нашей страны – не пустой звук, кто готов свои силы и энергию тратить не только на добывание денег и делание карьеры. Я знаю, что для большинства из вас наиболее значимыми и дорогими являются идеалы нашего советского прошлого и прежде всего – героического периода Великой Отечественной войны – периода, прочно связанного с именем Сталина. Я знаю, что любая попытка критики в адрес и СССР, и его Вождя для большинства из вас – свидетельство предательства, ревизионизма и антипатриотизма.

И все же…

И все же я надеюсь на спор. На совместные размышления. Думаю, что имею на это право, ибо работаю на дело социализма по 10–12 часов в сутки уже не одно десятилетие и не меняя своих убеждений, несмотря на давление сначала брежневского, а потом ельцинско-путинского официоза, равно нетерпимых к критическому марксизму в теории и демократическому социализму в политике. Я уверен, что и Вы лично делаете не меньше, и потому считаю, что наш спор давно назрел.

Это письмо – не просто теоретический документ. Оно очень важно для меня лично. Я принадлежу к поколению, чья молодость пришлась на период брежневского застоя. Мои коллеги по МГУ в этот период повально увлекались Высоцким и Окуджавой (а то и Галичем), «Биттлз» и «Роллинг-стоунз», гонялись за настоящими джинсами и при этом всеми правдами и неправдами стремились перескочить из комсомола в КПСС, чтобы делать карьеру то ли в журнале «Коммунист», то ли в иных хлебных местах, с которых оказалось несложно перепрыгнуть в премьеры или хотя бы министры антикоммунистического правительства.

Но сам я вырос (наверное, благодаря моим родителям, пионервожатым и учителям) коммунистом-романтиком. Для меня миры гайдаровского Мальчиша-Кибальчиша, светловской «Гренады», ефремовского «Часа Быка» и «Хищных вещей века» Стругацких были гораздо более близки, чем официальные славословия в адрес Брежнева или подпольное чтение Солженицына.

И все же, когда в 1979 году мы с Андреем Колгановым написали свою первую книгу о системе социалистического самоуправления, включавшую обширные выдержки из «Государства и революции» В. И. Ленина (о «средней заработной плате» для высших чиновников, всеобщей выборности и сменяемости руководства и других чертах реальной демократии), ее запрет для нас не стал неожиданностью. Разрыв социалистических идеалов, закономерностей генезиса «царства свободы» и практики «реального социализма» был очевиден для всякого серьезного исследователя-марксиста (а методу Маркса – критической, творческой материалистической диалектике – наши учителя нас смогли научить).

Не стало для нас неожиданностью и предательство высшей (и особенно активно – цинично-прагматичного молодого поколения низшей) партийно-государственной номенклатуры. В отличие от «ура-патриотов» и правых диссидентов мы знали, что кризис нашей системы имеет прежде всего внутренние причины, что не ЦРУ и защитники буржуазной демократии из числа интеллигентов, а члены ЦК и обкомов станут главными могильщиками нашей системы. Мы об этом знали и писали. В стол. Для друзей. Для студентов. Готовясь к будущему кризису. Надеясь, что его можно будет превратить в волну очищения и рождения подлинного социалистического общества – того, что даст Человеку возможность реализовать весь свой творческий потенциал в целях «свободного гармоничного развития каждого»…

Народ безмолвствует…

Ныне мы оказались в трагической и одновременно парадоксальной ситуации.

Трагической, ибо в кризисе находится наше Отечество, унижены и попираются наши ценности и идеалы.

Парадоксальной, ибо парадоксальным, на первый взгляд не объяснимым, является, прежде всего, поведение подавляющего большинства граждан нашей страны, жестоко пострадавших от номенклатурно-капиталистических «реформ». Задумаемся: большинство трудящихся России однозначно положительно отвечают на вопрос о предпочтительности социалистических ценностей по сравнению с капиталистическими; еще большее число считает период «развитого социализма» наиболее удачным в истории нашей Родины. И то же большинство однозначно отрицательно отвечают на вопрос о готовности лично участвовать в борьбе за изменение нынешнего экономического и политического строя.

Более того, опыт изучения протестного движения трудовых коллективов в нашей стране (а автор и его товарищи побывали на более чем 30 предприятиях – большинстве коллективов России, где проходили оккупационные забастовки) показал, что основная «болезнь» этого движения – пассивность, очень низкий уровень самоорганизации, самостоятельности работников (о позиции «красных» директоров и губернаторов как едва ли не главных врагов трудовых коллективов – ниже).

Мы, трудящиеся России – страны с наибольшими, как казалось, завоеваниями социализма, оказались ныне наименее активными в борьбе за социализм. Сытая Европа и голодная Латинская Америка способны, как показал опыт Италии и Аргентины, выводить на акции протеста миллионы (без преувеличений) трудящихся, а Родина великого Октября…

Почему? В чем причины чудовищного конформизма униженных, ограбленных и оскорбленных тружеников России?

Не будем спешить искать себе оправдания: автор не может и не хочет никого обвинять, да и вообще обвинять народ – преступление и глупость одновременно. Нам пока что важно увидеть здесь проблему.

Не менее важно увидеть проблему и в том, каковы цели нашей борьбы. Что в них первично – свободное развитие Личности или могущество Государства? Возможно ли ограничить права человека ради усиления Государства? Можно ли пожертвовать территориальной целостностью Государства ради развития прав человека? И не пытайтесь лукавить сами перед собой: не всякое сильное государство способствует развитию человеческих качеств его граждан (вспомним фашистскую Германию). Быть может, вы скажете, что ваша цель – только такое сильное государство, которое обеспечивает развитие человека («Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…»), но это уже существенно иной ответ, нежели однозначная ориентация на цели могущества Державы…

А какие средства мы считаем допустимыми для достижения победы социализма? Я не хочу спекулировать на сентенциях о «слезе ребенка», но готовы ли мы открыто и честно выступить сторонниками повторения тех методов, которые использовали власти СССР в 1937 или считаем их недопустимыми? Подчеркну: я пока их никак не квалифицирую; я пока не ставлю вопрос, были ли они неизбежны тогда – обо всем этом ниже; я всего лишь задаю вопрос: считаете Вы лично их возможными и необходимыми сейчас? Хотите Вы лично оказаться среди делегатов нового XVII съезда партии (напомню, что более трети из них были репрессированы)? Новых сотрудников НКВД? Новых историков ВКП(б)? А какие средства мы считаем допустимыми для укрепления геополитического могущества нашей Родины? Допустимы ли, например, для нас средства и методы, используемые ныне США? Подчеркну: речь идет о средствах, а не целях; скажем, если бы – не дай бог! – в Москве погибли от теракта тысячи жителей, мы бы считали справедливой войну против страны, где базируются возможные сторонники террористов? Или это методы, допустимые только для империалистических держав, а мы принципиально должны идти иным путем?

Еще один вопрос к самим себе: кто может и должен стать главным субъектом этого обновления и избавления от капиталистического ига: вождь и герой (который все вершит, но и за все отвечает) или – помните «Интернационал» – мы сами, способные добиться освобожденья «своею собственной рукой» и готовые нести личную ответственность за все, что будет свершено? Более того, давайте зададим себе вопрос: какую часть нашей жизни (или хотя бы часов в неделю) мы готовы бесплатно, на основе энтузиазма (коммунистического, патриотического) отдавать делу освобождения Человека, возрождения нашей Родины?

Я не случайно задаю Вам (и себе) эти вопросы (мы по большей части принадлежим к кругу тех, кто готов на такие дела и потому наш диалог в принципе возможен). В поиске ответов на них – ключ к пониманию главной загадки, стоящей во весь рост перед нашей Родиной: по какому пути, кто и какими средствами может и должен вести ее к лучшему будущему, к социализму? И именно в контексте этих вопросов нам стоит вести разговор о сталинизме.

Я уверен, что многие из тех, кому я адресую это письмо, вообще не захотят открыто обсуждать эти проблемы. Гораздо проще обвинить автора в нарочито провокационной их постановке и уйти на традиционную стезю повторения уже известных Вам цитат из программных документов одной из наших компартий, чем размышлять над мучительными (для всех нас – сторонников социалистического будущего России) проблемами. Что ж, тем хуже для… России: страна, в которой молодежь избегает мучительных вопросов (а они неизбежны в условиях кризиса – кризиса и власти, и оппозиции) обречена на загнивание. Но я уверен, что большинству из вас захочется поспорить…

И вот тогда мы вновь вернемся к проблеме, которую я сформулировал в начале своего письма: почему же мы столь безропотно приняли Горбачева и распад СССР? Что это за наваждение такое охватило всех в 1991 году, что 99 % из тех, кто совсем недавно проголосовал за сохранение СССР, абсолютно (!!!) безропотно принял его уничтожение горсткой шельмецов? Что подавляющее большинство не только переродившихся вождей КПСС, но и действующих депутатов от компартий России и других республик (включая нынешних лидеров КП РФ во главе с Г. Зюгановым!) проголосовали за ратификацию Беловежских соглашений? Что произошло с КПСС, если одного негромкого окрика ельциных и К° оказалось достаточно, чтобы партийные вожди сбежали из ЦК, обкомов и райкомов? Почему подавляющее большинство из нас, граждан ушедшего в историю СССР, до сих пор неспособно на сколько-нибудь серьезное сопротивление ворам, предателям Родины и социализма? Потому, что их оболванивают массмедиа? А наших итальянских товарищей, 13 миллионов из которых вышли на забастовку при попытке правительства изменить в пользу капитала только одну статью трудового кодекса, не оболванивают?

Да, у нас есть героически сопротивляющиеся номенклатурно-криминальному капитализму отдельные трудовые коллективы и некоторые партийные активисты. Да, в октябре 1993 десятки тысяч москвичей выходили на митинги и демонстрации и не боялись возвысить свой голос протеста против президента. Но даже чудовищный экономический и социальный кризис не вынудил нас организовать хотя бы всеобщую забастовку, как это сделали чудовищно задавленные царизмом полуграмотные рабочие Российской империи в 1905 году. Так что всплески активности снизу – это скорее исключения, подтверждающие правило.

У этой медали есть и другая сторона – номенклатура, которая правила и (переродившись) продолжает править нашей страной. Бюрократическая, отчужденная от народа, стоящая над ним как некий бог-вождь-мессия власть и пассивный, превращенный в толпу обывателей, неспособный на самозащиту и самоорганизацию народ – это две стороны одной медали.

Мы живем в поистине парадоксальной ситуации, когда одни и те же экс-капээсэсники (коммунистами, даже с приставкой «экс» я их назвать не могу) оказались формально по разные стороны баррикад в нынешнем экономико-политическом раскладе: одни выдвигают лозунг возрождения Великой Российской Державы, другие клянутся в верности «ценностям цивилизованного общества». Но при этом реально, на деле, для самих себя и пропрезидентские, и «патриотические» выходцы из номенклатуры, при всех их формальных различиях, живут и действуют в соответствии с одними и теми же, по сути, принципами и законами номенклатурно-бюрократической жизни.

Они в большинстве своем ориентированы прежде всего на одни и те же ценности – карьеры, властных полномочий, денег и одни и те же методы достижения целей – бюрократическое руководство, купля-продажа, личная уния, насилие (если оно не угрожает личному благополучию).

Они одинаково неспособны на самостоятельные, идущие «против течения» поступки, на отказ от личных привилегий, доходов, статуса и т. п. во имя неких «эфемерных» идеологических целей. Они не могут и не хотят действовать, опираясь на широкую инициативу самих граждан, растущую снизу; все они – и «демократы», и «державники», ратуя формально за интересы народа, на деле никогда не допустят превращения граждан в самостоятельную политическую и экономическую силу.

Выступая как политические соперники и грызясь друг с другом за власть и деньги, они культурно, стилистически, едины и по большому счету всегда готовы прогнуться под власть: уважение к начальству, к власти, к государству и деньгам для них по большому счету всегда выше идеологических пристрастий. И потому подавляющее большинство из них очень легко меняет свои политические пристрастия.

Они ориентированы на «здравый смысл», как бы они его ни трактовали; они уважают обывателя (к числу которых принадлежат и сами), считая его ценности и идеалы вечными и «естественными», и ненавидят самостоятельных, творческих, независимых людей в любых обличьях. Они консервативны по своей сути, будь то консерватизм державной патриархальности или рыночного фундаментализма, и принципиально закрыты для будущего, для новых, им неизвестных форм и методов организации общественной жизни. Они живут ностальгией: одни по СССР (но без ограничений для их номенклатурной власти); другие по «американской мечте» (но без необходимости заплатить за нее цену первоначального накопления капитала).

Итак, пассивно-конформистстское поведение трудящихся нашей страны, живущих все хуже и хуже, ненавидящих и презирающих эту жизнь, но голосующих (в большинстве) за любую партию власти и неспособных, более того, не-желающих (и это касается в том числе тех, кто голосует за оппозицию) сделать что-либо для существенного изменения своего положения, – это одна сторона нашей общенациональной трагедии. Власть в центре и на местах (в том числе, в «красных» районах) отчужденной от народа старо-новой, право-левой номенклатуры, ориентированной на старые добрые механизмы господства – деньги + власть начальства + блат, – это вторая сторона той же трагедии.

Все остальное – «прихватизация», коррупция, потакание организованной преступности, «прогиб» по отношению к США и прочая – следствие. Следствие бессилия народа. Следствие саморазложения старой номенклатуры. А что до происков НАТО, ЦРУ и их «агентов влияния», то эти силы, конечно же, немало способствовали нашему падению, но вызвать его не могли, как не могли вызвать краха США и НАТО вся мощь КГБ, «Голоса Москвы» и наших «агентов влияния» из числа некогда мощных западных компартий.

Если Вам кажется, что в этих утверждениях есть доля истины, давайте сделаем следующий шаг в наших размышлениях. Если же Вы твердо уверены, что все дело исключительно в личном предательстве Горбачева и К° (при этом я отнюдь не снимаю личной ответственности ни с Горбачева и его «коллег» по перестройке, ни с тех ныне занимающих высокие посты деятелей КПРФ, кто в 1991 голосовал за распад СССР в Верховном Совете) плюс заговоре США, то мы в тупике. Подумайте сами: если несколько случайно появившихся предателей из верхов и противодействие империалистических держав оказались способны сломать хребет мощнейшей и самой прогрессивной социалистической державе, где народ и подавляющее большинство правящей партии были едины в своем стремлении построить коммунизм, то ныне нам вообще не на что рассчитывать: империалисты стали мощнее, предатели стали правителями, а народ – он никогда по большому счету ничего не решал… Правда, остается надежда на Избавителя, вождя, мессию…

Или все же не так? Или все же главный вопрос – это вопрос, почему в определенных случаях «рядовые» труженики нашей страны были способны на величайшие свершения и изменение истории в течении 10 дней, которые действительно потрясли мир, а в других не могут встать с всеобщим требованием хотя бы минимальной социальной справедливости? А что до вождей – то это вопрос номер два.

Социализм будущего: «власть народа посредством самого народа»

Перед нами стоит действительно сложнейшая проблема – проблема поиска пути движения в будущее, в социализм XXI века, а это эпоха «человеческой революции», где новаторские способности человека, их формирование и предметное воплощение – образование и воспитание, культура и наука, постиндустриальные технологии и охрана природы – займут то место, которое столетие назад занимали электрификация и индустриализация. Нам предстоит совершить скачок в будущее или окончательно скатиться в болото периферийных капиталистических стран. И этот скачок должен быть не менее масштабен, чем то, что сделал СССР в 20-30-е годы. А мы, напомню, качественно изменили облик страны: неграмотная крестьянская аграрная страна за 20 лет должна была стать и во многом стала индустриальной державой, страной рабочих и инженеров со средним и высшим образованием.

Ныне нам предстоит, повторю, совершить скачок такого же масштаба – от индустриальной страны рабочих и инженеров (а они, несмотря на кризис, по-прежнему составляют большинство граждан России) к передовой научно-образовательной державе ученых, художников и учителей, где 20–25 % занятых в высокотехнологичном материальном производстве могут накормить, одеть, обуть и обеспечить всех техникой лучше, чем нынешние 50–60 %. И не за счет вывоза грязных индустриальных технологий в третий мир, а благодаря достижению качественно более высокой производительности труда, развитию новых технологий и рациональной структуры производства. Это не утопия, не слепок с «образца» стран «золотого миллиарда» – это научно-обоснованный прогноз социальной структуры недалекого будущего.

Что мы можем и должны взять из нашего прошлого для того, чтобы совершить эту подвижку? Какие экономические и социальные формы окажутся востребованы новыми поколениями педагогов, врачей, программистов, микробиологов, художников? Что поможет десяткам миллионов индустриальных рабочих города и села стать новаторами постиндустриальных секторов (как почти столетие назад десятки миллионов крестьян от плуга поднялись в СССР до трактора и станка)?

Концентрация основных ресурсов на решающих направлениях развития, осуществляемая при помощи государства? – Скорее всего, да. Система социального и материального поощрения новаторов, общественной поддержки творчества и энтузиазма, высочайший престиж ученых и художников при гарантии свободы творческого поиска? – Конечно же, да. Широкое участие этих высококвалифицированных специалистов в выработке и принятии решений, в управлении как своими коллективами, так и страной, повсеместное развитие различных форм самоорганизации граждан, многообразных форм социального, культурного, художественного творчества? – Кто же будет спорить…

Следовательно, для прорыва к социализму будущего, основанному на максимально широком использовании творческого потенциала человека, для поддержки такого прорыва поколением молодых новаторов необходимы адекватные социально-экономические и политические формы, обеспечивающие не только власть для народа, но и власть самого народа.

Тем самым на первый план выходит вопрос: как именно может и должна быть устроена политико-идеологическая система, в которой власть на деле, а не только по форме принадлежит трудящимся, а не отчужденной от них и стоящей над ними касте, где они сами на деле осуществляют функции управления при помощи профессионалов, находящихся под их контролем, а не являются рабами (в буквальном смысле слова – теми, чья жизнь и свобода может быть пресечена по решению одного или нескольких чиновников) исполнительной власти?

Я не буду сейчас рассуждать о новых формах базисной сетевой демократии, адекватных вызовам информационного общества. Я повторю лишь несколько ключевых принципов, которые были и остаются альфой и омегой социалистической теории государства от Маркса и Парижской коммуны через Ленина и опыт Советов до современных программ подавляющего большинства марксистских партий мира:

– последовательная (т. е. более, а не менее полная, чем в буржуазных странах) реализация таких общедемократических прав, как свобода слова, митингов, шествий и т. п. вплоть до акций гражданского неповиновения, создания союзов, общественных и политических организаций и т. п. (подробнее об этом можно прочесть хотя бы в «Гражданской войне во Франции» или «Государстве и революции», не говоря уже о современных работах);

– реальная выборность и сменяемость руководителей государства;

– контроль трудящихся за управленцами (вплоть до возможности отзыва своих представителей в органах власти), открытость и прозрачность их деятельности;

– отсутствие у них каких-либо привилегий и льгот, закрытых «распределителей» или т. п.;

– опора на Советы как форму базовой демократии, преодолевающей разрыв законодательной и исполнительной власти, вырождение первой в говорильню, второй в бюрократически самодостаточную машину, господствующую над гражданами;

– опора Советов на низовые органы самоуправления трудящихся, граждан…

Эти принципы хорошо известны и к настоящему времени развиты в гораздо более полную, нежели представленная выше, систему, проверены на практике в находящихся под контролем трудящихся городах и регионах.

Именно здесь – в вопросах демократии и реальной свободы Личности – проходит первый наш жесткий водораздел с нынешними сталинистами. Это вопрос о том, куда, в каком направлении мы должны идти завтра, созидая социализм постиндустриальной эпохи, – к ограничению или расширению свободы слова, к углублению или сужению возможностей реально выбирать и сменять высшие руководящие органы государства, к расширению или сокращению полномочий законодательной власти по отношению к исполнительной и т. п.

Вопрос о том, можно ли идти к социализму не по пути демократии (в том числе начиная с азов демократии буржуазной, которой не хватает сейчас нашей стране, от отсутствия которой – возможности доступа в СМИ, нечестности выборов, гонений на социалистические и коммунистические организации и т. п. – так страдает ныне оппозиция) – это принципиальный водораздел между коммунистами-интернационалистами и «державниками». Да, мы едины в критике существующего режима, но во многом мы расходимся в определении даже первых шагов, которые должны сделать для выхода из этого кризиса.

Мы считаем, что нашей стране нужна не власть «твердой руки», а гораздо более полное, чем ныне, развитие общедемократических прав и свобод, ибо только с него, повторю, начинается реальное народовластие (на чем настаивали еще К. Маркс и В. И. Ленин и что реально отрицали вожди советской номенклатуры), ибо только в этом случае сами трудящиеся на деле, путем своего включения в решение дел завода, территории, страны, убедятся на практике, что это их власть, что поэтому ей можно и должно доверять, ее законы соблюдать и наш порядок обеспечивать. Если же оппозиция еще раз попытается ввести власть для народа вместо власти самого народа, она получит пародию на сталинизм, сочетающую все недостатки прежней системы (в том числе массовое доносительство и репрессии) со слабостью, вялостью и коррумпированностью нынешней номенклатуры.

Мы считаем, что ценности единства территории и геополитического престижа державы важны, но вторичны по отношению к решению социальных проблем – проблем освобождения труда, человека. Если единство страны и интеграция с бывшими советскими республиками помогает освобождению трудящихся – они необходимы. Но если, например, в одном из государств СНГ победит тенденция созидания основ социализма, мы будем против того, чтобы интегрировать его с путинской Россией.

Вот почему мы во многом видим разные пути движения вперед, расходимся в исходном пункте.

Подчеркну: во многом, но не во всем. В ряде вопросов борьбы против власти капитала (поддержка протестного движения трудовых коллективов, например) мы работали и будем работать вместе со сталинистами (но в оппозиции ко многим так называемым «красным» губернаторам – выходцам из КПРФ или даже членам КПРФ).

Возвращаясь к поставленной выше проблеме, подчеркну еще раз: демократия, движущаяся от буржуазной к базисной, – это необходимая, но недостаточная социально-политическая предпосылка реального освобождения человека. Для этого нужны (и это принципиально значимо) еще и освобождение труда (реальная общедоступность средств производства, их равное и свободное присвоение трудящимися), социальная защищенность и гарантированная занятость и иные экономические основы политического народовластия. Но об этих предпосылках у нас спора нет, спор о том, могут ли общественно-политические формы, характерные для СССР сталинского периода, обеспечить прорыв к социализму в XXI веке или нет. При этом мы можем и должны спорить о конкретных путях развития народовластия и самоуправления по мере движения к социализму, но мы должны определиться с принципиальной важности вопросом: мы идем к социализму по пути усиления власти народа, реализуемой самим народом, на основе его растущей снизу самоорганизации или по пути усиления власти стоящей над народом, отчужденной от него власти.

Этот вопрос принципиален не потому, что его подчеркивали Маркс и Ленин. Маркс и Ленин, а вслед за ними и многие другие мыслители социалистической ориентации считали и считают его принципиально важным (особенно для будущего социализма эпохи «человеческой революции») потому, что главное преимущество социализма – это более полное, нежели в условиях капитализма, высвобождение творческой энергии каждого человека и способности ассоциированных трудящихся создавать новые, более адекватные для гуманитарного, культурного, экономического и технического прогресса социальные формы. А добиться этого при помощи укрепления тайной полиции, жесткого централизма и подавления самоорганизации, вездесущей цензуры и массовых репрессий инакомыслящих невозможно.

Невозможно?

Пожалуй, здесь самое время задать вопрос: а почему же тогда СССР добился столь впечатляющих результатов в период жесткой политической и идеологической централизации 30-50-х годов?

«Социализм» прошлого: энтузиазм versus диктатура

Выше я постарался показать (именно и только показать – обоснование можно найти в более подробных и фундированных текстах автора, например в нашей совместной с А. И. Колгановым книге «Глобальный капитал»), что социализм будущего несовместим с социально-экономическим и политико-идеологическим подавлением свободы человека. И здесь, я думаю, многие из читателей согласятся с правомерностью сформулированного выше тезиса: политические и идеологические формы сталинского периода не могут способствовать созиданию социально свободного общества постиндустриальной эпохи.

Но, может быть, они были и единственно возможны, и эффективны для периода ускоренной модернизации и строительства нового общества в условиях империализма, колониализма и фашистской угрозы?

Я не случайно начал свои размышления с проблем социального конформизма масс и власти оторванной от народа номенклатуры. Если мы признаем, что это – две стороны одной медали, той или иной формы оторванной от народа, стоящей над ним, господствующей над ним отчужденной политической власти, то проблема переходит в крайне важную для нас с вами плоскость.

Была ли экономическая и политическая власть в СССР сталинского периода властью самого народа или основные реальные экономические, политические и идеологические права и полномочия по принятию решений были сконцентрированы в руках складывавшейся именно в этот период особой социальной группы – номенклатуры, вершиной которой и был Сталин?

Ниже я особо обращусь к проблеме принципиальной возможности иного, нежели диктатура номенклатуры, пути для СССР в тот период и к вопросу о причинах массовой любви к вождю. Пока же поставим вопрос о природе реальной власти того периода.

Была ли это на деле власть рядовых рабочих и крестьян?

В деревне крестьяне не имели даже паспорта и не могли покинуть места жительства и работы без специального решения партийно-государственных органов. Руководители местных органов власти и хозяйств реально назначались руководителями райкома партии.

В городе в большинстве случаев граждане паспорт имели, но существовал режим прописки. Выборы городского, областного, республиканского и союзного уровней проводились на безальтернативной основе. Кандидатов формально выдвигали трудовые коллективы, но реально они назначались партийными органами соответствующего уровня и затем формально одобрялись на собраниях трудовых коллективов и единогласно (с поддержкой всегда более 90 %) избирались. Внутрипартийная демократия с середины 30-х годов была сведена к (1) одобрению и единогласному избранию предложенных вышестоящей организацией кандидатов и (2) возможности написать на руководителя заявление (не будем употреблять слово «донос»), в том числе анонимное, в вышестоящий партийный орган или НКВД. Пресса полностью контролировалась вышестоящим партийным органом, критика советских или партийных руководителей осуществлялась только в том случае, если это было согласовано с более высоким партийным руководством. Одни и те же лица сначала единогласно избирались в руководящие органы и всячески превозносились как мудрые вожди, затем объявлялись врагами народа и подвергались всяческой хуле. При этом «рядовые» граждане по команде сверху равно активно должны были участвовать как в первом, так и во втором. В печати и на радио существовала жесткая цензура. В общественных науках были запрещены любые идеи, сколько-нибудь значительно отличные от положений партийных документов…

Добавим к этому общеизвестные и не подвергаемые никем сомнению факты фактической неподконтрольности органов НКВД никому, кроме высшего партийного руководства, да и тому не в полной мере (в этой связи позволю себе вопрос: можно ли лично И. В. Сталина считать ответственным за расстрел нескольких десятков высших руководителей армии, партии и страны? Если нет, то окажется, что НКВД было неподконтрольно даже Сталину. Если да, то тогда, в частности, следует признать крайне циничной игрой со стороны Сталина сначала всяческую поддержку репрессий, проводившихся Ежевым, а чуть позже – квалификацию его как врага народа и расстрел).

Я сейчас не обсуждаю вопрос, были ли эти меры необходимы или нет, – об этом ниже. Я хочу разобраться в природе социально-политической власти в СССР того периода. Сказанное выше позволяет показать – эта власть была сосредоточена в руках складывавшегося именно в этот период особого социального слоя – партийно-государственной бюрократии (номенклатуры). Эта структура была замкнутой и снизу неконтролируемой, неизбираемой и несменяемой (хотя и принудительно обновляемой путем массовых репрессий по отношению к вышестоящим кадрам и их заменой подбираемыми сверху выдвиженцами из «рядовых» граждан) и занимающей привилегированное положение (закрытые распределители, особая закрытая система медицинского обслуживания и отдыха, государственные «дачи», особые, официально не фиксируемые денежные доплаты – вся эта система закрытых привилегий и льгот сложилась именно в этот период). Сталин, повторю, очень быстро стал не просто вершиной, но и символом этой управляющей машины. И как всякий символ Государства (а тем более Партии-Государства), он очень быстро превратился в вождя.

Прежде чем продолжить наши размышления, обратимся к логике «здравого смысла» и попробуем несколько иначе обосновать сформулированный выше вывод. В самом деле, если все достижения этого периода связываются именно с этим Вождем, если ему приписываются заслуги в проведении индустриализации, победе в Великой Отечественной войне и т. п., то следует признать, что именно Сталин (и его ближайшее окружение) обладал всей полнотой власти в стране. Последнее подтверждает (на сей раз путем апелляции к обыденному сознанию сталинистов) сделанный выше вывод о том, что реальная социально-политическая власть в этот период была сосредоточена в руках «партии-правительства» и «отца всех народов». Запомним этот вывод.

А теперь зададим себе крайне «неудобные» для критиков сталинизма вопросы: если в СССР в 30-е годы на самом деле установилась власть оторванной от народа репрессивной бюрократической системы во главе с единоличным диктатором, то почему же в этом случае народ любил Сталина? Почему его считали великим руководителем Ф. Рузвельт и Б. Шоу? Почему в этот период советский народ не просто героически трудился, но и проявлял массовый энтузиазм? Почему страна за 30 лет стала великой державой и победила фашизм?

От некоторых из этих вопросов можно отделаться довольно легко. В частности, это касается всенародной любви к вождю: в самом деле, российский народ горячо любил своего батюшку царя (а уж какими кровопийцами и держимордами они были!) и казался насквозь монархическим на протяжении всего XIX века, а потом через несколько лет в своем большинстве скинул его к чертовой матери. Народ Германии истерично поклонялся величайшему преступнику всех времен и народов Гитлеру, а нынешние американцы массово клянутся в своей любви Бушу… С этим-то все несложно.

Гораздо сложнее с другим: с действительной, а не «наведенной» поддержкой социалистического строительства в нашей стране со стороны большинства ее граждан, символом чего и была по большому счету любовь к Сталину (именно поэтому, кстати, она и была столь сильна, что была превращенной формой – формой культа личности – массовой и мощной поддержки реального процесса социалистического строительства). Так что большая часть из названных выше вопросов пока остается без ответа.

Чтобы дать эти ответы, мы должны показать, что именно сталинизм стал кульминационным пунктом в процессе превращения советского народа – субъекта, вступившего на путь сознательного созидания социализма, – в пассивного раба номенклатуры.

Иными словами, мы должны показать, что, начав сознательно творить историю и созидать новое общество, трудящиеся СССР в процессе этого созидания в силу объективных и субъективных причин сами «вырастили» и «посадили себе на шею» партийно-государственную бюрократию, которая смогла постепенно не только подчинить их своей власти, но и узурпировать реальные достижения народа и страны, присвоив себе то, что было сделано трудящимися не столько благодаря, сколько вопреки власти этой паразитической страты. Именно она стала той социальной силой, которая паразитировала на вскормленном ею же и все более растущем мещанстве и конформизме масс, пока этот симбиоз не привел к краху ростков социализма в нашей стране, а вместе с этим и нашей советской Родины.

Заострю суть авторской позиции: выше я неслучайно подчеркнул: сталинизм – это период, когда партийно-государственная номенклатура начала складываться и превращаться в господствующую силу. В этом ключ к решению загадки действительных успехов нашего народа в экономическом, социальном и культурном строительстве, действительного массового энтузиазма 30-х, реальной массовой поддержки Советской власти. Энергия социального творчества масс, разбуженная Великой Октябрьской Социалистической революцией, оказалась столь мощна, что она смогла продержаться (постепенно истощаясь и вновь подпитываясь – подвигом народа в Великой Отечественной войне, энтузиазмом молодежи в период «оттепели») вплоть до 70-х годов XX столетия.

Сталинская номенклатура не вызвала и даже не организовала это поистине массовое созидание. Она выросла как паразит, пьющий кровь «живого творчества народа», и пришла к власти на волне этого реального процесса созидания нового мира.

Можно ли доказать то, что созидание нового общества в нашей стране шло не благодаря, а вопреки власти Сталина и подпиравшей его номенклатуры? Да, можно. Но прежде я хочу сделать существенную оговорку; я хочу подчеркнуть, что субъективно многие из представителей этой номенклатуры могли совершенно искренне считать, что они не к власти стремятся, не из страха перед Ежовым или Берией выполняют беспрекословно приказы вождя, а действительно строят социализм и коммунизм. Такое раздвоение сознания является абсолютно типичным для бюрократии: и цари, и нынешние «красные» губернаторы, и белогвардейские генералы и гобачевские «прорабы перестройки» – все они искренне считали, что прежде всего служат Отечеству.

При этом они не забывали и не забывают – кто больше, кто меньше – набивать себе карман и делать карьеру, чего не гнушался тот же ближайший сподвижник Сталина и его правая рука Берия, заведший себе в центре Москвы особняк, где… – впрочем, дело не в том, сколько лично себе наворовал тот или иной член сталинской команды, дело в том, что именно в этот период сформировалась и закрепилась система власти номенклатуры – социальной группы, живущей в особом замкнутом мире государственных «дач», спецраспределителей и внутриполитических разборок, заканчивающихся массовыми убийствами, репрессиями или – позже – просто предательством своих же товарищей… социальной группы – и это главное! – монополизировавшей власть и оторванной от трудящихся.

Так почему же я считаю, что период нашей истории, начавшийся в конце 20-х годов, был борьбой двух линий: с одной стороны, сохранявшегося, но нелинейно, с некоторыми всплесками, отмиравшего социального творчества масс, действительно строивших своими руками не только новые города и заводы, но и новые социальные отношения и культуру, а с другой – укреплявшейся партийно-государственной бюрократии, постепенно все больше забиравшей в свои руки реальную экономическую, политическую и идеологическую власть, превращая творивший историю народ в пассивное, послушное мещанское болото?

Во-первых, потому, что именно пассивно-оболваненным, слепо верящим вождям, а не сознательным, критически-творческим вышел наш народ (народ, победивший в Великой Отечественной войне) из сталинского времени.

Не верите? Тогда приведу еще один аргумент в пользу тезиса о номенклатурно-бюрократической природе власти и развивающемся (как ее Alter Ego) в сталинский период конформизме масс: в самом деле, если народ сознательно любил Сталина, если он сам сознательно и по большому счету самостоятельно создавал все те общественные формы, которые возникли в период сталинизма, если при этом Хрущев стал (как утверждают ныне большинство сталинистов) предателем и разрушителем дела строительства коммунизма, то почему же абсолютное большинство трудящихся встретили даже не молча, а единогласной (формально; реально кое-кто был против, но… помалкивал!) и бурной (на официальных партсобраниях) поддержкой ближайшего сподвижника Сталина, поливающего мертвого экс-вождя грязью с тем же рвением, с каким он же несколько лет назад его славословил? Почему 99 % коммунистов и беспартийных без сколько-нибудь широкого возмущения приняли цинично-подлое превращение вождей-сталинистов в вождей-антисталинистов?

Потому что они привыкли верить Партии? Да, именно поэтому. Потому что сталинский период приучил верить тому, что Ежов – великий и мудрый сталинец и тому, что Ежов – враг народа. Людей учили и научили (в том числе при помощи репрессий в адрес нерадивых учеников) беспрекословной вере вождям. А это некритическое послушание «верхам» и есть одно из наиболее ярких проявлений отчуждения граждан от власти, превращения их в несамостоятельную, управляемую массу, которой может без проблем манипулировать отчужденная от народа и стоящая над ним номенклатура (кстати, в фарсовой форме это проявилось в августе 1991 г.).

Во-вторых, эта система развивалась по пути все большего ужесточения централизма, все большей концентрации власти в руках аппарата и его наиболее жестких институтов (НКВД и т. п.). Неужели в 20-е годы нашей стране было легче, чем после победы в Великой Отечественной войне? Неужели нам тогда меньше угрожала агрессия со стороны империалистических держав? Неужели тогда было меньше внутренних классовых врагов? Если нет, то тогда почему в этот период были нормой дискуссии в партии, многообразие идейных и культурных течений, открытость деятельности партийно-государственных органов, партмаксимум и т. п.? Я отнюдь не хочу идеализировать демократичность нашей системы того времени, но что реальных прав и свобод у наших граждан в тот – гораздо более тяжелый и опасный со всех точек зрения период – было больше, мало у кого вызовет сомнения.

В-третьих, для своего существования сталинская машина была вынуждена пожирать и своих собственных отцов, и своих детей. Сталинизм (не просто лично Сталин, но вся система власти, под него созданная) был по своим фундаментальным принципам репрессивной системой. Он не мог жить, не уничтожая постепенно (но шаг за шагом во все больших и больших масштабах) тех, кто стоял у истоков социалистического строительства (а если мог, то зачем тогда все это делалось? Почему после окончания Гражданской войны, в начале 20-х годов мы могли бороться с вредителями и шпионами без массовых репрессий, не затронув массовыми арестами и казнями ни интеллигенцию, ни военных, ни кого бы то ни было из руководства партии и государства, а в 30-е и 50-е не могли?).

Тем, кто не верит на слово не только мне, но и любому политическому тексту (а ныне, в отличие от сталинских времен, таких читателей среди молодежи становится все больше), я искренне рекомендую отследить по любым документам судьбы «ленинской гвардии» и, в частности, делегатов последнего перед началом массовых репрессий XVII съезда партии, судьбы ученых, поэтов, военачальников – едва ли не половина из них репрессирована, умерла от неожиданных болезней, покончила жизнь самоубийством, пропала без вести и т. п.

Наконец, не могу не подчеркнуть, что сталинская система в конечном итоге оказалась самоедской: на политическом Олимпе (оставим пока армию в стороне) рядом с вождем накануне его смерти оказались… Вспомните: Берия. Жданов. Каганович. Хрущев… Система, основанная на культе, некритическом возвеличивании вождя (что, впрочем, было не сущностью, а следствием номенклатурно-бюрократической системы власти, сложившейся в тот период, не могла не привести к ее вырождению, к тому, что культ всех последующих вождей в СССР был уже не столько трагедией и преступлением, сколько фарсом.

30 лет власти этой системы неслучайно привели к тому, что на вершину власти были возведены не просто не слишком талантливые руководители. Там закономерно оказались люди, в принципе не способные содействовать реальному развитию народовластия, свободного труда, культуры. Более того, к этому времени, по сути дела, окончательно сложилась система власти отчужденной от народа, стоящей над ним бюрократической элиты, и косметические реформы Хрущева здесь ничего изменить не смогли.

Вот почему я берусь утверждать (как ни больно и горько мне это говорить о государстве, которое я люблю), что в сталинский период сложилась не власть народа посредством самого народа, не экономика и общество, где трудящиеся сами принимают решения и контролируют их реализацию исполнительной властью, а система номенклатурно-бюрократической, отчужденной от трудящихся и стоящей над ними власти номенклатуры.

Однако такая система не могла бы существовать сама по себе, не срастаясь с эффективной (пусть на определенном историческом отрезке) экономической и поддерживаемой большинством граждан политической системой, подобно тому как раковая опухоль срастается с живым организмом. Более того, эта раковая опухоль, если она не хочет покончить жизнь самоубийством, должна не только паразитировать на организме, но и поддерживать его до определенной степени (забвение об этой второй стороне медали и привела горбачевскую номенклатуру к краху). Именно такой – паразитирующей на действительно создаваемых народом социалистических отношениях, но и в то же время поддерживающей это созидание (но только в тех пределах и формах, которые не мешают ее власти) – и была сталинская номенклатура.

В той мере, в какой она не могла до конца подчинить своему деформирующему бюрократическому влиянию или даже содействовала генезису социалистических отношений (пусть в достаточно неразвитых, первоначальных формах), в СССР создавались новая экономика, общество и культура. В той мере, в какой генезис социалистических отношений шел в подчиненных этой системе, деформированных формах, этот процесс и содержательно вырождался, и на место отношений свободного труда приходили крепостническое прикрепление крестьян к земле и массовый труд заключенных, на место народовластия – бюрократический произвол и репрессии, свободомыслия – жесточайшая цензура и т. п.

И главное: в той мере, в какой вторая сторона этого мучительного сродства подчиняла себе первую, система тормозила свое развитие или прогрессировала слишком дорогой ценой – ценой массовых человеческих жертв, деформаций культуры и науки, обострения внешних конфликтов и т. п.

Вот почему я берусь утверждать, что основные достижения СССР были созданы не благодаря, а вопреки таким деформациям социалистического строительства как (1) принудительный труд (и не только в колхозах и лагерях), уродовавший реальные ростки освобождения труда, (2) закрытое распределение и привилегии высшей партийно-государственной бюрократии в сочетании с нищенским положением ряда слоев трудящихся (прежде всего в деревне), подрывавшие ростки распределения по труду, (3) всевластие и репрессии бюрократии, антагонистичные массовому энтузиазму… – перечнь легко продолжить.

При этом и ростки социализма, и их деформации в реальной практике нашего прошлого были теснейшим образом сплетены, причем особенно интенсивным это сплетение было в сознании трудящихся (в этом, кстати, одна из причин массового обожествления вождя тогда и ренессанса сталинизма сегодня).

Рассмотрим этот аспект подробнее: мы начали созидание нового общества не просто в неблагоприятных условиях – мы объективно были вынуждены самим ходом объективного революционного взрыва семнадцатого года (ставшего, в свою очередь, закономерным продуктом мировых противоречий империализма, в частности, Первой мировой войны) начать социалистическое строительство в стране, где не было достаточных материальных (технических, экономических…) и культурных предпосылок социализма. И мы в этих условиях могли пойти по пути постепенного, но неуклонного развития собственно социалистических (т. е. основанных на самоорганизации трудящихся, их сознательном историческом творчестве, освобождении труда, энтузиазме) отношений в сочетании с постепенно изживаемыми наиболее развитыми формами существовашего тогда капитализма. Это был ленинский план НЭПа: выдавливание российской патриархальности, пережитков царского «военно-феодального империализма» и выращивание элементов социализма в противоречивом единстве с сохраняющимися формами наиболее передового к тому времени капитализма. Этот путь имел реальные шансы на реализацию при условии (!), что «субъективный фактор» (деятельность партии и других массовых организаций рабочего класса (тогда наиболее передовой в культурном и политическом отношении силы) сможет обеспечить решение сложнейшей и ответственнейшей задачи: пройти по лезвию бритвы, не свалившись ни в буржуазную реставрацию (которой этот план был, безусловно, чреват), ни в псевдосоциалистический волюнтаризм.

Сталинская группа пошла по иному пути: дополнения (и постепенного уничтожения) действительных ростков социализма военно-феодальными, патриархально-державными методами, заимствованными от прежних самодержавных традиций (отсюда, кстати, неслучайное сравнение Сталина державниками всех типов – от иных вождей КПРФ до монархистов – с Петром Первым, Иваном Грозным и т. п., неслучайное единение сталиниства и правых государственников). К числу этих методов относятся не только и не столько (1) репрессии по отношению к инакомыслящим (при всей их преступности), сколько (2) ориентация на ускоренное создание общественно-политической системы сверху, бюрократически-административными методами, а не снизу, на основе всенародного учета и контроля, базисной демократии, самоуправления, механизмов и аппарата управления экономикой и обществом; (3) поддержка государственно-феодальных, добуржуазных форм социальной организации – от полукрепостнического прикрепления крестьян к колхозам и прописки до пропаганды патриархальных форм семьи и воспитания (типа раздельного обучения девочек и мальчиков в школах); (4) внедрение по сути дела имперско-монархических механизмов государственной власти, идеологии и пропаганды.

Подчеркну вновь: все эти формы были сплетены с реальными ростками социализма в крайне причудливый организм, который (вот он парадокс реальной истории!) в тогдашних условиях оказался вполне жизнеспособен. Более того, он оказался по большому счету адекватен, во-первых, внешней обстановке агрессивной конфронтации с империалистическим окружением. Во-вторых (и это особенно важно!), сталинский государственно-патриархальный «социализм» был в основном приспособлен к социально-культурному генотипу большинства населения тогдашней России – полупатриархального крестьянства, начинающего превращаться в индустриальных рабочих – внизу, чиновничества из «средних слоев и тех же крестьян – наверху. Для них сталинское «социалистическое строительство» оказалось социально и культурно близким, оно их не только не ломало (как их ломали реальные ростки социализма), но и давало им возможность социального роста и возвышения.

Другое дело, что в России того периода были и другие социальные группы с другим социокультурным и политическим настроем (кадровые рабочие и принявшая Советскую власть интеллигенция, составлявшие костяк партии в период нэпа), да и в кругах того же формировавшегося из крестьянства пролетариата были и иные тенденции – тенденции социального обновления и творческого энтузиазма («Светлый путь», «Волга-Волга», «Трактористы» и т. п. фильмы при всей их идеализации реальных процессов были созданы не на пустом месте). Но первых сталинская система в большинстве своем либо уничтожила, либо подчинила, а на вторых активно паразитировала. И именно эти слои стали основой искреннего и мощного возвеличивания сталинской системы и лично Сталина, поскольку для большинства из них (не забудем о «раскулаченных», пострадавших от нескольких массовых волн голода и просто попавшихся под руку в период репрессий) реальное улучшение жизни повышение социального статуса, реальное участие в строительстве новых заводов и городов, которые стали основой этого возвышения, были слиты с (опять же для них предельно понятной и адекватной) патриархально-государственной самоидентификацией самих себя и своих достижений как целого с некоторой внешней, над ними стоящей силой (державой, государством) и ее символом – вождем. Так Сталин стал единственно возможным (и это было неизбежным результатом такой экономико-политической и социо-культурной системы) символом и действительных коллективных успехов трудящихся в социалистическом строительстве, и державно-патриархального возрождения государства-страны. Строительство социализма (точнее, его реальные ростки), патриархально-державно-социалистические идеалы и действительное укрепление государства оказались тем самым неразрывно соединены в синкретичном образе-символе – Сталин. Это синкретичное единство сублимировало в так и не развившиеся в широких масштабах у большинства граждан СССР (недавно вышедших из патриархальной деревни или все еще в ней живущих) качества личной инициативы, ответственности и самостоятельной самоорганизации, подменив их дисциплиной и преданностью государству-вождю.

Точно так же и отмеченная выше геополитическая линия на укрепление государства-державы (а не интернациональную классовую солидарность пролетариев и их организаций, прежде всего – укрепление и расширение на основе демократии и равноправия Интернационала и других форм международной солидарности) оказалась гораздо более понятна для большинства граждан нашей страны и по видимости (почему только по видимости я покажу ниже) соответствовала вызовам тогдашней обстановке грозящей войны.

Следовательно…

Последовательные сталинисты должны возрадоваться: автор, на первый взгляд, только что доказал, что курс их кумира был востребован большинством граждан и соответствовал геополитическим требованиям эпохи. Чего же боле?

Да, вы правы, уважаемые оппоненты: сталинская система действительно отвечала названным условиям. Но она позволила разрешить возникшие в период НЭПа действительные противоречия социалистического строительства (и внутренние, и внешние) за счет… выбора тактически возможной и в некоторых смыслах (рост производственного и военного потенциала) эффективной, но требующей слишком больших жертв и исторически тупиковой модели эволюции.

Мои коллеги и я не раз обосновывали этот тезис и показывали, что был другой путь разрешения этих противоречий, прежде всего – противоречия между, с одной стороны, мощным созидательным потенциалом, энергией социального творчества трудящихся, вызванной антагонизмами империализма начала ХХ века и Великой Октябрьской социалистической революцией и, с другой стороны, недостаточными объективными и субъективными предпосылками развития более эффективного и свободного, нежели поздний капитализм, общества.

Это противоречие могло разрешаться за счет (1) максимально полного задействования всех ресурсов низового социального новаторства масс на основе развития базисной демократии и самоуправления в масштабах больших, нежели в условиях НЭПа, при помощи максимальной активности коммунистов как помощников, вдохновителей, чернорабочих и энтузиастов этого процесса (в условиях сталинизма было и это, но как тенденция, подчиненная развитию номенклатурно-бюрократических, а позднее и прямо репрессивных методов решения задач мобилизации) и (2) подкрепления этих ростков социализма формами социально-ограниченного и государственно-регулируемого рынка и капитала как наиболее передового – за исключением собственно социалистических форм – механизма экономической и политической жизни первой половины ХХ века.

Иными словами, у нас была возможность идти по пути развития переходных форм, соединяющих ростки социализма (как начала движения к царству свободы) и элементы наиболее развитых и эффективных форм позднего капитализма в рамках системы, контролируемой подлинно народной (т. е. осуществляемой народом посредством самого народа) власти государства, которое бы в этом случае укрепляло свою мощь и влияние не за счет все более массовых репрессий и диктаторских методов, а за счет все более активной и действенной поддержки ее снизу, т. е. за счет все более полного участия «рядовых» граждан в управлении, т. е. на основе «засыпания» (В. И. Ленин) государства и укрепления самоуправления как качественно новой формы управления.

Кстати, элементы этого второго (использующего наиболее развитые капиталистические формы – совместные с ТНК предприятия, аренда, концессии и т. п.) – но не первого (народовластие и самоуправление) – слагаемого ныне активно и успешно использует Китай для решения задач, схожих с задачами, стоявшими перед СССР более полувека назад, а именно – задач ускоренной модернизации экономики в условиях враждебного империалистического окружения. И этот опыт показывает, что те же империалисты (а любой сталинист согласится, что нынешние США не стали больше любить социализм) готовы активно сотрудничать с такой переходной системой и инвестировать в нее по 50 млрд. долларов ежегодно.

Возможно ли дополнить эти механизмы не авторитарно-бюрократическими (как ныне в Китае), а народно-демократическими методами социального и политического управления? И теория (мои коллеги и я об этом не раз писали в журнале «Альтернативы»), и практика дает позитивный ответ на этот вопрос.

У СССР в конце 20-х – 30-е годы были все шансы идти по такому пути, что обеспечило бы нам не меньшую, но большую консолидацию народа (в том числе и по отношению к возможной внешней угрозе), более равномерное развитие экономики при обеспечении необходимых приоритетов и совершенно иную геополитическую обстановку, основанную не только на экономическом сотрудничестве с империализмом, но и на мощной (а не полуразрушенной как в сталинские времена) солидарности различных социалистических сил – от анархистов и различных отрядов коммунистов до социалистов и левых социал-демократов. В этом случае мы могли бы не платить ту чудовищную цену, которую наша страна заплатила за модернизацию сталинского образца – цену массовой нищеты деревни, гигантских репрессий, разгромленного Коминтерна и расколотого на десятилетия коммунистического и рабочего движения, чудовищных потерь в первые месяцы Великой Отечественной войны и мн. др.

Да, нам в любом случае была нужна мобилизационная, ускоренно модернизирующаяся экономика, но она могла бы развиваться не за счет принудительного труда и отсталого сельского хозяйства, а за счет не подрываемого номенклатурной властью, но интенсифицируемого самоуправлением свободного труда, энтузиазма, реального, а не бюрократически-заорганизованного социалистического соревнования, за счет мобилизации нашего (едва ли не на треть уничтоженного в 30-е – 50-е годы) интеллектуального потенциала, а также экономических форм, сходных с используемыми нынешним Китаем.

Да, нам в любом случае нужно было бы обеспечить консолидацию народа, дающую гарантии отражения внешней агрессии, но это были бы формы низовой демократии, а не репрессий, аналогичные хотя бы тем, что используют кубинские товарищи (хотя наш опыт 20-х показал зарождение гораздо более эффективных форм производственного и местного самоуправления)… – перечень легко продолжить.

Мы могли идти (хотя у нас был, может, всего один шанс из десяти) по пути развертывания не деформированных (авторитарно-державных, патриархальных), а адекватных закономерностям генезиса «царства свободы» ростков социализма и эффективных переходных форм, использующих относительно прогрессивные позднекапиталистические (а не реакционные военно-феодальные) механизмы. Вот почему мы утверждаем, что сталинская система власти была паразитической, уродующей ростки социализма надстройкой даже для начальных стадий социализма как общества, в котором происходит раскрепощение, освобождение (от эксплуатации, от внешнего – капиталистического, государственно-бюрократического и т. п. принуждения) труда и человека, превращение трудящихся в реальных, а не номинальных сохозяев своей экономической и политической жизни.

Ренессанс сталинизма и будущее социализма в России XXI века

Конечно же, мы все знаем знаменитую фразу, что история не терпит сослагательного наклонения. Но не менее известно и то, что исторический процесс идет весьма причудливыми и зигзагообразными путями, а теория (в нашем случае – творческий марксизм) для того и дана коммунистам, чтобы извлекать уроки из трагических ошибок прошлого. Мы – марксисты – извлекали уроки из побед и поражений парижской коммуны и Революции 1905 года. Нам принципиально важно извлечь уроки и из трагического опыта созидания нового общества в СССР и других странах мировой социалистической системы. Особенно важно это сделать сегодня – в условиях ренессанса сталинизма.

Этот ренессанс неслучаен.

Его провоцирует прежде всего глубочайший системный кризис, переживаемый нашей Родиной вот уже более 10 лет. Не только представителям старшего поколения, но мне – при всей моей критичности – сегодня хочется спросить: не меркнут ли все сталинские репрессии прошлого в сравнении с миллионами убитых и ограбленных распоясавшейся и возведенной в ранг героев уголовщиной? Не стыдно ли вспоминать о бедноте сталинской деревни в условиях нынешней массовой нищеты, поразившей треть населения еще десять лет назад достаточно развитой страны? Не ерунда ли сталинское ограничение свободомыслия в сравнении с нынешним произволом денежных мешков в сфере культуры? – Эти вопросы можно множить и множить. А ведь при Сталине наша экономика росла от года к году, от пятилетки к пятилетке…

Ностальгию по сильной власти (а сталинизм – ее наиболее яркий пример) рождает и весь чудовищный нынешний кавардак в области права и морали, выражаемый возникшим относительно недавно, но ставшим символом нынешних времен словом – «беспредел». Рабочий и «челнок», пенсионер и военный – все мечтают о том времени, когда в России наконец будет наведен порядок. А кто же его может навести лучше Сталина?

Тягу к сталинизму вызывает и оскорбление национального достоинства наших граждан; слова «за Державу обидно!» – ныне уже не просто фраза, но вызов власти и народу России XXI века. Мы живем в стране, которая не просто сократилась на треть, но стала полуколонией, потеряла самостоятельность и уважение в мире. А ведь при Сталине СССР не только выиграл Мировую войну, но и стал второй сверхдержавой, которую боялись во всем мире!

И главное, чем притягателен сталинизм: памятью-мечтой об эпохе, когда народ был защищен государством, имел гарантии (жилища и работы, зарплаты и пенсии образования и медицинского обслуживания) и не нес личной персональной ответственности: и поощрение, и наказание шло сверху, от вождя-бога. А что может быть притягательнее для изверившегося, потерявшего какую бы то ни было опору и ориентиры, по сути дела не способного к самоорганизации и самостоятельным личным или коллективным действиям человека, чем надежда на приход мессии-избавителя? А если этот мессия будет еще и символом (причем неслучайным) не только реальных исторических достижений, но и действительно более прогрессивного, чем капитализм, социалистического строя, то массовая поддержка ему в экс-СССР гарантирована по определению.

Для советски-патриархального человека (а это не только выросшее в СССР старшее поколение – нынешний кризис, сохраняющиеся до сих пор в порах нашего дикого капитализма элементы советского прошлого и память о его реальных достижениях и мощи Советского Союза – все это делает во многом советской и значительную часть нынешней молодежи, особенно на периферии), попавшего в нынешний криминально-бардачный капитализм, сталинизм видится одним из простейших путей разрешения нынешних противоречий.

Он, во-первых, неслучайно (я показал выше исторические корни этого феномена) является единственно практически доступным и понятным символом нового справедливого и прогрессивного строя – социализма, массово распространенным в России его символом – это трагедия. Но для патриархально-державного советского человека иной, нежели вождь-символ-державы, образ социализма мало понятен и не взыскан. Более того, для живущего ныне человека с социалистическими взглядами объективно трудно отделить действительно героические свершения советского народа (и прежде всего – победу в Великой Отечественной войне) и сталинские деформации социалистического строительства. Они объективно были сращены в нашем прошлом и потому их не разделяют все те, кто привык некритически, на веру, без тщательного самостоятельного анализа воспринимать те или иные идеологические построения. Вот почему для некритически мыслящего коммуниста Сталин неотделим от социализма, а для некритически мыслящего либерала социализм неотделим от сталинщины. Они сталкиваются на одном поле (пятясь при этом навстречу друг к другу спинами) – поле некритического, недиалектического, одномерного видения истории вообще и нашего советского прошлого, в частности; они совпадают в своем догматически-линейном представлении о социализме. И сталинисты, и либералы, с радостью и наивностью здравого смысла, убеждающегося на практике в собственной непогрешимости, отождествляют сталинизм с социализмом и делают два одинаково неистинных вывода. «Иным, нежели диктаторски-репрессивным, социализм и быть не может, следовательно, все попытки преодоления противоречий сталинизма есть утопия», – говорит либерал. «Сталинский СССР и есть социализм и потому не имеют значения и должны быть по большому счету оправданы все недостатки той системы, а любые попытки их критики и выработки новой, качественно отличной от сталинской, модели социализма есть ренегатство», – говорит сталинист.

И это трагическое совпадение не просто превращает сталиниста в «иное я» либерала, но и объективно, независимо от воли и желания многих коммунистов-сталинцев, делает их крайне выгодными союзниками борцов против социалистического обновления в нашей стране, ибо попытки движения ныне к той, прежней, системе – это реакционная утопия. Неслучайно поэтому, кстати, на телевидении почти всегда в качестве представителей коммунистических идей фигурируют старушки с портретами Сталина: либерализму крайне выгодно свести социализм к сталинизму, к ностальгии по прошлому.

В то же время я вполне могу понять субъективное нежелание любого человека с левыми взглядами критиковать в нашей реальной обстановке антикоммунистического шабаша хоть что-то из советского прошлого. Любая попытка такого критического анализа невольно, вопреки твоей позиции, ставит тебя в один ряд с яковлевыми и волкогоновыми, отчего становится мерзко на душе. Это нежелание можно и должно понять. Но его нельзя оправдать: подвиги и великие свершения наших отцов и дедов нельзя предавать; преступления не перестают быть преступлениями оттого, что их совершали в стране твоих отцов и дедов, и об этом нельзя забывать. Мы умели различать подвиг народа России, победившего Наполеона, и мракобесие царизма и крепостников, и это не мешало нам быть патриотами. Мы должны уметь различать реальные ростки социализма и диктатуру сталинской номенклатуры, и это не только не помешает, но поможет нам быть коммунистами и любить свою Родину.

Во-вторых, сталинизм ныне становится вновь, крайне популярен потому, что ностальгия по сталинизму становится не просто надеждой, но и своего рода религией-утешением, указывающей на возможность альтернативы нынешнему трагическому положению. Существенно, что эта надежда-утешение является (1) реально сущим примером, который (2) находится в прошлом. Это существенно потому, что человек, ориентированный на обыденное сознание и здравый смысл (а не на критически-творческий поиск), ищет альтернативу всегда в практически известном (хотя, как правило, и сильно мифологизированном) практическом примере; если же он к тому же патриархален (а нынешний сталинист в большинстве своем именно такой патриархальный обыватель, ориентированный на здравый смысл, мало знакомый с мировым опытом борьбы за социализм и современной марксистской теорией, более того, активно нежелающий самостоятельно и непредвзято знакомиться с тем и другим), то эта альтернатива обязательно должна лежать в… прошлом: таковы были все патриархальные утопии-мечтания о «золотом веке».

Тем самым сталинизм объективно становится не вызовом будущего, а ностальгией по прошлому и в этом смысле возрождающимся в XXI веке подобием «реакционного социализма», описанного еще в «Манифесте коммунистической партии» (я настойчиво советую моим молодым коллегам перечесть соответствующий раздел и сравнить державно-государственнические, патриархально-феодальные интенции того «социализма» – и сталинизма; естественно, буквальное совпадение через 150 лет невозможно, но в своей основе эти феномены едины).

Наконец, в-третьих, сталинизм ныне чрезвычайно востребован потому, что он по сути своей ориентирован на пассивное ожидание избавления, которое должен принести с собой вождь или максимум на дисциплинированное выполнение давно известных (по опыту предыдущей работы в качестве партийного активиста) действий, осуществляемых по приказу «руководства».

Не могу не заметить в этой связи, что врожденный пиетет к начальству играет с нынешними сталинистами злую шутку: большинство из них зачастую оказываются неспособны к сколько-нибудь активной борьбе с «начальством», к действиям, направленным против директора, губернатора, президента: для многих из них (за исключением некоторых активистов радикальных компартий) важнее то, что они есть символ государства, чем то, что они представители капиталистического государства. Подавляющее большинство «рядовых» (не активно-идейных) сталинистов России (включая значительную часть нынешней номенклатуры – вспомните начало моего письма) ныне готова голосовать за любого (в том числе – прокапиталистического) действующего вождя, не хулящего Сталина и хотя бы имитирующего политику «твердой руки». Более того, парадокс состоит в том, что правого, прокапиталистического, ничего не изменяющего в сущности нынешнего строя, вождя-сталиниста большинство «стихийных сталинистов» примет ныне с большей охотой, чем вождя-коммуниста, ибо эта власть не только не потребует от них никаких самостоятельных действий, но даже и не затронет их мощной боязни каких-либо перемен, а для взращенного сталинизмом обывателя возможность пассивно-мещанского и относительно устойчивого существования, защищенного любым сильным государством, важнее любых, в том числе социалистических, идеалов (вспомним один из парадоксов нашей постсоветской жизни, отмеченных мною в начале текста). Тем самым нынешние сталинисты объективно, вопреки своим субъективным интенциям, рыхлят почву для правого авторитаризма в России.

Вот почему кажущаяся безобидной и наивной вера в Сталина ныне является едва ли не самой опасной болезнью левого движения, ибо объективно ведет нас к укреплению конформизма и пассивности народа, к укреплению паразитирующих на этом обывательском стремлении к власти «сильной руки» сторонников правой, прокапиталистической диктатуры, опасней которой нет ничего для дела социалистического освобождения. Ибо социалистическая альтернатива для России – не в ностальгии по прошлому, но в будущем, наследующем ростки социализма, действительно характерные для СССР, развивающем их в новых условиях и преодолевающем их трагические деформации.

Нам предстоит решать сложнейшую проблему содействия генезису социализма будущего. Парадокс нашей сегодняшней жизни состоит в том, что у России есть только один шанс на достойный выход из кризиса – рывок вперед. Любые попытки восстановления советской экономики и социально-политического уклада (при всем том, что в СССР были более мощные индустрия, наука, армия, чем у нынешней России) сегодня, в наступающем XXI веке, будут означать дорогу в прошлое – технологическое, экономическое, политическое. Сталинская система – это прошлое, в котором мы уже проиграли – проиграли в соревновании с капитализмом XX века (да-да, проиграли, ибо именно сталинизм создал в стране бюрократическую, отчужденную от трудящихся власть: победивший в Войне советский народ был окончательно порабощен номенклатурой, а она не могла не предать дела социалистического строительства, не могла не начать буржуазной реставрации, что было доказано критически мыслящими марксистами еще в начале 30-х гг.).

Нам же надо выиграть в соревновании с капитализмом качественно новой эпохи. И в решении этой задачи ностальгия для нас – враг, а не помощник; критика глобального капитализма из патриархально-державного прошлого – утопическая, а потому вредная (хотя и очень понятная и близкая обывателю, не желающему самостоятельно, серьезно, мощно и долго работать на создание будущего, которого он еще не видел, а потому и видеть не хочет) иллюзия альтернативы, которую якобы можно достичь путем простого восстановления достижений прошлого.

Для того чтобы выиграть в этом соревновании, нам необходимо, повторю, выйти на иную, чем бывшая советская, и иную, чем нынешняя глобально-капиталистическая, новую траекторию развития – траекторию опережающего, опирающегося на «человеческие качества», новаторский потенциал личности, высокие технологии, культуру, науку и образование развития.

Насколько для такой ускоренной модернизации эпохи «человеческой революции» будут адекватны методы жесткого партийно-государственного контроля за не только деятельностью, но и личной жизнью (с кем встречаешься, не приятельствуешь ли с неблагонадежными лицами…) интеллигенции и студенчества, повсеместного контроля со стороны не только партийных органов, но и тайной полиции за наукой, образованием и искусством, массового доносительства, угрозы репрессий по отношению к каждому десятому (как минимум – вспомним не только о генетиках, кибернетиках и ученых-обществоведах, но и о создателе спутника Королеве, авиаконструкторах Туполеве и Яковлеве, конструкторах «Т-34» и «Катюш», прошедших через репрессии в сталинский период…) коллеге, мощной идеологической цензуры в общественных науках, когда абсолютно, под угрозой смерти, запрещено оспаривать хоть одно из положений, признанных каноническими?..

Это риторические вопросы…

Подчеркну: речь идет не о том, что страшнее – эти методы или нынешнее удушение науки, образования и культуры в тисках системного кризиса. На этот вопрос уже давно дан ответ: оба хуже. Я задаю другой вопрос: нужны ли эти, специфические прежде всего для периода 1937-53 годов, методы для осуществления прорыва в социализм будущего? Или мы не только можем, но и должны идти другим путем, взяв из прошлого такие достижения, как мобилизация ресурсов в ключевых сферах развития (что может достигаться, как показывает мировой опыт, самыми различными методами), массовая поддержка новаторства и социального творчества и т. п.?

России нужны не ностальгия по государственно-патриархальному «социализму сталинского образца или неолиберальные эксперименты – к рынку и капитализму мы уже опоздали. Социализму будущего нужны свободный труд и реальное участие граждан в управлении; последовательное народовластие и гарантии прав личности; свобода творческой, культурной деятельности и патриотизм интернационалистов, а не державников. Нам необходимо стремиться не к реставрации прошлого «железного занавеса» и не к либеральной модели неоколонизации России, не к завоеванию наиболее выгодного для себя положения за счет других государств, а к изменению принципов построения мирового хозяйства и мировой политики, показывая пример новых, равноправных, партнерских отношений, борясь не за передел сфер влияния в третьем мире, а за устранение разрыва между «золотым миллиардом» и остальными странами, двигаясь не к самоизоляции от мира, а к развитию иной – альтернативной неолиберальной – модели интеграции.

Это письмо – не место для изложения позитивной программы современного критического марксизма (ныне читателю доступны многие сотни работ неомарксистов в России и за рубежом; авторскую версию такого позитива можно найти в десятках моих ранее опубликованных работ, в том числе в уже упоминавшейся книге «Критический марксизм. Продолжение дискуссий»). Оно написано мною для того, чтобы пригласить Вас – тех, за кем будущее социализма, кто готов спорить, к диалогу, к дискуссии, к поиску истины…

При этом я более чем отдаю себе отчет в том, что большинство из Вас уже не переубедить при помощи теоретических аргументов (хотя жизнь, практика борьбы за социализм это может сделать в ближайшем будущем). Более того, я убежден, что мы можем и должны понять религиозно-ностальгические чувства преклонения перед Сталиным как символом социализма и лучших достижений нашего прошлого, характерные для старшего поколения нашей страны. Но мы не имеем права идти на поводу у этой ностальгии. Только самостоятельный, творческий, критический взгляд на наше прошлое, только личная серьезная работа по изучению и критическому осмыслению теоретического наследия социалистов и коммунистов, только действительная коммунистическая убежденность, вырабатываемая на практике в каждодневной деятельности по поддержке самоорганизации трудящихся, их первых и пока еще робких, редких в нашем Отечестве самостоятельных шагов к своему освобождению, только они помогут нам избавиться от иллюзий обожествления прошлого, понять его действительные противоречия, извлечь уроки из его трагедии и стать достойными продолжателями дела освобождения труда.

Table of Contents

СССР – воплощение социалистической идеи?

Cоциальное творчество трудящихся versus сталинщина (письмо молодым сталинистам)

Народ безмолвствует…

«Социализм» прошлого: энтузиазм versus диктатура

Ренессанс сталинизма и будущее социализма в России XXI века