Annotation

Роман имеет отношение к серии «Темное солнце» Троя Деннинга.

Хаману, король-волшебник Урика, пережил и смерть Дракона и гибель своих товарищей, тиранов других городов. В своих сверкающих доспехах он вернулся в свой город, лежавший у недалеко от вулкана Дымящаяся Корона. Когда он шагал по мерцающей в лунном свете пустыне его массивное тело, едва прикрытое одеждой, казалось телом человека-льва. Потом король поднялся на высочайшую башню Урика и обратился к своим подданным. Его слова, усиленные мощью Невидимого Пути, проникли в ум каждого человека в каждом уголке его города.

Борс Дракон мертв.

Подавляющее большинство из тех, кто слышал его громкий, раскатистый голос, даже не знали, что у Дракона есть имя.

Волшебник Раджаат мертв.

Еще меньше было тех, кто вообще когда-либо слышал имя этого древнего волшебника, и никто не знал, был ли Раджаат перед смертью им другом или врагом.

- Линн АББИ

- Предисловие

- Первая Глава

- Вторая Глава

- Третья Глава

- Четвертая Глава

- Пятая Глава

- Шестая Глава

- Седьмая Глава

- Восьмая Глава

- Девятая Глава

- Десятая Глава

- Одиннадцатая Глава

- Двенадцатая Глава

- Тринадцатая Глава

- Четырнадцатая Глава

- Пятнадцатая Глава

- Шестнадцатая Глава

- Семнадцатая Глава

- notes

- 1

Линн АББИ
МЕДНЫЙ ГАМБИТ

Посвящение

Керолайн и Джейн за безопасное убежище в тот момент, когда оно мне было очень нужно и Беверли за изготовление Персидских Ковров.

Предисловие

Однажды, спустя несколько лет после того, как мы с Бобом Асприном заморозили проект «Мир Воров», мне позвонил один из редакторов «TSR’ Dungeons and Dragons». Она собирались создавать новый игровой мир и искали авторов, которые написали бы истории про него.

Поначалу я отказалась, тогда редактор спросил, нет ли у меня в запаснике каких-нибудь неопубликованных или даже еще не написанных историй, которые можно приложить к этому миру, так как это самый пустынный и грязный мир, над которыми только работала TSR.

Хорошо, сказала я, но сейчас у меня действительно нет ничего, так как мы уже давно ничего не писали для «Мира Воров». Но на следующее утро меня посетил мысленный образ человека, пытавшегося изучать магию в грубом баре, так что я позвонила ему и попросила прислать основные материалы.

Как раз в это время я читала автобиографию Михаила Горбачева и думала о той ситуации, когда приличный, хорошо образованный и в целом неплохой человек вынужден жить в высшей степени исковерканном обществе. Для Горбачева таким обществом был Советский Союз, но очень быстро я в уме сделала из Советского Союза — мир Темного Солнца, а из Горбачева — моего Павека, который изучает магию в баре.

После чего все потекло с замечательной скоростью. Между Санктуарием и городом Уриком из Темного Солнца (в который я поместила своих героев, так как он был описан в одном из романов, но никто не объявил его своим «песчаным ящиком») оказалась масса совпадений. Магия была иной, поэтому я должна была обратить свое воображение на эльфов, дварфов и целую кучу особых бестий этого мира, но в целом я легко сделала этот мир своим домом.

Я также начала работать с Хаману, на первый взгляд главным злодеем всей книги, но по характеру попадающим в моральную категорию тех, кого один мой друг назвал «привлекательным злом». С того момента, как он шагнул в роман, Хамну угрожал взять на себя всю интригу, но … больше о нем вы можете найти в «Тенях Циннобара» и «Взлет и Падение Короля Драконов».

Первая Глава

Это произошло на 102 день сезона Спускающегося Солнца на Пустых Землях мира, который его жители называли Атхас. Рал и Гутей, луны-близнецы, едва выскользнули из-за горизонта. Несмотря на чистый, сухой воздух полуночное небо было черно, как сердце дракона. Выжженные Пустые Земли освещались только бриллиантовой россыпью тысяч неподвижных звезд. Смертоносный жар дня сменился на замораживающий кости холод ночи, как и в любой другой день, как это помнили живые и уверяли легенды. Дни, годы и жизни смертных катились безостановочно от рождения до смерти. Эти циклы повторялись неизбежно и бесконечно.

Ничего не изменилось на Атхасе: все было так, как было всегда. Воля мужчины или женщины не могла оставить никакого долговременного следа на просторах мира. Таковы были законы, выжженные в сознании каждого ребенка, рожденного под кроваво-красным солнцем.

И тем не менее Атхас изменился, и совсем недавно. Кровожадный Дракон, древнее чудовище, само существование которого находилось за пределами понимания смертных, был убит. Теперь никому из жителей немногочисленных городов, ни мужчинам ни женщинам, не надо было бояться налога Дракона: тысячи жизней, которые чудовище выпивало из неудачливых жителей городов-государств.

Но это было далеко не единственное изменение. Совет граждан заменил Короля Калака в Тире; это случилось еще до смерти Дракона. Он стал управлять могучим городом-государством и контролировать его драгоценные железные рудники. Короли-волшебники Балика, Раама и Драя умерли вместе с Драконом. В их городах воцаралась анархия. Но в Урике, Галге и Нибенае все еще правили могучие правители, каждый из которых подозрительно поглядывал на соседей и был не прочь получить один из пустых тронов.

И во время этой холодной хрустальной ночи где-то в Пустых Землях бесновался и плакал под безжалостными небесами Тихиан Первый, падший тиран Тира, возможный наследник самого Дракона, его ярость тяжелым дождем лилась на обожженную землю из штормовых облаков.

Но из всех Пустых Землель меньше всего изменения затронули северо-восточный город-государство Урик.

Хаману, король-волшебник Урика, пережил и смерть Дракона и гибель своих товарищей, тиранов других городов. В своих сверкающих доспехах он вернулся в свой город, лежавший у недалеко от вулкана Дымящаяся Корона. Когда он шагал по мерцающей в лунном свете пустыне, его массивное тело, едва прикрытое одеждой, казалось телом человека-льва. Потом король поднялся на высочайшую башню Урика и обратился к своим подданным. Его слова, усиленные мощью Невидимого Пути, проникли в ум каждого человека в каждом уголке его города.

Дракон Борс мертв.

Подавляющее большинство из тех, кто слышал его громкий, раскатистый голос, даже не знали, что у Дракона есть имя.

Волшебник Раджаат мертв.

Еще меньше было тех, кто вообще когда-либо слышал имя этого древнего волшебника, и никто не знал, был ли Раджаат перед смертью им другом или врагом.

Я, Лорд Хаману — Король Мира, Король Гор и Равнин, Лев Урика, Великий и Могучий Король, Податель Смерти — я вернулся целым и здоровым, чтобы снова править своим городом. Вам нечего бояться пустоты после смерти Борса и Раджаата. Хотя их смерть ударила по всему Атхасу, вам нечего бояться последствий. В Урике не изменилось ничего. Вы должны бояться только меня, и то только тогда, когда не подчиняетесь мне. Служите мне, своему бессмертному святому королю, подчиняйтесь мне и живите без страха.

Все Урикиты, от самых высших темпларов, одетых в украшенные золотом, желтые серебряные одежды и гордых аристократов, потеющих под своими одеждами, украшенными драгоценными камнями, до самых последних продавцов навоза и грязных уличных мальчишек, одновременно и почти непроизвольно разразились криками, прославляя своего короля. Десять тысяч голосов слилось в унисон, но не заглушили громовой голос Хаману. Глубоко в своем сердце Урикиты знали правдивость слов своего короля: пока Лев из Урика крепко держит власть своей когтистой рукой, жителям города нечего бояться, кроме, конечно, своего короля.

В этом отношении жизнь в Урике продолжалась так, как она шла уже тысячу лет. Правда за два года после возвращения Хаману из пустыни страшные штормы дважды обрушивались на городские стены. Эти штормы были похожи на визжащих, кричащих монстров, бросавших в город разноцветные молнии, пока храбрые жители города жались по самым укромным уголкам своих домов. Но штормы не сломали ни высоких желтых стен города, ни чего-нибудь другого.

Слова Короля Хаману были абсолютно честными, как всегда. Много изменений произошло в Пустых Землях, но ничего не изменилось в Урике и его окрестностях.

* * *

Холодный ночной ветер равномерно дул из темной пустыни, проносясь над крышами Урика. Жители, которые до заката стрались двигаться только в тени стен и домов, теперь поплотнее закутались в свои плащи и торопились по выложенных булыжниками улицам в свои дома, в теплые кровати. То там то здесь внутри квадратного города, стены которого растянулись на многие мили, вспыхивали перепалки и ссоры, когда случайный или неслучайный прохожий подходил опасно близко к богатому дому, охраняемому стражей. Силуэты стражников маячили также около темпларских бюро, копье на плече одной руки, щит подвешен на предплечье другой, а вооруженные патрули ходили и вдоль наружных стен крепости.

Повреждения, возникшие семь лет назад, когда Рикус из Тира повел армию сумашедших гладиаторов на самоубийственный штурм Урика и ухитрился проникнуть в самое сердце города, давным-давно были исправлены и монолитные стены города гордо стояли неодолимой преградой на пути любого захватчика.

Еще лучше вооруженные стражники, принадлежащие военному бюро темпларов, охраняли более узкие внутренние стены, которые делили Урик на особые кварталы, в некоторых из которых жила знать и сами темплары, а в остальных — обычный народ. Купцы, которые старались держаться подальше как и от всех проблем обычных граждан, так и от их зависти, построили себе свой собственный квартал и наняли наемников для его охраны. А на эльфийском рынке, около западных ворот, торговля никогда не останавливалась, чадящие факелы и костры потрескивали всю ночь между палатками и шатрами.

Когда колокол пробивал полночь, законопослушные граждане быстро закрывали свои двери на засовы и на двойные засовы, если, конечно, у них были двери. Хотя темплары каждый день громко кричали повсюду, что улицы Урика безопасны в любой час дня и ночи, мудрые жители города хорошо знали, что после полуночи Урик принадлежит уличным бандитам, которые заботятся исключительно о своей безопасности, и темпларам, которые, по мнению многих из тех, кто сидел за запертыми дверями, были хуже любых самых страшных бандитов.

Считалось, что после полуночи наступал комендантский час, но были в Урике места, которые оживали только в эти бандитские часы после полуночи. Одним из таких мест была Берлога Джоата. Приткнувшись к уголку огромной таможни, которая смотрела сразу на Площадь Караванной Дороги и на эльфийский квартал, Берлога не была частью квартала, но вольготно стелилась по земле, открытая всем ветрам.

* * *

Одна-единственная масляная лампа над дверью едва освещала потреснутый и выцветший кусок кожи, в котором при ярком дневном свете можно было с трудом увидеть портрет бравого дварфа с несколькими выбитыми зубами, высоко поднявшего кружку с пивом: сам Джоат в молодости, когда он еще пытался привлечь клиентов.

И тогда и сейчас клиенты у Джоата были одни и те же — свободные от работы темплары. Одетые в желтые одежды неразговорчивые люди обеспечивали верный, хотя и не слишком большой доход, конкурентов у него не было, как, впрочем, и надежды на расширение дела. Так что Джоат дал вывеске выцвесть. Долгие десятилетия все усилия дварфа были направлены только на то, чтобы раздобыть как можно более сильные напитки по самым низким ценам.

Сегодня ночью он подавал ликер броя, который получался когда нектар канка оставляли на солнце несколько дней, а затем забродивший напиток переливали в просмоленные кожаные бурдюки. Брой получался острым, немного слишком сладким, но пился легко и приятно, и ощущался на языке еще спустя несколько часов после того, как содержимое кружки перекочевывало в желудок. Знатоки говорили, что он обладал особым, совершенно неповторимым вкусом.

В отличии от ликеров, сделанных из фруктов или зерен, брой давал тихое, маланхолическое опъянение, напившиеся им мирно глядели на звезды и не копались в себе. Так что сегодня не было выбора в Берлоге Джоата, но темпларам было все равно. Они приходили сюда забыть то, что они делали весь день, и места, в которых были. И темплары, которые регулярно посещали Берлогу Джоата, всегда принимали вкус того, что старый дварф мог достать, лишь бы это могло ударить по ним как эрдлу, сидящий на яйцах.

Сам Джоат предпочитал именно такие ночи, когда брой был единственным напитком в его сделанном из ребер мекилота баре. Бизнес был хорош, конечно; впрочем, он всегда был хорош: темплары пили до тех пор, пока не забывали как из зовут. Но когда они пили брой, они не ломали мебель и в Берлоге было тихо, как на кладбище.

Обычно.

Но сегодня, странная причуда судьбы, какой-то посетитель, сидевший на стуле позади камина, который Джоат предусмотрительно не торопился зажигать, взялся развлекать его гостей. Дварф встал рядом, готовый выбросить юношу-человека в переулок позади Логова в любой момент, как только кто-либо пожалуется, но мрачная мелодия, которую мальчишка играл на нескольких трубочках, выточенных из косточек невылупившихся эрдлу, вполне подходила к настроению его клиентов.

Парень был неплох собой и одет в простую, светло-желтую рубашку, а не в ярко-желтую одежду. Он мог быть кем угодно, но он был темпларом. Джоат был уверен в этом. Дварф не мог нанять людей для развлечения своих клиентов, и хотя нетемплары время от времени проходили через его дверь — а его Берлога имела определенную репутацию в очень узких кругах, если не говорить о постоянных клиентах — нетемплары были бы просто дураками, если бы вдруг решились посидеть здесь, окруженные со всех сторон самыми оскорбляемыми жителями города, погруженными в свои мысли и свою внутреннюю музыку.

Пальцы юного темплара буквально порхали по его инструменту. Его глаза были закрыты а тело подергивалось в такт музыке, которая была совершенно неожиданна и прекрасна.

Странно, подумал про себя Джоат в небольшом перерыве между наполнением кружек. Он еще раз вслушался в музыку. Где он научился так играть? И для чего?

Джоат знал темпларов так же хорошо, как и любой другой, не носивший желтые одежды. Конечно, он знал в основном темпларов низшего ранга, из различных гражданских бюро, среди них было немного одетых в оранжевое или даже багрово-красное, но у него никогда не бывал ни один из тех, кто носит золотой плащ, в рукава которого вплетены драгоценные геммы. Для такого народа есть свои особые места, где они празднуют нечастые повышения по службе, горюют об упущенных возможностях, и где другие такие же произносят восхвалящие их речи, когда они умирают. Да, это другой вид темпларов: аристократические Высшие Темплары, которые наследуют свое положение среди темпларов и не часто рискуют показаться за пределами своего особого, хорошо охраняемого квартала, это амбициозные и гордые собой люди, которые предают, покупают и убивают иначе, чем обычные жители вроде него или вот этих, в желтых одеждах.

Они были цепными псами Хаману: мужчины и женщины, которым древний, пресытившийся жизнью король дал в руки поводья и доверил править городом. Их имена произносились только шепотом и здесь, в Берлоге Джоата, их боялись больше всего на свете и даже больше короля.

Дварф не слишком любил своих клиентов, но он знал их достаточно хорошо и понимал, что под желтыми одеждами они такие же как и все другие. Они, как и все, шли на компромисы, чтобы выжить в этом тяжелом для жизни мире. Он не завидовал им, ни в малейшей степени. В его глазах все привилегии, которые у них были, не могли перевесить риск, которому они подвергались каждый день, упорно цепляясь за свою маленькую нишу в огромной бюрократической махине Урика.

Король Хаману объявил, что ничего не изменилось. По большому счету король сказал правду. Но в маленьком мире Джоата постоянно что-нибудь менялось. За эти годы он создал и теперь подерживал свою семью, жившую в этом же доме, за таможней. Его жена все еще готовила вся пищу. Его дети помогали ему больше раз, чем он мог сосчитать. Его пятеро внуков спали в уютных кроватках за кладовой.

Это было совсем не просто; ему пришлось выдержать много тяжелых лет, намного больше, чем легких или приятных. Темплары были надежными клиентами, за исключением тех, увы, нередких случаев, когда не удавалось собрать достаточно хороший урожай, или очередная военная затея Хаману переводила весь город на военное положение. Берлога Джоата горела дважды, в последний раз когда хулиганы из Тира вторглись в город, собираясь освободить рабов. К счастью у них ничего не получилось.

После этого Король Хаману поступил совершенно правильно: он уменьшал налоги и поборы чиновников до тех пор, пока торговля не восстановилась. Король-волшебник никогда не утверждал, что он основал Урик, но он всегда говорил, что в тех пор, как он захватил власть в уже существовавшем городе, его тяжелая лапа оберегает город и нянчит его как любимого, но непослушного ребенка. И Урик выживал во всех обстоятельствах. Жители Урика выживали. В конце концов вопрос выживания заботил граждан намного больше, чем печально известная жестокость короля или жестокость любого темплара.

Уже стоя на закате жизни — его глаза стали не такие зоркие, как были в юности, а рука слегка дрожала, когда он поднимал полную кружку — Джоат гордился собой, своей Берлогой и своим умением выживать.

Или, возможно, это была не гордость, но просто эта странная, меланхолическая музыка вызвала что-то в его душе.

Юнец просто привел в транс себя и всех, кто слушал его игру. Он не показывал ни малейшего признака усталости. Было похоже, нравится это кому-нибудь или нет, но он был способен играть на своих дудочках до рассвета, если кто-нибудь не остановит его. Меланхолическая музыка нагнала тоску на его клиентов, и те перестали заказывать новые порции броя. Джоат вытер свои руки о кожаный фартук, который прикрывал его от шеи до колен — и заодно закрывал целый арсенал, висевший у него на поясе. Он перебрал пальцами и выбрал маленькую дубинку, удар которой заставлял человека отключиться на какое-то время, как раз до закрытия Берлоги. Маленькое оружие исчезло в огромном кулаке дварфа.

Он уже огибал стойку бара из костей мекилота, собираясь решить свою маленькую ночную проблему, когда ужасный женский крик прорезал воздух. Все головы вскинулись вверх — за исключением головы музыканта. Крик какое-то время повисел в воздухе и оборвался, так же как и возник: внезапно.

Все, бывшие в Берлоге быстро обменялись взглядами: Убийство. Никто не произнес ни слова, в этом не было необходимости. Даже если какой-нибудь темплар и захотел бы спасти женщину, шансы найти ее живой были малы, а шансы спасти ее были еще меньше.

Темплары были очень осторожными игроками, особенно если речь могла зайти об их жизни.

Белокурый темплар — довольно симпатичный, если не обращать внимание на сломанные зубы — покачал своей кружкой вверх-вниз. Вооруженный до зубов эльф с другой стороны комнаты повторил его жест. А женщина-темплар бросила керамическую монету в полупустую кружку музыканта. Она попросила его сыграть что-нибудь более веселое.

Неожиданный хор голосов, несогласных с ее просьбой, зазвучал со всех сторон. К невероятному удивлению Джоата, почти все его твердо-головые полупьяные клиенты были очень довольны бесплатным представлением. Кто знает, что они могли бы сделать, если бы он своей дубинкой заставил парня замолчать? Может быть ему стоит пошустрить и отыскать музыканта, играющего меланхолическую музыку?

Тяжело вздыхая и мучаясь вопросами, на которые он не знал ответа, Джоат вернул дубинку обратно на пояс под фартук. Потом он достал небольшой бурдюк броя из-за прилавка бара и пошел по залу, доливая брой во все неполные кружки. На мгновение он остановился около стола, за которым перед пустой кружкой сидел одинокий темплар.

— Ты готов? — спросил он в пространство над головой человека.

Темплар выпрямился, прикрыв своими огромными руками записную книжку, но Джоат уже успел бросить на нее взгляд. Впрочем, Джоату не было необходимости подглядывать. Этот темплар — Джоат считал делом чести не знать имена своих клиентов — приходил не каждую ночь, но уж если приходил, всегда занимался одним и тем же. Он изучал отметки на полосе пергамента, а потом пытался по памяти воспроизвести их в своей записной книжке. Он повторял этот процесс столько раз, сколько было необходимо, и редко больше двух раз на один кусок пергамента.

Джоат разпознавал написанный текст, когда он видел его: как и большинство людей. Но как и большинству людей ему было запрещено уметь читать. Только аристократы и темплары имели такую привелегию, и он тщательно скрывал, что уже много лет назад научился понимать написанное.

Так что умный человек, или дварф, может предполагать и догадываться.

У этого мускулистого переписчика был глубоко вдавленный нос и вечно искривленные от недовольстя губы. Вряд ли он собирал и переписывал любовные письма от благородных дам (хотя Джоат видел странные вещи, случавшиеся в его Логове), так что он предполагал, что темплар изучает магию.

Наверно только Великий Хаману знал, зачем этому темплару надо записывать в свою записную книжку эти заклинания. С другой стороны, однако, может быть и так, что если бы Великий Хаману узнал от этом хобби темплара, он превратил бы самого темплара в кусок пергмента. Король предоставлял какую-то часть своей магической силы темпларам, хотя обыкновенный человек не имел ни малейшего понятия, что это означает. Ученые из Главного Бюро выполняли какие-то загадочные исследования, которые давали возможность Урику защищаться от остальных городов-государств, а военное бюро умело использовать то, что насочиняли Главное Бюро и сам король.

Но из всего, что Джоат слышал в своем трактире, следовало, что низкопоставленные гражданские темплары крайне редко просили Хаману дать им магию.

И всегда горько сожалели об этом потом.

— Ты готов? — повторил Джоат, поднеся горлышко своего бурдюка с броем к грязной кружке темплара.

Прежде, чем темплар успел ответить да или нет, еще один крик разорвал спокойствие ночи. На этот раз крик был не женский, не мучительный и раздался он недалеко. Это был крик чистой злобы, он прозвучал совсем недалеко от двери в Берлогу и похоже, приближался. Злоба, злоба и угроза. Абсолютно машинально Джоат закрыл крышкой носик своего бурдюка с броем и швырнул его на стол темплара. Его рука опять скользнула под фартук и выхватила из ножен острый как коготь кинжал, с лезвием длиной в половину его предплечья. Оружие едва успело оказаться в его руке, когда что-то тяжелое и злое ввалилось через занавес из нитей, который заменял дверь. Джоат увидел фигуру, которая была скорее мужчиной, чем женщиной, и скорее человеком, а не дварфом или эльфом, но главным образом он увидел длинный клинок с зазубренным лезвием, с которого капала кровь. Человек нес какую-то бессмыслицу о солнце, съевшем его мозг; он уже пересек линию, отделявшую ярость от безумия, и рубил своим мечом любого, кого только видел.

Джоат бросил озабоченный взгляд на свой собственный нож, который казался совсем крошечным по сравнению с оружием врага, но Берлога была его местом. Может быть его и убьют, но по меньшей мере он умрет сражаясь. Берлога была его фокусом, не просто центром его земной жизни, но особым, уникальным дварфским сосредоточием всего его существа. Если дварф сбежит, сломает веру в свой фокус, его душа не найдет покоя после смерти. Он превратится в воющего баньши, навсегда привязанного к месту своего падения.

Самой последней вещью, которую Джоат хотел совершить в своей жизни, было передать проклятую таверну своим детям и внукам. Он покрепче сжал пальцами обвитую кожей рукоятку и решительно направился к занавесу.

Но Джоат оказался не единственным, кто бросился к взбесившемуся человеку. У темпларов был свой, особый интерес к Берлоге Джоата. Хотя, конечно, в городе они могли ходить где хотели, но мало где их появление вызывало радость у горожан. Любой из постоянных посетителей дварфа взорвался бы от гнева, если бы кто-нибудь обвинил его или ее в дружбе, любви или еще каком-нибудь подобном извращении, но была корпоративная честь, о которой никто не упоминал, и она подразумевалась сама собой. На пол полетели отодвинутые стулья, лавки и даже попавший под руку стол, когда все посетители повскакали на ноги. Колебание прошло через всех посетителей Берлоги Джоата, как если бы всякий мужчина, женщина, эльф, дварф, человек или полукровка считал себя одиноким идиотом и был просто поражен, когда оказался членом группы. Колеблясь, темплары потеряли время, и сумашедший набросился на незадачливого музыканта, который играл погребальную мелодию, но не видел приближающейся смерти.

Юноша закричал, когда длинный клинок врезался ему в руки. Его легкие дудочки выскользнули из пальцев и он упал на земля под тяжестью сумашедшего, обрушившегося на него сверху.

Закричав не хуже сумашедшего, тепмлар-эльфийка вырвалась из рядов колеблющихся темпларов. Между пальцев ее обеих рук сверкнули лезвия острых как бритва небольших ножей, она нырнула, перекатилась к сумашедшему и вонзила их в его бока под ребра. Находясь вне племени — а эльфийка-темплар была так далека от племени, как только эльф может быть — остроухие посетители Джоата обычно держались как можно дальше от любой ссоры и драки, но у них были свои понятия о дружбе и верности, хотя никакой не-эльф и не мог их понять, и эта эльфийка восприняла нападения на музыканта как нападение на себя.

Казалось, что она одна способна покончить с сумашедшим. Кровь хлыныла из ран, оставшихся после ударов ножей, и она обвила смертельным захватом его шею. Но никто, в том числе и Джоат, не решился подойти к ней и нанести последний удар.

Но сумашедший, которого все посчитали смертельно раненым, вдруг изогнулся как змея в хватке эльфийки. Забыв о музыканте, который остался жив после первоначальной атаки и лежал, стоная, на полу, скорчившись вокруг своих истекающих кровью рук, сумашедший ударил зубастой рукояткой своего длинного кинжала в незащищенное горло эльфийки. Та застонала и упала на землю.

Не обращая внимания на кровь, струющуюся из его ран, безумец прыгнул на ноги и вскинул свое оружие вверх, оставив без защиты свой живот и ноги. Любой воспринял бы это как приглашение к атаке, но ни Джоат ни темплары не торопились воспользоваться им. Что-то было не так: сумашедший уже давно должен был лежать мертвый на земле, истекая кровью от смертельных ран.

Джоат согнул колени и пригнулся к полу, так низко, как только дварф в состоянии сделать. Он скользнул вперед, но на этот раз уже осторожно, стараясь чтобы его босые ноги не отрывались от песчаного пола, и не потерять равновесие. Его целью были основные артерии и вены на выставленной вперед ноге безумца, но он тщательно старался не дать ему заметить себя.

Молчаливо воззвав к Ркарду, последнему королю дварфов, для счастья, Джоат оперся о пол второй рукой и стал ждать возможности атаки.

И тут же почувствовал, как падает, хотя не видел и не помнил удар, который обрушился на него. Длинный кинжал безумца выбил из руки его короткий нож, который он поднял перед собой в отчаянной попытке защититься. Крепкие как камень ребра мекилота, из которых был сделан бар, приняли на себя основной удар и спасли ему жизнь. Составной клинок даже сломался от силы удара.

— Хаману, — выругался кто-то и несколько других темпларов повторили слово.

Темплар-студент, изучавший магию, которого Джоат видел краешком глаза, вытащил металлический нож, слишком короткий, чтобы прорвать оборону безумца, но достатотчно длинный, чтобы защититься от сломанного клинка. Студент что-то крикнул другому здоровенному темплару, в руках которого был обсидиановый меч. Тот кивнул ему в ответ, и перехватил свой меч обеими руками, пока студент защищал их обоих. Действуя вместе, они оттеснили безумца от его жертв, а потом мечник быстрым движанием рубанул сверху, и вооруженная сломанным кинжалом рука безумца повисла буквально только на лоскуте кожи.

Но сумашедший по-прежнему твердо стоял на ногах — и по-прежнему нес какую-то чушь о солнце, горящем внутри его черепа. Оставшейся рукой он выхватил свой сломанный кинжал из сведенных пальцев его висящей руки. Пара темпларов застыла на месте от изумления, а безумец рубанул своим кинжалом по лицу мечника, а затем сильным ударом руки впечатал студента в ближайшую стену.

— Мастер Пути, Мыслеходец! — крикнул кто-то, предлагая единственное возможное объяснение тому, что они все видели.

Больше никто не решился атаковать. Сумашедший оставался там, где он был, загнанный в угол, тяжело раненый, непобежденный и, скорее всего, непобедимый. Все, что дышало на Атхасе, имело хотя бы каплю псионических талантов, но темплары мудро оставляли их неразвитыми. Королю Хаману не понравилась бы мысль, что его темплар обладает силой, которую он не может ни даровать ему, ни забрать у него.

Белокурый темплар со сломанными зубами сунул руку глубоко внутрь своей туники и вынул керамический объект. Джоат искренно надеялся никогда не увидеть его в своем заведении.

— Хаману! — крикнул он громко — не ругаясь а, скорее, молясь. — Слушай меня, Великий и Могучий!

Другие темплары вытянули наружу медальоны, висевшие на их шеях. Это медальоны напоминали большой кусок обожженной желтой глины, на которой был вырезан львиный профиль. Пока Джоат дрожал всем телом, медальоны начали светиться, и пара золотых овалов появилась над открытой всем ветрам Берлогой Джоата.

Кровь заледенела в его жилах: Ни один обычный человек не мог видеть эти глаза, и надеяться остаться в живых.

Пламенный Меч.

Слово заклинания ударило в голову Джоата, добавив еще солидную порцию головной боли к той, которую он уже имел от безумного Мастера Пути. Он страшной болии он закрыл глаза и пропустил тот момент, когда магия короля-волшебника прошла через медальоны, которые темплары держали в руках. Джоат почувствовал потоки огня и страшный жар, потом услышал рев пламени и безумные крики маньяка. В нос ударил ядовитых запах магии. Он мог бы открыть глаза — у него было сильное искушение посмотреть — но мудрость победила, и он держал их крепко закрытыми, пока не прекратились крики, потом исчезло пламя, и осталось только отвратительное зловоние сгоревшей плоти и волос.

— Кончено! — объявил хор голосов темпларов.

Джоат открыл глаза. Он отделался легкими ранениями, хотя придется заменить кожаный фартук. Еще один эльф стоял над музыкантом, который, похоже, выжил, но никогда больше не сможет играть на своих дудочках. Эльфийка, которая первая поднялась на его защиту, осталась там, где упала, жертва плохих обстоятельств и легкой уязвимости длинного, слабого эльфийского тела. Джоат наклонился над ней и закрыл ее глаза, потом присоединился к толпе, стоявшей над телом безумца.

На рукаве белокурого темплара, который призвал помощь короля, была нашита алая полоса, и все остальные относились к нему с уважением. Он встал на колени над огромным, неподвижным телом и что-то бормотал, смахивавая с него пепел и золу.

Испуганный Джоат не видел, как сработало заклинание, но он ожидал увидеть кучу золы перемешанной с остатками костей и жира, в самом лучшем случае обгорелый скелет. Вместо этого он увидел нормальное человеческое тело, может быть сильно истощенное — невозможно было угадать возраст, пустая кожа свисала на его кости — лежавшее мертвым на полу таверны.

— Должен был превратиться в золу, — сказал один из темпларов непонятно для Джоата. — Нас было пятеро. Он должен был стать кучкой дерьма в грязи.

— Он кричал, что солнце ест его мозг, и я ему верю. Будь доволен, что он думает о нас. — Это сказал мечник, который все еще крепко зажимал пальцами рану на щеке.

Его слова вызвали одобрительное бормотание. Все темплары согласились, что они должны поблагодарить Хаману за то, что они отделались так легко. Но ни белокурый темплар, ни кто-то из других не вызвались сделать это добровольно, а это значило, что несчастье, постигшее темпларов Урика, падет дополнительным бременем на плечи обычных граждан.

Думая о том, чего это будет стоить ему самому, Джоат присел на корточках над трупом. Шок, болящая голова, его собственные, хотя и небольшие раны, но он не забыл слова, которые кричал сумашедший. Сегодня он, самый обыкновенный житель Урика, зачастую бегавший по рынку в поисках самого дешевого ликера, услышал что-то такое, что не услышали темплары. Стиснув зубы, Джоат с усилием раскрыл рот сумашедшего и вытащил наружу язык.

— Лаг, — громко сказал он, вставая на ноги и оставляя на виду черный симптом страшного несчастья.

Кто-то сплюнул в холодный камин, открещиваясь от зла прежде, чем оно укоренилась, как это делают крестьяне-фермеры. Кое-кто выругался и шлепнул одной ладонью по другой, как бы стряхивая с себя скверну.

Никто не знал, что заставляло мужчин и женщин всех рас терять аппетит, сон и в конце концов разум. Поначалу считали, что Лаг — это болезнь, или, возможно, паразит, подобный маленьким багровым гусеницам, которые выедали мозг своим хозяевам.

Но черви превращали свои жертвы в простодушных, блаженных идиотов, а не в бешенных сумашедших, и они не заставляли их язык становиться черным как сажа, от самого кончика до корня.

Сейчас сплетники на городских улицах с пеной у рта кричали, что Лаг — это элексир, который аристократы придумали в безуспешной попытке заставить своих рабов работать день и ночь. Предположительно элексир работал, до некоторой степени, но сильные, энергичные рабы имели неприятную привычку убивать своих надсмотрщиков, а когда рабы лишались своего элексира, они становились более, чем шумными.

Те же сплетники утверждали, что Король Хаману выпустил секретный декрет запрещающий Лаг, хотя и не знал, что это такое. Король, говорили они, пообещал очень неприятную смерть тем, кто торгует им.

Джоат не верил ни в одну, ни в другую сплетню: король-волшебник никогда не выпустит секретный декрет о мнимом элексире; и безусловно он не нуждался ни в каких извинениях, когда избавлялся от тех, кто ему не нравился: любая смерть от рук Хаману была невообразима неприятна. И тем не менее какая-то зараза текла через Урик. Народ морил себя голодом, сходил с ума и умирал с черным языком во рту.

— Никогда раньше не было так трудно убить их, — прошептал студент, изучающий магию, довольно сильно побитый, но в остальном целый, опять садясь за свой стол и собирая пергаментные свитки. — Если это Лаг, в него что-то добавлено. Что-то изменилось.

Страшное слово, еще более страшное, чем сам Лаг: изменение.

Невозможно представить себе, как кто-то говорит Королю Хаману: твоей магии едва хватило для того, чтобы убить умирающего от голода человека, и вообще в Урик проникло что-то такое, что может дать человеку силу Мастера Пути и способность сопротивляться магии.

Волшебник мог бы заставить труп рассказать свою собственную историю. И это наверняка будет сделано. Король-волшебник имеет свои собственные способы получить от мертвых все, что он хочет, и, быть может, наказать их, но даже Король Хаману не сможет ничего извлечь из мозгов безумца.

Впрочем, если не удастся поговорить с трупом, он мог бы послать за этим смешно-выглящим студентом, который и высказал эту малоприятную идею…

— Павек! — крикнул белобрысый темплар, указывая на стол.

Но Павек уже исчез, и только качающиеся нити бус на входе в таверну подсказывали, что он убежал как ошпаренный. Темплар бросился в переулок вслед за ним. А Джоат бросился к столу, беспокоясь, не надули ли его. Но нет. Хотя на столе не было ни пергаментных свитков, ни записной книжки, но две старые, грязные керамические монеты были на своем обычном месте. Джоат сунул их в свой кошелек, висевший на поясе, под фартуком. Потом он снова пошел по таверне, предлагая посетителям заплатить за выпивку, и заодно попросил, чтобы кто-нибудь отнес труп на кладбище. Они выбрали одного эльфа и оставили труп на его попечение.

Джоат вернулся в свой бар, боль в его голове почти уравновешивала боль в боку. У него, вероятно, сломана пара ребер — это все пройдет сам собой за десять дней, или за двадцать. Когда тебя бьют в драке, то у тебя есть некоторое преимущество, если ты дварф. Он нырнул под стойку из ребер мекилота и достал мешок, в котором его жена хранила порошек, которым она посыпала десны внучат, у которых резались зубы. Если добавить немного воды и быстро намазать, Дыхание Рала делает просто чудеса с такой болью, которая слишком велика, чтобы не обращать на нее внимания, но недостаточно серьезна, чтобы идти к костопаву или целителю.

* * *

Павек услушал свое имя, а потом еще и поток ругательств. Не страшно, он слушал кое-что и похуже, поэтому он даже не замедлил шаг, уверенный, что никто всерьез не собирается бежать за ним. Темплары не действуют без приказов, и Нанк, белокурый Дознаватель с испорченными зубами, не успеет получить сегодня ночью новые приказы. Нанк был не так плох, для Дознавателя, и совсем не глуп. Он догадался, что Павек собирается делать, и дал ему возможность сделать это в одиночку. Будет не так то много славы в его ночной работе, чтобы еще разделить ее с кем-то другим.

Таможня упиралась в один из тех немногих кварталов, дома которых не были отстроены с того времени, когда гладиаторы из Тира ворвались в город. Может быть и случайно, но сейчас сломанные здания буквально кишели жильцами, естественно незаконными. Некоторые скрывались от кредиторов или темпларов, другие только временно скатились на дно жизни, но для большинства из них этот квартал был последней остановкой перед дорогой на кладбище. Они были слишком бедны, чтобы их можно было ограбить, и слишком отчаялись в жизни, чтобы рисковать ограбить кого-либо другого.

Павек состановился рядом с кучей булыжников. Он вскинул голову и поглядел на звезды, чтобы в точности определить свое положение по отношению к Берлоге Джоата, потом вспомнил первый крик, крик умирающей женщины.

Павек почти не сомневался, что безумец убил ее перед тем, как ворваться в Берлогу: время подходило, сумашедший мог убить любого, вставшего у него на пути, и скорее всего, учитывая его безумие, он жил в этом квартале, заполненном отбросами города.

Мостовые здесь были еще более предательские, чем любой из жителей квартала. Оставив свой металлический кинжал в ножнах, Павек пошел вдоль улицы, внимательно глядя под ноги, чтобы не наткнуться на разбросанные по улице камни и остатки плиток.

Согласно декрету Короля Хаману, Урик был квадратным городом. Предполагалось, что улицы пересекаются под прямыми углами, но в этом квартале бедноты не обращали внимание на приказы короля. Старые улицы были завалены упавшими стенами, а новые пробивались через руины там, где можно было пройти.

Павек опять сориентировался на местности и вновь обдумал свой план. В сущности это была не его работа. Он был стражником в таможне: третий разряд. Регулятор третьего разряда гражданского бюро, который проводил свои дни заботясь о том, чтобы никто не забрал хранящиеся на таможне товары без соответствующего разрешения. У него не было права притащить труп к некроманту на допрос, или заниматься загадкой Лага.

Но он успел заметить в глазах безумца отблеск огня, горевшего у того в мозгу, пока он сам сползал по стенке Берлоги, и он видел лицо женщины, перекошенное ужасом.

Найти убитую женщину, найти немного ответов о Лаге — вот и весь его план. Урик был единственным домом, который у него был, и ему совсем не нравилась мысль, что он вскоре будет переполнен сумашедшими, особенно Мыслеходцами, почти неуязвимыми для магии. Павек был лицом к лицу с Королем Хаману только один раз за всю своя жизнь, когда получал свою первую желтую одежду. Он мог бы поклясться, что нет ничего на свете более страшного, чем его король, пока не увидел, как пятеро темпларов направили заклинание огненного меча на сумашедшего с черным языком, но тот не превратился в кучку золы.

Наконец Павек нашел то, что искал: женщина лежала на спине, наполовину в темноте, наполовину освещенная слабым светом звезд, одна нога подсунута под другую, шея зверски сломана и вывернута так, что ее лицо упиралось в землю. Павек осторожно вытащил ее полностью под свет звезд; его руки задрожали, когда он вернул ее голову в нормальное положение. Ее лицо было одним из тех, которые безумец должен был сохранить в памяти. Бюро некромантии будет довольно: внезапная смерть — живая в один удар сердца, мертвая в следующий — эти волшебники с мертвым сердцем получат полезные ответы на все свои вопросы.

Павек закрыл ей рот и глаза, потом закрыл собственные, ожидая пока его перестанет тошнить, а ведь потом ему еще придется взять ее на плечи и потащить в обратно, в главную гражданскую контору.

Из тени рядом с ним послышался шаркающий звук: кто-то шел по песку и сломанным плиткам мостовой в кожанных сандалях, но звук был слабый, не похоже, что его оставлял взрослый. Павек ринулся вперед, схватил в охапку мальчишку-человека и вытащил его для свет, чтобы получше рассмотреть.

— Оставь ее в покое! — прорыдал мальчишка, безуспешно молотя его своими маленькими кулачками.

— Я не могу. Она была убита. Возникают вопросы, на них нужно ответить. Человек, который сделал это, не сможет помочь. Он потерял свой ум прежде, чем его убили.

Мальчишка обмяк в руках темплара, как если бы вся его сила ушла в потоки слез. Павек подумал, что понимает его. Он сам никогда не знал своего отца. Мать делала для него все, что было в ее силах, и купила ему кровать в темпларском приюте для детей когда ему было пять лет. Он никогда не видел ее после этого, но заплакал во весь голос, когда ему сказали, что ее тело нашли около основания самой высокой стены квартала. Именно клок ее черных волос Павек носил под кожаной рукояткой своего стального ножа.

Но Павек забыл все слова утешения, даже если и знал их когда-то. Десять лет в приюте, а потом еще десять лет в бараках, и такие простые вещи выветрились из его ума. Он прижал парня к груди и погладил по голове. Он вспомнил, что его мать так делала, один раз, а может два, и действительно мальчик успокоился.

— Дай мне руку. Мы принесем ее в гражданское бюро, а потом я найду тебе место…

— Бюро! — Потрясенный мальчишка перестал плакать, и рывком освободился из обьятий темплара. — Ты кто?

— Павек. Просто Павек. Регулятор…

— Темплар!

Мальчишка резко ударил кулаком с зажатым в нем небольшим тяжелым предметом прямо в пах Павека. Тот невольно согнулся от боли, едва устояв на ногах, а мальчик скользнул обратно в темноту. Недалеко. Шаги не растаяли вдали, а просто остановились. Павек негромко выругался, с трудом выпрямляясь.

— Парень, вернись. Урик не место для беспризорного пацана.

Павек знал, что он прав, но слова, вырываясь через сжатые от боли зубы, как-то потеряли свою убедительность, и сирота оставался там, где был. Когда Павек покрепче встал на ноги и перестал качаться, он вынул из своего кошелька несколько керамических монет и поднял их повыше, что бледный свет звезд осветил их.

— Взгляни — они тебе пригодятся.

Парнишка не пошевелился. Хорошо, Павек понимал, что он сам поступил бы так же в похожих обстоятельствах. Он бросил монеты в грязь, где мальчишка смог бы подобрать их позже, потом, все еще чувствуя боль в паху и громко ругаясь, закинул труп женщины на плечи и пошел обратно тем же путем, как и пришел.

Вторая Глава

Жаркие, наполненные солнцем дни пришли и ушли. Постепенно исчез и синяк размером с маленький кулак на паху Павека. Впрочем он не помнил даже кто поставил ему этот синяк и почему. Его память хорошо хранила все архивные записи, но не мрачные подробности собственной жизни.

Сегодня утром Павек был дежурным на огромной таможне, надо было переместить оставленные в залог пакеты соли из одного бочонка в другой, групируя их по пять и отмечая в рабочем журнале. И естественно он разозлился, когда девчонка-посланник прервала его. Девчонка даже встала на колени. Ее худые, трепещущие руки высунулись из простых желтых рукавов ее одежда и потянулись через пол, чтобы коснуться его колен.

— Прости меня, великий.

Павек был высокий, здоровый мужчина, с большими руками и ногами, а его мускулы были не меньше, чем у гладиатора, но никак не великий.

Сиан, его мать, однажды сказала, что он унаследовал внешность своего отца, из чего Павек заключил, что его в остальном неизвестный ему отец был здоровенным и уродливым человеком. Он не мог проклинать нос на лице своего отца, но зато ему сильно не нравился свой собственный. А для того, чтобы как-то совладать со своим упрямством, тоже доставшимся ему по наследству, понадобилось больше времени, чем он мог вспомнить. Шрам на его верхней губе, который придавал ему вид, будто он постоянно улыбается, был воспоминанием о приюте: обычная полуночная дружеская потасовка переросла в жуткую, чуть ли не смертельную драку. Он тогда хорошо получил, но и ответил не менее хорошо. Потом и он и другой мальчик утверждали, что свалились с кровати.

Кто знает, что сказала бы Сиан, если бы увидела своего собственного сына сейчас? Его друзья шутили, что единственное ожидающее его звание было Устрашитель, для которого он, очевидно, так подходил.

Устрашитель. Темплар восьмого ранга. Ему не стать им, даже если бы он прожил тысячи лет, как Король Хаману. Он был просто Павек, темплар третьего ранга, ограниченный дурак, и он никогда не станет чем-либо большим.

— Вставай, девочка.

Он попытался помочь ей, но она ловко отползла назад.

— Метиса хочет вас видеть. — Посланница спрятала свои рук под длинным передником своего платья и смотрела на Павека взглядом одновременно дерзким и смущенным.

Павек бросил три пакета соли, которые он держал в левой руке в бочонок, который он наполнял. Он сделал ногтем пометку на своей вощаной дощещке, и отбросил в сторону опустошенный бочонок. Не обращая внимания на девчонку, он взялся за другую порцию пакетов.

— Один… Два… Три.. — Он кидал их внутрь, одновременно считая.

— Она сказала «сейчас».

— Четыре. Пять. — Я считаю, девочка. «Сейчас» случится когда я закончу. — Еще одна отметка ногтем по воску, еще кучка пакетов соли.

— Я могу сосчитать вместо вас.

— Да — вместо меня и кого-то еще? Вместо Рокка? Дованны? Самой Метисы? Я сейчас пойду к ней и окажется, что она вообще не хочет видеть мое уродливое лицо, потом я вернусь сюда и обнаружу, что половина бочонков испарилась — вместе с моей отметкой на списке. Нет, спасибо, детка. — Павек продолжал бросать пакеты соли, пока говорил. — Эту дорогу я уже проходил.

— Метиса сказала «сейчас», великий, и мне достанется как следует, если вы опоздаете. Я просто сосчитаю, клянусь. Я клянусь всем, чем вы захотите. И не скажите ли вы обо мне доброе слово, великий?

— Пять. Павек. Просто Павек, или Павек Праворукий — и если ты думаешь, что мое доброе слово поможет тебе с Метисой, ты еще большая дура, чем я. — Он стряхнул соль со своих рук и передал ей восковые дощечки. — Если их будет меньше, чем две сотни, когда я вернусь обратно, я найду тебя, девчонка, и тогда ты пожалеешь, что вообще родилась на свет.

Она откинула назад тяжелые, вьющиеся коричневые волосы, под линией волос показалось горло с кровавыми полосами на нем. — Придумай что-либо получше, Павек, если хочешь испугать меня.

Соляной склад освещался только одной тусклой масляной лампой. Было трудно сказать, была она чистокровным человеком или полуэльфом. Павек решил, что полуэльфом. Какое бы очарование не сводило вместе людей и эльфов, их детям обычно нечем было похвастаться. Он никогда не встречал полуэльфа, который был бы хотя бы отдаленно так же красив, как его отец или мать. Они все были сироты, и искали покровительства в любом месте, где только могли найти, в точности как и он.

— Ну хорошо, — сказал он, опуская свои желтые рукава, покрытые редкими алыми и оранжевыми нашивками. — Две сотни, и запечатай бочонок, когда закончишь.

— Я могу подождать тебя…

— Не стоит.

Павек вышел, слыша за собой звонкий смех. Может быть она действительно подождет его. Завтра День Тодека, названный так по имени самой большой деревни за стенами города, которая, согласно десятидневной ротации, должна была поставлять продукты на рынки Урика. Эта традиция была стара как сам Урик.

Еще более важно, завтра был единственный день из десяти, который он мог посвятить самому себе. Обычно он проводил свое свободное время в архивах, копируя и запоминая заклинания, но были и другие способы провести время. Она была только курьером, а он был регулятором. Он не мог сказать Метисе доброе слово о ней, но он мог купить ей свободный день. Свободный день с ним.

Идя широкими шагами по запруженным улицам между таможней и каменным зданием гражданского бюро, где был оффис Метисы, Павек несколько раз взвесил свои возможности. Он думал о чем угодно, лишь бы не думать о причинах, по которым его начальница хотела его видеть.

Если она действительно хотела видеть его. Старая поговорка о том, как опасно доверять незнакомцам, была абсолютной правдой в делах бюро. Он не знал эту курьершу, он видел ее в первый раз.

Павек помедлил у подножия широкой лестницы, ведущей в комнаты администраторов, смахнул пот со лба, стряхнул пыль со своей одежды и стал подниматься.

Человек уставал быть темпларом. Павек считал, что ему около двадцати пяти лет, но он уже устал от жизни. Теперь он думал о Метисе не как о знакомом враге, но как о седовласой полуэльфийке и поражался, как она прожила так долго — как вообще кто-нибудь может прожить так долго и состариться. Его жизнь не была выбором между девчонкой-полуэльфом и днем в архиве, это был выбор между тем, будет ли вообще для него завтра или не будет. Иногда он спрашивал себя, не пора ли последовать примеру своей матери, за исключением того, что когда темплары умирали или сходили с ума — а такое случалось время от времени — они не делали это тихо и в одиночестве.

Снова, без предупреждения его мысли перепрыгнули в Берлогу Джоата и он смотрел на страдающего сумашедшего, а потом он оказался в квартале трущоб и глядел сверху вниз на женщину со сломанной шеей. Он проглотил свои мысли и продолжил подниматься по лестнице.

* * *

— Заходи и садись, — сказала ему Метиса, когда его тень легла на пол у ее ног. По традиции ее кабинет не имел двери.

Она сидела спиной к нему. Горячий полуденный ветер, дувший через открытое перед ней окно, поднимал кончики ее седых волос. Павек думал, что он будет совершенно спокоен, когда взбе рется по лестнице и зайдет в ее комнату. Как выяснилось, он ошибся.

Он уселся на трехногий стул, сделанный из костей и сухожилий кaкого-то животного. Стул затрещал, прогнулся, но выдержал его вес.

Павек постарался уменьшить свой вес. Для этого он напряг все мышцы, стараясь удержать равновесие в совершенно неестественном положении и меньше давить на кожаное сидение. Ему было больно, неприятно и обескураживающе низко сидеть на этом стуле, пока его начальница внимательно глядела на него. Его плечи едва поднимались на высоту ее рабочего стола. Пожалуй, он не чувствовал себя таким маленьким и беспомощным никогда, с тех пор как ушел из приюта.

Нет сомнений, Метиса собирается снять с него шкуру.

— Некромант Нашего Королевского Величество выражает тебе благодарность, — начала Метиса, подарив Павеку ледяную улыбку.

— Королевского? — тупо повторил он. — О, я очень рад, великая.

— Труп, Регулятор. Труп женщины со сломанной шеей, который ты принес три ночи назад.

— Я принес ее сюда, в гражданское бюро. Это было уличное преступление, наше преступление. Я даже отметил в списке…

— Да, ее отнесли во дворец и — благодаря твоей отметке — эта женщина с черным сердцем, разговаривающая с мертвыми, узнала достаточно, чтобы послать свою благодарность мне.

Метиса вполне могла содрать с него кожу, отнять жизнь и его вечную сущность. Единственная вещь, которая могла умиротворить ее, была хорошая стопка золотых и серебрянных монет, желательно золотых. А Павек чувствовал себя богачом, если у него в карманах была небольшая кучка кермических монет.

— Ты наверняка хочешь узнать, что она говорит.

Павек поднял свою голову как раз вовремя, чтобы увидеть свернутый пергамент, который Метиса подтолкнула к нему, но не успел схватить его. Не отводя взгляда он лица женщины-полуэльфа он зашарил пальцами по полу и наконец нашел свиток. Проклятье, как жаль, что она довольна чем бы то ни было.

Он развернул пергамент и быстро пробежал его глазами. Некромант узнала имя женщины, имя ее мужа и имя их сына, Звайна. Павек немедленно решил, что именно этот самый Звайн и был тем мальчиком, который убежал от него, предварительно ударив его в пах. Доклад утверждал, что она была убита своим мужем, и что он-то и был тем сумашедшим, который совершил все эти преступления. И ничего больше.

Было трудно поверить, что Мелиса была довольна; Павек безусловно не был, когда вернул пергамент на ее рабочий стол.

— Здесь должно было быть кое-что еще, — проворчал он, надеясь на чувство юмора Мелисы.

— Так оно и есть, — подтвердила она. — То, что присылают из дворца, дороже золота. Но имей в виду, она не сказала мне об этом сама. Тем не менее, она счастива, не сомневайся.

Павек постарался придать своему лицу незаинтересованное, даже скучающее выражение. Интересно, сколько раз Метиса врала ему, и осмелится ли он когда-нибудь спросить, что лучше золота. — Я просто исполнил свой долг, великая. Ничего больше, — сказал он опустив глаза и всем своим видом выражая почтение.

— Только в твоих мечтах, Регулятор, в твоих кровавых мечтах. Я не хочу знать, почему ты осмелился притащить труп сюда. Я действительно не хочу и не желаю этого. Тебе повезло, но ты действовал глупо, Павек…

Он снова поднял на нее взгляд. Последний раз, когда Метиса назвала его по имени, ему было только шестнадцать. Она сказала, что у него хорошие оценки на экзаменах в ее бюро, и добавила, что у него редкий талант. Потом она сказала, что ей почти жаль, что он совершенно беден и у него нет покровителей.

Ты мог бы высоко подняться, Павек, если бы у тебя были деньги и покровители. А так ты останешься здесь столько времени, сколько я захочу.

— Я не хочу, чтобы ты испытывал свою судьбу еще раз, — продолжала женщина. — Ты слышишь меня? В следующий раз будь хоть чуть-чуть поумнее и держи свою тупую, крепкую как камень голову в сточной канаве, как и положено.

— Да, великая. Я сам не понимаю, что нашло на меня.

Метиса уселась покрепче на своем крепком стуле. Она зашуршала свитками, табличками и перьями для письма. — Я слышала, что на нем совсем не было никаких следов — не считая черного языка. Ты можешь верить в это, если ты хочешь. Но черный язык, вот что они называют важным, Регулятор Павек: ниточка, ведущая к Лагу. Ты должен забыть обо всем этом, если в тебе есть хоть капля ума. Ты не должен быть около этой ниточки, когда они потянут за нее. Ты понял?

— Да, великая, — ответил он абсолютно искренне. И тем не менее это сработало — его простой план сработал! За последнее время в Урике появилось слишком много безумных Мастеров Пути, сопротивляющихся магии. Все, что он хотел, чтобы во дворце тоже узнали об этом. И никто не брал на себя труд подумать о том, что происходило в середине, когда конец ясен. — Настолько далеко, насколько возможно, — уверил он свою начальницу и начал подниматься.

— Ты можешь еще кое-что сделать для меня, Регулятор, если уж ты так хорошо умеешь шнырять в темноте.

Сердце Павека упало, а тело грохнулось обратно на стул. Он едва успел напрячь мышцы, иначе этот трехклятый стул развалился бы под ним. — Все что вы хотите, великая.

— У нас есть жалобы, — Метиса дала беспрецендентному слову повиснуть между ними. — Жалобы на порошок Дыхание Рала, который аптекари продают по нашей лицензии. Похоже, что он не делает то, что должен делать.

Павек пожал плечами, едва не свалившись со стула. — Он что-то делает? Дыхание Рала вообще не делает ничего. Говори больному человеку много раз, что ему лучше, и либо ему действительно станет лучше, либо он умрет. — … а ведь он купил сам несколько этих желтых пакетов с порошком. Работа на таможне требует много физических сил, не каждый день приходится просто перебирать пакеты с солью, а Дыхание Рала достаточно дешево, и даже он мог позволить его себе. — Этот порошок ужасно пахнет, когда наполняет твой рот. Потом ты становишься так занят, стараясь не укусить свой язык, что ты забываешь о всем остальном, что у тебя болит.

— Ну, вероятно его вкус не настолько плох, как ты думаешь, и чернь не так забывчива, но они жалуются. Наш великий и могучий король разрешил продажу Дыхания Рала, посколько это выгодно, и потому что, в отличии от всего другого, что может быть выращено и продано, его семена не могут быть использованы ни для чего другого, не могут ничего маскировать.

Она намекала на Союз Масок, подпольное объединение магов, которое было запрещено в Урике, как, впрочем, и везде в Пустых Землях.

Темплары получали силу для своих заклинаний прямо от короля-волшебника. Заклинания темпларов, Павек знал это по своим поискам в архивах, принадлежали к широкой традиции того, что свитки в архивах называли жреческими заклинаниями.

Но была и другая традиция использования заклинаний, не менее широкая и, в некоторых отношениях, более могущественная, чем заклинания жрецов и священников. В своих высших проявлениях это был магия исчезнувшего Дракона и его миньонов, королей-волшебников. В своей меньшей форме это была магия запрещенного Союза Масок. Эта другая магия была абсолютно несовместима со жреческой магией, и Павек очень мало знал о ней, за исключением того, что ее заклинания требовали очень специфических ингредиентов.

И поскольку, как намекнула Метиса, запрещенные маги Союза могли использовать в своих заклинаниях почти все, что угодно, любая субстанция, которая была бесполезна для них, очень приветствовалась властями. Ничего удивительного, что Король Хаману разрешил продавать Дыхание Рала ради дохода города. Однако…

— Если эти семена настолько бесполезны, как может кто-либо говорить всерьез, что Дыхание Рала заживляет раны?

— Бесполезно для Союза Масок, Регулятор, но как ты сам сказал, семена зарнеки имеют совершенно особый вкус и свойство замораживать раны. Кто-то уменьшает количество зарнеки, которое находится в каждом пакете Дыхания Рала. Ты должен найти кто это делает и почему, а потом рассказать мне. В благодарность я… закрою глаза на то неудобство, которое ты причинил мне этим мертвым телом. Просто?

Сухожилия, которые держали вместе трехногий табурет, протестующе заскрипели, когда все возможные последствия «благодарности» Метисы пронеслись через мысли Павека. Не причиняющий вреда, практически бесполезный порошок Дыхание Рала был собственностью города, хранился на таможне и продавался аптекарям, которые перепродавали его в своих лавках. Если самым худшим, замораживающим иградиентом Дыхания Рала была зарнека — слово, которое Павек никогда не слышал раньше — эта самая зарнека была тоже собственностью города и тоже должна была храниться на таможне. Либо поставщики, которые продавали зарнеку, мухлевали и продавали меньше, чем положено, либо это делали темплары, которые набивали порошком пакеты. Павек подумал, что подозревает и тех и тех, но теперь у него есть кого подозревать и, значит, есть надежда на успех.

— Откуда мы берем зарнеку, великая?

— Бродячие торговцы продают ее за соль и масло.

Павек не удержался и нахмурился: эти бродяги не были достойными купцами, которые платили налоги и оставляли свои подписи под торговыми документами (и скорее всего знали городскую письменность, а любой гражданский темплар знал торговый код). Эти бродяги не жили торговом районе, где бы они находились под постоянным наблюдением. Они вообще жили за пределами цивилизации, где-то далеко в пустыне, там места вообще не имели названий. Оно были грязны, бедны и свободны, как только мужчина или женщина может быть.

Прямая торговля с ними означала, что они не платят за товар монетами и не получают их, но что они обменивают свои семена на нужные им товары, и это значило, что есть люди из гражданских бюро которые надзирают за всей этой деятельностью. Было по меньшей мере двадцать темпларов, работавших на таможне и присматривавших за торговлю с бродягами, но когда Метиса не захотела встретиться с ним взглядом, Павек сообразил, кто именно приглядывает за торговлей зарнекой: дварф, Рокка.

Если дварфский фокус Рокки — а дварфам от природы нужен какой-нибудь фокус, чтобы подчинить вся свою жизнь одной цели — не жажда золота, то только потому, что Рокка нашел что-то более ценное.

Но зарнека? Семена, которые превращают человеческий язык в бесполезный кусок мяса. Семена, которые сам Король Хаману счел совершенно бесполезными?

Нет, не бесполезными, если страдающий по золоту Рокка вовлечен в это дело.

Если бы Павек был где угодно, а не в кабинете Метисы, он точно сплюнул бы в ближайший очаг, отгоняя зло.

Вместо того, он продекламировал стишок уличной песни:

Ты слышишь печальную песню полыни?
Не слышишь, ну что ж, не беда.
Уходят из города дети пустыни,
Вернутся не скоро, когда?[1]

— Прошлой ночью они зарегистрировались в Модекане.

Совпадение? Павек почувствовал, как невидимая петля затягивается вокруг его шеи. Он сглотнул, но не пошевелился. Модекан была еще одна деревня, которая дала имя одному из десяти рыночных дней Урика. Сегодня, как раз, был день Модекана.

Совпадение? Если вдруг его судьба не сделала резкий поворот к лучшему.

Король Хаману не любил неожиданностей в своем городе. Массивные стены и ворота были не просто удобным местом, на котором можно было вырезать его портрет. Никто не мог войти в Урик, не зарегистрировавшись в одной из окружающих деревушек. Никто не имел право ввести въючных животных в Урик. На улицах и так хватало народа и было достаточно трудно поддерживать их чистоту и без дерьма канков. Никто не мог остаться внутри города после того, как ворота закрывались на закате, если они не платили налог или не могли доказать, что они постоянные жители города.

Большие торговые дома платили налог. Даля них это была сущая мелочь. Но все остальные, включая бродячих торговцев, останавливались в рыночных деревнях, ставили своих животных в стойла, объявляли регистратору в гражданском бюро цель своего визита, получали место в деревенской гостинице, и входили в Урик на следующее утро.

Он оценил угол падения луча утреннего солнца на рабочем столе Метисы. Если, допустим, эти бродячие торговцы вышли из Модекана с рассветом и с ними ничего не случилось по дороге, как раз сейчас они должны подходить к воротам города.

Он скорее потеряет все свои алые и оранжевые нашивки на рукавах, чем сунет нос в дела Рокки, но он обязан это сделать для Метисы. То, что она делает, отчаянно смело.

— Сколько их? Имена? Описания? — Он надеялся на то, что это даст ему шанс найти их и не нажить себе врага в лице дварфа.

— Трое. Одна женщина и двое мужчин. Тележка, четыре амфоры — большие глиняные сосуды со скошенным дном — наполненные зарнекой. Их наверняка будет легко заметить, когда они будут проходить ворота.

Павек решил, что он должен быть благодарным неизвестному ему регистратору, собравшему так много дополнительной информации. Механически он спросил себя, сколько Метиса заплатила за эту дополнительную информацию. И сказала ли она ему все, за что заплатила. — Что-нибудь еще?

Администратор предпочла не расслышать его вопрос. Вместо ответа она выбрала восковую палочку из тех, которые лежали в изысканной и дорогой деревянной шкатулке, стоявшей перед ней. Она зажгла небольшую масляную лампу — тоже изысканную и дорогую — и подержала воск в пламени, пока он не размяк и не потек. Павек смотрел на все это, на душе его скребли кошки. Метиса готовилась поставить свою личную печать.

Он подумал что более худших примет не бывает… может быть…

Если он будет очень стараться, трижды плюнет через левое плечо, не здесь конечно…

— Что-нибудь еще? — повторил он, когда она опустила тяжелый цилиндрический кусок сланца и на воске появилась ее вырезанная бюрюзовая печать.

Мелиса вновь подвесила свою цилиндрическую печать на цепочку, свисавшую с ее горла, рядом с золотым медальоном. Она подула на расплавленный воск, чтобы он побыстрее затвердел, и ласково улыбнулась своему подчиненному.

Павек на мгновение перестал дышать.

— Амфоры запечатаны у вершины. Будь поосторожнее, когда будешь снимать печати. Возьми это и покажи у ворот, — она протянула ему еще горячий кусок воска. Он был длиной с большой палец Палека, но наполовину уже. Он взял ее с таким чувством, как если бы это был его смертный приговор. — Будь поумнее, регистратор. Тебе придется думать, от чего ты давно отвык. И не забывай, на кого ты работаешь. Я жду тебя завтра, с докладом.

— Завтра у меня выходной, — ответил он, чувствую себя как последний дурак, пока слова слетали с языка.

Ее улыбка стала шире, показались крепкие, острые, отшлифованные зубы. Павек никогда раньше не видел зубов свой начальницы, но он никогда раньше не видел и ее улыбки.

— Тогда на следующий день после завтра. Ты будешь знать вдвое больше, не правда ли?

Восковая палочка сохранит оттиск печати не дольше одного дня под горячим солнцем Атхаса. А учитывая пот, градом текший с его ладоней, можно было легко предположить, что печать исчезнет еще до того, как Павек доберется до ворот. Он быстро убрал воск в потайной карман своего рукава. Когда воск был в безопасности, он вскочил на ноги. Он был уже на пороге, когда вспомнил о курьерше.

— Девчонка-курьер, которую вы послали за мной, великая. Она просила меня замолвить за нее слово.

— И ты?

— Да — когда-нибудь она будет отличным регулятором. — В его голосе было больше иронии, чем он надеялся, и больше злости, чем ума.

— Я не посылала никакого курьера, — ответила Метиса, мгновенно перестав улыбаться.

* * *

Павек остро чувствовал маленький кусок воска в своем рукаве, пока шел мимо таможни к западным воротам, и не задержался для того, чтобы проверить, ждет ли его девица или благополучно смылась с украденной солью. Модекан находился на запад от города. Его жители всегда пользовались западными воротами, когда везли свои товары на рынок. Едва ли кто бы то ни было зарегистрируется в гостинице Модекана и захочет пройти лишние несколько миль до других троих ворот, располагавшихся прямо в центре восточной, северной и южной стен.

Главная улица города уже была полна народу, обычное движение в рыночный день, но у темплара в желтой одежде не возникало никаких проблем, хотя он и шел против движения, если не считать постоянных сердитых взглядов и плевков, когда он проходил мимо.

Регулятор имел право потребовать к ответу любого, кто обидел его или выказал неуважение ко всей общине темпларов. Но, подобно праву обратиться за магической помощью к Королю Хаману, только полный идиот мог сделалть это на самом деле. Павек напустил на себя важный, мрачный вид и внимательно глядел в толпу, выискивая двух мужчин и одну женщину, толкавших тележку, наполненную конусообразными глиняными горшками. Если они не выбрали тащить их тяжелую повозку по более узким улицам, похоже торговцы зарнекой еще не прошли через ворота.

Регулятор у западных ворот, седой человек, рукава одежды которого были точно такие же, как у Павека, хотя старые и без нашивок, без большой радости принял кусок воска Метисы. Он разломил его напополам и бросил свою половину в грязный таз, где она смешалась с пригорошней таких же отломанных кусков.

— Кого ты ищешь? — спросил он Павека, на счастье сплевывая в огонь.

— Простолюдины. Я узнаю их, когда увижу. Дай мне испектора. Я его займу на какое-то время. А у тебя есть кто-нибудь, за кем ты бы хотел присмотреть?

— Простолюдины, — моргнув повторил более старший регулятор, потом выкрикнул имя. — Эй, Букке! — Молодой инспектор присоединился к ним у сторожки.

Это был человек, с прямыми, выжженными на солнце волосами и бледными, бегающими глазами. Между ними двумя было определенное семейное сходство, особенно когда они оба глядели исподлобья. Букке был большой, сильный человек, привыкший глядеть сверху вниз на любого другого человека, но он был не больше Павека, который скривил свою губу со шрамом и выдержал взгляд Букке, пока, наконец, более молодой темплар не отвел глаза.

— Я скажу тебе, кого надо вытащить из очереди. Ты отведешь их в сторонку и сделаешь вид, как будто вымогаешь у них взятку, как, я уверен, ты делаешь постоянно. А я пока пороюсь у них в вещах.

— А кого мы ищем?

— Ты не ищешь никого. Ты делаешь то, что я тебе сказал, пока я не дам тебе сигнал остановиться. Понял?

Испектор растерянно поглядел по сторонам, но его отец уже ушел от сторожки, и он был один на один с таким темпларом, который показал ему, что и сам ничуть не меньший подлец, чем он. — Да. Хорошо.

* * *

В горле уже запершило, а сами темплары покрылись пылью, пока огромное темное солнце карабкалось к зениту. По кивку головы Павека Букке выводил из вереницы любую группу из тех человек, двух мужчин и женщины, тянувших тележку с глиняными кувшинами, и еще несколько злополучных путешественников, которые не подходили под описание, но необходимо было потрясти их, чтобы обратно по дороге в Модекан не прошел слух, что ищут троицу с тележкой.

Прищурившись, Павек посмотрел на горизонт. Еще один столб пыли, кто-то там разворачивается.

Еще трое?

Ну, где же они, трое с тележкой зарнеки? Это должны быть бродячие торговцы, люди, которые живут глубоко в пустыне, за пределами цветущего зеленого пояса Урика. Они проделали долгий путь, прежде чем зарегистрироваться в Модекане. Павек рассчитывал на того, что они пройдут остаток пути, и неважно какие слухи дойдут до них по дороге. Метиса сказала, что амфоры связаны и опечатаны; по правде говоря им нечего бояться темпларов его величества Короля Хаману.

Взгляд Павека упал на семью фермеров — мужчина с сухой рукой, его жена, уже большие дети, маленькие дети и младенец-сосунок. Они были слишком бедны, чтобы иметь тележку, и тащили свое добро на согнутых спинах. Похоже пришло время сменить образец. Павек сунул два пальца в рот и свиснул, привлекая внимание Букке. Испектор прогнал от себя пару возчиков, которыми занимался, и обрушился на семью несчастного фермера.

Маленькие дети закричали, но семья еще старалась продвинуться вперед. Но их глаза наполнились отчаянием, когда Букке рубанул своим обсидиановым мачете по их узлам. Они были люди; они жили. Если они свободные, в этих мешках все ценное, что есть у них. Если это семья рабов, то они будут должны ответить перед хозяевами за убыток.

Павек отвернулся, вспомнив ледяную усмешку Метисы; он тоже хотел жить.

Внезапно там, где Букке проверял вещи, что-то произошло, раздались крики, прибежал регулятор. Павек неохотно взглянул на то, что случилось. В одном из пакетов оказалась кожа хамелеона, которая могла растягиваться и уменьшаться, бывшая буквально на вес золота для любого волшебника — и абсолютно запрещенная в Урике.

Отец Букке произнес приговор — мужчина будет казнен на месте — с его рукой нечего делать в ямах по добыче обсидиана. Женщина и дети осуждаются к продаже на рабском рынке. Букке схватил ноющего младенца за ногу.

Мать зарыдала так громко, что могла поднять мертвого. Она предлагала свою жизнь за жизнь ребенка. Ребенок был вещью, которую никто не хотел: раб, который не мог ходить и прокормить себя стоил даже меньше, чем мужчина с одной рукой, а женщина была еще сильна и здорова. Букке прижал черный конец своего обсидианового лезвия к горлу младенца. Крики перешли в мучительные стоны. Потом еще одна женщина выскочила из вереницы. Она была дварф, а ребенок был человеком. У нее была единственная серебряная монета.

— Пожалуйста, продайте ребенка мне, этого достаточно?

Букке заколебался. Темплар имел право убить, но не право продать, и, в любом случае, сейчас был не тот случай.

— Возьми деньги и пусть проваливает, — крикнул Павек. Он выскочил было из сторожки, но остановился, едва удержав себя от того, чтобы физически разобраться с Букке. — Мы не палачи.

Вот это подняло некоторые головы людей в длинной очереди, выстроившейся перед воротами. Некоторые подняли головы только для того, чтобы полюбоваться, как темплары ссорятся между собой. Но большинство остальных, не темпларов, было убеждено, что темпларов долго учили и они карабкались по служебной лестнице только для того, чтобы превратиться в безжалостных палачей.

Букке освободил ногу младенца. Он взял серебряную монету, а женщина-дварф в мгновение ока схватила ребенка. Мать младенца рухнула на песок и обняла своими руками лодыжки Павека и из последних сил призывала благословление короля-волшебника на его голову.

Букке перехватил покрепче свое мачете. Воздух на открытом пятачке перед воротами сгустился, стало труднее дышать и стало так жарко, что, казалось, воздух сам вот-вот загорится. Павек взглянул на Букке волчим взглядом, как на врага, и спросил себя, достаточно ли он хорош, чтобы расправиться с ними обоими, Букке и его отцом, имея при себе только маленький металлический нож.

Но, естественно, он не мог сделать ничего, пока эта истеричка схватила его за ноги. Он ударил ее ногой, освободился, его рука скользнула под рубашку, чтобы достать нож.

И в этот момент Павек увидел их — это было подобно удару молнии прямо в глаза — позади плеча Букке. Двое мужчин: дварф, старый как Джоат, державший оглобли своей тележки и симпатичный юноша-полуэльф, с лицом полном скорби и желчи, типичном для его расы. И женщина…

Один человек может забыть, что его жизнь в опасности, глядя на эту женщину. И один человек почти сделал это, но тут Павек пришел в себя, когда рука Букке пошевелилась. Металлический нож сам нашел дорогу в руку Павека, и — спасибо безымянному отцу — он выглядел как человек, который умеет очень ловко управляться с ним. Букке опустил свое мачете.

— Они, — сказал Павек, указывая на троицу. — Проверь их.

Полуэльф, экзотический полукровка с волосами медного цвета, даже более темными, чем его кожа, взглянул на них с гневом. Он поднял свой посох для атаки, хорошо направленной атаки, машинально отметил Павек: кто-то научил этого парнишку работать с боевым шестом. Тем не менее мачете Букке разрезало бы его попалам, если бы женщина поспешно не охватила бы его обеими руками. Она была не в том возрасте, чтобы быть его матерью, и не выглядела его сестрой — хотя родство между человеческой женщиной и полуэльфом было трудно уловить с первого взгляда, и это было все, что успел уловить Павек, когда дварф вкатил свою тележку на площадку перед воротами. Павек успел уловить взгляд дварфа меньше чем за удар сердца — достаточно долго, чтобы увидеть в нем настороженность, а не удивление или страх.

Теперь он знал, кто обучал мальчишку, и он знал, что это та самая тройка, хотя содержимое тележки было покрыто соломой и циновками.

— Обыщи ее, — приказал он Букке, и тот сделал как приказано, пылая злобой и жаждой мести.

Четыре амфоры из обожженной глины, водонепроницаемые, покрытые слоем лака, скоро лежали на земле. Их горлышки были погружены в темно-красный воск, на котором были оттиснуты печати со знакомым львиным профилем.

— Разбить их? — спросил Букке.

Павек глубоко вздохнул. Его план, который подказала ему Метиса в ее комнате, требовал снятия печатей, но разбивать амфоры было не нужно. Иногда печати были просто обычным воском и любой мог снять их. Но бывали случаи, когда использовали волшебство, и тогда человек мог остаться без рук, а его картинка с искаженным болью лицом украшала воск, чтобы впоследствии волшебник мог полюбоваться на нее. Павек знак риск, знал это и Букке. Но если разбить амфоры, порошок окажется на земле, в грязи и пыли. Но скорее в этом будет виноват Рокка, а не сами торговцы, так как именно он отвечает за Дыхание Рала, и никто не сможет доказать, что это не так.

— Пускай женщина сломает печати, — сказал Павек, эта блестящая мысль внезапно возникла в его голове.

Женщина посмотрела на него, потом прошла мимо Букке, спокойно поправив свое платье и закрыв плечо там, где Букке сдернул его, торопясь проверить амфоры. Ее глаза не отрывались от лица Павека, было видно, что она с трудом сдерживает свой гнев, но она не сказала ничего и просто встала на колени рядом с амфорами.

Полуэльф разразился ругательствали в сторону Павека, что могло стоить ему жизни. Он бросился вперед, Букке поднял свое мачете, но дварф схватил мальчишку раньше, чем он успел что-то сделать.

Павек все это видел как в тумане, ясно он видел только женщину. Он смотрел только на ее руки, хотя ее плечо опять обнажилось. Он не мог сказать, что именно он ожидал: вспышку света или, возможно, знак какого-то другого волшебника, что-нибудь такое, чтобы он смог рассказать Метисе, когда увидит ее. Полуэльф все еще яростно ругался, но женщина просто положила руки на землю. Потом она закрыла глаза, и ничего не случилось. Ничего не случилось и тогда, когда она взялась за узкие полоски, глубоко впечатанные в темно-красный воск, и начала их отрывать, одну за одной, как если бы они были ничуть не опаснее, чем те палочки воска, которые Метиса хранила в ящичке на своем рабочем столе.

Да, как если бы, но это было крайне маловероятно.

Его свободные дни, проведенные в архивах, не пропали даром. Павек не мог сказать, что именно сейчас происходит на его глазах, не мог назвать заклинание, которое она использовала, но он точно знал, что женщина, стоявшая на коленях и глядевшая на него со следами настоящего беспокойства в глазах, не была обычным бродячим торговцем. Она призвала к земле Атхаса, чтобы снять с печатей заклинание, которое она сама, или кто-то другой, вплели в печать.

Она была друидом.

— Вы хотите посмотреть поближе? — спросила она, садясь на пятки, на ее платье осталось черные точки, как если бы оно упало.

Он хотел и не хотел, одновременно. Он хотел приказать Букке сунуть руку в амфору, но посмотрел на лицо юного полуэльфа и выкинул эту идею из головы. Вернув нож в ножны, он встал на колени напротив женщины-друида. Она дышала глубоко и ровно; она даже не моргнула, когда он запустил руку глубоко в порошек. Он вытащил руку обратно и разжал ладонь. Она стала желтой, желтой как порошок, лежавший на его ладони. Павек осторожно коснулся языком порошка и набрал немного в рот, и тут же вскочил на ноги, изрыгая из себя все, что можно, но это не помогло.

Все — как темплары, так и путешественники — засмеялись, увидев выражение лица Павека. Единственные, кто не смеялся, была несчастная, почти забытая семья рабов, стоявшая на коленях рядом с трупом фермера, и их отчаяние было еще хуже для него, чем этот язвительный смех. Павек вцепился руками в горло. Он тяжело кашлял, выкашливая из себя все, что в нем было, на какой-то момент ему показалось, что еще немного и его кишки окажутся снаружи. Он не чувствовал ничего, кроме безудержной, безостановочной щекотки в горле.

— Вы нашли то, что искали, регулятор? — саркастически спросил Букке.

Глаза Павека были в слезах. Он не мог говорить; он едва мог дышать.

— Можем ли мы продолжать наш бизнес? — спросила друид. Она уже успела заменить восковые печати, и скорее всего опять вплела в них заклинание.

Самое лучшее, что Павек мог сделать, это кивнуть и жестом показать, что можно открыть ворота, потом он пошатываясь подошел к цистерне и сунул всю голову в стоячую воду.

Третья Глава

Замороженный язык во рту Павека оттаял задолго до того, как из его памяти выветрились жуткий вкус зарнеки и издевательский смех Букке и всех остальных, собравшихся у ворот.

Впрочем, ему было не привыкать к таким вспышкам. Его погоня за заклинаниями — которые он не мог даже надеяться когда-нибудь использовать — часто делала его смешным. Студенты в архивах смеялись во весь голос, когда он неправильно произносил имена со свитков, которые он хотел изучить. Его товарищи-темплары по гражданскому бюро, тоже низкогого ранга, иногда смеялись до слез, потому что он был самым смешным созданием среди них: огромный, страшный на вид, бедный как крыса темплар с болезненым, романтическим любопытством.

И с сочуствием, с жалостью к людям — значительно большим сочуствием, чем считалось мудрым в среде темпларов.

Павек расстроился из-за вдовы и ее детей, которые теперь должны были оказаться в обсидиановых ямах. Ему было стыдно, что в его сеть по поимке торговцев зарнекой попались несчастные фермеры. Не было никаких причин, говорил себе Павек, для этой глупой боли в груди: семья везла контрабанду для Союза Масок. Ничего более худшего, чем обычное раздражение темпларов, не случилось бы с ними, если бы они на нарушили один из самых важных законов Урика.

Они сами поломали свою судьбу, из-за своей собственной проклятой ошибки, он ни в чем не виноват.

Но все равно Павек расстроился, ему было больно и тяжело, и лица семьи присоединились к бесконечному числу других лиц, которые он пытался выбросить из своей памяти, но не мог. Женщина-друид с раскаленными глазами и разорванным на плече платьем также уже была там. Вместе с сиротой, который едва не убил его своим ударом в пах несколько дней назад.

Мигая и вздыхая, согнувшись под своим бременем, Павек тяжело шел по улицам от западных ворот до таможни. Его рост и озверелое выражение лица, вместе с желтой одеждой темплара, расчищали ему путь, а внутри его мозга тоненький голосок звенел не переставая: Забудь о них о всех. Думай только о себе. Забудь о них о всех.

Он скользнул в незаметную дверь в задней стене таможни и начал петлять мимо груд необходимых для жителей города товаров, за которые, по мнению Короля Хаману, надо было взимать налог с торговцев. Таможня была больше чем дворец, хотя мало кто мог догадаться о ее настоящих размерах, потому что ее большая часть была вырублена в известняке под улицами города, а не поднималась над поверхностью земли. Здесь ютились бедные, лишенные покровителей темплары низших рангов, и Павек, ветеран с десятилетним стажем, знал каждый темный и извилистый коридор, любую крысиную нору. Никто не смог бы оказаться рядом с величественными столами прокураторов в приемной зале быстрее, чем он это сделал, но тут ему помогла скорее предсказуемость действий Рокки, чем удача или его знание здания. Он очутился там, где он хотел быть, когда еще не было слишком поздно.

Рокка заставлял ждать всех. Въедливый дварф заставил бы и Короля Хаману ждать своей очереди, даже если бы его в результате убили. Однако сегодня он заставлял всех ждать даже больше, чем обычно: два пустых стула стояли по обеим сторонам того единственного, на котором жадный дварф восседал собственной персоной. А очередь жителей города и купцов протянулась даже на обожженную солнцем улицу.

Павек взглянул на груды товара, сваленных за стулом Рокки. Там не было никаких амфор, ни запечатанных, ни освобожденных от восковых печатей. И ни одно из горячих, распаренных, усталых лиц не принадлежало тем бродячим торговцам, которых он видел у ворот.

Павел вздохнул с удовлетворением и облегчением, потом присоединился к паре своих товарищей-регуляторов, коротающих время в самом холодном углу зала, рядом с несколькими массивными ящиками. Получить приказ от Рокки было ночным кошмаром регулятора. Эта парочка желала только одного: чтобы он был дежурным и занял их место, и не задала никаких вопросов. Они с радостью сбежали из таможни, когда он махнул им рукой.

Одинокий прокуратор был жесткий, грубый человек. Глубокие морщины избороздили его лоб. Пучки жестких волос торчали из ушей и носа. Любой другой уважающий себя дварф выдернул бы эти унижаюшие его волосы с корнем, но Рокка носил эти ужасные, чудовишные волосы как броню. Каждым своим словом, каждым жестом он вызывал у собеседника вражду, неприязнь, и чем большую, тем лучше он себя чувствовал.

Когда Павек вошел в зал, перед столом стоял гордый купец. К тому времени, когда завершилась оценка имущества и определение налога, он превратился в бледную, дрожащую тень самого себя. Рокка сделал пометку на свитке купца, свидетельствуя что налог уплачен, потом махнул кулаком с вытянутыми двумя пальцами в воздухе над плечом. Взяв пустой мешочек из кучи, лежавшей рядом с яшиками, Павек наполнил его двумя мерами соли из ящика, потом — так как именно Рокка сидел в кресле прокуратора — дал немного соли стечь обратно в ящик.

Дварф недовольно нахмурился, когда рядом с ним появился Павек и положил на одну чашку весов мешочек с солью, а на другую два керамических льва. Все глаза уставились на коромысло весов, которое, качнувшись несколько раз, встало так ровно, как только человеческий глаз может определить.

Рокка улыбнулся и кивнул. Павек просто улыбнулся. С ловкостью, порожденной долгой практикой, он зашнуровал мешочек, расплавил в тигле немного воска и поставил обычную таможенную печать — неистового льва — при помощи кости из ноги мекилота. Приемный зал таможни на мгновение наполнился звуком, с которым восковая печать прилепилась к мешочку. Купец быстро убежал вместе с порцией соли.

— Что привело тебя сюда, Регулятор? — спросил Рокка прежде, чем следующий проситель подошел к его столу. Одновременно он взял монеты с чашки весов.

Павек пожал плечами. Он вернул костяную печать на ее золотую подставку. — Как всегда, великий. Только плохая судьба. — Между ними не было особой вражды именно потому, что Павек тщательно избегал моментов вроде этого.

— Ты знаешь технику налогообложения?

— Только в моих мечтах, великий. В моих мечтах.

Прокуратор прищурил один глаз, пытаясь представить себе, случайно ли то, что Павек оказался здесь, и их пути пересеклись, и не может ли последовать из этого каких-нибудь неприятных последствий. Павек напустил на себя совершенно незаинтересованный, даже скучающий вид, и спустя мгновение лицо прокуратора расслабилось, хотя и не стало более дружелюбным. — Внимательно смотри на то, что я делаю. Сегодня у меня не хватает народа, — он указал на пустые стулья. — Кто знает, кто там может ждать снаружи?

— И кто знает, великий? Я знаю, что ожидает меня. — Их взгляды встретились на какой-то момент, потом Павек взял пустой мешочек, оставленный только что ушедшим купцом.

Он начал работать. Налогообложение он знал до конца и выполнял все операции безукоризненно, пока улыбка Рокки не стала почти искренней и Павек стал опасаться, что в будущем прокуратор может потребовать его помощи.

В основном Павек отвешивал небольшие порции соли, очень дорогого товара в горячих, сухих Пустых Землях, но иногда он наливал и разные сорта масла в глазированные керамические флаконы, а однажды наполнил мешок каустической содой из обсидиановых копей для производителя клея, который превращал всякую дрянь в свой клейкий товар. Ни один из аптекарей не пришел к столу Рокка за пакетами с Дыханием Рала, но ближе к полудню прекрасная женщина-друид с коричневыми волосами привела своих товарищей-мужчин, каждый из которых нес по амфоре на плечах, к столу прокуратора.

Павек поспешно перевел взгляд в другую сторону, как только заметил их, хотя было мало шансов, что его узнают. Обычные люди редко глядели дальше ненавистой желтой формы, которою носил каждый темплар, когда был на посту. Тем не менее, женщина была друидом, и, следовательно, никак не была обычным человеком.

Он повернулся спиной к столу прокуратора и склонился на ящиками с товарами, быстро пробежался пальцами по своим волосам и зачесал их так, чтобы они свисали на глаза, потом закатал слишком много говорящие внимательному взгляду рукава своей одежды.

Женщина-друид отреагировала самым лучшим образом на упреки Рокки. Когда дварф попытался отвергнуть амфоры, только потому что печати были сломаны и восстановлены, она описала ему то, что произошло у ворот. Ее описание его самого как «дерьмо-голового баарзага, замаскированного под человека» было исключительно оскорбительно, и Рокка на мгновение даже потерял дар речи. Пока он потрясенно молчал, она просто поставила ему ультиматум, хотя и в мягких, вежливых словах.

— Если вы не примете товар, которого коснулся ваш товарищ-темплар, мы будем вынуждены забрать его обратно с собой, когда уедем из Урика. И вы понимаете, конечно, что пройдет не меньше шестидесяти дней, прежде, чем мы вернемся с новым.

Павека страстно желал увидеть ее лицо. Его исступленное любопытство требовало: взгляни, посмотри, насладись тем, кто может играть в очень опасные игры с прокуратором и выигрывать. Раньше все его знание о друидах происходило из свитков, написанных самими друидами, которые ученые в архивах собирали на протяжении столетий. Он знал, что они используют скрытую силу самого Атхаса для своих заклинаний, которые, в сущности, идентичны жреческим заклинаниям, которыми король-волшебник разрешил пользоваться темпларам. Уже только по этому он предположил, что они похожи на темпларов и во многих других отношениях.

Он поддался искушению. Друид вовсе не вела себя вызывающе или дерзко; напротив, самый последний курьер по сравнению с ней выглядел бы наглым и дерзким. Она говорила мягким, тихим голосом, ее глаза были опущены, она ни в коем случае не хотела бросать вызов авторитету дварфа.

И она таки смутила Рокку. Дварф заерзал на своем стуле и застучал руками по столу. По закону Павек должен был бы вмешаться: он знал, кто она такая. Достаточно было прошептать в ухо Рокке одно слово, и она сама бы захотела, чтобы ее послали в обсидиановые ямы прежде, чем дварф закончил бы с ней.

Темплары, однако, отвечали за выполнение законов Урика, но сами законам не подчинялись. Павек спокойно стоял на своем месте и слушал угрозы и оскорбления Рокки, а выражение лица женщины не менялось. Он подумал, что прокуратор воспользуется своим медальоном, но, невероятно, дварф сдался. Он сказал, что Урик нуждается в этих амфорах, запечатанных или распечатанных; он принимает амфоры со сломанными печатями. После того, как компаньоны женщины сложили их груз в углу, Рокка поднял четыре пальца для соли и три для эфирного масла.

Павек подумал было о честном взвешивании, так как был очень впечатлен успехами женщины, но отверг эту идею. Противовесы Рокки специально были сделаны слишком легкими. Любые честные усилия с его стороны привели бы только к тому, что гнев прокуратора обрушился бы на его голову. И без сомнения дварф нашел бы много способов для мести.

Не спуская глаз с женщины-друида, продолжавшей смотреть в пол даже во время спора с Роккой, Павек поставил два мешочка с солью на чашку весов. Они были буквально на волосок тяжелее, слишком мало, чтобы прокуратор начал бы спорить. Когда Павек запечатал один, Рокка потянулся за вторым, по виду для того, чтобы зашнуровать отверстие. Но прокуратор недаром был мастером своего дела. Павек стоял у него за спиной, и все равно почти пропустил блеск золота, когда дварф незаметно бросил три золотыс монеты в мешочек, прежде чем запечатал его. Не раздумывая Павек бросил взгляд на женщину. Взгляд женщины сказал, что она знала о золоте, и что она тоже поняла, что он увидел это. Он ожидал, что сейчас она разоблачит дерьмо-голового баарзага, но мгновение прошло, потом другое, он поставил на весы три глазированных керамических флакона, взвешивая свои ощущения, пока его руки взвешивали масло.

Павек вышел из кабинета Метисы полностью убежденный, что если Рокка не снимает пенки с зарнеки, то это делают бродячие торговцы, либо одно, либо другое, но не оба сразу. Но и бродячие торговцы не были обыкновенными кочевниками, и Рокка не просто так сунул три золотые монеты в и без того щедрую порцию соли. Может ли такое быть, что они работают вместе, играя в опасные игры, направленные против Урика?

Он убрал руки с весов, разрешая чашкам свободно качаться.

Если это была хитрость, то весь предыдущий спор был тщательно проработанной комедией. Павек не знал, было ли притворство обычным талантом у друидов, но безусловно оно не было широко распространено среди дварфов и прокураторов. Когда женщина-друид с коричневыми волосами угрожала забрать зарнеку с собой, Рокка был настолько вне себя, что готов был убить ее. А потом он сдался.

Может быть жители Урика и нуждались в Дыхании Рала, но Рокка не дал бы для Урика или его жителей даже ногтя со своего большого пальца. Зарнека была нужна самому Рокке, и, решил Павек, не ради Урика.

Чашки весов уравновесились. Павек запечатал флаконы воском и вручил женщине, постаравшись не встретиться с ней глазами. Он сделал два шага к лакированным глиняным кувшинам, лежащим на полу, как Рокка позвал его обратно.

— Я сам займусь ими, Регулятор, — сказал он, буквально вскакивая со своего места. — Займи, пока, мое место.

— Никогда не думал об этом, великий. Это не мое место, оно мне не по зубам.

— Займи его и, быть может, оно когда-нибудь станет твоим, Регулятор. Ты весьма хорош в писанине — а это все, что нужно. Записал-отметил, записал-отметил. Что еще тебе надо показать, чтобы ты делал эту работу? Пятна от чернил на твоих пальцах? Или наш Великий и Могучий Король уже пообещал тебе место в архивах? Ученый Павек убирающий дерьмо насекомых с пола.

Когда дварф вышел, Павек расслабил мускулы. Может быть Павек и смог бы одолеть его один на один, и может быть ему могла бы помочь толстая палка. Но риск был слишком велик, и Королю Хаману вряд ли понравилось, если бы он узнал, что его темплары сцепились врукопашную под взглядами черни, а королевское неодобрение обычно было фатальным. Так что Павек дал прокуратору уйти. Он устроился на кожаной подушечке стула прокуратора, еще теплой, и немного повертелся, привыкая к необычной форме спинки, рассчитанной на дварфа.

Друид и ее товарищи были уже за дверью. Павек вызвал следующего в очереди. Он писал лучше, чем Рокка, и быстрее таскал мешочки с солью из ящика на стол, так как он мог говорить, подписывать мерять и взвешивать не вставая с места. Заодно он упростил до предела процедуру переговоров: он спрашивал каждого просителя, сколько он или она хочет, а потом кривил свою изувеченную губу до тех пор, пока бедняга не называл самою низкую цену.

Горожане, приходившие в таможню, было очень умны. К пятому просителю процедура полностью ритуализировалась и очередь стала двигаться с невероятной скоростью. Каждый раз, когда Павек поварачивался к ящику за очередным мешочком с солью, он ожидал увидеть кривые ноги и запачканную одежду Рокки, но прокуратор так и не появился.

* * *

На самом деле Рокка не появился и вечером.

Последнй посетитель, выходя из таможни, выглядел только темным силуэтом на фоне закатного, красного неба. Павек потушил пламя в тигле. Он подождал, пока небо не стало абсолютно темным, потом закрыл все ящики и переташил товары на ближайший склад.

Рокка все еще не вернулся, когда ночные стражи заняли свои посты. Они бросали удивленные и настороженные взгляды на него, он возращал им такие же. Темплары всегда подозревали друг друга при любом отступлении от привычной рутины.

Со временем они еще больше укрепятся в своих подозрениях. Недоуменных вопросов не избежать.

Павек подумал, а не пойти ли прямо к Метисе. Он знал ее дом в квартале темпларов, и считал, что уже знает достаточно о торговле зарнекой. Если ему повезет, он покончит со своим долгом ей, успеет заскочить в Берлогу Джоата и поесть, а свободный день проведет в архивах, как и собирался.

А если ему не повезет? Если она посчитает, что он узнал слишком мало? Он представил себе, как брови аминстратора сойдутся вместе, вроде жвал канка, когда он расскажет о золотых монетах — если он расскажет об этих золотых монетах.

— А если он не…?

— А если она узнает, что он не…?

Не обращая внимание на стражников-эльфов, которые, впрочем, полностью проигнорировали его самого, Павек открыл маленькую, незметную дверь и спустился в катакомбы. Зажженные лампы висели только на лестницах, а те, которые должны были освещать коридоры, были погашены, чтобы сэкономить драгоценное масло. На поставках, однако, лежали костяные факелы. Он выбрал один, побольше, настоящую дубину, потом поджег соломенный конец, прекрасно сознавая, что факел скорее будет хорошей целью, чем источником света.

Но, к сожалению, без него не обойтись, люди ничего не видят в темноте. Другие расы Атхаса видят тепло также хорошо, как и свет, и имеют замечательное ночное зрение. Если бы он точно знал, куда идти в катакомбах, он никогда не взял бы с собой факела. Магия, впечатанная в самые ценные товары, хранящиеся на их складах, давала достаточно призрачного света для внимательного человека. Но Павек не знал, куда отправился Рокка с зарнекой; ему нужен был свет, чтобы найти их.

Свет, самое простое из всех заклинаний, был по-прежнему с ним, дар короля-волшебника, не требовший использования медальона.

Он пустился в путь по длинным коридорам, тыкая своим факелом в каждую тень. Он вновь проиграл в голове объяснение своих действий: ему показалось, что Рокка не в себе. Рокка оставил его, простого регулятора, работать за столом прокуратора. Рокка не вернулся со склада и он, дежурный регулятор, не осмелился уйти с таможни, пока не получит подписи прокуратора на свитке с налогами.

Только полный дурак поверит в том, что он действительно ищет дварфа ради этого, но в том неестественном, деформированном обществе, в котором жили темплары, правдоподобие важнее, чем вера или правда.

По дороге Павек видел кое-что такого, чтобы он предпочел бы не видеть и не помнить. Он прервал несколько свиданий в помещениях складов. Темплары высших рангов могли жениться и содержать семью, но темплары низших рангов, вроде него самого, всю свою жизнь жили в бараках и общежитиях, были вынуждены встречаться с кем-нибудь тайно, в пустых складах и кабинетах. Если у него и были дети, он никогда не видел их и не знал их имена. А женщины его ранга не могли воспитывать детей. Дети росли в темпларских приютах или на улице.

Он шептал извинения и шел дальше.

Где-то на третьем уровне он нашел то, что искал: охраняющее заклинание, которое давало больше света, чем его факел, и отблек лакированных амфор из-за дверного проема. Зажав пальцами рот Павек изучал охраняющее заклинание на безопасном расстоянии. Рокка имел достаточный ранг, чтобы попросить такое могучее заклинание, но если дварф не проводил все свое свободное время в архивах, как сам Павек, у него не было достаточно познаний, чтобы применить его. Даже обычные заимствованные заклинания темпларов были больше, чем просто обращения в королю-волщебнику. Сложные заклинания, типа этого сторожевого, были абсолютно индивидуальны, как подписи или отпечатки пальцев. Охраняющее заклинание в комнате с амфорами были тонко и изысканно, и, следовательно, не в стиле Рокки.

Высший Темплар имел достаточный ранг и инградиенты, чтобы защитить свою личную комнату таким изощренным заклинанием. Но здесь, в катакомбах, много бровей недоуменно поднимется, когда придет утро.

Если оно не рассеется раньше.

Павек заметил пустое место среди кучи пустых боченков. Он потушил свой факел об песок, но решил сохранить его как оружие. Жаль, что он ничего не поел, когда вышел от Метисы. Не считая зарнеки, он ничего не ел после завтрака, и бурчание в его животе было громче, чем шум от любого хищника, живущего в катакомбах. Он запустил руку в кошелек, весевший на его поясе под туникой, и вытащил оттуда несколько старых кусков соленых сосисок. Острое, пересоленое мясо успокоило его живот, зато он чуть с ума не сошел от жажды.

Ругая себя, Рокку, короля-волшебника и весь город Урик, Павек присел на корточках между боченками. Длинный кусок грубового полотна свисал из одного из боченков. Он накрыл этим грязным куском свою яркую одежду и приготовился к долгому ночному ожиданию.

Он очистил свой ум от мыслей, и стал так же спокоен, как любой переработавший раб, и оставался таким до тех пор, пока звуки шагов и свет факелов не разбудили его. По меньшей мере четверо неизвестных спускались по лестнице. Они не говорили ни слова, но судя по шуму шагов двое из них были одеты в кожаные сандали, а шаги одного были очень тяжелы. Так мог топать только полугигант, которых в народе называли великанышами. Павек преставлял себе, что самое худшее, что может быть — столкнуться лицом к лицу с Роккой, или с тем, для кого он приготовил эти амфоры; но ему и в голову не пришло, что их может быть четверо, и что один из них будет великаныш. Ему немедленно захотелось быть где-нибудь еще, в другом месте.

Увы, желание не помогло. Убедившись, что он все-еще прикрыт куском полотна, который должен был скрыть его фигуру и поток тепла, идущий от него, от нечеловеческого взора дварфа, Павек слегка подался вперед, чтобы видеть лучше.

Рокка шел впереди, держа перед собой факел. За ним шла высокая фигура, лицо которой было закрыто гротескной маской.

Сердце Павека забилось в груди как сумашедшее, когда он увидел маску.

Допросчики иногда скрывались за маской; некроманты всегда делали так. Павек попытался сказать себе, что маска может быть умной маскировкой темплара низкого ранга. Он не убедил себя.

Между мерцающим факелом и развеющимися одеждами Павек не мог ясно рассмотреть третьего члена четверки, но четвертый, без сомнения, был великаныш, которому пришлось согнуться, чтобы пройти десятифутовым коридором. Великаныш тащил в руках два боченка, очень похожие на тот, за которым спрятался Павек. Какое мгновение Павек надеялся, что они направляются куда-нибудь еще, в другое место, но они остановились как раз между складом и его укрытием. Потом он почувствовал в воздухе резкий запах эссенции арники, которой один из них, скорее всего замаскированный темплар, развеял заклинание.

— Только ударь меня опять этим проклятым боченком и ты закончишь свою жизнь на шахте!

Павек сглотнул. Милосердие Короля Хаману — он надеялся никогда больше не услышать голос Дованны в двух шагах от себя. Между ним и ней легла старая история: история, которая произошла, когда они оба были в приюте, а огромное здание таможни было местом их игр. Когда-то они были много больше, чем друзья, а теперь они намного, намного меньше.

Он мог поклясться, что случившееся тогда несчастье не только его вина: они оба были обмануты. Следую инструкциям, посланном в подписанном ею послании, он прождал в полном одиночестве много часов на темной, пустынной крыше. А Дованна, следуя другим инструкциям с его подписью, отправилась в склад в катакомбах, где и обнаружила, к ужасу и гневу, что она там не одна, ее уже ждали.

Он выследил носителя кольца, подделавшего их подписи: первый и единственный раз он убил кого бы то ни было голыми руками. Он принес Дованне доказательство этого в корзине, но она не поверила ему, и не простила его.

Так что они научились избегать друг друга. Павек слышал, что она нашла себе покровителя и сумела здорово подняться, получив один из высших рангов. Теперь, он не знал, что хуже: мысль о том, что она крутит с Роккой или мысль о том, что она крутит с некромантом.

Он не смог сдержать свое любопытство и, на мгновение привстав из-за боченка, бросил на нее мгновенный взгляд.

Точно, это была она. Бронзовая кожа, человеческие черты лица, коротко подстриженные, выцветшие на солнце волосы, глаза странного, желтого цвета и твердый взгляд. На ее левом рукаве блеснула металлическая полоса (ага, прокуратор, как и Рокка, а замаскированный темплар, наверняка, ее покровитель), а правый рукав оборван у плеча.

Татуировка в виде сплетенных змей извивалась по ее обнаженной руке. Павек вспомнил первый возит Дованны к Мастеру, рисующему на коже: она клялась, что не боится ни злобного козла, ни его острых палочек, а он делал вид, что верит ей, пока она мертвой хваткой держала его руку.

Понадобились все деньги, до последней монеты, которые у них были, только для того, чтобы купить одну-единственную, даже не цветную маленькую змейку вокруг ее правого запястья.

Теперь змеи Дованны были роскошны и блистали самыми разными красками. Да, пожалуй, она сделала для себя все, что надо. Теперь ей лучше, намного лучше, чем когда она была с ним. Павек с удовольствием порадовался бы за нее, но не мог, не давала несправедливость, и ее, и судьбы.

— Мы не одни. — На удивление ровный, спокойный, ничем не примечательный голос раздался из-под маски. Он говорил Дованне, а не Рокку. — Кажется, что это твой друг. Нет, не друг. Это место как-то памятно тебе?

Она пожала плечами, змеи на руке задвигались. — Ничего, что можно было бы запомнить, великий.

— Тогда это была мысль живого…

Павек затрепетал. Некромант имеет дела со всеми видами смерти, но только Мастер Пути, мыслеходец, может уловить мысль на расстоянии.

Так кто же под маской? Некромант или мыслеходец? Или Мастер сразу в обоих искусствах? Инквизитор?!

Основная защита от мыслеходца была чисто инстинктивна, вроде того, как человек закрывает глаза, когда в него ударяет яркий луч света. Павек представил себе, что он мал, совсем мальчик, его даже нет, пока думал о незнакомце. Если мерить по Дованне, то замаскированный темплар ростом примерно с него самого, но вдвое уже. Его руки были в кожаных перчатках с очень длинными и узкими пальчиками, на которых продолжался вычурный узор его маски. Но даже учитывая перчатки, пальцы были слишком длинные и узкие для руки человека. И хотя Павек встречал чистокровных эльфов, все-таки он решил, что это полуэльф. Прежде, чем он смог вспомнить имя полуэльфа-некроманта, Рокка решил для него эту загадку.

— Так значит здесь шпион, Лорд Элабон?

Лордом его называли только из вежливости. Среди темпларов Урика не было аристократов, но Элабон Экриссар был аристократом в любом другом смысле. Сын, внук и правнук Верховных Темпларов, корорые все были смешанной крови, он имел, по слухам, такую склонность к жестокости, что даже забавлял древнего короля-волшебника, правящего Уриком. Да, вряд ли Метиса запрыгает от радости, когда услышит от своего регулятора, что Лорд Экриссар не только вовлечен в торговлю зарнекой, но и является Мастером Пути.

— Посмотри вокруг, — сказал полуэльф в маске. — Убедись, что мы одни.

Если Метиса уже не знает. Она сказала, что Главное Бюро некромантов проводит расследование. Она и Элабон оба полуэльфы. Полуэльфы, правда, не живут кланами, как чистокровные эльфы, но Павек был готов поставить свою последнюю керамическую монету, что после расследования Экриссар пойдет к Метисе и она не задумываясь продаст его, жалкого регулятора, только бы спасти себя.

Рокка начал шарить по коридорам, где уж точно никто не смог бы укрыться; Дованна пошла к боченкам. Шансы Павека были малы, можно было сказать, что их просто нет; но он не собирался сдаваться без боя. Ему нечего терять. Отбросив в сторону костяной факел, он резко прыгнул вверх, повис, схватившись обеими руками за массивное стропило, раскачался и ударил пятками в лицо Дованне. Та, испустив слабый крик, упала, потеряв сознание. Павек приземлился на пол рядом с Экриссаром, и рубанул твердым ребром ладони по обмотанной черным платком шее. Экриссар упал как кукла на рынке.

Великаныш преграждал дорогу наверх. Дварф, разумно предположив что Элабон закончит охоту заклинанием, вжался в стенку. Павек разделял ожидания дварфа, но тем не менее помчался со всех ног, каждое мгновение ожидая огненного шара вдогонку. Но тот так и не прилетел. Перепрыгнув через перила лестницы, он исчез вглуби катакомб.

Он пробежал до следующего угла, завернул за него, еще пара поворотов и он наконец очутился в освещенном коридоре. Рокка в душе был трус, но Дованна без сомнения узнала его. Теперь она будет преследовать его до конца жизни, его или ее, и не имеет значения, разрешит ли ее покровитель сделать это или нет. Сейчас основным врагом Павека был шум: он пошел как можно тише, стараясь ступать мягко и плавно, как зверь. Но что же теперь ему делать? Если бы он смог проскочить мимо Дованны, у него был бы шанс добраться до одной из лестниц, ведущих на уровень улицы.

А что потом? Довериться Метисе?

Положиться на милосердие Короля Хаману? Милосердие Короля Хаману?

Страх сжал его грудь, он зашатался и остановился, едва не упав в слабо освещенном кородоре. Сделав глубокий вдох, он приказал себе не бояться и не беспокоится о будущем, пока не выберется на улицу. Он приказал мышцам расслабиться, выдохнул, опять вдохнул воздуха и медленно выдохнул. Сердце забилось тише и спокойнее, он вслушался в темноту, ожидая услышать легкие шаги Дованны. Но вокруг все было тихо, и он пошел вперед быстрым, ровным шагом.

Катакомбы были устроены по хорошо известной ему системе. Коридоры пересекались там, где он и ожидал перекрестков. К каждому из них Павек приближался с осторожностью, пролагая свой путь через вырытые людьми пещеры намного ниже того склада, на котором хранилась зарнека. Он разрешил себе поверить, что он обманул Дованну и оказался за ее спиной, так как надеялся что ее жажда мщения приведет ее в те места, которые они открыли много лет назад, а он направлялся к тем лестницам, которые были построены уже после нападения Тирян.

Павек бесшумно вскабкался по лестнице, ступая на цыпочках. Дверь на улицу была закрыта и заколочена изнутри, и он решил, что это хороший признак. Он навалился на дверь всем своим весом, и болты вышли из своих гнезд. Но при этом дверь заскрипела так, что разбудила бы и мертвых. Он укрылся в тени, готовый в любой момент ринуться внутрь, досчитал до пятидесяти, потом толкнул дверь. Она открылась, свет обеих лун осветил прямоугольник перед ней, совершенно пустой, Павек не видел ни малейшего движения. Потом дверь ударилась о наружную стену, опять никого и ничего, ни малейших посторонних звуков. Павек снова досчитал до пятидесяти и переступил через порог.

Руки толщиной с бедро обыкновенного человека схватили его сзади за плечи прежде, чем он сделал третий шаг. Великаныши были огромны и сильны, но их тела были устроены так же, как и тело обычного человека. Павек ударил пяткой по колену своего врага, и одновременно погрузил пальцы в несколько точек на гигантских запастьях великаныша. Рев боли расколол ночную тишину, когда мышцы гиганта сжались в конвульсии. Потом раздался второй хороший треск из колена великаныша, он освободился и уже было бросился в переулок, как сильнейший удар в челюсть остановил его, и он почти потерял сознание.

— Чтоб ты пропал, Павек. Будь проклят на всю оставшуюся жизнь, сколько бы она не длилась, — прошипела Дованна и опять ударила его в челюсть, на этот раз ногой.

Затем Павек почувствовал, как огромные руки прижали его к груди великаныша. Павек был в шоке, почти ничего не соображал, в его голове бился только один вопрос: что же одна скрывала в своем кулаке, если смогла так ударить его? Потом на него накинулась боль, и он был почти благодарен следующему увесистому удару.

— Ты думал, что опять можешь ускользнуть от меня, проклятая крыса?

Еще один удар, на этот раз в незащищенный живот. У него подкосились ноги, и он упал бы, если бы великаныш не держал его мертвой хваткой. Между ударами Дованна осыпала его вопросами, на которые он даже не пытался ответить. Он не заметил, что она перестала его бить, пока не ударился лицом о камни мостовой.

— Вставай! — скомандовала Дованна, еще раз приложившись ногой по его боку. — Он хочет поговорить с тобой.

Павек со стоном ухитрился встать на колени, его рвало, нос, похоже был смоман во многих местах. На остатках гордости он хотел сказать ужасные слова: «Пусть Элабон Экриссар подождет, пока я умру». Но, к счастью, его рот был полон кровью и он не смог сказать ни одного слова. Дованна дернула своего бывшего любовника и поставила его на ноги.

— Неси его, — сказала она великанышу.

Это было больше, чем живой человек может вынести. Павек спрюнул кровью. — Я… могу… идти.

— Тогда иди. — Дованна указала небольшой дубинкой на открытую дверь.

Павек сделал один неуверенный шаг, потом второй. Он схватился за перила и чуть не упал, сделав первый шаг по лестницы. Дальше пошло легче. Дованна хорошо обработала его, но ни она, ни ее дубинка не сломали его костей. Он спросил себя, останутся ли после этого у него еще шрамы или нет?

Боль стала почти сносной и он стал двигаться намного лучше, когда они опять очутились в коридоре с зарнекой. Дверь была открыта, заклинание развеяно. Дованна сильно толкнула его между лопаток.

Рабочий стол стоял в центре склада. За ним стоял Рокка, деловито смешивая крошечные доли порошка зарнеки с большими порциями муки из боченка, который принес великаныш. Полученную смесь он ссыпал на полосы грубой бумаги. Сам Экриссар превращал эти полосы в запечатанные пакеты Дыхания Рала одним элегантным движением своих пальцев с ухоженными ногтями.

Маска была надета. Их прибытие не прошло незамеченным. Острый взор вонзился в него из грубины маски. Он повернулся.

На складе находился еще и халфлинг; по всей видимости раньше его было не видно из-за спины великаныша. Чудовищный шрам в форме семейного креста Экриссара был выжжен на его щеке. Раб работал один в своем углу, засыпая порошек зарнеки в кувшин того, что было похоже и пахло как золотое вино. Точно такой же кувшин кипел на треножнике, стоящим над лампой с голубым пламенем.

Вывод был достаточно ясен, даже для плохо соображающего после побоев регулятора: зарнека была необходимым инградиентом Дыхания Рала, но, вопреки мнению Метисы — и утверждениям Короля Хаману — была необходимым компонентом чего-то еще.

— Павек, Павек, Павек, — пропел Экриссар, скаля зубы и треся головой при каждом повторении имени Павека. — Ну, что же нам делать с тобой? Ты сам сделал себя досадной помехой для наших планов. Как жаль, что ты не родился в Тире, они бы назвали тебя героем, но здесь ты только жалкий маленький человек. Джозхал, прилепившийся к пятке Дракона.

Вопрос был чисто риторический. Павек знал, что они собирались сделать с ним. А у него не осталось ничего, что могло бы защить его. Он был чересчур безрассуден в своем расследовании, но говорить он еще мог. — Разве ты не слышал, что Дракона довела до смерти стая джозхалов?

Лакированные ногти Экриссар блеснули в свете лампы. Их кончики были острые как бритва, и несмотря на запоздалую попытку Павека отдернуть голову, на его щеке появились кровавые царапины. Он едва устоял на ногах в опасной близости от треножника халфлинга. Прищуренные глаза раба были смертельно черны и наполнены презрением, и их выражение не изменилось, когда когда раб перевел взгляд с Павека на своего хозяина. Павек решил, что пусть стена выполняет трудную работу, поддерживая его на ногах, а он сам пока должен разобраться в том, что он видит.

Рабы не слишком любят своих хозяев. Ненависть, сильная и оправданная, вот что клубится под любой подобострастной улыбкой раба. Небольшую наглость еще могут потерпеть, даже в Урике, лишь бы раб подчинялся без разговоров, но никакой раб не пережил бы такой взгляд, которым халфлинг глядел на своего хозяина.

Тем не менее, как и Рокка по отношению к женщине-друиду, Экриссар не стал делать ничего.

Боль терзала его по-прежнему и Павек не сразу сообразил, что Экриссар не знает секрет жидкости, кипящей сейчас на треножнике. Он уставился на треножник, представляя себе как как его ноги ударяют по его ножкам, опрокидывая его в огонь, и видимо Экриссар сумел проникнуть в его мысли.

— Давай, пытайся, если ты хочешь перед смертью почувствовать себя лучше, но твой героизм не даст ничего. У нас уже есть достаточно Лага, чтобы накормить им весь Урик. У нас есть планы, Павек, планы на весь Атхас, после того как Дракон, как ты сам сказал, был затравлен стаей джозхалов.

Лаг.

Ноги Павека остались, где были. Дыхание Рала расслабляло напряженные мышцы и снимало головную боль. Лаг сводил людей с ума, а потом убивал их. Он не смог сложить два и два, но ведь он не был алхимиком. Зато халфлинг без сомнения был; и именно Лаг халфлинг делал в своем тигле. Со своими наполненными ненавистью глазами раб был ближе к чистому злу, чем Элабон Экриссар; может быть даже ближе, чем сам король-волшебник, Хаману.

Может быть умереть сейчас, до того, как Элабон Экриссар распростанит свой яд на все Пустые Земли, будет не самая плохая идея.

— Король Хаману уничтожит вас всех. — Он буквально выплюнул слова из себя прежде, чем успел подумать о последствиях.

— И кто расскажет ему? Ты? Наш могучий король ничего не узнает — пока не станет слишком поздно. Придут дожди и Атхас будет принадлежать нам. — Экриссар замолчал, игра ему надоела. — Избавьтесь от него!

Павек взглянул на алхимика прежде, чем Рокка и Дованна схватили его за руки. Выражение лица халфлинга не изменилось. Крошечная искорка победы пробежала по ребрам Павека: рабы всегда рабы. Этот, он был уверен, перережет горло своего хозяина, когда Экриссар утратит хотя бы на миг осторожность. Время придет, сомнений нет.

А потом Дованна толкнула его в дверной проем. Великаныш принял его в свои смертельные объятия.

— Сасел! — крикнула Дованна, обращаясь к великанышу так, как если бы он был глух как пень. — Пошли вместе с ним наружу.

Ага, она не хочет отдавать кому-то другому честь избавиться от него.

— Нет, ты нужна мне здесь, — скомандовал Экриссар. — Сасел знает, что нужно сделать — не так ли, Сасел?

Великаныш положил обе руки на череп Павека и начал было давить.

— Нет, не здесь, — быстро сказал инквизитор. — Отведи его наружу. Приведи его туда, где никто не заметит лишний труп.

* * *

Павек не смирился со смертью, как он думал еще несколько мгновений назад. Пока Сасел вел его через катакомбы на улицу, его ум метался в поисках спасения. Проблема с великанышами была не столько в их тупости, сколько в том, что они все понимали буквально. В уме Саселя «наружу» могло означать «наружу от катакомб», а могло значить и «наружу от городских стен». Если имело место быть последнее, для избитого и окровавленного регулятора еще была маленькая надежда.

— Нет никакой необходимости избавляться от меня, Сасел. Выведи меня за стены города, а дальше я уже сам избавлюсь от себя. Ты никогда не увидишь меня опять, а также и никакой другой житель Урика.

— Не идти за стены. «Приведи его туда, где никто не заметит лишний труп». За стенами трупы не валяются. Идти на кладбище. Никто не заметит лишний труп на кладбище.

Еще одна неудача: Сасел совмещает преданность с буквальным пониманием. Павек попробовал другой трюк. — Ты не темплар, Сасел. Только темплары могут оставлять трупы на кладбище и не платить смотрителю у ворот.

Сасел поскреб одной рукой в бороде, пока его вторая крепко обвила грудь пленника. Павек стоял спокойно, не жалая тревожить великаныша, пока тот решал трудную логическую задачу.

— У Сасела есть деньги. Сасел платить. Лорд Экриссар снова платить Сасел, за то, что выполнять хорошо приказы.

— А что, Элабон Экриссар всегда вознаграждает Сасела, когда тот подчиняется его приказам?

— Всегда. Сасел всегда подчиняться его приказам, всегда получать монеты.

— Золотые, Сасел? — сказал Павек, страясь, что в его голосе не звучало отчаяние, так как Сасел опять пошел вперед, неся его в сторону городского кладбища, которое и на самом деле было замечательным местом для того, чтобы оставить там труп, а смотритель у ворот брал любые подарки и не задавал никаких вопросов. — Ты должен будешь заплатить смотрителю золотом, Сасел, если хочешь, чтобы он держал свой рот на замке.

Великаныш заворчал. — Золото? Нет золото. У Саселя есть серебро, не золото.

— Тогда Сасел не сможет исполнить приказ Элабона Экриссара. Экриссар будет очень зол. Он накажет Сасела, а не наградит его. Сасел должен спустить Павека на землю и слушать его.

Великаныши могли изменять свою непоколебимую верность с потрясающей скоростью, но тут Павек переиграл.

— Павек-темплар должен слушать Сасела. Темплар красиво говорить со смотрителем. Смотритель пустить Сасела на кладбище без денег.

— Павек-темплар никогда не сделает это.

— Тогда Павек-темплар умирать прямо здесь, на улице. А Сасел сказать ложь великий Лорд Экриссар, Сасел говорить, что тело Павека на кладбище. Может быть Лорд Экриссар узнать правду завтра. А может быть Лорд Экриссар никогда не узнать правда. Сасел получать награду сегодня ночью.

Павек признал свое поражение. Он никак не ожидал хитрости, достойной темплара, изо рта великаныша. Атхас действительно изменился. — Но ты не можешь донести меня до ворот кладбища. Я не могу «красиво поговорить» со смотрителем, пока ты держишь меня подмышкой. Он просто не послушает меня.

Великаныш поменял хватку и аккуратно поставил Павека на ноги. — Сасел не подумал об этом. Теперь Павек идти.

Но Павек не пошел: он рванул со всей доступной ему скоростью в ближайшую темную улицу. Он успел сделать не меньше двадцати шагов, прежде чем Сасел сообразил что происходит.

Времени чтобы скрыться было недостаточно; Сасел имел перед ним тоже самое преимущество, что и Рокка — он видел в темноте, а Павек нет. Но зато было время найти хоть какое-либо оружие. Маленький металлический нож не мог ничего сделать великанышу. Павек надеялся найти хоть что-нибудь, что можно использовать как копье или дубинку, но мусорщики Урика хорошо знали свое дело. Самое лучшее, что он смог найти, был кусок кирпичной кладки, достаточно большой и тяжелый, чтобы раздробить череп великаныша, если — очень большое если — он сумеет подойти достаточно близко, чтобы воспользоваться им. Павек спрятал кирпич за спиной.

Великаныш был слишком велик для узких перекрестков Урика. Сасел должен был сначала полностью остановиться, прежде чем он сумел войти на улицу Павека.

— Что скажет Элабон Экриссар когда узнает, что ты упустил меня, Сасел? — Павек медленно отступал, одновременно насмехаясь над великанышем.

Улица была достаточно широка, чтобы сделать шаг в сторону и ударить по затылку великаныша, когда тот потеряет хладнокровие и кинется на него. — Ну, какую награду приготовил Экриссар для неуклюжего болвана? Может быть место на кладбище для самого Сасела? А может быть он придумает кое-что и похуже. Бедный, несчастный, глупый Сасел.

Сасел не выдержал, зарычал и бросился на него. Павек оставался на месте до тех пор, пока великаныш не смог бы ни повернуться ни остановиться, потом резко отпрыгнул в сторону. Тем не менее на какое-то мгновение Саселу удалось ухватить темплара за руку. Павек крутанулся, уходя от захвата, но на один удар сердца потерял равновесие. Со всей силы он врезался локтем, а потом и всем остальным телом в грубую отштукатуренную стену. Перед его глазами все побелело от боли, но, к счастью, он повредил левую руку. Привычным услием воли победив боль, он сумел правой рукой так точно и сильно ударить в основание черепа Сасела, что тот, взревев от боли, упал на колени, а потом грохнулся лицом на брусчатую мостовую.

Павек дал своей левой руке свободно повиснуть, дожидаясь, пока его сердце хоть немного успокоиться. Он вообще не мог даже пошевелить левой рукой. Что-то там треснуло и сломалось, ему был нужен целитель, но сейчас главное было другое. Едва держась на ватных ногах он доковылял до Сасела.

Кровь текла по грязным волосам великаныша. Он был еще жив, но без сознания и дышал с трудом. Было бы только справедливо перерезать ему горло металлическим ножом, да и для самого Сасела так наверное было бы лучше, чем медленно и мучительно умирать, как животное, но Павеку было не до милосердия. Пока Сасел жив, он будет врать, чтобы остаться живым. Но если этому некроманту с черным сердцем дать труп его слуги, он немедленно доберется до его последних воспоминаний и узнает правду.

Постанывая от боли и усилий, Павек перевернул великаныша на спину, стал виден его кошелек, привязанный к поясу. Великаныши обычно не врали; кошелек был довольно тяжел и быстрая проверка пальцами правой руки показала приятный холодок металла плюс несколько обычных керамических монет. Павек привязывал завязки кошелька к собственному поясу, когда услышал первые крики тревоги.

— Темплар и великаныш. Сюда! В Таможенном Ряду!

Да, трудно было ошибиться увидев великаныша, как и темплара в желтой одежде; и, если подумать о репутации темпларов, скорее всего те, кто примчится на сигнал тревоги, возьмут сторону великаныша. Павек быстро снял с себя рубашку, смочил ее своей кровью и кровью великаныша, потом сунул в пальцы Сасела.

Будел ли Сасел жив или мертв, эта одежда попадет в руки Экриссара. Может быть это убедит инквизитора, что беспокойный регулятор истек кровью до смерти где-нибудь там, где его никто не видел.

Звуки шагов были уже недалеко от таможни. Подхватив свою левую руку правой, Павек исчез в ночи.

Четвертая Глава

Самые первые часы Павека в Урике, как дезертира и беглеца, была самые трудные. Паника висела на его плечах, шептала страшные угрозы в его уши, он напряженно озирался по сторонам, боясь увидеть серно-желтую одежду. Все его тело громко протестовало, когда он делал один единственный шаг; его локоть протестовал громче всех. Свежая кровь сочилась из ран, которые ногти Экриссара оставили на его щеках; каждый раз, когда он делал очередной панический вздох, его раны горели, a когда пот, горячий или холодный, смешивался с кровью, ему казалось, что в его крови вспыхивает солнце.

Он не знал, куда идти, и не был даже уверен, где он находится. Улицы и кварталы, которые он знал всю жизнь, внезапно сделались странно незнакомыми. Прислонившись к стене в узком, душном переулке, он осторожно коснулся пылающей головой холодной стены, пытаясь выудить что-либо полезное из своих панических мыслей. В течении двадцати лет он был темпларом, и всегда был над законами Урика, и никогда не был снаружи от них.

Наконец ему удалось выудить из своей головы подходящую мысль — давно забытое воспоминание о своем раннем детстве: тот ужасный день, когда его разделили с его мамой около эльфийского рынка. Слезы хлынули из его глаз, жаля острее, чем весь пот.

Стыд охватил внутренниости Павека, ему надо было выбирать между тошнотворной сдачей и борьбой с охватившими его страхами. Он выбрал борьбу и разорвал оковы паники, охватившие его. Он узнал переулок, в котором скрывался и услышал ночные звуки такими какие они есть: обычными и неугрожающими.

Он вспомнил место в Урике, где может скрываться беглец: квартал трущоб.

* * *

Гутей уже спустился ниже крыш, когда Павек вошел во двор одного из домов глубоко внутри квартала разрушенных зданий. Пара дюжин созданий непонятной расы свернулись калачиками вдоль стен домов. Они заметили появление незнакомца: белки их глаз блеснули как опалы. Но заметив огромный силуэт Павека на фоне света звезд, никто из не пошевелился, несмотря на то, что одна его рука была туго прибинтована к телу. Никто не попытался оспорить его право напиться из грязной цистерны в центре двора.

Павек глотнул холодной жидкости, не обращая внимания на ее отвратительный вкус и песок, плававший в ней. Затем он зачерпнул воду еще раз и подержал воду на языке, прежде чем проглотить ее. На всем Атхасе не было ничего более драгоценного, чем вода. Он выплюнул последние капли воды на свою хорошую руку, потом обтер лицо и шею.

Без воды человек умрет на следующий день; с водой он может что-то планировать на завтра. Высмотрев пустое место около стены, Павек со вздохом занял его.

Его молчаливые соседи смотрели на него достаточно долго, прежде чем удовлетворенно решили, что он, по крайней мере этой ночью, один из них. Пара за парой их сверкающие в свете звезд глаза закрылись, и разнообразные звуки, издаваемые спящими людьми, наполнили двор. А Павек в это время вспоминал каждое мгновение прошедшего дня, ругая себя и за то, что сделал и за то, что не сделал. Он оплакивал свою пропавшую желтую одежду, и тяжелый шерстяной плащ, свисавший с деревянного гвоздя над его койкой в общежитии темпларов, и тайник с монетами, похороненный под ним, и еще дюжину других вещей, пока внезапно не заснул.

Он проснулся со светом дня, разбуженный обычным ежедневным обращением Его Королевского Величества Короля Хаману к своим подданным. Голос глашатаря, усиленный магией, проникал в каждый квартал с города с такой же регулярностью, как и кроваво-красное солнце, всходившее над восточными крышами.

Король Хаману не требовал, чтобы его считали богом города, или вообще богом, но не возражал, когда глашатай начинал его обращение к своим подданным с длинной литании, в которой ему приносились молитвы и хвалы, текст этого обращения не изменялся в течении столетий.

Темплары, находящиеся на дежурстве или свободные от службы, держали свои кулаки в почтительном салюте во время всего послания короля. Павек подавил в себе этот почти инстинктивный жест. Вместо этого он сжал в кулаке свой медальон.

— Великий и Могучий Король Хаману предупреждает своих подданых, как свободных так и рабов, чтобы они остерегались темплара-ренегата, бывшего регулятора гражданского бюро, известного как Павек. Павек совершил тяжелое преступление против нашего любимого города. За его поимку предлагается награда в десять золотых монет.

Только что названный темплар-ренегат заставил свое лицо оставаться совершенно спокойным. Опасаясь быть замеченным, он резко дернул за ремешок медальона, но ремешек, сделанный из кожи инекса, был новым и прочным, дварф-дубилщик гарантировал, что он не порвется и не сгниет как миниум три полных года. Пока Глашатай продолжал свое сегодняшнее обращение, Павек дал своей голове склониться на грудь. Через пряди волос Павек внимательно изучил своих соседей. Они, казалось, занимались своими утренними делами, выстроившись в очередь у цистерны и собираясь потратить несколько керамических монет, которые они заработали, украли или выпросили за вчерашний день, и их совершенно не интересовали темплары, ренегаты или нет. Никто, к его облегчению, не смотрел на него с вызовом, как ночью, и никто не слушал продолжающуюся речь глашатая.

Но десять золотых монет, даже старых и выщеребленных, являлись годовым доходом среднего жителя. Кто-нибудь где-нибудь в Урике безусловно услышал речь глашатая и теперь их глаза будут шарить повсюду в поисках его и десяти золотых.

Но кого будут искать эти глаза, спросил себя Павек и мгновенно успокоился. За исключением этого медальона, который он запихнул в кошелек Сасела так быстро, как только смог снять его со своей шеи, ничто не могло подсказать кому бы то ни было, что он темплар. Глашатай назвал его имя и ранг, но не упомянул никаких его примет или, скажем, тех заметных шрамов, которыми Экриссар украсил его лицо. Так что можно спокойно предположить, что какая-то версия ночных событий была сообщена всем темпларам, но судя по всему, это версия была далека от правды как небо от земли.

В первый раз Павек разрешил себе поверить, что его хитрость сработала и его запятнанная кровью рубашка вместе со свидетельством живого или мертвого великаныша убедили Элабона Экриссара в смерти ничтожного регулятора. Его тело все еще молодо и эластично; его раны, за исключением локтя, вылечены, а локоть, хотя и болит, не так сильно поврежден, как он боялся. Его пальцы работают, и он мог бы пошевелить рукой, если бы не боялся вспышки боли.

Да, на его лице добавилось шрамов, но он никогда не был красавцем, и он не стесняется шрамов. Жизнь мужчины записана в его шрамах. Прошлой ночью его жизнь изменилось, скорее всего навсегда; и это даже символично, что одновременно он получил новую порцию шрамов. Он ушел со двора почти уверенный, что его считают мертвым и ему нечего бояться.

* * *

Это был день Тодека — день его отпуска, первый из многих. Он побродил по рынку на открытом воздухе, где большинство фермеров и постоянных торговцев уже заняло свои места. Тодек вообще славился своими овощами и особыми, обожженными на солнце сосисками. Павек смело потратил две керамичские монеты Сасела на легкий завтрак. Он дал еще четыре монетки первому же человеку, которого увидел, носившему подходящую для его габаритов одежду и чья удача была хуже его.

Тусклая одежда была стара, грязна и вся в пятнах от вина. Народ держался от него подальше, как если бы он по-прежнему был темпларом в желтой одежде.

Он нашел уголок на рынке где бабушки и дедушки присматривали за своими внуками, пока их взрослые дети и внуки постарше зарабатывали себе на жизнь. Их глаза глядели на него настороженно и с опаской: он выглядел достаточно плохо, чтобы быть агентом какого-нибудь работорговца. Рабов можно было продавать и покупать на специальных участках, предназначенных только для этого, и по закону этим нельзя было заниматься в других частях города.

Но, подобно большинству законов Короля Хаману, закон против похищения детей легко было обойти, подкупив чиновников, и беспокойство матерей об судьбе детей, оставшихся даже не надолго без присмотра, было очень и очень обосновано. Но Павек не обращал внимание ни на старых, ни на молодых — он только использовал их страх, чтобы освободить для себя самую прочную скамейку.

Идея пришла к нему во время завтрака. Пока солнце карабкалась в зенит, он из идеи сделал план действий.

Зарнека привела его в пропасть; она же поможет ему выкарабкаться из нее. Или, точнее, друиды должны помочь ему выкарабкаться наружу. Друиды не были подпольщиками и революционерами, как фанатики из Союза Масок, но судя по тому, что Павек знал о них, они бы не одобрили Лаг. Эта гордая юная женщина с горящими глазами не могла быть партнером ненавидящего всех халфлинга или инквизитора с мертвым сердцем, Экриссара. Она должна будет выслушать начало его рассказа и, может быть, заплатит за то, чтобы выслушать конец.

Некоторое время Павек наслаждался, рисую в своем уме картины замысловатой мести при помощи друидского золота, и как он закончит с инквизитором, буквально сорвав с Экриссара маску, но слабый упрямый голос из самой глубины его сознания задал один вопрос: И для чего? и вся идея запуталась. Никакое мщение и никакие друидские деньги не смогут сделать его опять темпларом, пусть и низкого ранга, не вернут его в привычную жизнь темплара-регулятора, а ничего другого он не знает и не умеет. Приют хорошо подготовил его к жизни темпларом, но все, что он изучал там, совершенно бесполезно теперь, когда он порвал с королем-волшебником.

Он легко мог представить себе реакцию любого жреческого ордена, если он появиться в их школе перед алтарями и заявит, что ему нужно, чтобы они только научили его молиться, а все заклинания он и так знает. Да они засмеют его и будут гнать до городских стен, если вначале не изобьют до смерти за наглость и святотатство. Тем не менее только за дни, проведенные в архивах, он узнал кое-что другое, то, что не изучали в приюте, получил новые знания. Благодаря своему терпению и любопытству, он сумел прочесть и сохранить в памяти несколько дюжин архивных свитков. Ученые в архивах старались избегать его и разбегались как трусы завидев его, тем не менее ему удавалось зажать их в углу и задать свои вопросы, и постепенно он выудил из них теорию элементарного провидения и сложную геометрию небесных сфер влияния.

Павек знал намного лучше, чем самые опытные жрецы как работает жреческая магия, но за исключением умения положить руку на медальон и призвать имя короля, никакой темплар в Урике не понимал природы веры или сущности молитвы.

Полдневные солнечные лучи безжалостно молотили по площади. Фермеры укрывали свои товары под плотными одноцветными накидками или затаскивали под навесы. Торговцы поступали так же, но их накидки были более красивы и многоцветны. Любой, кто мог уйти с раскаленного воздуха рынка, так и делал. Дедушки и бабушки со своими внуками нырнули в тень, какую каждый мог найти, и Павек остался один на своей скамейке, его правая рука лениво лежала в теплой воде общественного фонтана.

Хотя из-за жары его мысли медленно крутились в голове, Павек рассматривал четыре основных элемента жизни: землю, воздух, огонь и воду. С огнем все было ясно. Все, что человек может делать, это смотреть на него, вот он сейчас видит воплощение огня, но поклоняться солнцу? Молиться ему? Посявятить всю свою жизнь сжигающему солнцу Атхаса? Он потряс головой. Вода была жизнью и драгоценностью, но подержи голову человека под ее поверхностью совсем немного времени, и он будет мертв, как если бы в его сердце вонзили стальной меч. Воздух и земля в этом отношении не отличаются от воды, у каждого из них есть две стороны: одна дает жизнь, другая забирает. В этом смысле элементарные силы природы чем-то похожи на короля-волшебника темпларов, но Хаману совершенно реален: ты имеешь дело с материальной силой, а не поклоняешься абстракции.

Из этой ленивой, навеянной солнцем философией Павека вырвала тупая, ноющая боль в локте, и он вспомнил: друиды черпают свою магию не из чистых, элементарных сил природы, но от духа самого Атхаса, его холмов и гор, полей и пустых земель, из оазисов и пустынь. Совершенно реальные места, совершенно реальная сила и — как он осмелился предположить — не более случайная и непредсказуемая, чем могучий король Урика.

Никто в здравом уме не запрыгает от радости во время обжигающей полуденной жары. Павек просто открыл глаза и сделал длинный глоток воды, но в уме праздновал победу. Он нашел краеугольный камень для своего будущего, ту основу, которая будет держать на себе все остальное. Он скажет друидам все, что знает о Лаге и зарнеке, а они в обмен возьмут его под защиту.

А потом, когда он окажется среди них, он предложит свои знания, собранные в архивах, в обмен на посвящение в секреты их заклинаний.

Да, это был отчаянный план, и он держался на тонких, легко рвущихся предположениях. При всей своей великолепной памяти, Павек очень мало знал о механике друидства. Например он не знал, можно ли ступить на этот путь простым упорным ученичеством, или безымянные духи Атхаса имеют эзотерические критерии, которым ренегат-регулятор может и не соответствовать.

И он считал, что друиды заинтересуются его сведениями о нелегальном, запрещенным использовании порошка зарнеки, как и знаниями, записанными на свитках, которые он тщательно хранил в своей памяти.

Предположения казались чересчур смелыми, но необходимыми, и чем дольше он размышлял о друидах — особенно о той прекрасной девушке-друиде, которую он хорошо запомнил, хотя и не знал ее имя — тем более реальным казался его план.

Шестьдесят дней, сказала она Рокке на таможне только день назад. Шестьдесят дней, прежде чем мы сможем вернуться с новым, нетронутым товаром. Эта угроза заставила Рокку принять незапечатанные амфоры. Но, после того, как он сделал это, друиды, в свою очередь, вернутся раньше или позже?

Павек надеялся, что раньше. Монет Сасела не хватит на шестьдесят дней. Он поскреб в своей редкой и короткой черной бороде. Темплары низкого ранга должны ходить чисто выбритыми; высокопоставленные темплары могли делать со своими волосами то, что хотели. Ежедневный поединок с теркой и бритвой было ритуалом, который Павек никогда не пропускал. Через несколько дней даже темплары не узнают его, даже Рокка или Букке.

Если Павек будет умницей, сказал он сам себе, он сможет устроиться рабочим у западных ворот. Он знает всю работу у ворот так же хорошо, как любой темплар знает работу обыкновенного рабочего, он увидит друидов, когда они вернутся, его плата будет пять монет в день — три, после того как он уплатит регулятору и инспектору — и этого более, чем достаточно, чтобы человек не умер с голода.

А монеты Сасела послужат ему до тех пор, пока он не будет настолько здоров, что сможет работать. Его раны не так уж серьезны. Он согнул свою левую руку, чтобы доказать это самому себе, и тут же пожалел об этом. Страшная боль ударила из сустава локтя, а сам сустав стал ярко красным и горячим на ощупь. Он обругал себя за то, что так долго просидел на солнце.

* * *

Но несчастье Павека происходило не от солнца. В течении следующих двух недель, пока проходили его остальные раны, локорь распух и стал по меньшей мере вдвое больше своего нормального размера. Распухшая плоть оттенялась злыми красными и пурпурными полосами, из которых сочился желтый гной — и напоминала северное небо, когда по нему несется едкий пепел из вулкана Дымящаяся Корона. Иногда его рука ниже локтя немела, но в основном она горела так, как будто под кожей развели огонь.

А сам сустав стал очень мягким. Как то ночью Павек украл клочек полотна с рыночной площади. Он перевязал руку, сделав жесткий лубок, и надеялся на лучшее.

Выполнять за деньги любую работу он был не в состоянии, пока рана не излечится. От непрекращающегося жара Павек стал худым и слабым. А кошелек Сасела становился все тоньше и тоньше. Проверив свою отвратительную рану в холодном утреннем свете — после того, как всю ночь он не мог заснуть от мучительной, пульсирующей боли — он осознал, что пришло время для отчаянных мер. Если он не найдет дешевого целителя, он умрет от заражения крови намного раньше, чем от голода.

Он начал поиск со своих бывших коллег. Жизнь темплара полна предсказуемых опасностей. Каждое бюро содержит целый штат целителей, каждый из которых способен вылечить почти от любой напасти: от яда до ран типа его. Их работа хорошо оплачивалась, но никакой темплар никогда не отказывался от дополнительного заработка. Павек подобрался поближе к внутренним воротам админстративного квартала, где разные бюро темпларов имели свои желто-красные здания.

Прежде, чем решиться войти в ворота Павек взглянул внутрь и увидел темплара, носящего лакированную маску и черную одежду некроманта, широкими шагами пересекающего мощеный двор. С такого расстояния Павек не мог сказать, был ли это Экриссар или нет, но риск себя выдать заставил его отказаться от своей затеи, а боль становилась все сильнее и сильнее.

Павек направился на рынок и потратил целую серебряную монету на пакет порошка Дыхание Рала, который должен был стоить не больше двух керамических. Смешанный с водой он только заморозил его язык и и ничем не помог его локтю.

С мрачной иронией Павек вспомнил момент в оффисе Метисы, когда она удивлялась жалобам. Если бы он не был беглецом, он сам мог бы пожаловаться: на каждом пакете была печать города, удостоверяющая его чистоту: Урик выживал на протяжении тысяч лет только потому, что его печать значила ничуть не меньше, чем его армия или король.

Когда печать становится бессмысленной, кто-то где-то должен позаботиться об этом.

Курьер без рукавов толкнул Павека, пока тот брел по улице города. По старой привычке он начал было ругать юнца, но боль достигла новых высот, и он был вынужден прислониться к стене и переждать приступ. Мальчишка невольно присвиснул и перекосился в лице, увидев гниющую, плохо перевязанную рану. Нетвердо держась на ногах, Павек поднял кулаки и тут ему на ум пришла внезапная мысль, что он ведет себя как смертельно раненое животное на гладиаторской арене: движется через боль, возможно смертельную, но он заберет этого мальчишку с собой, даже если это последняя вещь, которую он сделает в своей жизни.

— Эту рану нужно лечить, если ты не собираешься умирать, — сказал парень почти дружеским тоном, констатируя факт. — Тебе придется выложить целое состояние, если ты захочешь, чтобы один из наших целителей занялся ею, но есть старая женщина-дварф в северо-западном углу эльфийского рынка. Она немного сумашедшая — призывает древние моря дать ей силу — но она дешевая и доступная. — Он порылся в своей одежде — она была новая, а складки еще не истрепаны — и выудил оттуда четыре керамических монеты, которые вложил в дрожащую руку Павека, прежде чем идти дальше.

Павек вдохнул, забыл выдохнуть от изумления и едва не уронил деньги. Что случилось с городом? Неужели он опустился так низко, что курьер предлагает ему совет и милостыню? А сам он, в бытность курьером, предложил бы четыре драгоценных монетки нищему? Он не мог ответить на свой первый вопрос и не хотел отвечать на второй, но ответ на последний вопрос был «нет», хотя Дованне он давал намного больше, на самом деле все, что у него было.

Мальчишка-курьер исчез во внутренностях военного бюро. Он должен ожесточиться и стать совершенно бесчуственным, если хочет носить эту желтую одежду и выжить, как ожесточились они с Дованной. Павек сунул монету в кошелек Сасела и направился на эльфийский рынок. Дешевая целительница, пусть даже сумашедшая женщина-дарф, звучит замечательно для человека в его положении.

* * *

Павек нашел целительницу именно там, где сказал ему курьер. Она была самой старой из всех дварфов, которых он видел в своей жизни, и сидела скрестив ноги на куске материи, который когда-то был зеленым. Ее чашка для сбора милостыни была напловину наполнена водой, а несколько жалких керамических монет с трудом удерживались на ее щиколотках, пока она с закрытыми глазами молилась исчезнувшикм океанам.

Она взглянула вверх, когда тень Павека закрыла от нее солнце. Один из ее глаз был покрыт катарактой, зато второй был сияюще синий, такой же ясный, как в тот день, когда она родилась. Она оценила его локоть с первого взгляда и назвала цену: одна серебряная монета.

Это было дешево; и это была последняя серебряная монета Сасела. Павек с некоторым трудом наклонился и положил монету в ее чашку для милостыни, ненароком дав ей возможность близко рассмотреть его лицо.

С шипением и разочарованием она положила свою руку на чашку прежде, чем он успел бросить туда монету, и вскочила на ноги весьма резво для такого почтенного возраста. Она скатала свою циновку и повела Павека за угол.

Ни одного слова не было сказано до тех пор, пока они не вошли в маленькую каморку, находившуюся за работающей кузницей. Воздух мерцал от жары. Павек был благодарен, когда она указала ему на табурет.

— Не ты ли тот, кого называют Павек Убийца? Тот, за которого предлагают десять золотых монет? — спросила она, внимательно глядя на него своим здоровым глазом.

Он мог себе представить, что такое десять золотых для обитателя этого ночного района Урика, но у него не было возможности лгать. — Я не убийца, — ответил он, не отказываясь от своего имени и страшно желая понять, как она узнала его.

— Твои могущественные враги, Павек, пометили тебя. Очень могущественные враги. Они побывали у каждого целителя в городе. Даже у меня. Даже у бедной Джозы, которая поклоняется тому, что давно исчезло. Они сказали Джозе внимательно глядеть ее единственным глазом на шрамы, которые должны быть на щеке у убийцы. Они пообещали, что Джоза разделит твою судьбу, если она вылечит тебя.

У Павека было инстинктивное понимание того, кто его враги, зачаточный псионический талант, и он решил, что может доверять этой старой и, безусловно, сумашедшей дварфской старухе. Иногда этот инстинкт подводил его, например в случае с Дованной, но сейчас он верил, что эта женщина ему не враг. — У меня действительно есть враги, но только потому, что я видел, как некоторые темплары делают такое, что наш великий и могучий король ни в коем случае не одобрит. Я видел Лаг…

Целительница прервала его взмахом руки. — Что бы ты не видел, что бы ты не думал — это не касается старой Джозы. Я не продам тебя твоим врагам. И ни один целитель не продаст. Думай об этом что хочешь, Павек Убийца: удивляйся и будь счастлив. Но я не осмелюсь сделать тебя целым.

— Но я не прошу тебя вылечить то, что Эла…

Целительница опять заставила его замолчать, на этот раз слабым заклинаним. — И это не касется меня. Это вообще не важно. Твои враги, которые пометили твое лицо, пометили его очень хорошо. Я не могу вылечить даже часть тебя. Он почувствует любое целебное заклинание, которое коснется тебя внутри городских стен. Он почувствует бедную старую Джозу.

Павек не знал ни одного заклинания, которое производило описанный Джозой эффект, но он не имел оснований не верить ей. Архивы существовали еще и потому, что магия была развивающимся искусством. Экриссар, Мастер Пути и некромант, мог придумать новое заклинание. Или этот эльфлинг-алхимик пропитать ногти своего хозяина какой-нибудь ужасной дрянью.

— А за городскими стенами? Я должен найти целителя. Ты имеешь ордер на практику за стенами города? Или есть кто-нибудь в деревне, кого ты можешь порекомендовать мне?

— Это Джоза и только Джоза. — Старуха схватила правую руку Павека и впилась взглядом в его ладонь. — Ты не можешь покинуть город, — сказала она пророческим тоном. — Ты отмечен, как и Джоза. Ты будешь бороться с твоими врагами один на один.

Она умело согнула его запястье, направив значительно большего, чем она сама, человека прямо к дыре в стене, которая служила дверью.

— Мне нужна помощь, — отчаянно и безнадежно запротестовал Павек.

— Купи Дыхание Рала, твои враги не стали заходить к аптекарям. Сделай из нее пасту и намажь на рану.

Этот совет просто вывел Павека из себя, он чуть не взорвался. — Дыхание Рала бесполезно, — проорал он, но заклинание еще висело в воздухе и хотя он и подумал о Лаге, но слово не смогло выйти из его губ.

— Принеси свою монету аптекарю Неккинроду. У него есть старые запасы; они сработают. Попроси кузнеца, он покажет тебе дорогу. Скажи ему, что старая Джоза умная и мудрая.

Она отпустила руку Павека и тот вывалился обратно на свет. Дварф-кузнец посмотрел на него волком, когда он спросил дорогу к Неккинроду, но все-таки объяснил путь, когда он упомянул имя Джозы. Павеку пришлось пробираться через сердце эльфийского рынка, по улицам, на которых, казалось, была грязь и пыль столетий, по которым темплары никогда не ходили одни, пока наконец он не оказался напротив лавки аптекаря. Неккинрод оказался по меньшей мере также стар, как и Джоза, и от него сильно пахло дешевым рисовым вином. Он взял серебряную монету Павека в обмен на пакет Дыхание Рала, покрытый толстым слоем пыли.

Вторая в день неожиданная благотворительность: Неккинрод предложил воду из своей собственной цистерны для приготовленоя мази, и, представив себе, что он в такой же безопасности в сердце эльфийского квартала, как в любом другом месте, Павек принял воду.

Он попробовал языком несколько крошек желтого порошка. Они были невобразимо горькие и немедленно заморозили его язык. Как и ожидалось, пока он мазал локоть порошком, боль чуть не свела его с ума, но зато сустав немедленно одеревянел и потерял чувствительность.

— Это действует! Я уверен, все будет в порядке! — он вздохнул и позволил себе капельку надежды.

— Одного недостаточно. Совершенно недостаточно. Нужно еще четыре, — неожиданно уверенно сказал старый пьяный эльф, поднимая в верх четыре пальца.

Сердце Павека упало. На то, что осталось в кошельке Сасела, даже если добавить четыре монеты курьера, он не мог купить даже еще один пакет. — Как насчет кредита? Я заплачу, когда снова смогу работать.

Старый эльф только насмешливо улыбнулся, потом качаясь и пошатываясь направился к себе на склад. Навес лавки внезапно упал вниз, открыв грязно-красное небо. Павек внезапно осознал, что он провел на эльфийском рынке целый день, между Джозой и Неккинродом. Скоро зазвенит дворцовый колокол, сигнализируя, что пришло время закрывать ворота. А он еще не ел с утра, и весь Урик лежит между ним и кварталом трущоб, где его силуэт в лунном свете больше не пугает никого.

— Если я приду завтра с серебром, у тебя будут четыре пакета Дыхание Рала? Старые пакеты, такое как тот, который я только что купил.

Неккинрод громко закашлялся, держась руками за грудь. — Четыре раза по четыре, и все были уже стары, когда ты родился, — сказал он, прежде чем разразиться очередной порцией смеха.

Павек не стал ждать более точного ответа. Прежде чем уйти с эльфийского рынка, он купил ломоть хлеба. Это был хлеб рабов: больше песка, чем зерен, и песок хрустел у него на зубах, пока он жевал его. Ничего удивительного, что рабы остаются без зубов уже к тридцати годам — если, конечно, живут так долго.

Если он проживет так долго.

Его локоть кололи маленькие колючки, пока Дыхание Рала вытягивало яд из его крови. Это было только начало, не пока еще не полное исцеление, и припарки сделают только хуже, если он не достанет где-то четыре серебряных монеты. Достанет.

Павек печально потряс головой. Не было никакой возможности достать четыре серебряных монеты; он мог только украсть их, однорукий и охваченный лихорадкой. Его шансы были равны нулю, а то и меньше, но тем не менее он смешался с толпой, текущей к воротам города, надеясь наткнуться на беззаботного фермера, возвращающегося домой после удачного рыночного дня.

Но скорее мекилоты начнут летать, прежде чем беззаботные и преуспевающие люди появятся на улицах Урика. Он дошел до южных ворот таким же бедным, каким был на эльфийском рынке.

По меньшей мере инспекторы и регуляторы у ворот не узнали его.

На сторожке у ворот было объявление, написанное большими красными буквами. Там было написано его имя вместе с общим описанием его внешности, а также обещана награда в двадцать — а не десять — золотых монет тому темплару, который приведет его в Главное Бюро. Экриссар каким-то образом сумел узнать, что он жив, и очень хочет пообщаться с ним, и наверняка очень болезненным способом.

Глядя на то, как инспекторы проверяют каждого высокого, черноволосого мужчину, пытающегося уехать из города, он осознал, что старая Джоза права: он не в состоянии сбежать из Урика.

Впрочем, он был почти рад этому. Не считая нескольких мелких поручений в рыночные деревни в те времена, когда он был еще курьером, он никогда не был вне города и совершенно не умел путешествовать. Когда он думал о друидах, к которым он надеялся присоединиться, Павек представлял себе, что они живут в чем-то вроде таможни. Он просто не мог представить себе, как это можно жить в месте, где нет стен.

Но такой тщательный осмотр означает, что у ворот ему ждать нечего, кроме неприятностей. Он повернулся и отправился в артистический квартал.

* * *

Благоразумные граждане жили очень осмотрительно и осторожно над своими лавками, и никогда не оставляли ни маленьшей возможности для самого отчаянного вора, но далеко не все граждане были благоразумны.

Павек знал несколько низкопробных таверн, чьи клиенты, уходя домой, имели, как он надеялся, несколько монет в своих кошельках.

Но очень мало. Если и были мужчины и женщины, которые гуляли по улицам Урика после полуночи с четырьмя серебряными монетами в кошельке, то они жили в лучших кварталах города, которые были защищены стражниками и магией. А здесь, прикинул Павек, ему придется совершить не меньше дюжины преступлений до восхода солнца только для того, чтобы набрать деньги на одну дозу Дыхания Рала.

Сейчас он стоял, не зная на что решиться, между таможней и кварталом трущоб, недалеко от Берлоги Джоата. После захода солнца улицы были темны и пусты, так как большинство преступников не решалось заниматься своим ремеслом так близко к клиентам Джоата. Удобно устроившись в темном, узком переулке, Павек сидел и размышлял о голоде, боли и загадках судьбы. До восхода было еще уйма времени, и он представлял себе, что умрет еще до первых солнечных лучей, а может быть будет дожидаться смерти в тюрьме гражданского бюро или выживет и окажется утром на эльфийском рынке. Все три возможности казались одинаково вероятны, когда он услышал какой-то шум в квартале трущоб.

Его обитатели были счастливы, если к восходу солнца в их кармане была даже одна единственная керамическая монета, поэтому когда он услышал, как кто-то проворчал: «Может быть ты и смог украсть это, но ты не сможешь его сохранить», его любопытство пробудилось и он невольно подумал, что может быть судьба посылает ему еще один шанс. Проверив свой локоть и убедившись, что может сгибать руку в суставе без невыносимой боли, он пошел на звук.

Поднимался Гутей, а у одного из бандитов был факел — у одного из шести-семи молодых негодяев, которые напали на еще более молодого пацана. Сцену легко было объяснить. У парнишки не было ни единого шанса; они скоро изобьют его до полусмерти и отнимут его сокровище, но бандиты оказались еще и дураками.

Может быть ты и смог украсть это, но ты не сможешь его сохранить, — эта фраза имеет разное значение для разных воров.

Бандиты дали возможность своей жертве забраться в угол, где они не могли воспользоваться своим преимуществом в росте и количестве. Они все делали слишком медленно, делали слишком много шума и привлекали к себе всеобщее внимание.

Он подобрал два валявшихся на мостовой булыжника, один для его здоровой правой руки, а второй он вложил в самодельную пращу. Банда даже не оставила ни одного человека, который прикрывал бы их сзади, еще один пример идиотизма. Они слишком шумели, чтобы услышать как он подошел поближе и как один из их людей, застонав, упал на землю, когда он ударил его в уязвимое место под ухом своим булыжником.

Но у второго из бандитов череп оказался покрепче. Он громко завыл и Павек обнаружил себя в центре внимания всей банды. Шестеро людей, четверо юнцов и две девицы, крепкие, хотя и худые — но не чета взрослому мужчине, который тренировался дважды в неделю со своими товарищами-темпларами и специально подобранными гладиаторами.

Не чета тому темплару, которым Павек когда-то был, но трудный бой для того раненого беглеца, которым он стал.

Они быстро заметили его слабое место. Павеку пришлось больше отбивать удары, направленные в его больной локоть, чем бить самому. Но когда ему удавалось как следует приложиться своим кулаком с булыжником или ногой, юный бандит падал и оставался лежать. Он постепенно выбил их всех из переулка, но не слишком быстро: проклятые идиоты все повернулись спинами к малышу-вору, который, будучи не таким тупым, как они, успел удрать.

Павек почти громко выругался, когда увидел убегающий силуэт мальчишки: малец уносил с собой его жизнь, но какое-то чувство честной игры, которое он даже не подозревал в себе, заморозило его язык. Тем временем одна из девиц вытащила очень плохо выглядящий нож-клык. Она достала им локоть Павека издали. Когда он не стал отбивать ее удар и даже не обратил на него внимания, она решила, что наверно лучше попробовать ударить его прямо в сердце. Павек отбил ее нож в сторону, потом ударил ее прямо в рот одним мягким, быстрым движением левой руки. Над его рукой брызнула кровь. Он надеялся, что это была ее кровь, потому что было такое ощущение, что его локоть обнажился, а крик боли, раздавшийся в ночи, был его криком.

Может быть бандиты решили, что он зовет на помощь, может быть они осознали, что малец сбежал, и они только напрасно тратят время в никому не нужной схватке. Как бы то ни было, они бросились из переулка, таша своих раненых за собой. Несколькими ударами сердца после этого раздались крики, потом громкие, тажелые шаги и у входа в переулок вспыхнули факелы, осветив серно-желтую одежду.

Милосердие Короля Хаману — его вой привлек внимание темпларов. Но, увидев его лоскутья и камень, они решили, что нет необходимости спасать жалкого нищего и повернули обратно. Наконец-то ему повезло — и именно тогда, когда боль стала настолько сильна, что он приветствовал бы даже смерть.

* * *

Павек не был приспособлен для жизни бандитом — по меньшей мере если есть другие возможности. Он больше не собирался ограбить двенадцать несчастных бедняков в эту ночь, и в никакую другую тоже. Он не собирался завтра возвращаться на эльфийский рынок, чтобы купить Дыхание Рала. Он не собирался больше договариваться с друидами о заклинаниях из архивов.

Он собирался умереть на грязных улицах Урика.

О Великий и Могучий Король Хаману — сделай это быстро.

Одна штука все еще оттягивала кошелек Сасела: его медальон темплара. Павек смог написать заклинание на глиняном черепке, сжал его в своей правой, хорошей рукой и теперь мог призвать магию короля-волшебника. Простое исцеляющее заклинание было гарантировано любому темплару, когда он впервые получал свою желтую одежду и медальон. Благодаря своим поискам в архивах Павек знал много неизвестных новичкам форм заклинания. Но король Хаману неохотно делился своей магией, как впрочем и всем, что принадлежало ему. А если он почувствует незнакомый, неразрешенный вызов, он пойдет по следу и не успокоится, пока не доберется до его неудачливого источника.

Но для Павека больше не было будущего. Павек развязал завязки кошелька и взял медальон в руку. Тот уже нагрелся и…

— Ты тот самый.

Он подумал, что это голос Короля Хаману и уронил медальон. Тот запрыгал по камням и оказался у ног маленького вора, который совершенно неожиданно вернулся к месту своей неудачи и последующей удачи.

Мальчик подобрал его и внимательно осмотрел в лунном свете.

— Ты тот самый, — сказал он более уверенно. — Ты вернулся. Это ты забрал ее тело.

— Тот самый? Какое тело? — Павек попутался вырвать медальон из рук мальчишки, но промахнулся.

— Ты тот самый, которого ищут. Они говорят, что ты стоишь двадцать золотых монет. Это из-за нее? Из-за моей мамы или из-за моего отца?

Мальчик показался Павеку знакомым. Сначал он попытался отождествить его с тем юным курьером, который дал ему милостыню у внутренних ворот, но потом он заглянул в память поглубже и нашел там этого мальчишку, из-за чьих несчастных родителей началось его стремительное падение вниз. Внезапно его колени ослабели и он чуть не упал.

— И из-за них и не из-за них, пацан, но это неважно. Отдай мой медальон обратно и проваливай. Как только я использую его, здесь будет не протолкнуться из-за людей в желтом.

Мальчик намотал шнур медальона себе на запястье. — Что ты сделал с ее телом?

Павек заметил остатки старого костяного стула, который однако выглядел так, как будто может выдержать его вес. Он дохромал до него и ухитрился усесться на него раньше, чем упал. — Я принес ее в бюро, мальчик. Я хотел узнать, почему она умерла.

— Лаг. — Парень последовал за ним к закопченому стулу, болтая медальоном на шнурке.

— Да, — кивнул Павек. — Лаг. Теперь я знаю. Хотел бы я не знать этого.

— Что случилось с ее телом, когда эти с мертвым сердцем закончили с ним?

— Я не знаю. — Павек потянулся было за медальоном, но потом его рука замерла на полдороге. Его умирающий, горящий в лихорадке ум играл с ним в странные игры. Перед его взглядом стоял не этот мальчишка, которого он видел несколько недель назад — он видел самого себя в тот момент, когда они сказали ему, что Сиан мертва. Сопровождать ее тело на кладбище было самой важной вещью в его жизни. Его рука упала. — Кладбище, я думаю. Они не хранят тела; это ложь, когда мы говорим, что храним тела простонародья. Мы лжем, чтобы они подчинялись. — Что касается Элабона Экриссара, Павек на самом деле не знал, говорить ли о нем, но потом решил, что нечего грузить парня еще и Элабоном Экриссаром. — Я слышал, как она говорила о тебе: Зерв, не так ли?

— Звайн, это южное имя. Он не был моим настоящим отцом.

— Ты поступил очень умно, когда убежал отсюда несколько минут назад. Теперь будь опять таким же умным. Отдай мне мой медальон и беги отсюда со всех ног. — Павек протянул свою руку.

Звайн посмотрел на руку и на медальон. — Как твое имя, великий?

— Никакой я не «великий». Павек, просто Павек, или однорукий Павек, или Скоро-Станущий-Горкой-Золы-Павек. Уходи, малыш.

— А, так ты хочешь умереть?

— Я собираюсь умереть; моя рука полна гноя и яда. Я уже выбрал место и время: прямо здесь, прямо сейчас.

— Ты не обязан умирать, Просто-Павек. Я могу спасти тебя. И мы будем в расчете.

— Ты можешь спасти меня! Только если ты переодетый великий жрец, Звайн. — Очередной удар страшной боли сделал юмор Павека острым и колючим. — Ты только мальчик, маленький мальчик. Спасайся сам; отдай мне медальон и уходи.

— Я знаю… я знаю людей, которые помогут тебе, если я их попрошу.

Павек пришурился и задумался. Мальчик сказал двадцать золотых монет, а не десять. Может быть кто-то научил его читать. Может быть это была ошибка. — Кого ты знаешь?

— Не могу сказать. Не могу даже отвести тебя прямо к ним. Но они помогут, клянусь. Я возьму тебя к себе домой. Там ты будешь в безопасности. Я дам тебе кровать и еду. Это тебе поможет в течении дня.

И может быть он уже будет мертв — то, что парень предложил, звучало слишком хорошо, чтобы в это поверить, но Павек все-таки встал на ноги и побрел за мальчиком в ночь.

Пятая Глава

Воздух был холоден, как лицо Павека и наполнен запахами, которые он не мог идентифицировать. Левая рука, котороя разрывалась от боли, насколько он мог вспомнить свое последнее впечатление, сейчас была спокойна. Он смог пошевелить пальцами без боли, ощупал большим пальцем руки кончики остальных, но когда он попытался поднять или согнуть левую руку, он встретил неодолимое сопротивление: его локоть, казалось, был запечатан в камень.

Его глаза все еще были закрыты. Он открыл их, надеясь разрешить загадку своей руки, но место, в котром он находился, было темно, как могила. А может быть, невольно подумал он, это и есть могила.

Павек смутно помнил, кто он такой и как очутился здесь. Во рту был странный, металлический привкус; в ушах звенело, как будто неведомые музыканты играли сумашедшую музыку. Он решил, что он проспал очень много времени, и неестественным сном. Мальчик — Павек не смог вытянуть его имя из своего омраченного сознания — сказал, что они идут в безопасное место, но он упал на землю, теряя сознание, раньше, чем они там оказались. Последнее, что он помнил, как мальчик зарыдал, а потом звук убегающих шагов.

Может быть парень был смертью и приходил забрать его дух?

А потом смерть потеряла его полуживого в могиле?

Некоторые секты учили, что смерть — прекрасная женщина; другие спорили с ними и говорили, что это Дракон. Но Павек не помнил ни одной секты, которая описывала бы смерть как маленького, гибкого парнишку с темными глазами и взъерошенными волосами. Но ведь он не мог вспомнить о нем почти ничего, и даже его имя.

Некоторое время он лежал спокойно, а потом услышал ровное биение пульса.

Могила или нет, но если у него был пульс, он был жив, и может постараться вспомнить, как он здесь очутился. Он подумал о еде и воде, необходимых условиях для того, чтобы остаться в живых, и обнаружил, что, несмотря на твердое убеждение, что он провел несколько дней без еды и воды, он не голоден и жажда его тоже не мучит.

Итак — он не мертв, не голоден и не хочет пить, у него ничего не болит, а его левая рука замурована в камне. Он решил, что стоит пошевелить другими конечностями, и, одновременно, обнаружил, что он лежит на толстом, набитом перьями матрасе, который мягче любой кровати, на которой он спал раньше. Он попытался использовать свою правую руку для того, чтобы освободить левую из каменной тюрьмы. Пальцы правой руки заскребли по камням грязной стены, когда в его ущах зазвенели слова, которые он не говорил.

Хочешь пить?

Слова не было сказаны вслух: он был уверен в этом, если вообще можно было в чем-то быть уверенным в его положении. Его первая мысль была, что он здесь не один в этой темной комнате с грязными стенами. Вторая, более осторожная, что за ним наблюдают. Холодный ветерок, охлаждавший его лицо, больше не казался приятным и комфортным. Он подумал о духах, призраках и вообще о существах другого мира, решивших навестить его. Невольная дрожь прошла по всему его телу. И сразу знакомая боль выстрелила из пленного локтя.

Не беспокойся. Все в порядке. Хочешь есть? Или пить? Отдохнуть?

Тонкие пальцы чьей-то маленькой руки мягко коснулись его запястья. Мальчик? Возможно, хотя мальчишка казался чистокровным человеком, и следовательно его глаза не должны были видеть в темноте лучше, чем его.

Халфлинг?

— Кто ты? — спросил он неожиданно хриплым шепотом. Горло сжало, прошло много времени с последнего раза, когда он разговаривал. — Кто ты такой? Где ты? Где я? Что случилось со мной?

Так много вопросов! В молчаливом голосе послушались веселые искорки. В твоем теле и в крови была болезнь и очень много яда. Тебя принесли сюда для исцеления; сейчас ты исцеляешься. Здесь ты в безопасности. Этого достаточно, Павек? Или ты хочешь знать что-нибудь еще?

Его голова упала обратно на толстый матрац. Было так много того, что он хотел узнать, но на самом деле ему больше ничего не надо было знать. Он виновато вздохнул. — Воды, — попросил он, а потом добавил, погрузившись глубоко в воспоминамия своего детства, еще до приюта, — пожалуйста.

Еще большее оживление в его мозгу, что-то вроде пузырьков в редком пенистом вине из Нибеная. Пожалуйста.

Носик тонкого стеклянного кувшина прижался к его губам. Узкая, но сильная рука подняла его голову. И тут он на мгновение увидел свою няню: женщина-халфлинг с ребяческим, но древним лицом и темными, похожими по форме на бриллианты татуировками вокруг ее глаз. Потом видение исчезло, а холодная, вкусная вода хлынула в его горло. Но он запомнил это лицо и и узнает ее, если когда-нибудь увидит опять, особенно если она улыбнется.

Отдыхай, Павек. Спи спокойно, пока твое тело исцеляется.

Он еще некоторое время посопротивлялся, так как был мужчиной и не любил, когда его заставляли что-то делать, даже мягко или мудро. Но потом его глаза закрылись и он подчинился.

* * *

Потом были и другие пробуждения, иногда тогда, когда левая рука Павека горела как во внутреннем огне. В это моменты его спина сильно изгибалась, и он вспоминал слова, которыми каждый их тренер обязательно заканчивал свои занятия в поле: вылечивайся быстро или будешь лечиться всю оставшуюся жизнь. Почти две недели Павек делал вид, что у него нет ран — правда у него не было другого выбора. Знающий целитель может вылечить любую, самую глубокую царапину одним прикосновением руки, но Павек не мог избавиться от яда, заполнившего его тело, за одну ночь. Его тело спокойно и холодно сообщало его рассудку, что исцеление еще не закончено, а иногда требовало, чтобы он открыл рот и закричал.

Странно, но даже тогда, когда его собственные мучительные крики отдавались в его ушах, Павек не боялся. Во время первого пробуждения его мучали вопросы и сомнения, а теперь он уже не заботился ни о чем. Узкие руки скользили к его шее, поднимали голову для глотка воды или толстого бутерброда с медом и мясом. Только жанщина-халфлинг с бриллиантовыми татуировками вокруг глаз говорила с ним через Путь; все остальные хранили абсолютное молчание.

Никогда не зажигался свет и никогда он не помнил заклинаний, которые должны были призноситься в то время, когда он спал. И большую часть времени он спал, без снов, не замечая проходящего времени. Он был благодарен за это, но это было неестественно; ничто в этой подземной комнате не было естественно. У воды был абсолютно естественный, натуральный вкус, но в хлебе, под его выпеченной корочкой, могли быть скрыты десятки всяких лекарств, включая и то, которое которое заставляло его оставаться спокойным и счастливо принимать эти очень странные обстоятельства.

* * *

Павек опять проснулся и обнаружил, что комната залита слабым светом маленькой масляной лампы. Сонливость, которая предохраняла его от беспокойства, прошла, как и камень вокруг его локтя. Теперь ему не нужна была помощь, чтобы поднять голову и сесть, хотя он немедленно и пожалел об этом. Он слишком долго времени пролежал на спине. Кровь бросилась ему в голову, в глазах все закрутилось, свилось в крутяшийся, дымный туман.

— Потише, мой друг Павек. Прояви побольше уважения к моему тяжелому труду.

Голос мужчины, вероятно человека, говоривший со знакомым Урикским выговором пробился через туман. Мозолистая мужская рука, с большими костяшками пальцев, осторожно стукнула его по плечам, толкнув его голову вперед и вниз, пока его руки не уперлись в колени. Кровь возобновила свое привычное движение, и он увидел странно выглядящего жреца, который вылечил его: непокорные, непослушные волосы над круглым, мягким лицом, нитки глиняных четок, висевших на бочкообразной груди, и одежда цвета стен комнаты.

Павек стряхнул поддерживающую его руку. Он сел прямо, болезнь похоже прошла, он мог видеть совершенно ясно, и оказалась, что он смотрит в искренние коричневые глаза. — Разве мы друзья? Я не знаю вас. Вы знаете мое имя; а что еще вы знаете обо мне? — Его шея была голая, медальон исчез, когда и куда он не мог угадать. Он вообще был полностью голый, хотя для приличия и покрытый вышитой простыней.

— Тогда имеет смысл познакомиться, — улыбка жреца была самой обыкновенной, именно так улыбались любые добрые знакомые Павека. — Оелус, — добавил он, протягивая руку, на которую Павек посмотрел с нескрываемым подозрением.

— Ведь вы целитель, жрец какого-то храма или святилища? А вы не… скрываете лицо?

— Маски? — Оелус выговорил слово и высоко поднял брови; его рука осталась непожатой. — Не больше, чем ты. Но если ты спрашиваешь, знает ли Союз о нас, то ответ да, знает.

— Я смутно помню мальчика. Он действительно был?

— Еще как — и напугал нас всех своими шуточками. Он вел тебя к убежищу, когда на полпути ты упал и он был вынужден оставить тебя. Ты не мог выбрать худшего места, мой друг, чтобы потерять сознание. Совершенно открытый и доступный любому из тех многих, которые интересуется тобой. Ты можешь быть абсолютно уверен, что наши замаскированные друзья быстро ликвидировали бы здесь все, если бы у них возникли хотя бы малейшие опасения.

Слова Оелуса медленно просочились через череп Павека. Ясно как день, парень вел его в скрытое убежище Союза, которое он таким способом чуть не выдал темпларам. Темплары охотились как на магов Союза, так и на преступников, и настоящие преступники, естественно, считали себя друзьями Союза. И, конечно, никто из преступников никогда не предаст магов Союза, но и Союз, запозрив неладное, не станет мешкать. Он не успел бы сделать и двух вдохов в убежище Союза, если бы они решили, что он — угроза для их безопасности; сам мальчишка чудом остался жив.

Худшую ошибку, чем упасть на пороге их убежища, трудно и вообразить себе, но парень не виноват. Павек понятия не имел, где именно он упал, но, похоже, рука фортуны на этот раз поддержала его: он не выдал убежища магов, так что маги безопасно перенесли его сюда и он попал в умелые руки жреца земли, Оелуса.

— А мальчик? Звайн, это его имя, правда? Я могу вспомнить его лицо. Что с ним? Пострадал ли он за то, что сделал? И что он собирается делать?

Глаза жреца сузились, стали задумчивыми, он что-то прикидывал, но потом улыбка опять вернулась на его лицо. — Он очень беспокоился, злился — все то, что обычно делают дети, когда думают, что они уже достаточно большие для того, чтобы лезть в дела в взрослых, и все. Ничего более худшего с ним не произошло.

— То есть он может свободно приходить и уходить, по своей воле?

Еще один задумчивый взгляд. — Конечно. Дороги, которые лежат перед Звайном, он может выбирать совершенно свободно. Других способов жить нет.

Во всем этом было много больше, чем его только что проснувшийся рассудок мог разгадать. Он пригладил волосы и ощутил узелки и жир. Темплару вовсе не обязательно было быть чистым, но Павек каждый день наслаждался ваннами, находящимися в бараках. Его потрясло, что он так оброс и запаршивел, и он невольно спросил себя, как жрец может стоять так близко в нему, не затыкая нос. Возможно это была часть его подготовки как целителя, как это было, в определенной степени, часть обучения темплара.

Обучение длиной в жизнь.

И тут, внезапно, он начал дрожать. Без предупреждения в его уме открылась пропасть, отделяющая то, кем он был, от того, кем он стал. Возможно, что ему не так уж повезло, если подумать. Он положил свою левую руку поверх правой и отметил багровый щрам, окруживший его локоть, как одна из змей Дованны. Оелус сделал невероятную, героическую работу: левая рука сильно похудела, стала меньше правой, но абсолютно не болела и полностью сгибалась. А сила в нее вернется достаточно быстро, несколько дней практики в поле…

Пропасть стала шире. Павек безнадежно потряс своей головой.

— Что-нибудь не так? — спросил Оелус, беря левую руку Павека своими двумя. Он потянул ее, сжал, потом вывернул и так сильно согнул, что его пациент вскрикнул. — Больно? Ожидай легкой слабости и закостенелости. Твои мышцы ослабли за это время, Павек. Самое простое было бы ампутировать тебе руку прямо здесь. — Он надавил ребром ладони на мускулы под плечом Павека. — Но я предоставляю тебе самому принять решение: бороться за твою руку и сохранить ее, или изнывать от тоски и потерять ее.

Павек подумал о перспективах однорукой жизни и поежился. — Я буду бороться, — пообещал он Оелусу и самому себе. — А что теперь, целитель? Я знаю, что сделали бы Маски, а что сделаешь ты? Твои товарищи, начальники?

— Ты моя проблема, Павек, — твердо сказал Оелус. — Ты был моим пациентом. Теперь ты моя проблема.

— И как же ты собираешься решить эту проблему? Могу ли я выйти отсюда наружу или я должен буду закопаться здесь навсегда?

— О, нет. Ты можешь выйти отсюда и даже, если хочешь, можешь вернуться умирать от голода под солнце, но твое имя, Регулятор Павек, написано красными буквами на сторожках у всех ворот города. Кстати, можешь гордиться собой: награду повысили до сорока золотых монет, и, как я слышал, многие умерли, пытаясь добыть их.

Павек пососал язык и не сказал ни слова.

— Не самая великая тайна, что темплары регулярно уничтожают друг друга. Никакой тайны и накаких проблем. Но так много шума! — Оелус хихикнул и потряс головой. — Я спрашиваю сам себя: как так получилось, что скромный регулятор третьего ранга из гражданского бюро сумел раздобыть такое количество врагов? И почему, когда его враги захотели поймать его в свои сети, у них возникли такие проблемы? Ты возбудил любопытство подпольного народа, Павек, и ничуть не меньшее, чем ненависть твоих легальных врагов. Ты был в центре урагана, но благополучно ускользал из всех сетей, пока мальчишка не наткнулся на тебя, случайно. По меньшей мере так я слышал.

— Звайн, — Павек со вздохом повторил имя мальчика и попробовал согнуть и разогнуть пальцы. — Если ты знаешь все обо мне, ты знаешь и его имя, и ты знаешь, что это не было случайностью.

— Небольшая гипербола, — согласился Оелус. — Первые несколько дней ты бредил, а я понимаю язык тела. Ты, в принципе, чересчур здоров для крестьянина или раба, слишком мускулист для аристократа — и недостаточно мускулист для гладиатора. И у тебя сохранились все зубы. Сложи все это вместе и сразу придешь к желтому, хотя ты не носишь желтое и у тебя была кошмарная рана. Я походил, посмотрел, почитал объявления на стенах и послушал утреннее обращение глашатая. Я решил, что все это чистая случайность, что ты познакомился с мальчиком.

— Прямо-таки случайная случайность, которая привела меня прямым путем к Маскам?

Оелус задорно улыбнулся, показав крепкие зубы. — Будь уверен, это именно то, что он сделал — но знал ли он о тебе все это? Я так не думаю, и ты так не думаешь. И у мальчика есть свои собственные тайны: это не твоя или моя проблема, согласен? И если по воле Масок уже он окажется в центре урагана, такой-невинный или такой-испорченный, я больше не захочу ничего знать о нем, а ты? Так что давай остановимся на случайности, совпадении, счастливом случае, наконец, как ты думаешь? А может быть ты интересуешься им для себя?

Было время — время когда он носил медальон на шее — когда он убил бы жреца на месте за такое оскорбление. Но это время прошло. — Кто-то научил его читать на стенах.

— Только не Маски, — твердо сказал Оелус, перебирая пальцами свои глиняные четки. — Если бы они узнали, что мальчишка умеет читать, они бы набросили на него очень короткий поводок и не спускали бы с него глаз, пока он не стал бы взрослым и не принес им свои пожизненные клятвы. Иначе он представлял бы для них слишком большую опасность.

Павек рассердился. — Он не мой сын. Он сирота. Он потерял и мать и отца в одну и ту же ночь несколько недель назад. Если Маски заинтересованы в Звайне, они рискуют его жизнью, бросив его на улице одного. Если они не собираются заботиться о нем, лучше уж просто убить его. Иначе от них не больше толку, чем от некромантов с мертвым сердцем.

— Никакого толку, — согласился Оелус. — Вообще среди масок нет место для чувств. Они преследуют свои собственные цели и не обращают внимания на сантименты. Радуйся, что мальчик — это не твоя проблема. — Странным образом Оелус повторил мысль, крутившуюся в голове Павека. — Или моя. Ты — вот проблема для меня. Итак, что же мне делать с регулятором, ценой в сорок золотых монет?

Ум Павека укрепился. Он больше не был тем растерянным человеком, который проснулся в этой комнате несколько минут назад, и Оелус, несмотря на свое круглое лицо и улыбку, не был веселящимся дураком. Четки и цвет его одежды ясно указывали на его поклонение земле; иначе он никак не мог бы быть связан с какой-то сектой или этим убежищем, а ясно, что здесь он был главным. Но был хороший шанс. В своей секте Оелус находился наверняка ближе к верхушке, чем к основанию, и, конечно, ренегат-регулятор, стоимистью в сорок золотых, был очень серьезной проблемой и для него и для его секты.

И Павек придумал замечательное решение.

— Возьмите меня в свой орден. Дайте мне стать одним из вас. Я знаю…

Взгляд искреннего изумления Оелуса заставил его замолчать. — У темпларов нет талантов. Скорее мекилоты будут летать, чем элементарные духи услушат молитвы темпларов, а тем более исполнят их. Это не обсуждается.

Он не ожидал, что дорога к настоящему мастерству будет легкой прогулкой, но он и не ожидал, что ему даже не разрешат выйти на старт. Павек ответил очередному разочарованию так, как он всегда отвечал им на протяжении своей жизни: усмешкой со сжатыми зубами и полным пренебрежением к последствиям.

— Кровь Гита! У темпларов нет талантов! Чтоб ты ты знал, мой друг, может быть у меня их больше, чем у тебя, но ты слишком труслив, чтобы проверить это.

Какое-то мгновение жрец выглядел смущенным, потом он сказал задумчиво. — Может быть действительно есть, Павек. Даже хотеть иметь — очень важно. Но я думаю, что хотя ты и лишился своей желтой одежды, все темплары скроены одинаково. Магия короля портит всех, кто использует ее. Это простая правда. Лучше найди этого сироту, Павек; будь его защитой. Твои бывшие друзья все еще разыскивают тебя, но они никогда не узнают тебя, если ты будешь воспитателем детей. У тебя сильная спина и ясный ум — этого вполне достаточно для того, чтобы двое выжили в Урике.

— Я если я откажусь? — он напряг свои мышцы, не такие как человека-дварфа, мула, но более, чем достаточные, чтобы разбить круглый череп жреца о ближайшую стену. — У тебя есть другое решение проблемы? Что, если я откажусь покидать убежище?

Тон Оелусу изменился, хотя внешне он продолжал так же улыбаться. — Ты не помнишь, как оказался здесь. Ты не запомнишь, как выйдешь. Я не слишком часто ошибаюсь в людях; я не хотел бы ошибиться в отношении тебя. Вслушайся в свое сердце. Бедная, разоренная земля Атхаса знает, что ты пытаешь сохранить ей жизнь, где бы ты ни был. Слушай ее…

Янтарное пламя гипнотически заплясало на фитиле масляной лампы. Павек уставился на нее и выругался про себя.

Может ли так быть, что Оелус прав, что его жизнь темпларом привела к тому, что все волшебство для него потеряно, недостижимо? Может быть он еще может обменять свое знание о неподобающем использовании зарнеки на… на что?

На жизнь бродяги?

Но давайте сравним с жизнью попрошайки в городе. Что толку в сильной спине и ясном уме, если ему придется всю жизнь оглядываться, боясь увидеть людей в желтом.

И почему бы ему действительно не взять этого худого сироту с собой? Разве у него мертвое сердце — как у Элабона Экриссара или фанатиков из Союза Масок?

— Раздери твои глаза, жрец, я согласен, — вслух сказал Павек, сдаваясь мудрости предложения жреца.

Угаснувшая было улыбка вновь появилась на лице Оелуса. Он схватил руку Павека и изо всех сил сжал ее. — Ты добрый человек. Я предсказываю счастливую судьбу и для тебя и для мальчика. Женщина придет попозже с ужином. Ешь спокойно, не бойся. Завтра ты будешь приветствовать солнце как новый человек с новой судьбой.

Павек потряс его руку в знак дружбы. — Завтра я буду голым и чистым, как в тот день, когда родился. Прости меня, жрец и пожалей. Я вырос в темпларском приюте для сирот; раньше я слышал только слова темпларов. Принеси мне твое питье в чашке и…

— Все, что ты принес с собой, ты получишь обратно, — сказал Оелус, на его лице опять сверкала ничем не омраченная улыбка. — За исключением твоей рубашки, от нее остались только обрывки. Мы дадим тебе другую — и добавим немного монет в твой кошелек, достаточно для начала новой жизни, для тебя и мальчика.

— У меня был нож, с серым стальным лезвием…

— А, с человеческим волосом под кожанной рукояткой? Да, его сохранили и ты получишь его.

Судорога боли сжала грудь Павека, он напрягся, потом постарался успокоиться, вдохнул, воздух наполнил его легкие. Волос принадлежал Сиан, он отрезал его от ее трупа на кладбище, более ценный, чем любое из немногих воспоминаний об их нескольких годах вместе, до приюта. Потом он вспомнил еще кое-что и положил руку на голое горло.

— Мой медальон? — как и волос, он принадлежал к прошлому. Двадцать лет жизни полностью потеряны, как и Сиан.

Оелус нахмурился. — Теперь ты не нуждаешься в нем…

— Но и ты тоже, — резко прервал он жреца и увидел тень обмана на его лице. — Это и есть цена за помощь Масок? Они, что, собираются использовать мой медальон, чтобы напасть на короля? — Странно, но эта мысль оскорбила его. Маги, которые оставляют детей заботиться самим о себе на улицах Урика были, если заимствовать выражение Оелуса, скроены из того же материала, как и Король Хаману, на без королевского опыта и умения править городом.

— Нет, он вместе со всем остальным твоим имуществом. Но, я надеюсь, ты же не захочешь поддаться искушению и в своей новой жизни использовать его силу?

— Ты знаешь, что магия Ханану портит, но ты же не знаешь, как она работает, верно? Верь мне, жрец, для меня это намного меньшее искушение, чем для тебя.

— А ели ты поддашься ему?

— Тогда моя «новая жизнь» будет окончена. Но это моя вещь, жрец, вернешь ли ты мне ее?

— Твой медальон принесет тебе только несчастья, Павек.

— Ты умеешь читать по звездам или видеть будущее через магический крусталл? Не торопись со смутными угрозами, священник. Расскажи мне то, что ты знаешь, или скажи мне, почему ты не хочешь возвращать мне мои вещи, как ты обещал.

На мгновение на лицо жреца набежала тень сомнения, потом он, неохотно, кивнул. — Я хочу, чтобы ты запомнил меня как человека слова, независимо от той опасности, которую таит в себе твой медальон.

Свет появился в проходе за комнатой и, мгновением позже, тень, а за ней и сама женщина с дымящимся куском хлеба на подносе.

— Твой ужин, — объяснил Оелус. — Пускай земля мягко ложится под твои ноги во все дни твоей жизни, Павек, и даст тебе покой в конце ее. — Он коснулся ладони Павека кончиками своей правой руки. — Не всякий человек начинает жизнь с таким напутствуем. Позаботься о себе и о мальчике.

Несмотря на все его протесты, его привлекал этот плоский мелкий поднос, аромат, стрившийся из него, наполнил его рот слюной и притупил его впечатление от благословения жреца. Ответив на поклон Оелуса коротким кивком головы, он опустошил поднос еще до того, как шаги Оелуса растаяли в коридоре.

Дверь осталось открытой — вызов, который он проигнорировал.

Сбросив с себя простыню, он схватил последний кусок поджаренного куска хлеба с ароматной корочкой. Он пах какими-то корнями, клубнями, вообще всем, что растет в земле, но тем не менее был невероятно вкусен. Он сожрал его, до последней крошки, а потом разбил на куски сам поднос, когда на него внезапно напала усталось и он уснул там, где сидел.

* * *

Павека разбудил теплый солнечный луч, упавший на его лицо, и неповторимый шум улиц Урика, ворвавшийся в его уши. Он вспомнил Оелуса, кусок хлеба, и то мгновение, когда его веки стали слишком тяжелыми для того, чтобы держать их открытыми. Прежде, чем он открыл глаза, его рука скользнула к шее. Шнур из кожи инекса был на своем обычном месте.

— Человек слова, — прошептал он.

— Ты проснулся, Павек? Они сказали, что ты проснешься, когда взойдет солнце.

Он сразу узнал этот юный, пронзительный голос. Оелус был безусловно человеком слова — не первый, которого встречал Павек, но этот эпитет не был простым комплиментом. Он встревоженно сел прямо, по ходу ударившись макушкой о низкий потолок. Берлога Звайна была еще одной подземной комнатой. Солнечный свет пробивался через беловатый кусок слюды, вставленный между связанными вместе костями, подпирающими стены и крышу. Павек невольно зажмурился, оказавшись после долгой темноты под солнечным светом, хотя и ослабленным слюдой. И почувствовал себя глупо, распознав знакомые звуки: прозрачная слюда заменяла один из бесчисленных камней, какими были вымощены мостовые Урика. Комната Звайна была вырыта под улицей или рыночной плошадью.

Бывший темплар потряс головой и не смог удержаться от жалкой усмешки. Не один раз за все эти годы он спускался в подземные галереи таможни или в свой собственный погреб в бараках, но даже не подозревал о том, что обычные граждане — и не-граждане — Урика также решали проблемы подавляющей жары и нехватки материалов для зданий зарываясь в твердую как камень землю.

— Почему ты смеешься?

— Где мы?

— Рядом с началом Золотой Улицы, недалеко от фонтана Ярамуке.

Павек быстро сориентировался: Звайн жил под одним из торговых кварталов города. Сначала это показалось ему глупым, но потом он понял, что это не так уж и нелепо. Темплары оставили охрану торговых кварталов самим купцам.

— Как ты нашел это место, Звайн? — Павек наклонился над костяной балкой, поддерживающей дверь. — Сколько-?

Мальчик твердо стоял на пороге. Ни Звайн, ни эта хлипкая дверь из тряпок и палок за ним не являлись непреодолимым барьером, но он должен держать себя так, как будто являлись.

— Ты темплар. У тебя нет права.

Из-за слюды в комнате был постоянный полумрак. У Звайна была худая фигура мальчишки в разгаре детства, но его глаза — большие, темные, бесстрастные — были намного старше.

— Не должен ли я тебе что-то? Последнее, что я помню, как ты мне сказал, что мы будем в расчете, если ты спасешь мне жизнь. Так ты спас мне жизнь, или это сделал кто-то другой? — мягко возразил Павек, учитывая настроение Звайна, который ожидал от него обычного резкого и обвиняющего тона темпларов. Ему нужно было понять темперамент мальчика, его внутреннее состояние, и он не знал другого способа добиться этого, но ему тут же пришлось пожалеть о своих словах, когда боевой задор Звайна перешел в глубокую тоску. — Я догадываюсь, что ты прав, парень: у меня нет права.

Его руки разошлись в стотону с жестом извининения, но мальчик воспринял это как приглашение. Звайн прыгнул к нему на грудь, обхватил его руками и зарыдал. Чувствуя себя растерянным и беспомощнум, он одной рукой обнял худые плечи Звайна, а другую положил на его макушку. Пока слезы подростка лились на его рубашку, он покачивал парня на бедрах, одновременно оглядывая камнату, которая стала его новым домом.

Кровать, на которой он проснулся, была достаточно широка для мужа и жены. Уголок, наполненный циновками и ковриками, отмечал гнездо, где спал Звайн. Один-единственный стул с прямой спинкой и крошечный стол довершали обстановку комнаты, не считая полок, висящих на грязных стенах, на которые были навалены различные предметы домашней утвари вместе с обрывками нескольких свитков для изучения азбуки. Купцы, живущие наверху, много чего сжигают в своих печах для приготовления еды, но он знал лучше. Он знал, как жил простой народ. Жизнь с Сиан была последовательностью переполненных комнат и плохо-пахнувших переулков, и каждый следующий был хуже предыдущего. Звайн потерял значительно больше, когда осиротел, чем сам Павек имел в детстве.

Он разгладил спутанные волосы и крепко прижал Звайна к себе. Изо рта мальчика вылетал только странный, задыхающийся вой, а слезы слились в поток, но добродетель молчания была тем уроком, который Звайн наверняка давно выучил. Он сотрясаля от рыданий с головы до ног, но не говорил ни слова.

— Мы устроимся! — громко сказал Павек, сам желая верить в собственные слова.

Павек закрыл глаза и нашел в памяти мягкое, круглое лицо лицо Оелуса, подмигнувшее ему в темноте его внутреннего взора. Все хорошо, просто замечательно у нашего Оелуса: он сам в надежной полутьме убежища, носит сухую и чистую одежду, а еду для него готовят женщины, которые поднаторели в искусстве готовить. Оелусу не о чем заботиться.

Павек напрягся и с усилием прогнал Оелуса, но что-то еще смутно зашевелилось в его помяти. Он разрешил ему подойти поближе, и это стало лицом женщины, но не с выцветшими, разрушенными чертами лица Сиан или матери Звайна, но прекрасным, гордым и не сразу узнаваемым лицом. Он мог понять, почему он увидел лицо Оелуса своим внутренним взором: улыбка жреца сама по себе была настоящим чудом, волшебством, а не плодом его горячного воображения. Но женщина-друид с зарнекой? Почему он вызвал ее из памяти?

— Ты останешься? — спросил Звайн, не осмеливаясь поднять голову.

Лицо женщины осталось перед внутренним взором Павека и после того, как он открыл глаза, смотревшее на него с вызовом и осуждением, таким же, каким она глядела на него у ворот, с вызовом и осуждением.

— Я останусь, — твердо сказал он. — Мы устроимся.

Он ожидал, что образ улыбнется ему. Образ Оелуса точно взорвался бы белозубой улыбкой от уха да уха, но друид продолжала глядеть на него с тем же выражением. Павек разгневался на нее и на себя. Он совершенно не понимал, как он сам собирается устраиваться, а еще меньше, как они устроятся вдвоем с мальчиком. Воспитание детей — занятие женщин, хотя, например, Сиан не была мастером в этом деле. Понимание этого остудило его, как холодный ветер.

Действительно женская работа, и женщина, чье лицо все еще стояло перед его глазами, наверняка не откажется от нее. Возможно, что он сам безнадежно испорчен, у него нет надежды научиться чистым заклинаниям друидов — но есть Звайн, жертва Лага, который обманом делают из чистого друидского порошка зарнека. Она не сможет повернуться спиной к человеку, которому доверяет сирота, даже если он дерьмо-головый баарзаг.

— Мы устроимся, — сказал он более уверенно. — У меня есть идея…

Звайн зашевелился в руках Павека. Его лицо потянулось вверх, в глазах блеснули непролитые слезы. — Я помогу тебе, Павек, — пообещал он. — Я выучу все, чему ты научишь меня, клянусь. Я уже готов. Смотри! — С этими словами мальчик высвободился, порылся в своих одеялах и вытащил наружу какую-то кошмарную штуку немного длиннее его ладони. Наискосок согнутая в середине, с одной стороны это был кусок заостренного темного камня, а с другой обсидиановое полукруглое лезвие. — Я украл это у гладиатора. Я готов, Павек. Мы будем охотиться на продавцов Лага вместе.

И мальчик повторил движение гладиатора на арене, когда тот разрезает врага от горла до живота.

— Будь проклят Король Хаману вместе с его темпларами. — Звайн полоснул снова. — Будь прокляты Маски, которые дали ему убить ее, лишь бы спасти свои собственные шкуры. Ты и я, Павек, сделаем то, что необходимо!

В глазах Звайна все еще блестели слезы, но слабый, убитый горем сирота исчез.

— Мы сделаем, правда? — Звайн остановился, его оружие застыло над его плечом.

Слова повисли в воздухе и растаяли.

— Правда?

— Мы попытаемся, Звайн, — мягко ответил Павек. Его внимание было приковано к зазубренному но острому лезвию обсидианового полумесяца. Лицо друида вернулось в глубины его сознания, а где был Оелус, когда он так нужен? Что бы сказал добрый жрец этому безрассудному, полному ненависти и мыслей о мщении ребенку?

— Надо не пытаться, это не слишком хорошо, — запротестовал Звайн, его губы начали дрожать, когда вся его печаль, без остатка, перешла в мечты о мщении. — Это неправильно, нечестно. Она умерла, умерла навсегда. Кто-то должен позаботиться об этом. Кто-то должен сделать хоть что-нибудь. — Его руки тряслись, вместе с губами и голосом. Ему пришлось опустить руку с оружием, чтобы не всадить его случайно в горло Павеку.

— Мы сделаем, Звайн. Мы обязательно сделаем что-нибудь. Я обещаю тебе. — Это была не ложь. Павек верил, что друиды откажутся от торговли с таможней, когда узнают о Рокке, Экриссаре и халгинге. А без зарнеки Лаг исчезнет. — Но подумай сам. Ты не сможешь убить их всех, Звайн — зачем тогда начинать? — Павек взял его руку в свою и прижал к своей груди.

Глаза Звайна задумчиво сузились под густыми бровями. Пальцы его руки забегали по костяной рукоятке, оружие затряслось в такт его сомнениям. Наконец решение было принято. Он разжал пальцы и оружие выскользнуло из его ладони. Павек подхватил его одной рукой, а второй схватил мальчика. Потом он поднял Звайна и прижал к груди, а оружие положил на самую верхнюю полку.

— А теперь слушай меня, и слушай внимательно. — Он осторожно тряхнул мальчика. — Ты будешь делать то, что я тебе скажу. Больше ты ничего не крадешь у гладиаторов. Никаких разговоров об охоте на людей, и неважно что именно они продают. Это Урик — город Короля Хаману. Будешь нарушать законы — умрешь.

— Темплары все время нарушают законы. Они не умирают. Ты сам нарушал законы. Ты не умер.

Павек почесал свой зудящий череп свободной рукой. Он забыл то малое, что знал о детях в тот день, когда получил желтую одежду и перестал сам быть ребенком. — Не спорь со мной, Звайн, — устало сказал он, дав возможность мальчику соскользнуть на пол. — Просто делай то, что я тебе сказал, или я уйду. Ты понял?

— Глаза мальчишки широко раскрылись и опять стали бесстрастными. Кивнув, он спрятал руки под рубашкой. — Да, я понял, Павек. Я сделаю то, что ты сказал мне. Я обещаю.

* * *

Звайн честно пытался, но он не был достаточно большим мальчиком, за которого его принял Павек. Худой, невысокий, ему еще было далеко до повзросления. В один момент он висел на руке Павека, когда они вместе шли по знакомым улицам. В следующий он уже несся прочь, ворча и огрызаясь, решив выбрать свою собственную дорогу, чего бы это ему не стоило. Ума у него хватало на двоих и подозрительности тоже. Павек все еще считал, что Маски поступили слишком грубо и жестоко, оставив его одного — если, конечно, они действительно это сделали — но еще до того, как они съели завтрак и отправились к западным воротам, он понял почему они так поступили.

Он не осмелился сказать Звайну, что у него на уме, почему он хочет последить за воротами или почему, когда он узнал, что сейчас 160-ый день Спускающегося Солнца, он подошел к инспектору.

— Мальчик и я хотим поработать, великий, — сказал он, встречаясь глазами с Букке. Самое время проверить предположения Оелуса, более страшной провеки быть не может.

Букке схватил руку Павека и сильно вывернул. Павек упал на колени. — Большой, сильный парень — почему я не видел тебя раньше? Почему я не знаю твоего имени? Ты знаешь, что случается с беглецами, червяк?

— Не беглец, великий, просто несчастливый. Слышал, что нужен кто-то с крепкой спиной для работы у ворот. Это все, великий. — Павек опустил голову, пока его борода не уткнулась в грудь, и дал всем своим страхам выйти наружу.

Его медальон был надежно спрятан в убежище рядом с оружием, и ничто не могло его выдать, разве только Букке сообразит, что есть связь между покоробленной, выцветшей от солнца надписью на стене и человеком, стоящим на коленях в грязи перед ним. На самом деле инспектора у ворот мало волновало, был ли человек свободным, рабом или беглецом, покуда он мог подставлять свою спину под безостановочный поток товаров в рыночный день. Букке еще раз сильно скрутил руку Павека, а потом отпустил.

— Как тебя зовут, червяк?

— Оелус, великий. — Достаточно частое имя в Урике.

— Хорошо, Оелус, сегодня слишком поздно, но завтра приходи с рассветом и я найду, чем занять твою спину.

Павек медленно поднялся на ноги, оперся руками на плечи Звайна, радостно поздравив себя с тем, что мальчишка промолчал. И так они мало походили друг на друга, как размерами так и цветом волос.

— Мой сын, великий? Он может бегать за водой. Правда, с ним мне тоже немного не повезло, великий.

Букке грубо усмехнулся. — Больше, чем немного, если он похож на тебя, червяк. Как твое имя, червячок?

— Инас, великий. Могу я приносить вам воду, великий? — попросил Зваин дрожащим голосом. — Пожалуйста, великий?

Он гордо развернул свои тощие плечи. Павек перепугался, что он переусердствовал, но Букке только захохотал и внес их имена в список на завтра, Инаса на четверть обычной платы. Звайн оставался смирным и покорным, пока их можно было видеть от ворот, зато потом немедленно стукнул ногой Павека по лодыжке и добавил бы ему по животу, но Павек уже ждал этого движения.

Шестая Глава

— Что мы собираемся делать сегодня, Павек? Опять пресмыкаться и лизать пятки у западных ворот — или мы, наконец, займемся чем-то стоящим?

Павек еще спал и видел сны, когда вопль Звайна разбудил его. Несколько мгновений он полежал спокойно, не шевелясь и возвращаясь к жизни. Ветераны темпларского приюта в совершенстве изучили науку лежать с закрытыми глазами, пока их остальные чувства изучали обстановку.

— Солнце уже встало, Павек. Если ты не поторопишься, ты не будешь первым в очереди лизоблюдов, ползущих на брюхе и лижущих пятки этим, в желтой одежде, у западных ворот. Да, великий; нет, великий; ударь меня еще раз, великий… Я думал, что ты мужчина, Павек. Особый мужчина. Беглец, стоимостью сорок золотых. А ты умеешь только лизать пятки и ползать на брюхе перед этими червями-в-желтых-одеждах.

С закрытыми глазами и мускулами, еще расслабленными после сна, Павек спокойно пропустил мимо ушей ежедневное утреннее приветствие. — Заткнись, малыш, — проворчал он, хорошо зная, что это совершенно бессмысленно.

— Этот желтый червяк Букке, я уверен, даже не поверил бы мне, если бы я рассказал ему, кто ты на самом деле.

Павеку не надо был открывать глаза, чтобы увидеть как лицо Звайна перекосила кислая гримаса.

Если бы парень был прав во всем, кроме последнего пункта… Если бы ни Букке и ни любой другий темплар не могли бы узнать его под рабочим потом и грязью… Если бы он был уверен в этом, он мог бы доверять своему юному компаньону.

Но Павек не мог, и поэтому он ничего не сказал мальчику о своих планах и продолжал терпеть оскорбления, которые только юность и неискушенность могли придумать.

Звайн не был, однако, самым раздражающим мальцом, который рос в стенах Урика. Павек слишком хорошо помнил себя, чтобы выносить поспешные суждения. И мул, начальник приюта, каждый день наглядно демонстрировал собственную злобность, наказывая за ошибки и промашки, которые он совершал. Его челюсть болит до сих пор, когда дует северо-восточный ветер. И ему каждый раз хочется преподать Звайну тот же самый урок, а мышцы правой руки просто деревянеют от напряжения.

На этот раз он не промажет. Он обхватит своей рукой тонкую мальчишескую шею и будет бить этой говорливой головой по стене, пока у нее не появится хорошая причина завыть по настоящему. Но он не был скроен по той же мерке, что и его старый начальник. Своим внутренним глазом он видел и гнев Звайна, и его веру и его слезы.

Он не мог ни разбить череп пацану, ни сломить его упрямый дух…

— Где твое сердце, Павек? Твоя гордость? Твое мужество?

— Так же, как мул сломал его.

— Ты думаешь только о твоей проклятой зарплате. Но за то время, что ты лизал всякую желтую ладонь в воротах, у нас денег не прибавилось. Я ел много лучше, когда воровал.

Это было по меньшей мере приувеличение, а на самом деле прямая ложь. Мальчишка всегда был голоден. Он мог съесть порцию взрослого мужчины, а через час потребовать еще. Не было никакого способа наполнить их животы в конце дня, даже если бы у них была четверть платы, положенная Звайну. Но они ее не получали.

Звайн попытался получить ее у Букке в конце первого дня и был счастлив, что остался жив. Теперь, вместо того, чтобы носить воду, парень болтался без дела между воротами и сторожкой, стараясь только, чтобы Букке не мог его достать. Еще одна причина — как будто Павек нуждался в ней — держать Звайна в неведении о настоящих причинах, по которым он каждый день надрывался около ворот, глотая оскорбления темпларов, купцов и фермеров.

Сегодня все будет иначе. Сегодня день Модекана. Шестидесятый день, с того момента, как Метиса вызвала его к себе в кабинет. Женщина-друид сказала Рокке, что пройдет шестьдесят дней, пока она и ее товарищи-бродяги смогут привезти другую порцию зарнеки. Если колеса судьбы крутятся как надо, сегодня — тот самый день, когда она и ее компаньоны вернутся в Урик, а завтра начнется первый день его настоящей жизни не-темпларом.

А если колеса повозки его судьбы запнутся о камень…?

Расмышления Павека прервались, когда он почувствовал, как на него полилась струя воды из кувшина.

— Вставай, человек-раб.

Он махнул рукой вверх, не думая, но не слепо. Тыльная сторона его кулака с громким шлепком попала Звайну между ухом и подбородком, сбив его с ног. Мальчик ударился спиной о заднюю стену раньше, чем Павек открыл глаза. Он сполз на пол, когда взрослый человек освободился от мокрых простынь.

Громко ругаясь и разливая воду, Павек поднялся на ноги. Он ругал себя за то, что потерял контроль над собой, а Звайн вовремя не сообразил этого. Темные глаза мальчика были наполнены животным ужасом. Наглость сменилась рыданиями, кровь текла из разбитого носа и губ.

— Хватит хныкать, — скомандовал он.

Маленькая его часть хотела опуститься на колени с извинениями и утешениями; но его большая часть смотрела с ужасом и отвращением на хныкающую жертву. Те, кто собирается выжить в этом жестоком мире, не должны плакать, и не важно насколько болит рана или велика несправедливость. Они просто не осмеливаются быть слабыми. Как только сирота заплачет, остальные хишники набросятся на него без пощады. Некоторые жертвы умирают быстро, страдания других могут продлиться несколько недель, но результат всегда один. Он выжил благодаря Сиан; она научила его не плакать, прежде чем отдала в приют.

Не доверяя себе и не осмеливаясь подойти поближе, он швырнул мокрую простыню на колени Звайна.

— Следующий раз никогда не начинай то, что ты не можешь закончить.

— Следующего раза не будет, — ответил Звайн, вытирая свое слицо. — Клянусь.

Из глаз мальчика исчез страх, он как-то стазу стал старше и деловитие. Павек видел, как все он все просчитал и выбрал себе новые цели. Хорошо это или нет, но он мог снести шесть атак подряд, которые малец обрушил на него, а седьмую…?

Дрожь прошла через спину Павека. Пройдет ли кто-нибудь сегодня через ворота на рынок Модекана или не пройдет, сегодня ночью он не вернется сюда.

Проклятый Оелус! Пусть Маски воспитывают их сироту, если он им так нужен. Лично он наелся по уши.

С рассчитанной небрежность он подошел к самой высокой полке, на которую положил украденное парнем оружие и собственный медальон темплара. Рука сомкнулась на медальоне. Оружия не было.

— Зачем он тебе нужен? — спросил Звайн, его голос опять стал совершенно очаровательным и полным детского любопытства, как если бы ничего не случилось. Мальчик подошел поближе и продел свои пальцы через шнурок из кожи иникса, свисавший из кулака Павека. — Ты же сказал, что слишком опасно брать его с собой к воротам.

Более старший человек не в состоянии так быстро изменить свое настроение. Не отвечая мальчику он обошел его кругом, потом взял свой кошелек, спрятал медальон на самое дно и надежно закрепил кошелек на поясе.

— Но почему, Павек, почему?

— По той же причине, по которой ты взял свое оружие, ураденное у гладиатора. Я не доверяю человеку, с которым живу.

— Павек, я не имел в виду ничего особенного. Я знаю, у тебя есть причины поступать так, а не иначе. Ты не должен уходить. Я не хочу, чтобы ты уходил.

Впереди был долгий, трудный и жаркий день, до ночи было еще далеко. Может быть он будет чувствовать себя иначе, когда его спина будет разламываться от боли, а слабая левая рука будет содрогаться с каждым ударом пульса. Может быть. Если женщина-друид и ее зарнека не появяться.

Он заворчал, не говоря ни нет ни да. — Тогда сделай так, чтобы я остался. Держись подальше от неприятностей. Держись подальше от меня. Сделай так и… — Его голос прервался. Темпларов учили легко лгать, но сейчас он не темплар и соврать ему тяжелее, не имея желтой одежды, как оружия. — Ты готов?

Звайн громко сморнулся и смыл с себя последние капли крови. — Готов.

* * *

Мальчик был тих и спокоен, пока они шли по просыпающемуся городу. Он держался близко, не убегал, не ныл или жаловался — не делал все то, что уже стало ежедневным утренним ритуалом. Захлестываемый эмоциями, которым он не мог дать имя, Павек остановился возле ларька продавца фруктов и обменял керамическую монету на завтрак из дынь сабра. Какое-то количество граждан города делали хороший бизнес, покупая поздно вечером, в конце рыночного дня, фрукты, овощи и другую дешевую еду, чтобы продать ее рано утром значительно дороже тем людям, которым надо было поесть до открытия ворот.

Звайн оторвал корку дыни с жестоким наслаждением, но скривился, когда красный сок потек по его разбитым губам. Он протянул дыню обратно, и Павек понял, что боль в его душе, которой он не мог дать имени, скорее увеличилась, чем уменьшилась.

— Не уходи далеко от меня, — прошептал он, когда ворота замаячили перед ними. — Оставайся там, где я могу видеть тебя.

Мальчик мрачно кивнул. Павек опять порылся в своем кошельке, вынул оттуда две последние керамические монеты и сунул их в руку мальчика.

— Ты веришь во что-нибудь, Звайн?

Бессмертный Король Хаману был официальным божеством жителей Урика. Каждый день в утреннем обращении к горожанам перечислялись все его многочисленные титулы и прославлялась его сила; его имя был предметом бесконечных благословлений и… проклятий. Но вера была совсем другим делом. Задавать такой вопрос — вторгаться в личную жизнь, ответить на него честно — знак доверия.

— Иногда. А ты?

— А я верю в колесо судьбы — после хорошего дня, конечно. Нам нужен хороший день, Звайн.

— Я буду молиться за тебя, Павек, — Звайн крепко обхватил своими пальцами острые, неправильные края монет. — Я знаю место.

— Лучше оставайся здесь. Помни, что я тебе сказал: не исчезай.

Из очереди купцов и фермеров, уже ждавшей за воротами, раздались крики: появились темплары, обязанные открывать ворота с рассветом, но всегда опаздывавшие по меньшей мере на час. Павек поторопился на пост инспектора — задержавшись только на мгновение, чтобы посмотреть, где устроился Звайн. Мальчишка нашел себе место в тени за кучей камней и костей, оставшейся после обновления и раскрашивания портретов Короля Хаману на стенах. Они обменялись быстрыми взглядами.

Модекан посылал на ежедневную ярмарку как ремесленников, так и фермеров. Павек быстро вспотел, разгружая четыре тележки; потом загружая их красной плиткой, предназначенной для дома какого-нибудь аристократа. Инспектор — не Букке — отсчитал несколько дюжин: некоторые, дефектные, обложил дополнительным налогом, потом отозвал Павека в сторону, как только тележки были нагружены, а неудачливый ремесленник отправлен обратно.

— Ты знаешь дороги в квартале темпларов, падаль?

— Не очень хорошо, великий, — солгал Павек. Слишком щедрое предложение даже для того, кто молился счастливому повороту колеса судьбы.

Инспектор предложил необрезанную керамическую монету, если Павек отвезет эти плитки в резиденцию Верховного Темплара. — Она строит фонтан, — откровенно сказал он. — День работы.

— Я бедный человек, великий, больной, и в грязной одежде, меня даже не пустят на порог.

Инспектор удвоил предложение и Павек, зная, что человек в здравом уме никогда не окажется от такой возможности, признал свое поражение, упав на колени. Он внимательно слушал, пока инспектор тщательно описывал путь через лабиринты квартала.

Могло быть и хуже: по меньшей мере его не направили к Элабону Экриссару. Заручившись обещанием двух монет, ожидающих его по возвращении, он быстро загрузил ручную тележку и отправился в дорогу. Он попытался было найти глазами Звайна, но парень куда-то спрятался.

И его по-прежнему не было, когда он вернулся. Он задал столько вопросов своим товарищам-работягам, сколько он осмелился, но никто из них не видел как худой, темно-волосый мальчик исчез из тени, даже когда Павек предложил несколько монет из своего вновь обретенного богатства за информацию. Подкуп только привлек к нему совершенно ненужное внимание рабочих и темпларов.

Учитывая, что все и так уже шептались о нем, а его настоящее имя все еще висела на всех стенах, вместе с обещанием награды в сорок золотых, он не осмелился спросить даже о старике-дварфе, юном полуэльфе и невероятно красивой женщине, которые должны были провезти тележку с амфорами мимо жадных глаз темпларов.

Вскоре после его возвращения к воротам земля содрогнулась, и огромное облако пепельного цвета поднялось в воздух далеко на севере от города: Дымящаяся Корона оправдывала свое имя. Все те люди и нелюди, собравшиеся у ворот, которые поклонялись воздуху или огню, немедленно забормотали свои молитвы. Все остальные могли надеяться только на то, что счастье и удача не дадут ветру принести облако в город — и ошиблись. Южный ветер прекратился почти сразу, и груда пепельных облаков обрушилась на город Урик, принесенная ветром с севера. Уже к полудню воздух был полон серой, а челюсть Павека заболела так, как она болела всегда во время ветра, дующего от Короны.

Не было никакого признака ни Звайна, ни друида. Он сказал сам себе, что он не должен беспокоиться. В последний раз зарнеку привезли после полудня. А Звайн исчезал и вчера, и позавчера; каждый раз он возвращался перед заходом солнца.

— Нечего беспокоиться, — вслух сказал он.

— О чем? — спросил другой рабочий. Это был долговязый ветеран с длинной лохматой бородой, на его голове красовась кожаная шапка, закрывавшая его лысый череп. Его губы вечно кривились в беззубой улыбке, и хотя он всегда старался держаться поближе к своему более юному товарищу, Павек считал его менее опасным, чем остальных работяг.

— Я ищу кое-кого, — признался он.

— Женщину?

Павек кивнул. Мужчина всегда может искать женщину, так он устроен. Он честно описал друида и ее товарищей.

— Их не проверяли, это точно. И они вообще не проходили через ворота. Такую бабу я бы запомнил. Она путешествует сама или с группой? — Когда Павек заколебался с ответом, ветеран вывел свое собственное заключение. — Нашла кого-то получше, а? И бросила тебя с твоим пацаном?

— Да, что-то в этом роде, — это было самое простое объяснение, намного более похожее на правду, чем сама правда.

— Я буду держать глаза открытыми. — Ветеран дружески хлопнул Павека по плечу. — Ты еще очень молод, а твой парень еще подросток. Впереди у вас уйма времени. Нечего тревожиться о бабе, которая не пришла домой, сынок.

Павек пробормотал смутные слова благодарности, одновременно пытаясь вспомнить, называл ли кто-нибудь хоть раз его «сынком» — и нравится ли это ему это слово, учитывая откуда оно пришло.

Но тут Букке заорал, — Эй, Оелус, поднимай-ка свою жирную задницу и за работу, — и разговор окончился.

* * *

Ядовитый ветер, который заставил заболеть челюсть Павека, озлобил буквально всех, но особенно темпларов. Как только он оказался на месте, Букке решил наказть его за безделье и как следует огрел своей палкой прямо по спине, между лопаток. Судя по весу и силе удара, в конец палки был вделан увесистый кусок железа, вполне подходящий для рабских ям, но незаконный здесь, где свободные люди работали за жалкие гроши.

С болезненым всхлипом регулятор Павек сумел удержать себя, хотя мысль о том, как завизжит Букке, когда попробует на себе свое страшное оружие, соблазняла его несколько долгих секунд.

— Немедленно разгрузи это, червяк, — прорычал Букке, ударяя Павека еще раз, и только потом показывая своей палкой на непроверенную тележку фермера, везшего на рынок дрова.

— Как пожелаешь, великий, — ответил Павек, и один начал сгружать дрова на песок.

Умный и благоразумный человек будет пресмыкаться громко. Когда он сам был темпларом, он был достаточно умен и достаточно благоразумен, чтобы пресмыкаться перед всеми выше его рангом; теперь он был изгнанником, рабочим, живущим на зарплату, и все свои переживания ему лучше держать внутри. Его рука онемела, все остальное пульсировало от боли и гнева, но он не даст желтому червю-темплару, вроде этого Букке, удовольствие увидеть эмоции на своем лице.

Дымащаяся Корона выбросила еще один столб огня и дыма, закончившися очередным землетрясением. Столб пепла расплылся, став, как обычно, грязной кляксой в небе, и поплыл к Урику. Через несколько часов облако может проглотить солнце и ее ядовитая тень нависнет над площадкой испекторов. Темплары и свободные рабочие согнули пальцы жестом, отгоняющим несчастье, надеясь, что солнце продолжит палить их потные головы.

Не так давно каждый житель этого уголка Пустых Земель узнал, что надо ожидать после извержения Короны: три дня страданий, когда приходилось дышать этим ужасным, спертым воздухом, и ветры, разносящие всюду копоть и сажу, после чего Урик превращался в грязный, закопченый город, а потом тридцать дней всеобщей чистки, после которой город Хаману опять начинал переливаться всеми красками под солнцем.

Собственно говоря Урик всегда имел эти три дня страданий и тридцать чистки, но уже дважды после смерти Дракона извержения Дымящейся Короны приносили страшные бури с дождем.

Некоторые обвиняли в этих ураганах Тихиана, пропавшего тирана Тира. Другие винили значительно более древние и злые силы. Но в любом случае Урику, построенному для того, чтобы выдерживать жару и ослепляющий солнечный свет, приходилось сражаться с дождем, приправленном хорошей долей песка. В результате чистка длилась сорок дней и даже больше. Так что народ молился так, как он никогда не молился раньше. Но даже Король Хаману не мог сказать, будет ли извержение сопровождаться дождем или нет.

Ирония судьбы, город, в котором изменения были запрещены, теперь страдал от них самым ужасным образом. Для того, чтобы вынести свое суждение о дровах, Букке понадобился только один взгляд. — Положи все назад в эту вшивую телегу. — Он опять стегнул Павека между лопаток, но на этот раз промазал: его пальцы все еще были сложаны в счастливом знаке огня.

Павек молчаливо молился колесу. С этим облаком пыли, летевшим к городу по небу и воспоминаниями о предыдущих штормах, глубоко заседевшими в его сознании, у него опять возникли мысли покинуть город, и за его стенами начать новую, неведомую жизнь. И он не удивился, когда спустя несколько мгновений после того, как он начал думать о том, как он выживет еще шестьдесят дней — или больше — ветеран в кожаной шапке тронул его за плечо.

— Я заменю тебя здесь, — предложил он. — Выпей пару глотков воды, и внимательно погляди на очередь. Я думаю, что нашел твою женщину.

— Она одна?

Ветеран печально покачал головой. — Двое мужчин. Не понимаю, зачем она сменяла тебя на их: дварф стар, как эти холмы, а костлявый полуэльф не толще твоей руки. Но может быть лучше оставить все, как есть…?

— Нет… — На этот раз он действительно заколебался. — Я должен поговорить с ней.

— Твое решение, сынок, но берегись. Сейчас все такие нервные и подозрительные из-за этого облака, даже такой старый человек, как я.

Павек понял намек и развязал свой кошелек. Он вынул оттуда три керамические монетки, потом, бросив взгляд на кучу битого камня и увидев только пустую тень рядом с ней, достал еще три. — Скажи мальчику…

И что же ему сказать? — спросил он сам себя, машинально приглаживая волосы и глядя на тучу.

— Скажи ему, что если бы он меня слушался, он был бы поблизости. А теперь, скажи ему, что я очень извиняюсь, но все кончено.

Крутанувшись на пятках, он мгновенно увидел медные волосы полуэльфа, а потом — больше не обращая внимание на ветерана — направился к ним, нарочно двигаясь медленно, так что если бы он привлек внимание какого-нибудь темплара, тот бы подумал, что он идет по приказу другого.

Все трое буквально оцепенели, когда он подошел к ним. Полуэльф нервно положил руки на свой дорожный посох, а дварф, отпустив оглобли тележки, напряг твердые как камень мускулы на руках, типичные для его расы.

Женщина-друид — Павек с некоторым неудовольством осознал, что не знает, как ее зовут — спокойно стояла между своими товарищами и глядела на него.

— Женщина, — сказал он, когда подошел настолько близко, что мог прошептать. — Найми меня для того, чтобы провести свою тележку по городу. Из твоей зарнеки делают яд, и тебе нужна моя помощь.

Ее глаза расширились. Она, казалось, хотела сказать что-то, а потом Павек почувствовал, как мириады острых булавок вонзились в его кожу, и в его мозгу вспыхнул ослепительный свет. Время исчезло, все вокруг оцепенело и застыло, а потом, с громовым ударом, его сердце забилось вновь. К тому времени, когда его разобранное сознание вновь создало само себя, к ним подошел Букке.

— Что происходит здесь, червяк? — спросил инспектор, помахивая для пущего эффекта в воздухе своей палкой.

Букке сердито оглядел каждого из них в отдельности, дольше всего задержав взгляд на бородатом лице Павека, и у того было достаточно времени спросить себя, учитывая, что они все опять собрались вместе, а помнил ли более молодой темплар что произошло здесь ровно шестьдесят денй назад.

— Никакого обмана, великий, — ответила друид без малейшего намека на замешательства или смушения. — Я просто надеюсь нанять этого человека для того, чтобы вести тележку по улицам города.

Букке скептически выслушал это заявление: даже старый, с выдубленным годами лицом дварф был сильнее, чем этот рабочий. Друид поняла причину недоверия Букке, опудтила глаза и улыбнулась.

— Мы опаздываем, великий, — объяснила она, — а бедный Йохан совсем без сил после такой долгой поездки.

Бедный Йохан понял намек. Его мышцы опали, плечи сгорбились, он едва стоял на ногах от усталости — и все это подтвердило первоначальное предположение Павека: эта женщина здесь главная, она ведет все дело.

— Ааа — в любом случае все здесь бесполезные черви, — объявил Букке. Он махнул своей палкой, с удовольствием заехав Павеку по ноющей от боли спине еще раз. — Но этот еще более бесполезный, чем остальные. Выбери другого, покрепче.

Стон умер у Павека в горле. Он поставил все свои надежды и ожидания на эту встречу, и только для того, чтобы увидеть, как все рушится.

— Я не вижу никого лучше, великий, — сказала друид, окинув остальных рабочих деловитым взглядом темплара высокого ранга. Потом ее взгляд ласково остановился на Букке. — Этот червь мне подходит.

— Как хотите, Леди, — уступил Букке, его голос стал мягче и тише, чем обычно. — Вы остановитесь на ночь в одной из городских гостиниц?

— Нет, великий. Я верну его перед закатом и уйду из города.

— Ваше имя, Леди — для записи?

— Акашия, великий. А это мой слуги. Их имена неважны. Я не буду торговать на рынке, великий. Мои товары уже обещаны их новому сообственнику, все налоги уплачены и расписки получены. Нет необходимости вообще записывать нас, великий. Просто дай нам иди дальше, великий, вот и все.

— Да, — сказал Букке с видом человека, оторванного от самой сладкой мечты. — Да, идите своей дорогой.

Павек позволил себе испустить вздох облегчения, заняв место дварфа между ручек тележки. Она поверила ему — безусловно эта вспышка боли была результатом какого-то друидского заклинания, иначе почему Букке вел себя совершенно нехарактерно для него: мягко и уступчиво. Она не рискнула бы использовать заклинание второй раз, если бы не была удовлетворена результатами первого. В отличие от магов из Союза Масок, друидов терпели в Урике, но любая магия, которую король не мог контролировать лично, была в Урике под запретом.

Он опять взглянул на кучу обломков. Тень была по-прежнему пуста, и он все-еще думал о Звайне, когда толстый палец дварфа нажал на его запястье и чуть не продырявил ему руку, дойдя до костей и нервов.

— Что бы не произошло, — мрачно прошипел Йохан, глядя ему прямо в глаза холодным, тяжелым взглядом, — твоя жизнь принадлежит мне.

Учитывая, что его рука и все тело еще болели после знакомства с палкой Букке, Павек не сомневался, что дварф без труда покончит с ним, но если, при невероятной удаче, он все-таки переживет Йохана, недовольный взгляд полуэльфа обещал еще одно сражение. Он повернулся и посмотрел на дварфа усталым взглядом.

— Мы все будем трупами, если начнем выяснять отношения и не уйдем отсюда, — тихо сказал он с таким рассчетом, чтобы Букке не подслушал.

Йохан освободил его запястье, и хотя Павек с удовольствием бы постоял и помахал рукой, чтобы кровь снова пришла в кисть, он только обхватил оцепеневшими пальцами ручки тележки.

— Ты готов? — спросила друид, с намеком на чуть ли не материнскую заботу в голосе, хотя она выглядела на несколько лет моложе Павека.

Пока Букке мигал и пытался понять, что с ним произошло, Павек и его новые товарищи прошли через ворота мимо места для инспекторов. Было бесконечное число причин держать голову пониже, пока пока он толкал легкую и хорошо уравновешенную тележку вверх по небольшому подъему в открытые западные ворота Урика. Он отбросил все причины и начал бросать взгляды по сторонам в поисках Звайна. Он был уже почти внутри огромных, высотой в человеческий рост ворот имени Великого и Могучего Короля Хаману, когда краем правого глаза уловил маленькую, темную фигурку. Он повернул головы направо к ней.

— Что-то случилось, человек-червь? — проворчал полуэльф — первые слова, которые он произнес, полные знакомого подросткового задора.

— Нет, ничего.

Камни и заросли кустарника около них оказались абсолютно пусты. Быть может будет другая возможность еще до заката. Может быть — но ни один нормальный человек не потратит даже плевок на такой бросок костей. Тележка вкатилась из утоптанной грязи дороги на гладкую булыжную мостовую улиц Урика. Они достигли первой площади. Потом он повернул налево, на широкую, многолюдную улицу, ведущую прямо к таможне. Дварф же продолжал идти прямо вперед, в путаницу торговых ларьков и узких переулков, где торговцы одеждой, ткачи и красильщики предлагали свои товары. В результате они столкнулись друг с другом и с тележкой.

— Куда это ты направляешься? — спросил дварф. — В таможню?

Йохан отступил на шаг, бросив на него еще один презрительный взгляд. Таможня не упоминалась, с тех пор как он присоединился к ним.

— Есть проблемы? — спросила друид.

— Он ведет нас к таможне.

Она положила руку успокаивающим жестом на плечо Йохана, прежде чем повернулась к Павеку. Тот отпустил ручки тележки и, с опозданием, занялся своими ранами на руках и плечах.

— Следуй за Йоханом и не делай глупостей. Сначала нас ждут другие проблемы.

Он очень скоро узнал, что такое «другие проблемы». Как только он завез тележку глубоко внутрь путаницы ларьков, где продавались необрезанная материя, простыни и ярко окрашенные мотки шерсти, и где их не могли видеть глаза никаких шпионов, а крики о помощи потерялись бы в плотном гуле голосов торговавшихся покупателей и продавцов, дварф схватил его и положил лицом вверх на булыжную мостовой, а острый, окованный железом конец дорожного посоха полуэльфа устроился прямо в ямке на его горле.

— Обыщи его, — скомандовала друид, и дварф быстро и умело сделал это.

— Ну, и что у нас здесь есть? Интересненькое украшение для рабочего-червяка, спрятанное в кошельке на ремне.

Йохан покрутил между пальцами медальон темплара.

— Какой-то темплар! Желтый кровосос, — прошипел медноволосый юнец и нажал посильнее концом своего посоха на горло Павека.

— Не какой-то темплар, Руари, — поправила его друид, беря медальон из руки Йохана. — Но тот самый темплар, который доставил нам столько проблем в последний раз, когда мы здесь были. — Она помахала желтой керамической штукой перед носом Павека. — Я права в этом или нет? Ты тот самый темплар…? Но что случилось с твоей желтой одеждой, темплар-червь?

Павек был не настолько глуп, чтобы отрицать обвинение. — Зарнека — тот желтый порошек, который вы принесли в таможню — из него делают яд, который зовут Лаг…

Полуэльф нажал посильнее своим посохом, и Павек задохнулся.

— Полегче, Ру. Дай ему закончить.

Кажляя и задыхаясь, Павек успел на мгновение подумать, не сделал ли он самой большой ошибки в своей скоро-заканчивающейся-жизни. — Дыхание Рала свободно продается по всему городу, и оно достаточно дешево. Люди, которые не могут позволить себе обратиться к целителю, покупают его, чтобы облегчить свои боли. Но теперь твоя зарнека превращается в яд, который проникает в мозг и превращает чекловека в бешенного зверя, а потом убивает его. Я подумал, что ты захочешь это знать. Я подумал, что друиду…

Давление на горло стало в два раза сильнее…

— Руари!

И снова ослабело.

— Я подумал, что друиду не все равно, что присходит с его зарнекой.

— Он темплар. Лжец и шпион. Убъем его и оставим здесь. Чем быстрее тем лучше.

Окованный железом посох дрожал в руках Руари, но его цель была ясна и проста: убить беззащитного человека за несколько наполненных болью моментов. Друид остановила посох своей твердой рукой. — А почему я должна верить тебе, проклятый кровосос?

— Потому что ты узнала меня и знаешь, что я говорю правду. Тебе нужна моя помощь, женщина… если тебе не все равно.

— Меня зовут Акашия, — сказал она, отталкивая палку в сторону. — И мне не все равно. Но что о тебе? С каких это пор темплар заботиться о чем-либо другом, а не о том, чтобы набить свой кошелек золотом или добыть побольше власти?

На этот вопрос было не так-то легко ответить, особенно учитывая то, что полуэльф готов был огреть его по голове буквально за каждое колебание или неудачно-выбранное слово, но он попытался. Сначала он описал охваченного Лагом мужчину, ворвавшегося в Берлогу Джоата, потом рассказал о том, как это привело его к женщине со сломанной шеей, затем в кабинет администратора, на песчаную площадку инспекторов, и, наконец, глубоко внутрь самой таможни.

Он не упомянул имен — ни Рокка, Дованна, или Элабон Экриссар — потому что решил, что для того, чтобы пережить эту одностороннюю беседу ему надо сохранить кое-какие данные про запас (если, конечно, Акашия уже не выкачала все его мысли и память из его сознания при помощи заклинания или Пути, что было маловероятно за такое короткое время). Не упомянул он также Звайна и круглолицего улыбающегося жреца Оелуса.

Лицо Акашии, на которое он глядел снизу, под углом, было твердо и бесстрастно, как у любого темплара. Ему было больно и жарко на раскаленной как сковородка мостовой, и он был почти счастлив, что мальчишка исчез.

— Последние щесть недель я был изгнанником, за мою голову было обещано сорок золотых монет, и я ждал вашего возвращения…

— Тогда ты и есть тот самый Павек, именем которого обклеены все стены? — спросила друид немного более тепло, заодно выдав, что и она была грамотной, что было абсолютно запрещено для обычных подданых Короля Хаману.

Он кивнул. Это движение привело к тому, что посох опять уткнулся ему в горло.

— Темплар — прости меня — темплар-ренегат с совестью. Дай ему встать, Руари.

Он медленно поднялся на ноги, стряхнул пыль со своей рубашки, и разглядил ее складки под ремнем. — Павек, — протянул он руку. — Просто Павек. Мне очень не нравится то, что делает Лаг с человеком, прежде чем убивает его. Я не стал бы говорить о совести, но…

Полы его грязной одежды затрепетали, хотя не было ни малейшего колыхания воздухе в квартале тканей. Он встал на цыпочки, стараясь заглянуть за рулоны материи. И снова ему показалось, что он увидел маленькую, черную худую тень, ничего большего — и тут Руари уставился на него с новыми подозрениями во взгляде.

— Но что тогда, Просто-Павек? — требовательно сказала Акашия, вроде бы не заметив ничего плохого. — Что у тебя есть, если не совесть?

— Информация, которая тебе нужна, если ты захочешь остановить… — Павек умолк, поймав себя на том, что чуть не произнес имя Экриссара. — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы твоя зарнека становилась Лагом.

— А что ты хочешь в обмен на свою информацию, Павек — так как у тебя нет совести, и ты не знаешь, что такое хорошо и что такое плохо?

Она оскорбляла его. Павек был уверен в этом, глядя на ее нахмуренные брови, но даже ради своей жизни он не понимал, что оскорбительного в ее словах. Видимо она нарушила какие-то правила, но ему почему-то стало стыдно и неприятно, когда пришлось объяснять самого себя. — Прежде всего, я хочу безопасно выбраться из Урика и оказаться в вашем убежище. Я уверен, что у вас такое есть. Тогда я смогу продать свою информацию.

— Это не серьезно! Он не может говорить правду! — воскликнул Руари, но женщина не поддержала его. — Акашия — ты же не веришь ему! Он темплар. А желтый кровосос всегда останется желтым кровососом, что с ним не делай. Он предаст нас — если уже не предал. Ты сама посмотри, он все время стреляет глазами по сторонам, как червяк-предатель, который ведет нас в ловушку. Да это обычный червяк-темплар, придумывающий свои сказки, чтобы предать нас!

Юнец опять сунул свой посох под подбородок Павека, задержав кровь и почти лишив воздуха.

— А ты почему все время оглядываешься, ты ищешь кого-то? — спросила Акашия.

Его первоначальное мнение о них не изменилось, и он точно не хотел доверять им больше, чем они доверяли ему, а тем более не хотел втягивать в это дело Звайна. К счастью, был другой ответ, почти правдивый. — Моя голова стоит сорок золотых, женщина! Естественно, что я прячусь в тенях и постоянно оглядываюсь.

— Это очень много золота, — громко заметил Йохан, дварф. — Даже самый богатый человек попытается поймать его.

— Пирена защити нас, — выругался Руари, Павек никогда раньше не слышал такого ругательства. — Давайте убьем его и бросим тут.

— Нет, — решила Акашия, и было ясно, что ее мнение победит. — Йохан?

Она повернулсь к дварфру, ее пальцы задрожали, быть может наружу вышла ее женская неуверенность? У Павека возникло подозрение, но у него было меньше половины мгновения, когда крепкий кулак дварфа ударил его в живот, а посох полуэьфа ударил его в основание черепа. Потом была темнота, а после темноты забвение.

Седьмая Глава

Павек проснулся с пустой головой и плавая в воздухе. Мгновением позже он тяжело приземлился на деревянный лежак. Его сознание прояснилось: последняя вещь, которую он помнил, был тяжелый удар по голове на площади с тканями и красильщиками. А теперь он лежал внутри ручной тележки и его везли куда-то по неровной мостовой.

Он был связан по рукам и ногам — и, похоже, мастером своего дела. Его запястья и лодыжки были крепко связаны между собой на непонятном расстоянии за его спиной, и так его втиснули в тележку. В результате все его конечности болели, пульсировали и содрогались. Руки и ноги затекли. В середине всех этих страданий ему в голову вдруг пришла мысль, кто еще, кроме темплара, может связать человека так туго, что его всего будет бить дрожь.

Тележка подпрыгнула на очередном булыжнике, и это вернуло его к более насущным проблемам. Но не смог сдержаться и застонал, но, похоже, на это никто не обратил внимание. Повсюду кричали, и близко и далеко. Но слов было не слышно из-за скрипа колес тележки. И еще он ничего не видел. Его глаза были завязаны куском грубой ткани. И, похоже, сверху его забросали соломой; острые соломинки кололи его кожу через одежду, а сам он замерз.

Солнце село. Ворота Урика закрылись. Друиды должны были оставить свою зарнеку где-то в городе — в тележке не было места для него и для амфор одновременно — а потом они увезли его, связанного и без сознания, наружу, из единственного места в мире, которое он мог назвать своим домом.

Охваченный болью, Павек однако не мог понять, радоваться ли ему или бояться, он был за пределами города, в котором его голова была оценена в сорок золотых монет, и в полной власти друидов, которые могут искалечить его и не поморщиться.

По меньшей мере они позаботились о его глазах; человек может ослепнуть даже с закрытыми глазами, если будет на солнце все время после полудня. Теперь, однако, только его нос сообщил ему, что солнце село. Воздух, которым он дышал через солому, был полон дыма и серы.

Итак, друиды жестоко связали его, забросали соломой, чтобы скрыть из вида и вывезли за город. Они хотят его или его историю, но не доверяют ему.

Павек вздохнул. Это он мог понять: ни одному темплару нельзя доверять.

Он хотел было крикнуть им, что пришел в себя, но подумал лучше и подавил в себе этот импульс. Лучше подождать, пока все его чувства обострятся и он сможет разобраться в разговорах, которые доносились из внешнего мира.

— Что теперь? — голос подростка.

Его рассудок напрягся и выбросил на поверхность два имени: Звайн и Руари. Правильно было Руари, а слово Звайн принесло только дополнительную боль. Он мог сказать себе только то, что все к лучшему, и шансы сироты выжить на улицах Урика намного больше, чем у связанного темплара в ручной тележке. Похоже, так оно и есть. Теперь он и парень в расчете, какие бы долги не стояли между ними. Но еше была боль, боль из миллиарда клеток тела, и ворчание полуэльфа сделало ее только хуже.

— Я никогда не видел здесь столько народа, — продолжал Руари, когда никто не ответил на его вопрос. По моему здесь нет ни клочка земли, на которой уже не стоит чья-нибудь палатка.

— Просто никто не хочет идти дальше, во всяком случае сегодня ночью, — женской голос — Акашия, друид, вождь его похитителей. — Не с этим облаком на небе. Это сваренный Тиром шторм, Ру.

Коричнево волосая Акашия была прекрасна, прекраснее любой, самой крутой женщины-темплара, и не менее тверда. Полуэльф был достаточно умен, чтобы удержать рот на замке, и тележка, переваливаясь на булыжниках, покатилась вперед.

По крайней мере булыжники не размножаются простым делением.

Сваренный Тиром шторм. Он не слышал эту фразу раньше, но угадал ее значение.

Тир был городом, который послал героев, или дураков — баллады, исполняемые пьяными бардами по кабакам, называли их и так и так — сразиться с Драконом. Вопреки всякой вероятности герои-дураки преуспели. А теперь приходят штормы, и с такой же частотой, с какой приходил Дракон за жизнями смертных, своей страшной данью.

Впрочем, с Драконом расплачивались жизнями рабов; любому, у которого была хотя бы капля удачи или керамическая монетка, бояться было нечего. Но шторм нападал на всех сразу: ветер, дождь и летящий песок не отличали нищего от темплара. И никто не мог купить кусочек счастья, когда зелено-голубые молнии били с неба.

Тогда действительно, почему бы не назвать эти ураганы Тирскими? Кто-то же должен ответить за них. Дымящаяся Корона извергалась всегда, на памяти многих поколений, но никогда из дыма не выходили ураганы, пока эти идиоты не убили Дракона.

В своей тележке, под сеном, с повязкой на глазах, он не мог видеть зелено-голубые молнии, но, напрягая слух, он услышал повторяющееся ворчание грома. Страх, больший чем любая боль, наполнил его сердце: он скорее умрет, чем останется связанным, как он сейчас, на милость стихии.

— Мы не можем идти дальше, пока не примем решения, — со вздохом сказал Йохан, третий член троицы.

Тележка дрогнула и остановилась, когда старый дварф отпустил ручки. Павек, беспомощный, выскользнул из нее и упал на землю у ног дварфа. Стрелы боли, намного более яркие и острые, чем невидимые молнии, ударили в его суставы, и в те места, где веревки глубоко врезались в его руки и ноги. Еще и ребра ударились о землю и больше не в состоянии выносить боль, частично на земле, частично в тележке, он попытался завыть, но звуки умерли в его горле.

— Земля, ветер, дождь и огонь! — выругалась Акашия.

Йохан поставил свою пятку в грубых сапогах на его грудь, толкнул его обратно, в тележку, потом поднял ручки. Павек опять мог дышать и выть от боли, когда колеса тележки опять завертелись, и его быстро повезли через тьму.

— Подержи-ка здесь, — рявкнул дварф, и двухколесная тележка затряслась, когда кто-то из остальных занял его место между деревянными ручками.

Солома полетела в сторону, и огромная, сильная рука схватила его выше запястья и выволокла его наружу без боли, даже с грубой вежливостью, с которой один ветеран относится к другому, даже если они на противоположных сторонах.

— Посмотри на эти руки, — прошептала Акашия где-то около его головы.

Осознав ее тон, нечто среднее между ужасом и отвращением, Павек попытался сопротивляться, но Йохан держал его мертвой хваткой.

— Ты слишком туго натянул веревку, — проворчал Йохан, обращаясь не к женщине, но к полуэльфу, нытику, который, видимо, и связал его. — Дай-ка мне его нож, Каши.

Могновением позже он почувствовал холодное лезвие на своей правой руке. Потом он улышал треск рвушейся кожи, когда сталь перерезала узлы, и понял, что Руари связал его мокрыми полосами кожи. Это был прием из арсенала тепларов: кожа сжималась, когда высыхала. Он не двинуть ни рукой ни ногой, которые, хотя и свободные теперь, был схвачены судорогами и онемели. Он сжал изо всех сил зубы, в тщетной попытке не закричать, но, когда это ему не удалось, поклялся отомстить червю-полуэльфу.

— Успокойся, — посоветовал ему Йохан, поддерживая и подтолкивая его до тех пор, пока он не сел прямо. — Воды?

Еще одна пара рук, Акашии, сняла повязку с его глаз. Он помигал кокое-то время, привыкая к темноте, а потом в ужасе вдохнул и забыл выдохнуть, увидев свои рапухшие, без единой кровинки руки. Рыча как дикий зверь, он бросился на худую фигуру, которую увидел уголком глаза. Йохан остановил его одной рукой.

— Успокойся, не будь идиотом, — прошипел дварф.

Он позволил своей ярости схлынуть, уйти от него. Он не мог даже пошевелить кулаком, ноги едва слушались его, он действительно был дураком.

Он опять шлепнулся задом на доски тележки.

— Я же предупреждал! — крикнул Руари, хватаясь за ручки тележки, для того чтобы помочь или помешать, Павек не мог догадаться.

Йохан переставил свою ногу на другую сторону. Опасность миновала. — Воды? — повторил он.

Из всех его похитителей, дварф, безусловно, был самым опасным, но и оставшиеся двое играли по тем же правилам, правилам темпларов: победители и побежденный, сила и плен. Прямо сейчас вода была ценнее самой жизни, но принять ее означало признать, что между ними установилась иерарахия, и он находится на самом низу. Павек заколебался. Дварф, не слыша ответа, просто открыл кувшин и поднес ко рту Павека и наклонил, дав воде потечь вдоль его подбородка, и он глотнул глубоко и громко.

— Да-вода, — сдался Павек. С огромным усилием и напряжением он заставил свои лишенные крови руки двигаться, но Йохан просто держал кувшин, пока он пил. Вода придала ему сил, в голове прояснилось.

Небо над его головой сверкнуло холодным великолепным разрывом молнии. Павек невольно охватил себя руками, ожидая удара грома, но тот последовал далеко не сразу и оказался весьма отдаленным. Тирский шторм был очень жесток, когда приходил, но он, трио его похитителей и остальные бегущие жители Модекана — он полагал, что они идут в эту деревню — имеют еще кучу времени, чтобы приготовиться и удрать.

— Можем ли мы доверять ему? Осмелимся ли мы взять его в гостиницу? — спросила Акашия, когда раскат грома пронесся мимо.

Пожевав свою нижнюю губу, Йохан моргнул и покачал головой. Павек начал было протестовать против такой оценки себя, но дварф заставил его замолчать с недовольным рычанием.

— Это не вопрос доверия; это вопрос его рук и ног. Своими руками он сможет пользоваться не раньше полуночи, а ногами намного позже. Любой, кто увидит его, сразу задаст себе пару-другую вопросов, и кто-нибудь сможет угадать ответ. Сорок золотых монет — огромная сумма, Каши. Решать тебе, не мне, но по-моему надо идти в трущобы, под землю. — Еще одна вспышка молнии — такого же цвета, как и глаза друида, или возможно это была просто иллюзия. В любом случае, она наморщила свой нос и поглядела на него, потом на приближающуюся бурю, потом опять на него. Не говоря ни слова, она перевернула нож Павека и вложила себе в ножны. Все ждали ее решения.

Павек пробормотал, — Вытрите его сперва…

Акашия вздрогнула когда раздался удар грома, а Йохан сделал знак рукой.

— если вас не затруднит, леди. Там есть камень на задней стороне ножен. Это замечательное стальное лезвие, сделанное когда-то дварфами из Камелока. Оно заслуживает уважения.

На самом деле он понятия не имел, где выкован его клинок, но любое стальное оружие заслуживает уважения, а упоминание последней крепости дварфов могло привлечь внимание Йохана, и он надеялся, что привлечет. Акашия, видя на лице дварфа выражение, похожее на глубочайшее уважение, начала тщательно вытирать клинок о сушильный камень, привязанный к ножнам.

Только Руари вообще ничего не понял. — Вы что, собираетесь дать этому земляному червю, темплару, говорить таким образом, а? Да он никогда ничему не научится. Он все еще думает, что может командовать, отдавать приказы, а мы все поползем к его грязным вонючим ногам. Он запоет иначе, когда Телами займется им…

— Руари! — рявкнула Акашия.

Павек немедленно взглянул на Йохана, чье лицо вдруг стало бесконечно усталым в слабом свете звезд, льющемся с неба. У дварфа были и опыт и мудрость, но он не был вождем друидов, и Акашия тоже. Эта честь принадлежала кому-то другому по имени Телами — судя по всему женщине, и без сомнения эта женщина должна будет решить его участь.

— Хорошо, — твердо сказал Павек, когда стало ясно, что никто другой больше не собирается говорить, — а что вы собираетесь делать со мной? Ударить меня опять по голове и бросить мое тело там, где шторм закончит ваше грязное дело?

Акашия закончила вытирать клинок, потом, прежде чем вернуть его в ножны, она еще пару мгновений внимательно осматривала ямку в рукоятке, куда был вделан волос его матери.

Он хотел этот клинок обратно, потому что этот клинок стоил дороже золота; он хотел волос Сиан обратно, потому что он стоил для него больше, чем весь окружающий мир.

— Ты ценишь это? — спросила она.

У Павека даже мысли не было, что именно может означать выражение ее лица и тон голоса. Вспомнив белый огонь, который она зажгла в его голове в воротах, он испугался за свою жизнь, хотя общепризнанное знание говорило о том, что если у тебя есть твердый рассудок и сила воли, ты можешь защититься от атаки Мастера Пути. Но он не чувствововал ничего угрожающего, только неуловимое ощущение, что его все еще проверяют и оценивают.

— Да, я ценю это.

— Сколько?

— Для тебя или для Телами? — возразил он, давая им знать, что он не пропустил мимо ушей имя, которое Руари так не вовремя произнес. — Неважно.

Она аккуратно вложила кинжал в ножны, а ножны спрятала в отделанный бахромой мешочек, висевший на поясе.

Сверкнула молния и ударил гром, на этот раз ближе и громче. Какой-то торговец в шелковой одежде бежал мимо них. Внезапно он заметил стоящую четверку и остановился, заставив бежавший за ним хвост из слуг, тележек с возчиками также остановиться и налететь друг на друга. Одна из тележек опрокинулась на землю, послышался звон разбитого стекла.

— Мы все умрем! — завыл богато одетый купец. — Смерть! Гостиницы переполнены. Конюшни. Нет места, где бы мог укрыться честный человек. Вы не могли бы уступить мне ваше место за десять золотых монет?

Они поглядели друг на друга и на тот кусочек земли, на котором стояли. Место, которое Йохан выбрал для срочной дискуссии, лежало между двумя высокими стенами, без окон, и в нем можно было как легко защищаться, так и укрыться от урагана. Еще одна гиря, брошенная на чашки весов сознания Павека, и все они вели к заключению, что Йохан когда-то служил в армии, возможно одного из королей-волшебников.

Он знал, что он сам сделал бы в подобных обстоятельствах: с большим удовольствием взял бы это богатство, десять золотых, а сам переждал бы шторм в другом месте. Но он не был Йоханом, и не Йохан решал такие дела.

Акашия протянула ему руку ладонью вверх, — У тебя так много с собой всего, а еще больше того, что нуждается в защите. Отказать тебе означало бы отказаться от принципов жизни.

Торговец протянул ей свою руку, пустую. Павек мог поклясться, что он слышал тихие ругательства Йохана и полуэльфа. Но в последний момент, прежде чем соглашение было заключено без всякого участия золотых, серебряных или керамических монет, Акашия сжала кулак.

— А сколько золотых монет ты предлагал, добрый купец, одиннадцать или двенадцать?

— Ай да молодец, — прошептал Йохан достаточно отчетливо, чтобы Павек смог расслышать, несмотря на еще один удар грома.

Павек уронил свои распухшие руки между колен, надеясь не привлекать к ним внимания. Его пальцы бесконтрольно тряслись, пока кровь медленно и болезненно возвращала ощущения безжизненным нервам. Опасения Йохана было абсолютно оправданы: народ всегда замечает все и старается все запомнить, когда в дело вовлечено золото, были ли это сорок золотых за его голову или одиннадцать, которые медленно сыпались в руку Акашии.

Он опустил голову, стараясь не встречаться глазами ни с кем и глядел только на свои ноги, пока тележка не уехала подальше от купца и его компании.

— Хорошая работа, Каши! — крикнул Руари. — Теперь мы можем купить номер в гостинице…

— Не будь дураком, — возразила Акашия, когда она и Йохан повернули к открытым, неохраняемым воротам деревни. — Если бы одиннадцать золотых могли купить место в гостинице, купец не отдал бы их нам.

Ветер усилился. Он стал достаточно силен для того, чтобы тяжелые створки с шумом хлопнули прямо у них перед носом. Йохан повернул тележку в общественный загон для канков, находившийся прямо внутри ворот.

Хлынувший дождь схватил диско-образные колеса и угрожал бросить их всех на булыжники.

— Ты же не собираешься заходить внутрь? — с ужасом крикнул Руари. — Ты потерял разум. Ураган! Канки будут сумашедшими.

— Не более сумашедшими чем те, которые сейчас бегают по деревне. — Йохан остановил тележку и предложил свою могучую руку Павеку.

Павек был скорее согласен с полуэльфом. Пронзительное гудение канков поднималось от коротких щетинок, растущих у основания шеи. Он никогда не был так близко к этим большим, черным жукам; канки были запрещены в стенах Урика, а вне стен полагались только высокопоставленным темпларам высокого ранга. Хотя при обычных обстоятельствах они считались покорными созданиями, шторм приводил их в состояние далекое от нормального. Канки внутри загона уже носились кругами. Каждая вспышка молнии освещала их острые клещи, а в наступавшей потом темноте было видно, что их жвалы испускают слабый желтоватый свет.

Павек знал, что слюна канка ядовита и не удивился, что внутри загона воняло перекисшим броем, но он не ожидал, что она еще и светится своим собственным светом.

Мысль о том, что придется скакать на сумашедшем канке под ударами Тирского урагана пугала его до костей, но он сделает это, если друиды дадут ему такую возможность, потому что Йохан все же был более прав, чем Руари. Лазоревый шторм был чем-то совершенно неестественным. Ветер и ледяной град — который как-раз начал сыпаться на землю градинами размером с орех — были только посланниками. Когда вся ярость шторма соберется над ними, она доведет неудачливых мужчин и женщин до безумия.

Павек слишком хорошо помнил толпы народа бесновавшиеся за бараками темпларов во время двух предыдущих ураганов. Их крики заглушали завывания ветра, а их кулаки оставляли кровавые полосы на покрытых штукатукой каменных стенах. Он сомневалася, что в Модекане есть дверь или стена, которые в состоянии выдержать такой напор.

Он схватился за руку Йохана, и хотя он мог чувствовать под своими пальцами грубую кожу дварфа — верный признак, что он не получил серьезных повреждений за то время, пока его руки и ноги были связаны — в его хватке не было силы. Бормоча про себя слова, которые не были слышны за завываниями ветра, Йохан выволок его из тележки. С большими усилиями и с неменьшим счастьем ему удалось остаться на почти бесполезных ногах, прислонившись спиной к ограде загона.

Прежде, чем он смог поздравить себя с этим выдающимся достижением, канки сгрудились вокруг него, тыкая ему в лицо своими гибкими вонючими антеннами.

— Ты им понравился, темплар, — хихикнула Акашия.

Он выругался и отбросил от себя шевелящиеся в воздухе антенны. В ответ жуки брызныли на него своей отравленной слюной. Сражаясь с тошнотой, он задрожал и хитиновые клешни проверили на прочность его ноги, сзади. В полной панике он попытался бежать, но ноги не хотели слушаться и он упал на колени. С трудом ему удалось уползти из пределов досягаемости канков, потом проверил, что на коже нет ран, выдернул с корнем пучок жалкой травы и не обращая внимание на то, что теряет достоинство в глазах друидов, принялся счищать противную, липкую жидкость со своих ног.

Пульс колотолся как сумашедший, он продолжал чистититься и тут он услышал издевательский смех Руари. Это было еще одно оскорбление, одно к многим. Он с трудом поднялся на ноги и изо всех сил бросил ком травы в сторону полуэльфа. Но он промазал: слабо светящийся отвратительный ком ударился не в широко-открытый рот, а в грудь мальчишки.

Смех Руари умер в его горле. — Ты труп, темплар! — Его зубы блеснули во вспышке молнии, пока он чистил свою рубашку. Когда он закончил, его пальцы сжались в кулаки. — Потому что я сейчас убью тебя…

Но Акашия выставила свою открытую ладонь между ними. Ее запаястье слегка кочнулось. Сначала Руари отбросило назад, а потом порыв ветра ударил и в грудь Павека, заставив его отступить. Магия или Путь, что-то из них направило прямо на него ураганный порыв ветра. Да, впечатляющая демонстрация силы, одновременно могучая и изысканная.

Павек дал уйти не соответствующему его достоинству гневу. Темплары знают, когда надо сохранять сдержанность, а когда надо напасть. Полуэльф, однако, нет.

— Ты же сама видела, что он сделал…

Рука Акашии качнулась опять. Руари полетел на землю, его глаза широко раскрылись от изумления.

— Хватит! Вы оба. Ведите себя как подобает, или мы оставим вас обоих здесь… вместе.

— Каши…

— Я тебе не «Каши», — предупредила она. — Просто оставайся здесь и не делай мне проблем. Ты в состоянии?

Руари вскочил на ноги. — Он темплар, А-ка-ши-я, — прорычал он каждый слог ее имени. — Он очень нехороший человек, и ты знаешь это. Он постоянно лжет, обманывает, делает какие-то трюки, как и обычный человек-мужчина. Посмотри сама, что он уже сделал нам. Я предлагаю оставить его прямо здесь. Пускай ураган позаботится о нем.

Краешком глаза Павек увидел, как рука Акашии медленно опустилась вниз, а на ее лице промелькнуло множество эмоций. Может она и была друидом и Мастером Пути, но она не пережила бы ни одного дня или ночи в общежитии темпларов. А Руари, который стоял сейчас спиной к шторму и ко всему на свете, не прожил бы там и часа. Единственной разумной личностью казался дварф, на которого он и отважился поглядеть.

Йохан стоял между ручками тележки. Выражение его лица было совершенно непроницаемо. Если дварф и не был темпларом, он, без сомнения, провел много времени недалеко от них и научился ходить их путями. Тем не менее, Йохан ждал и ничего не делал. Он мог быть самым проницательным и самым умным из всех его новых компаньонов, но он был среди них третьего ранга.

— А что ты скажешь, темплар? — спросила Акашия. — Руари прав и ты постоянно лжешь и выкидываешь какие-то трюки, как всякий человек, или мы можем доверять тебе?

Он потряс своей головой и хихикнул. — Дурацкий вопрос. Почему я не могу сказать ‘нет’. А если я скажу ‘да’, разве вы поверите мне? Вы сами должны это решить, сами для себя.

— Он прав, — добавил Йохан, к большому удивлению Павека. — И у нас совсем мало времени, если мы собираемся убраться отсюда до того, как шторм накроет нас.

Акашия машинально пригладила волосы ладонями, затем закрыла глаза. Павек сжался, ожидая еще одно вторжение в свое сознание, но ничего не произошло — по меньшей мере он ничего не почувствовал. Когда друид вновь открыла глаза, к ней возвратились спокойствие и уверенность в себе.

— Ты пойдешь с нами, — сказала она. — Если ты даже подумаешь солгать или предать нас, ты немедленно пожалеешь, что появился на этот свет. Ты будешь делать то, что тебе скажут, и тогда, когда тебе скажут. И ты оставишь Руари в покое, независимо от того, что он делает или говорит. Понял?

Он кивнул. — В моих мечтах, великая. В моих мечтах.

Акашия вскинула голову. Похоже она хотела что-то спросить, но Йохан позвал ее от дверей загона для канков и она подошла к нему, не сказав Павеку ни слова.

* * *

Йохан и Акашия выбежали из загона, ведя четверых канков. На троих из них было обычное кожаное седло, которое обещало безопасное, хотя и не самое удобное, путешествие. Зато на четвертом, канке-солдат, наполовину большего других, с острыми чешуйками, торчащими во все стороны из своего хитинового панциря, была упряжь для перевозки грузов. Павек заметил изогнутые скобы, на которых раньше висели амфоры с зарнекой, и немедленно понял, на чем он поскачет от шторма.

По меньшей мере ему не надо заботиться об управлении животным. Он никак не сможет дотянуться до антенн большого жука, как только его самого подвесят вместо амфор.

— Мы поедем не дальше, чем необходимо, — уверил его Йохан, пока продевал обыкновенную кожаную веревку через специально сделанные отверстия в некоторых чешуйках панциря канка-солдата. — Мы спрячемся немедленно, как только найдем куда.

Павек не был в этом убежден, но на всякий случай уверенно кивнул. Дварф привязал веревку к заднему концу своего седла. Акашия поехала впереди всех через неохраняемые ворота, Йохан последовал за ней, Руари прикрывал тыл.

Они были не единственными путешественниками, которые решили, что безопаснее всего оставаться в маленьких, знакомых местах за воротами деревни. Павек быстро потерял счет количеству подобных мест, к которым они подъезжали только для того, чтобы встретить там небольшие отряды хорошо-вооруженных мужчин и женщин, которые ни с кем не собирались делить свои убежища.

Тирский шторм уже был почти над ними. Молнии осветили все небо, до горизонта, а гром гремел не переставая. Ветры налетали со всех сторон, неся серу со склонов Дымящейся Короны или острые ледяные градины. Друиды закутались в толстые шерстяные плащи, на Павеке была только рубашка, которую Оелус дал ему. Замерзший, мокрый и несчастный он свернулся клубком как зверь, закрыл глаза и терпел то, что он не мог ни изменить, ни контролировать. Канк бежал шестиногим галопом в странном ритме, который его тело никак не могло угадать. Он соскользнул в полубессознательное состояние между сном и отчаянием, и даже не заметил, когда насекомое наконец остановилось.

— Пошевели своими костями, темплар.

Ворчание Руари оборвало ступор Павек. А сильный удар посохом по ребрам пробудил его к действиям. Он схватил мокрое дерево, с удовольствием отметив, что сила вернулась к нему. Полуэльф тянул и тащил, но не мог освободить свое оружие. А Тирский шторм уносил ругательства Руари с такой же скоростью, с какой он выкрикивал их.

Павеку не надо было слышать, он мог читать слова по губам при свете молний. Не имело значения, что его бывшие товарищи назначили цену за его голову, для Руари он был и остался темпларом, лично ответственным за все многочисленные преступления, которые совершили темплары Короля Хаману. Павек сжал посох посильнее и ударил его обратным концом в живот Руари. Парнишка отшатнулся. Его руки соскользнули с мокрого посоха и во время очередной вспышки сине-зеленой молнии Павек с удовольствием увидел, что на его лице наглость сменилась испугом.

— Сделай это еще один раз, полудурок, и тебе понадобятся костыли, а не посох, — крикнул Павек и отбросил посох в сторону.

Он спрыгнул на землю. Мышцы были все еще сжаты холодом, но не то, что раньше. Он сердито уставился на Руари, уверенный, что сможет исполнить свою угрозу, если мальчишка будет достаточно глуп и поднимет свой посох.

Разряд молнии ударил в землю в нескольких сотнях шагов от них. Он потряс их обоих и оставил их стоять друг против друга как злые статуи, пока Йохан не вклинился между ними. При ярком свете молний они мгновенно рассмотрели недовольное выражение на лице ветерана-дварфа и это быстро привело их в чувство. Руари побежал вперед, оставив свой посох валяться на земле. Павек впервые внимательно рассмотрел то, что его новые компаньоны называли убежищем: остатки жалкой хижины какого-то бедняка, без крыши, с полуразрушенными стенами, несомненно покинутый после предыдущих Тирских штормов, и продолжающий разрушаться прямо сейчас, пока он смотрел на него.

Он скривил лицо, но Йохан недовольно засопел, делать было нечего. Они связали канков вместе, привязав одну из передних ног одного к одной из задних другого, потом сняли упряжь со спины канка-солдата. Ругаясь и подскальзываясь, они протащили костяную упряжь через грязь внутрь остатков хижины, где Акашия и Нуари уже скорчились в уголке, сравнительно защищенном от ветра. Павек подумал, что там найдется место и для их двоих, но прежде, чем он сделал шаг в сравнительно безопасный угол, Йохан ударил его по руке, указывая наружу, где они оставили канков.

Да, рост и сила налагают на тебя особую, иногда бесполезную ответственность. Идя следом за дварфом, он вернулся в шторм. Жуки, которые, подчиняясь своим инстинктам, как сумашедшие бегали кругами в загоне Модекана, теперь, когда шторм был прямо над ними, сгрудились все вместе, образовав что-то вроде своего собственного убежища от проливного дождя и града. Он преодолел отвращение и, продев поводья двух меньших канков вокруг пояса и рук, пробрался вглубь путаницы их шевелящихся ног с большими когтями, и в этот момент ветер ударил гигантским кулаком по всей их группе, а гром прогремел так близко, что он чуть не оглох.

Его глаза настолько привыкли к сине-зеленому сверканию, что он ничего не видел в те редкие мгновения, когда не было вспышек молнии. Из-за непрекращающегося грохота грома он ничего не слышал. Время и место утратили всякое значение, тем не менее, каким-то образом, он услышал женский крик и рванулся наружу из своих веревок. Все его чувства напряглись, но единственные дополнительные вопли доносились только от самого урагана.

Тут он пришел в себя и обнаружил, что находится в десяти долгих шагах от канков, но не помнил, как он очутился здесь. Сердце стучало в груди как сумашедшее, он невольно охватил себя руками, борясь за последние остатки тепла.

Вот так начинается сумашедствие.

Мысль, не его собственная, пролетела через его сознание, когда он возвращался к стреноженным канкам и Йохану.

Он был уже на полпути, когда мимо него пробежал первый эрдлу, причем он пронесся так близко, что его чешуйчатые крылья чиркнули по его руке. Потом еще одна нелетающая птица пронеслась между ним и хижиной, ее силуэт появлялся в момент вспышки молнии, потом исчезал до следующей. В свете молний Павек разглядел и другие силуэты. Дюжины птиц, а за ними еще многие дюжины. Были знакомые: эдлу, канки, гигантские пауки, и незнакомые, сбежавшие из ночных кошмаров сумашедших. Но все они они были охвачены паническим страхом, и неслись не разбирая дороги от Тирского урагана, давя все на своем пути.

Включая хижину.

Павек остановился, наткнувшись на Йохана, именно в тот момент, когда Акашия и Руари выбежали из развалин, напуганные давящими все на своем пути тварями, которые были вокруг них. Оба побежали по направления к нему, Йохану и стреноженным канкам, которые все вместе были достаточно большой и твердой массой, чтобы не дать затоптать себя. В своей одежде, вьющейся вокруг нее, Акашия прыгнула прямо в безопасность открытых рук Йохана. Руари, невидимый за колеблющимся силуэтом Акашии, упал или подскользнулся, и исчез из вида. Когда Павек опять увидел юнца, тот лежал в грязи, корчась от боли, голова откинута назад, на лице смертная мука, а руки охватили очевидно поврежденное колено. Еще одна вспышка молнии оставила Павека мигающего, почти ничего не видящего, но в его сознании запечатлелся эрдлу, перепрыгивающий через Руари. Еще одна вспышка, еще одна картина перед его внутренним врением: канк резко меняет направление, едва не падая, и огибает Руари. Третья вспышка и Руари все еще корчится в грязи, но на его лице кровь: счастье и судьба продлили ему жизнь еще на несколько ударов сердца.

Рядом с ним, крепко схваченная сильными руками Йохана, закричала Акашия: этот звук Павек уже слышал. Ветеран нажал своими руками не ее волосы, заставив ее уткнуться лицом в его плечо. Но ни она сама, ни ее друидские заклинания ничего не могли сделать с паникой Тирского шторма. И никто из них не мог ничего сделать, только смотреть с ужасом и надеждой. Павек забыл дышать. Что-то, но не сострадание, наполнило его легкие огнем. Если бы можно было одним словом выразить то, что он чувствовал по отношению к Тирскому урагану, то этим словом стало бы «возмущение». Он был до глубины души возмущен тем, что вода, самый драгоценная субстанция в мире, становится смертельной и можно потерять жизнь только потому, что ты подскользнулся в грязи.

Потом он увидел посох Руари, совершенно целый, рядом с ним, и, без посторонних мыслей, возмущение начало действовать.

* * *

Любой, кого зовут темпларом, должен научиться владеть пятью видами оружия, прежде чем он заслужит право получить даже курьерскую ленточку на обшлаг своего рукава: меч, копье, боевой серп, булава и умение биться голыми руками. Гладкий деревянный посох был хорошо знаком рукам Павека. С диким ревом, преодолевая ярость урагана, он устремился к раненому полуэльфу, глубоко погружая ноги в грязь.

Никто из охваченных паникой животных, включая кошмарных ночных хишников, топтавших все на своем пути, не хотел драться ни с кем, и они бежали не настолько тесно, чтобы не обойти шумное, движущееся препятствие на своем пути. Павек бил своим посохом по любому, кто оказывался слишком близко к нему или не торопился свернуть в сторону, но главная опасность исходила от Руари, все еще державшегося за колено и дергавшего ногами в совершенно непредсказуемые моменты.

Но он сумел сохранить равновение и не упал, отгоняя животных, пока последний из обезумевших эрдлу не пролетел мимо. Тем не менее Тирский шторм все еще бушевал. Он сражался с ветром, пока Йохан не появился рядом с ним, выкрикивая его имя.

— Павек, Павек, назад! Опасность прошла.

Внезапно его руки налились свинцом, а посох оказался единственной вешью, которая держала его на ногах. Он обессиленно стоял, пока Йохан не взвалил на себя раненого мальчишку и не перенес его в безопасное место.

Потом он начал трястись.

Он никак не мог принять то, что сам сделал. Он мог бы посоревноваться в глупости с этими идиотами из Тира, которые бросили вызов Дракону, ведь то, что он сделал по меньшей мере так же безрассудно, и по ничтожной причине: для этого полудурка Руари, который был молодой шавкой с жилкой жестокости в своем сердце, и не стоил ни единой слезинки или сожаления о себе.

Вернулся Йихан: дружеская рука легла на его сведенные от напряжения плечи, повела его от утихающего, но еще могучего урагана, предложила небольшую фляжку. Он сделал глоток, не думая, так же, как он поднял посох. От крепкого, пахнувшего камфорой ликера на его глазах появились слезы. Когда зрение прояснилось, его рассудок пришел в себя. Он сел на землю, положив на колени посох Руари.

Вдоль всего дерева были свежие выемки, в одной из них застрял кусок хитинового панцыря, а один из концов был обломан. Он провел своими дрожащими пальцами по неровному слому.

— Ты спас его жизнь, темплар-Павек.

Акашия, сзади него, уже не надо было кричать для того, чтобы тебя услышали. Гром утихал, и в сравнении с тем, что было, ветер и дождь были совершенно незначительными.

Павек проборматал что-то неразборчовое, все его внимание была сфокусировано на куске хитина. Он абсолютно не помнил, какое из нападавших на него животных оставило это ему в подарок. Его желтый цвет был нехарактерен для канка. Внутренний край был очень острый. Он мог потерять руку, ногу или голову.

— Твое плечо кровоточит, Павек. Можно я позабочусь о нем?

Акашия встала на колени рядом с ним, и он затрясся, в первый раз обратив внимание на свою рану. Она положила руку ему на лоб. Он даже не дрогнул, когда она сняла с него рубашку, обнажив рану, хотя его ранили достаточно часто и он хорошо знал, что сейчас его ждет достаточно много боли, прежде чем он почувствует себя лучше.

Но прикосновение друида оказалось на удивление мягким и нежным. Оно успокоило его нервы, а потом заморозило рану. Может быть Оелус был прав. Может быть действительно есть что-то в природе той силы, которую Король Хаману даровал своим темпларам, что-то, что вызывает боль. Или, скорее, этим палачам в лечебнице просто все равно, что чувствуют их пациенты.

Любопытство и на этот раз не оставило его. Он внимательно наблюдал каждое движение Акашии, пока открытая, глубокая рана не превратилась в узкий шрам двух спанов в длину. Ему было трудно найти слова благодарности, его язык не привык к ним. Ему удалось пробормотать только несколько слов об уважении и почтении.

— Я должна тебе больше, — уверила его Акашия, вставая на ноги. — Я думаю, что неправильно судила о тебе, Просто-Павек. Без колебаний и мыслей о награде, ты рискнул своей жизнью, чтобы спасти Руари, и это после того как ты дважды поклялся убить его. В тебе есть намного больше, чем желтая одежда. Может быть ты и человек, несмотря ни на что.

Между ними просунулась рука, худая, тонкая, с длинными пальцами. Она схватила посох и вернулась.

— Он темплар, Каши. Самый худший сорт темплара. Он претендует, что он не темплар. Вымой свои руки, после того, как коснулась его.

Восьмая Глава

Огромный кроваво-оранжевый солнечный диск только повился над восточным горизонтом, когда проснувшийся Павек потянулся, разминая мышцы, более свежий, чем может быть измученный человек после полубессонной ночи. Не осталось даже следа Тирского шторма — за исключением подсохшей грязи и темных угловатых силуэтов кес'трекелов, бегающих по равнине в поисках жертв урагана.

Руари сидел рядом с маленьким костром. Его правая нога была вытянута прямо перед ним. Колене распухло до размера дыни сабра и было цвета вчерашнего шторма. В руках он держал горшочек, из которого доносился аромат свежего хлеба, смешанный с запахом острого чая. Живот Павека ответил на это радостным бурчанием, но между ним и мальчишкой стояло слишком много обстоятельств, завтрак подождет, пока мелкий не закончит.

Рядом с ним Йохан надевал упряжь на канка-солдата, а насекомое рылось в куче корма. Кирпичные стены жалкой, лишенной крыши хижины превратились с обломки, повсюду оставались глубокие следы промчавшихся диких животных. То там то здесь в грязи были раскиданы остатки горшков: многие из их запасов воды оказались растоптанными беснующимися зверями.

Теперь у него больше места на спине канка, а у них меньше воды.

Плохая сделка.

Двое из ездовых канков заправлялись рядом. Он оглянулся в поисках третьего канка, и нашел его лежащим в подсыхающей грязи, над его головой склонилась Акашия. Он подошел поближе, чтобы взглянуть.

— Бесполезно, — печально сказала она. Она услышала, как кто-то подошел, но не подняла голову чтобы увидеть, кто это. — Они едва ли сами осознают свою жизнь. Они немедленно теряют всю исцеляющую энергию, которую я могу передать им.

— Должно быть это очень сильно расстаивает, когда ты так сильно пытаешься, а результаты ничтожны.

Разочарование сменилось настороженностью, когда Акашия повернула к нему голову.

— Это просто любопытство. Я не хотел мешать тебе.

Она вздохнула, разгладила перепутанные штормом волосы, и встала к нему лицом с намеком на улыбку на ее губах. — Ты уверен, что ты Просто-Павек, а не Всегда-Любопытный-Павек?

Не найдя что ответить, и не понимая, почему у него нет слов, он покачал головой и отошел. Ее почти-улыбка расширилась в усмешку, потом исчезла. Тень Руари — длинная, узкая, дополненная тенью его длинного, узкого посоха — легла между ними.

— Бесполезно, — повторила Акашия. — Я не могу вылечить это, и он начинает страдать. Поможешь мне?

Если он не ошибался, в ее голосе были и вопрос и необходимость. Павек решил, что он понял, почему она попросила о помощи. Целители темпларов без колебаний убивали как на поле боя, так и потом, среди раненых. Друид, чья сила исходила не от короля-волшебника, должен был чувствовать себя совсем по другому. Руари, правда, имел достаточно жестокости в своем характере, чтобы радоваться тому, что другие могли бы назвать суровым милодердием.

Но Руари отложил свой посох в сторону и сел рядом с Акашией, тщательно стараясь не нагружать колено. Было видно, что сустав действует, хотя распух и очевидно болел. На какой-то момент Павек даже пожалел несчастного полудурка, чью жизнь он спас, но потом забыл обо всем от изумления.

Сначала они прижали свои ладони к голове канка. Затем Акашия закрыла глаза и затянула печальную песню, без слов. Сложный ритм ее раскачивающегося тела перешел к Руари, который начал странную контрмелодию. Голова Павека наполнилась мыслями о смерти и безнадежной борьбе, но любопытство победило, и он до конца досмотрел заклинание, которым эта пара прекратила страдания канка.

У насекомого не было век, которыми оно могло бы прикрыть свои зрачки, не был ни настоящих губ или ноздрей, через которых может выйти последний вздох; тем не менее он абсолютно точно уловил момент, когда его дух отлетел. Нечеловеческий пронзительный крик вырвался, казалось, прямо из седца Акашии, а потом она внезапно без сил упала прямо в грязь. Руари держал ее запястья до тех пор, пока на закончил свою песню еще одним раздирающим уши воплем.

Итак, Руари тоже друид.

Павек даже закрыл лицо рукой, чтобы прикрыть слабую улыбку на своем лице. Его ум сделал очередной скачок и пришел к замечательному выводу: если этот мрачный, мстительный червяк мог призвать скрытую силу Атхаса, тогда должна быть надежда и для решительного, сильного бывшего темплара, который уже выучил все слова и которому не хватает только музыки.

И с этой надеждой он смог прожить весь этот длинный, трудный день.

Часами он сидел среди оставшихся кувшинов с водой и пустых подставок на седле грузового канка, глядя на пейзаж вокруг себя, и не видя ни улиц, ни стен, ни людей.

Вообще никаких признаков жизни.

Тихое похлопывание кувшинов с водой оставалось единственным постоянным напоминанием о пронесшейся мимо смерти. Наконец он разрешил себе поверить в прочность ног канка и закрыл глаза.

* * *

Они ехали равномерно и без проишествий, от восхода до заката, на протяжении двух дней. На третий день, по причинам, которые Павек не мог угадать, а другие не пожелали ему объяснить, они встали лагерем раньше, чем обычно. Они уже съели почти все свои запасы еды, а половина кувшинов с водой была пуста. Человек может выжить за пределами города только тогда, когда он хорошо подготовлен к этому и осторожен. Но не слишком долго, во всяком случае не настолько долго, чтобы успеть вернуться в Урик, даже если бы он знал дорогу.

Единственными созданиями, которые процветали в этих выжженных солнцем пустых землях, были пожиратели падали кес'трекелы, которые всегда крутились поблизости, ожидая счастливого случая. Быть может друиды уже конченный народ? Быть может они уже осознали, что у них не хватит воды, чтобы добраться до места, куда они направлялись? И может быть Акашия и Руари уже приготовились положить свои руки на его голову, и он не встанет утром…

Он сопротивлялся сну до тех пор, пока Рал и Гутей, луны-близнецы, не появились над восточным горизонтом и его компаньоны не захрапели на разные тона. Потом, вспомнив что канк не страдал, он разрешил себе закрыть глаза. Он один прошел всю дорогу своего сна без сновидений, и был еще жив, когда пришло утро. Друиды тоже были живы, хотя их лица были также унылы, как и природа вокруг них.

Встав, он проделал то, что делал каждое утро: помог Йохану нагрузить оставшиеся кувшины с водой на грузового канка. Когда они были с дварфом одни за дальним боком гиганта-канка, и друиды не могли не видеть и не слышать их, он спросил дварфа о том, куда они направляются и когда будут там. Дварф ответил: — Квирайт, — и не добавил ни слова. Разочарованный, близкий к панике, он осмелился задать этот же вопрос Акашии и вообще не получил ответа, хотя Руари, как обычно, тут же проворчал: — Ты сам увидишь, когда окажешься там, темплар. Если окажешься. Если Кулак Солнца не прихлопнет сначала твою бесполезную жизнь.

Они поехали, Йохан на одном из ездовых канков, Руари позади Акашии на другом, и Павек один на своем грузовом седле. Было жарко, как всегда, и сухо, как всегда, и клацание когтей канка по твердой как камень земле оставалось единственным, хотя и не самым интересным звуком. Около полудня он соскользнул в лишенный всяких ощущений полусон, как всякий нормальный человек и поступает в пустых землях. Под силой тепла и безжалостного блеска темного солнца из его глаз по щекам катились слезы, глупая трата драгоценной влаги, и тут он вдруг почувствовал, как что-то изменилось.

Они выехали из пустых земель во что-то намного худшее: естественная мостовая ослепительно белого цвета, простершаяся он когтей их канков до горизонта. Равнина была абсолютно пуста, не был ничего, кроме сверкающих пыльных вихрей, вызванных палящим солнцем и проносящихся через стоячий воздух. Они внезапно беззвучно появлялись, проносились по белой плоскости и так же внезапно и беззвучно исчезали, как и появлялись.

Один из них прошел совсем рядом, осыпав лицо Павека острыми крупинками. Его язык коснулся потрескавших губ и он ощутил вкус соли.

Йохан и друиды немедленно прикрыли лица масками, сплетенными из хитиновых ремней. Каждая маска имела узкую прорезь над глазами, чтобы уменьшить нестерпимое сияние кристалликов соли, и длинную вуаль, закрывавшую рот от противной пыли. Павек вслух предположил, что практичные друиды должны были упаковать в свои рюкзаки добавочную маску, на всякий случай, но Руари резко бросил, но запаса они не взяли. Ни Йохан ни Акашия не поправили его. Делать нечего, Павек распустил волосы вперед, на глаза, и натянул рубашку на голову.

Жара набросилась на него. Даже кес'трекелы избегали этого места: Кулака Солнца. Драгоценная жидкость улетучивалась через каждую пору его растрескавшейся кожи. Он решил, что скоро умрет и на мгновение испугался, что друиды бросят его вместе с солдатом-канком, чье мясо было несъедобным, и немногими оставшимися кувшинами воды. Впрочем вся эта вода могла бы купить ему только несколько дней нестершимых мук, прежде чем он помрет.

Когда воздух похолодал, он решил, что уже умер, но оказалось, что это только закат солнца.

* * *

Они напоили канков, съели последние запасы — хлеб путешественников, черствый и жесткий — и наполнили меха для воды, которые Акашия, Руари и Йохан везли на своих более меньших канках, оставив последний кувшин с водой наполовину пустым. Потом, когда первые звезды появились в фиолетовом полумраке, они опять сели на канков и поехали дальше. Павек не спрашивал, почему они не разбили лагерь на соленой долине: они или сумеют убежать от Кулака Солнца до подъема солнца или умрут. Он держал кувшин с последней водой у себя на коленях, слушая как драгоценная жидкость ударяется о пробку, образуя своебразный контпункт к ритму, выбиваемому когтями шести ног канка и стуку его сердца.

Бледно-серебряный Рал и золотой Гитей не спеша плыли между звезд. Уже самые слабые звезды начали гаснуть, на восточном горизонте появилось пока слабое свечение, а соляная корка пустыни попрежнему простиралась во всех направлениях, и конца ей не было видно. Павек разрешил себе сделать два маленьких глотка из кувшина, а потом обмотал голову рубашкой.

Сейчас он хотел только одного: остаться в Урике, гнев Короля Хаману вряд ли был бы хуже того, что ему предстоит пережить в ближайшие несколько часов. Он молился, чтобы его сознание умерло раньше, чем его тело. Потом все мысли исчезли и он стал ждать смерти.

* * *

— Как всегда и навсегда — пускай это зрелище заставит петь твое сердце в твоей груди.

Голос Йохана вырвал его из пустоты. Жара исчезла вместе со скрипом соли под когтями канка. Неужели его последнее желание исполнилось? Его сожженный солнцем рассудок ускользнул из головы через трещины в Кулаке Солнца? Но, несомненно, ветеран-дварф никогда не составит ему компанию на лишенных следов путях другой жизни.

Спустив рубашку на плечи, он сбросил волосы с глаз, моргнул, потом моргнул опять. И обычная пустыня с ее пыльной травой и гладкими, покрытыми толстыми листьями кустами никогда не выглядела трепетной и полной жизни, но здесь бледные кусты росли в окружении густой зеленой травы, и все это богатство находилось прямо перед ними и по площади, как ему показалось, было не меньше самого Урика, а на небе были облака. Не те ужасные и зловещие посланцы Тирского шторма, а округлые холмы, белые как та соль, которая осталась за ними. Или перед ними?

Невозможный пейзаж лежал перед ними, по обе стороны и сзади от них, а солнце, сияя ярко хотя и нежно, находилось на правильном месте, над головой, но казалось совершенно другим. Рефлекторно он сунул руку в пустое место под рубашкой, где раньше висел медальон Короля Хаману.

— Квирайт? — прошептал он, протирая свои глаза и ожидая увидеть что-то совершенно другое, когда откроет их.

Акашия, которая на этот раз ехала сзади Руари, услушала неверие в его голосе и повернулась к нему с улыбкой. — Дома.

Тщательно обработанные поля с пшеницей отмечали края Квирайта. Кирпичные колодцы с деревянными воротами для подъема воды распологались в центре каждого поля. Судя по всему оазис друидов находился прямо над огромным резервуаром воды, и можно было подавать воду на каждое поле.

По краям полей росли деревья, а ближе к центру оазиса их было так много, что они полностью закрывали сам центр.

Деревья.

В Урике, во время Фестиваля Цветов, в начале сезона Поднимающегося Солнца, обычным горожанам разрешали пройтись по улицам королевского квартала. Выстроившись в длинную, извилистую очередь им приходилось ждать целый день, чтобы получить возможность пройти за железные ворота личного сада Короля Хаману и посмотреть своими глазами на легендарные Деревья Жизни с распустившимися коротко-живущими цветами. Все остальное время года фруктовые деревья, выращиваемые в укромных уголках отгороженных от простого народа богатых поместьях, посылали облака невероятных запахов на соседние улицы. Иногда эти ароматы возбуждали заговоры среди тех, кто никогда не чувствовал их сладостный нектар на своем языке.

Темплары регулярно ели фрукты — это была одна из их многочисленных привелегий. Но за всю свою жизнь Павек никогда не видел дерево, которое не было бы окружено стенами и стражниками.

Друиды могли называть Квирайт своим домом, но для Павека, едва живого и почти потерявшего рассудок после многих дней жары, жажды и пути, он выглядел как рай.

* * *

Легкий ветер шевелил поверхность лениво-текущего ручья. В его спокойной поверхности отражалось небо с обширными стадами облачных тварей, которые плыли на запад, туда, где садиться солнце. Телами сунула руку в воду и поболтала ей там, уничтожая картинку. В каждом солнечном закате, неважно насколько прекрасном, был момент ухода, смерти, а она не любила сны о смерти. Лучше уж видеть во сне вечно-зеленую траву на берегах речки.

Нежный цветок цвета солнечного восхода — блестящий желтый, окаймленный по краям розовым и светло-желтым — пробился через траву. Капли нектара серебрились на его сердце.

Много лет назад у этого ручья было имя. Теперь же он течет только в ее мечтах, где правит память, а имена не нужны.

Алая пчела вылетела неизвестно откуда. Она выпила серебристый нектар, потом ветер поднес ее к уху Телами.

— Вернулась Акашия, — шепнула пчела. — И привезла с собой незнакомца.

Сон исчез, сменившись сухим ветром: самое лучшее, что Атхас может предложить, даже здесь, в огражденном Квирайт, где волшебство друидов свело вместо небо и землю.

— Бабушка, вы слышите меня? Вы проснулись?

Голос принадлежал ребенку, не пчеле.

— Да, я слышу тебя, малышка, — ответила Телами со все еще с закрытыми глазами. — Иди и принесли мне стакан с водой. Я встану, когда ты вернешься.

Она услушала легкий топоток босых ног, бегущих к колодцу. Дети бегают, взрослые ходят, а она сама может проделать простой путь от сна к полному пробуждению не быстрее, чем дерево вырастет. Кроме того она проделавала этот путь так много раз, что он больше совсем на прост.

Все, кто жил в Квираите называли ее Бабушкой, как и их родители до них. Она была Бабушкой и их дедам, хотя и не была так стара, как сам Квирайт, и она помнила запах исчезнувших безымянных цветов лучше, чем любовь и смех своей юности.

Она не была осуждена на бренность. Учение друидов предлагало много окольных путей, чтобы избавиться от превратностей старения, и многие друиды использовали восстановительные заклинания, прямо или через своих последователей. В туманные годы между тогда и сейчас Телами избавлялась от лет и десятилетий в одну лунную ночь, использую всего одно заклинание — до тех пор, пока не набралась мудрости и не поняла, что путь жизни стареть и, со временем, умереть. Погоня за бессмертием постепенно сделала бы ее такой же как Дракон или короли-волшебники, и, в конце концов, она разрешила годам делать свое дело.

Тем не менее, Квирайт поддерживал ее, как она сама поддерживала и защищала Квирайт. Сейчас она стала очень хрупкой и быстро уставала. Но она была хозяйкой своего маленького заленого мира, и ей было надо оставаться живой.

— Я принесла вам воду, Бабушка. Вы уже проснулись? Вы готовы сесть?

Народ Квирайта, включая и эту темноволосую девочку-ребенка с печальными внимательными глазами и алебастровой чашкой воды в протянутых руках, ухаживал за ней, их любимой Бабупкой, не менее тщательно, чем она сама ухаживала за Квирайтом. — Да, малышка, я готова. Где они сейчас, они еще далеко отсюда?

Она может узнать обо всем, что происходит внутри периметра Квирайта. Она легко может определить место Акашии, приложив маленькое усилие. Но даже это маленькое усилие требует больше сил, чем она хочет потратить, тем более что ребенок выпаливает ответ со скоростью молнии.

— Они среди полей. Одного из канков нет, Бабушка, а незнакомец — высокий, здоровенный и грязный человек со спутанными волосами. Он одет в лохмотья.

— Да ну? — сказала она, улыбаясь. — Хорошо, тогда мы дадим ему чистую одежду и научим мыться, правда?

Она спустила ноги со своей сделанной из тростника кровати.

Ум Каши был переполнен картинами ночных проишествий, связанных с незнакомцем, и тогда она посылала свои мысли перед штормом, в поисках убежища. Описание незнакомца, которое Телами получила из ее мыслей тогда, совершенно отличалось от описания ребенка теперь. Ее любопытство было возбуждено, и она твердо взяла полупрозрачный стакан с водой в обе руки.

Чужаки нечасто приходили в Квирайт. Некоторые из любопытства, другие за помощью. В любом случае незнакомец мог остваться в Квирайте столько времени, сколько он хотел, или навсегда. Поэтому в Квирайт приходили незнакомцы, но они не уходили из него. Точное расположение своего зеленого мира Телами держала в большом секрете и никогда не уступала искушению доверить его кому-то, кто не посвятил всю его или ее жизнь сохранению Квирайта. Не один колеблющийся незнакомец навсегда остался между переплетенными корнями старых деревьев в ее личной роще.

Но, чаще всего, те странники, которые приходили в Квирайт, искали его и добровольно подчинялись его духу. Под ее многолетней охраной зеленые земли Квирайта распростанились весьма и весьма широко через пустые безжизненные земли далеко на северо-восток от Урика. Когда она впервые оказалась здесь, в одной-единственной роще оставались не больше дюжины деревьев, зато теперь у нее есть больше чем дюжина связанных между собой рощ, и за всеми ними ухаживают мужчины или женщины, которые были незнакомцами, или дети этих незнакомцев.

Конечно, уход за друидскими рощами требовал особых внутренних талантов. А во все времена большая часть жителей оазиса была обыкновенными людьми, которые работали на полях, ухаживали за животными или защищали своих товарищей, когда Квирайт вынужен был торговать с Королем-Львом Урика.

Не используя Путь, что она не делала со времени урагана и не собиралась делать сейчас, было не угадать, зачем Акашии понадобилось тащить Урикита домой, в Квирайт. Возможно она соблазнилась каким-нибудь грубым городским парнем. Безусловно друиды не были защищены от безумных страстей: как и прочие смертные, они не всегда могли смирить свою дикую природу. Они шли на риск, иногда глупый.

А Каши была молода, полна сил и смотрела на любого мужчину в Квирайте как на брата, а не на поклонника. Ничего удивительного, что она могла влюбиться в первый раз именно в Урике. Помими всего прочего это была одна из причин, почему Телами отправила в Урик именно ее. С Йоханом, конечно, чтобы присмотреть за ней. Три или четыре человеческих поколения назад ветеран-дварф сам был чужаком в Квирайте. Он пришел из соляной пустыни в разгар дня, палимый солнцем, один, пешком, ведомый, как он сам сказал, пустотой в сердце. С того самого первого момента она поверила в его преданность, как мало кому верила. При свете лун она открыла ему все тайны своей личной рощи, она старалась изо всех сил, но увы, бедный Йохан не смог вырастить даже сорняка за загоном для эрдлу. Путь друида не захотел открыться для него.

Тем не менее у Йоханы были другие, его собственные таланты. Что-то в нем такое было, что-то среднее между острой наблюдательностью и зачаточным талантом мыслеходца, и он мог с одного взгляда оценить темперамент и внутреннюю сущность любого чужака.

Если бы этот огромный, грубый и грязный незнакомец, которого Каши вытащила из Урика, только подумал бы о том, чтобы сделать что-нибудь нехорошее друидам вообще и Каши в частности, он умер бы задолго до того, как оказался на Кулаке Солнца. Каши стала фокусом Йохана много лет назад, когда умерла ее мать. Йохан будет защищать ее, даже ценой жизни, иначе он превратиться в ужасного баньши.

Мысли об Акашии и Йохане принесли улыбку на ее губы и вдохнули энергию в ее ноги. Она глотнула немного воды Квирайта, внутренне поблагодарив души как живуших так и умерших, которые сделали ее такой чистой и освежающей, потом двумя большими глотками выпила остаток воды.

— Принесли мне мою шляпу и вуаль, малышка. Они уже среди деревьев. Мы же не хотим заставить их ждать, правда?

— Нет, Бабушка, — согласился ребенок, забирая бокал из ее рук, прежде чем снять соломенную шляпу с колышка в центре ее хижины.

Телами наклонила свою голову, но совсем чуть-чуть. Когда-то она была высока как Акашия; теперь она не выше этого ребенка с дырками между зубов. Закутав тонкой вуалью свою шею и плечи, она взяла свой верный деревянный посох и вышла из ее тенистой хижины.

Но обжигающий солнечный свет жег даже через вуаль. Девочка повела ее к центру поселка, где уже дожидались путешественники и чужак.

Любое путешествие в Квирайт требует больших усилий. А когда путешествие совершается во время шторма от Дымящейся Короны, чью ярость Телами почувствовала во время мысленного контакта с Акашией, путешествие становится тяжелее вдвойне. Ничего удивительного, что все они ослабли и выглядели полностью истощенными. Каши потребовались надежные руки друзей и соседей, чтобы слезть со своего канка. Руари, сидевший на канке позади нее, щеголял распухшим, обесцвеченным коленом и нуждался в немедленной помощи. И даже Йохан медленно и с трудом спустился с седла канка.

Но, похоже, тяжелый путь, ветер, буря и грязь никак не подействовали на оборванного незнакомца, сидевшего в седле канка-солдата. Он был, как девочка-ребенок и пообещала, огромный человек, хотя из-за того, что сидел в седле великана-канка, казался еще больше. Его лицо было испорчено много раз сломанным носом. Старый шрам змеился по его верхней губе, а новый пересекал щеку. Она взглянула на него внутренним зрением, и увидела, что он еще молод, только на несколько лет старше Каши.

Где Каши нашла его? Спящего пьяным в одном из переулков Урика?

Пятна и порезы на одежде незнакомца явно были старше, чем ураган. Его волосы и борода не расчесывались неделями. Да, похоже за всем этим стоит долгая история, и она уже предчувствовала, как ее старые кости устанут, пока она будет слушать ее.

Ее мысли были прерваны стайкой детей, принесших три бокала воды Квирайта, для каждого из вернувшихся: Акашии, Руари и Йохана. Но не бокал для незнакомца, который еще не часть их коммуны и их традиций.

На Кулаке Солнца такие огромные, здоровенные люди страдают не меньше великанышей. Жажда незнакомца витала в оздухе вокруг него как аура, аура, в которую она вонзилась взглядом через свою вуаль. Он стоял спокойно, как канк, пока другие пили, и ничего нельзя было сказать о его характере.

Действительно странный человек, если он мог стоять и спокойно смотреть как брызги воды изчезают в грязи, даже не моргая глазами и не облизывая языком свои потрескавшиеся губы.

Где Каши нашла его?

И хотя она только подумала об этом, Каши взглянула на нее, прежде чем вернуть свой бокал детям. Потом она указала детям на него и слегка подтолкнула их в его направлении, потом вышла вперед.

— Я привела незнакомца в Квирайт, Бабушка, — формально и сухо сказала она, как того и требовала ситуация. — Он называет себя Просто-Павек. Он действовал без раздумий, когда спас жизнь Руари во время…

— Он не незнакомец! Он — темплар! — прервал ее Руари, внезапно появляясь между только что названным Павеком и детьми, а затем выбивая бокал в драгоценной водой из рук детей прежде, чем незнакомец успел сделать хотя бы один глоток. — Уличный червяк, грязный, одетый в желтое темплар. Не верь ему, Бабушка. Прогони его, прежде чем он принесет еще большее несчастье всем нам. Зарой его под деревьями!

Она почувствовала, как чувство ужаса и отвращения пробежало через всю общину. Рычащее, отчаянное лицо Руари закрывало лицо Павека, но боковой взгляд на Акашию и Йохана подтвердил в основном правдивость злых слов юного полуэльфа. Куски головоломки сложились вместе: шрамы, отстраненность, спокойствие и даже апатия на гладкой поверхности его сознания.

Было так легко думать о темпларах как о зверях; они так думали друг о друге, собственно они и были ими, по своему.

Но Акашия привела его сюда, а Йохан разрешил это. — Почему? — прошептала она, неспособная изгнать потрясение, ужас и гнев из своего голоса. — Как мы можем дать темплару убежище в Квирайте?

— Бывшему темплару, Бабушка. Беженцу, — ответила Акашия непонятным тоном. — Сами темплары назначили за его голову цену, сорок золотых монет, потому что он видел, как наш порошок, зарнека, преобразуется во что-то, что он называет «Лаг».

Ее древнее сердце забилось, и дальнейшие слова Акашии она слушала в пол-уха. Лаг… старее, чем самые старые деревья, старее, чем король Хаману или его квадратный, огороженный высокими стенами город. Это односложное слово поселило ужас и печаль в сознании стража Квирайта. Кусты зарнеки росли здесь с тех самых дней, когда потоки воды текли под сенью деревьев, за которыми ухаживала Телами и ее предшественники. Когда деревьев стало больше и они отвоевали у пустыни еще немного места, зарнека тоже распространилась вслед за ними, пока ее не стало столько, что можно было поделиться с несчастным и страдающим народом Урика, который называл ее Дыханием Рала. Но Лаг, как и нежная желтая река ее снов, был забыт.

До сегодняшнего дня.

И кто же вырыл Лаг из вполне заслуженной им могилы?

Хаману?

Король-Лев имел достаточно силы и еще больше злой воли для того, чтобы вырвать темные секреты изготовления Лага из порошка, называемого дыхание Рала, но если бы он или его миньоны сделали это, мало вероятно, чтобы они дали яду знаменитое в Урике имя.

— Бабушка? Бабушка? — Акашия быстро встала на колени, ее раздуваемые ветром волосы упали на землю за ее спиной. — Простите, Бабушка. Мне показалось, что он говорит правду; по меньшей мере он верит, что говорит правду. Я подумала — я подумала, что вы должны услышать и увидеть его. Это моя ошибка. Руари никогда не верил ему, даже на секунду.

Она мягко положила свои старые, шишковатые руки на голову молодой женщины. Конечно Руари не верит незнакомцу. Руари вообще не может глядеть на человека-мужчину и не думать о своем отце, а когда этот человек-мужчина к тому же темплар, ненависть удваивается. Не имеет значения, что Павек слишком молод, чтобы быть тем самым одетым в желтое червем, который изнасиловал эльфийку, мать Руари, и бросил ее умирать в кучу мусора за стенами Урика.

Тот мужчина давно мертв. Род Газала поддержал ее, пока она носила своего несчастного ребенка, и они же отомстили за нее. Для Газала и вообще для всего племени Бегунов Луны дело закончено и забыто. Но для Руари ненависть началась в тот момент, когда он родился, и она вплелась его тело, не тело эльфа, но и не тело человека. И она не закончится, пока Руари не примирится сам с собой — а этого Телами не ожидала увидеть, проживи она вдвое больше.

Там, где дела касаются человека-мужчины или темпларов, мнение юного Руари надо слушать последним. Она мягко коснулась своими скрюченными пальцами лица Каши, поднимая голову девушки.

— Ты не сделала никакой ошибки. Пока. Пускай незнакомец сам скажет за себя.

Акашия встала и сделала шаг назад.

— Темплар из Урика, встань передо мной! — Она решительно и твердо ударила по земле своим посохом, но пока не воззвала к стражу Квирайта для заклинания и не освободила энергию мыслеходца.

— Мое имя Павек, — сказал он, делая первый шаг по своему собственному желанию. — Я был темпларом, регулятором, но сейчас уже нет. И я больше не житель Урика. Я просто Павек, если у вас здесь нет другого Павека; иначе вы можете называть меня как вам захочется. Я — мертвый человек, с того мгновения, когда я увидел, как раб делает черный яд из золотого вина и вашего желтого порошка. Вам нечего бояться меня, Телами, друид Квирайта…

— На твои вонючие колени, темплар.

Руари взмахнул своей палкой, целясь в голову чужака, но даже при всей силе и скорости юности он не был ни достаточно быстр, ни достачно силен, чтобы закончить удар. На этот раз Телами призвала стража, и с его помощью сделала три шага, отделявших ее от полуэльфа, за один удар сердца. Ее посох, вырезанный из живой ветви самого старого дерева в роще, принял на себя ярость Руари. Его тело затряслось, когда отдача от удара прошла через его руки, а загорелая, цвета меди кожа стала мертво-бледной.

— Достаточно, — приказала она, скорее через Путь, чем словами. — Достаточно. Расплата была сделана тогда, когда Бегуны Луны оставили тебя здесь. Дети почитают родителей, и страдают, когда родители их не любят; но ты больше не ребенок.

— Он темплар, — продолжал настаивать Руари, его голос почти не отличался от шепота. — Я знаю на что похож этот народ.

— Точно так же, как эльфы и люди знают, на кого похож ты? — с состраданием ответила она, и это сострадание стерло ярость с его лица.

Плечи Руари обвисли, подбородок уткнулся в грудь, он отступил назад, едва не упав. — Прошу прощения, Бабушка. — Он наклонил голову, но так, чтобы не встретиться с ней глазами, потом извинился еще раз и отступил в самый дальний конец площади.

Она знала, что ей придется сделать, если Руари не сумеет справиться со своим гневом и не перестанет быть частью общины; она надеялась, что этого не произойдет. Потом она отбросила все свои надежды в сторону и внимательно посмотрела на Просто-Павека через свою вуаль. — Расскажи мне побольше. Расскажи мне о рабе.

Павек мигнул, его губы напряглись, но потом он ответил, — Раб-халфлинг, —

— Раб-халфлинг? — недоверчиво прервала она его. — Только полный дурак может взять в рабы халфлинга. Их ум иссякает в неволе. Только дурак может сказать, что он видел, как раб-халфлинг делал яд.

— Я видел то, что я видел: раб-халфлинг производил Лаг. У него были черные щеки, с татуировкой. Любой Урикит сразу узнал бы по этой татуировке, что он принадлежит Дому…

Тряхнув своим посохом и выбросив энергию Пути, она заставила темплара замолчать, пригвоздила его к месту. Гнев вырвал из глубин памяти его воспоминания и вывел их на поверхность, теперь она могла разобраться в них и проверить правдивость слов темплара. Очень быстро она узнала то, что хотела узнать. Зар-нека было словом из языка халфлингов, оставшимся с той эпохи, когда они и люди управляли зеленым, еще мокрым Атхасом. Когда Атхас высох, халфлинги высохли и все позабыли. Но и слово Лаг было словом халфлингов. Что бы там халфлинг не делал, он не был рабом, и было совершенно ясно, что он каким-то образом восстановил знание халфлингов, и не только о зарнеке и Лаге. Все остальное — имя его формального владельца, степень вовлечения Короля-Льва во весь этот ужас — пока должно оставаться в темных глубинах рассудка темплара.

Там знание будет в безопасности. Темплары делают то, что не могут сделать халфлинги: они скрывают правду своей жизни даже от самих себя. Только так они в состоянии выжить.

Но Просто-Павек был несовершенный темплар. За его голову была назначена очень высокая цена, а озабоченный взгляд на его лице ясно говорил, что теперь все его мысли и все его мускулы снова его собственные. Пожалуй его ленивая уверенность в себе тоже идет из того же источника.

— Я пришел поторговаться с тобой, друид. Знание за защиту. Пока я носил желтое, я мог свободно гулять по королевским архивам. Я прочитал множество свитков по теории и практике магии, которые никто не видел в течении многих поколений. Я сохранил их в своей памяти. Тамошние ученые издевались надо мной, потому что из-за моего маленького ранга я никогда не мог даже надеяться использовать выученные заклинания. Но я все равно выучил их, и я могу поделиться ими с тобой, за мою цену. — Он бросил взгляд на деревья и ее посох. — Я уверен, что у тебя досточно высокий ранг, и ты сможешь использовать их.

Она дала предложению повисеть между ними. Было мало сомнений, что большинство этих давно-скрытых свитков написала она сама, очень давно. Когда-то и она была гордым ученым, и много заплатила за свою гордость. Драгоценное знание Павека не искушало ее. Он переиграл сам себя, и это идеально подходило для ее целей. Он будет передавать свое знание старых заклинаний, а она тем временем решит, что ей делать с этой появившейся на свет после тысячелетнего забвения алхимией халфлингов.

— И какую цену ты просишь за свои заклинания?

— Место, где можно спать, еду, которую можно есть, и воду, которую можно пить.

— И как долго? — спросила она тем же самым тоном, какой она использовала, когда говорила с Руари. — А что ты хочешь на самом деле? Ведь ты хочешь произносить заклинания, держать их на ладонях твоих рук, ведь ты не просто так собирал и запоминал их, не правда ли?

Это было совершенно логичное предположение: почему еще этот мужчина — весь в шрамах, оборванный, с горящими глазами — мог хранить бесполезное знание в своей памати. Она усмехнулась под своей вуалью. Ну что ж, она будет учить его, как когда-то пыталась учить Йохана, если он ответит правду. Она использует его для своих целей и неважно, что он ответит.

* * *

Павек отдал бы все золото, если бы оно у него было, только бы увидеть выражение лица под маской. Но у него не было золота. И вообще не было ничего, кроме правды. Подумав, он рискнул и сказал правду, чистую правду.

— Да, — ответил он достаточно громко, чтобы услышали все, даже Руари на другом конце площади. — Да. Дай мне заклинания в руки. Сделай меня друидом.

Волна нервного смеха прокатилась среди жителей Квирайта, напомнив ему улыбку на лице Оелуса, когда он захотел примерно то же самое. Но он удержал себя в руках, сжав кулаки, проигнорировал насмешки и только впился взглядом в старуху без лица, стоявшую перед ним, которая склонила голову как безглазая птица и только прищелкнула своим невидимым языком по зубам.

— Ты думаешь, это так просто сделать, Просто-Павек? Быть может ты помнишь маленькое заклинание, которое превратит тебя из паразита в друида? Наклонись и прошепчи мне его.

Он остался стоять, как стоял. Не было такого заклинания. Похоже, он рискнул всем и промазал. Опять. Почему он все время мечтает о магии, а ведь вся его жизнь, самые малейшие события убеждают только в одном: это не дано ему, оно ускользает у него из рук, хватит мечтать. — Свитки говорят только то, что должен быть преподаватель и студент, который хочет научиться. Я хочу.

— Замечательно, — хохотнула она и ударила в землю своим посохом. — Приходи в мою рощу. Мы начнем немедленно.

На какое то мгновение посох зацвел, стал зеленым, потом он и Телами ушли. Исчезли. Остались только слова — Не подведи меня, Просто-Павек. Иди за ветром из центра, — прошептал умирающий ветерок.

— Земля, вода, огонь и дождь! — воскликнул Руари, превращая заклинание в ругательство. — Темплара пригласили в личную рощу Бабушки!

Остальные жители Квирайта собрались вокруг пустрого места, где только что стояла Телами. Они отводили глаза, не соглашаясь с полудурком, но и не торопились одернуть его или вообще сказать хоть что нибудь.

— Давай, ступай, темплар. Бабушка ждет тебя, — продолжал Руари. — Тебе лучше попрощаться и начинать двигаться, темплар. Но ты никогда не найдешь ее, даже если будешь искать вся оставшуюся жизнь. Твои кости будут двигаться, пока не рассыпятся в прах.

— Ты всеобщее посмешище…

— Хватит, Руари, — жестко сказала Акашия, глядя на него озабоченными глазами, а когда он посмотрел прямо на нее, она отвела взгляд. — Бабушка ждет тебя. Ты должен найти ее. Ты не можешь оставаться здесь.

Они уже стояли в центре Квирайта, и никакого ветра не было вообще, так как слабый ветерок, возникший после исчезновения Телами, давно умер. Он отбросил свои потные и жесткие волосы со своего лица.

Язык распух, губы потрескались и кровоточили. Он с удовольствием посидел бы в тени со стаканом воды, но эти друиды, которые считали себя намного выше темплара Короля Хаману, хотели чтобы он убил сам себя, отправившись в пустыню.

— Холодный ветер дует из центра, из центра рощи, — заверила его Акашия, как если бы прочитала его мысли. — Почувствуй его на своем лице и иди в рощу.

Он повернулся на месте, не ожидая почувствовать на своем лице ветер, и действительно ничего не почувствовал. Зато он заметил Йохана, который, как и Руари, стоял немного в стороне от остальных с руками сложенными на груди, а потом указательный палец его правой руки коснулся локтя левой.

Один раз, два, три и пауза. Потом опять: один, два, три и пауза.

Сигнал. Павек был благодарен за этот жест, но не имел ни малейшего понятия, что это означает.

Руари опять набросился на него, — Ты что, вообще не можешь ничего чувствовать, темплар? — Улыбка, перекосившая губы полуэльфа, была вполне достойна Элабона Экриссара, тоже полуэльфа. — Может быть ты предпочитаешь умереть на месте, вместо того, чтобы двигаться?

Он распрямил плечи и пошел, прямо к насмехающемуся юнцу. Один шаг. Два шага. Третий, и Руари на расстоянии вытянутой руки. Если он все равно собрался умирать, тогда почему бы не захватить этого полудурка с собой? Большое искушение. Но он справился с собой и просто улыбнулся полуэльфу своей улыбкой, той самой кривой улыбкой, которая затавляла пульсировать его шрам и обнажала зубы по углам рта.

Насмешка на обеспокоенной мордочке Руари мгновенно умерла, он отпрыгнул назад и вытянул перед собой свой посох. Павек сузил глаза так, что шрам побагровел. Потом он отодвинул Руари в сторону и прошел мимо.

Он был уже прилично за пределами оазиса, когда его измученное тело слегка пришло в себя, а нервы успокоились.

И тогда холодный ветер ударил ему прямо в лицо.

Девятая Глава

— Здравствуй. Я ждал тебя. Садись и располагайся поудобнее. Нам надо много обсудить, тебе и мне. Нам надо побольше узнать друг о друге. Ты голоден? Хочешь пить? Только попроси, твои желания будут немедленно выполнены.

Звайн робко шагнул в полумрак завешанной коврами комнаты. Он осмелился взглянуть на ее хозяина, одетого в простую, даже блеклую одежду и сидящем на такой же бесцветной подушке.

Хозяин этого места был человек без определенного возраста, с бледной кожей и бесстрастными чертами лица, его длинные волосы отливали желтым. Руки он сложил на коленях. Его лицо было узкое и угловатое, лицо эльфа или полуэльфа. Разрез глаз был больше, чем у человека, зато брови были густыми, как у обычных людей, и отбрасывали тень на его глаза.

Звайн не сумел определить цвет глаз, и, что важнее, их настроение.

Он тем более хотел видеть эти глаза, так как, хотя голос их владельца был мил и сердечен, а комната казалась очень уютной, его привели сюда из значительно менее комфортного места, где его желания, если даже он осмеливался высказать их, приносили ему только насмешки, побои и ругательства.

— На колени прежде чем отвечать, мальчишка!

Мул со шрамами на обеих щеках ударил его между лопатками. Он пошатнулся, но сумел удержаться на ногах, и сохранить равновесие, когда его голая нога коснулась ковра. Вообще то он, как любой свободный человек, жалел клейменых рабов, но этот вооруженный, грубый бандит, который вел его по длинным пустым коридорам, как канка или эрдлу, и непрерывно избивал, руками и ногами, явно не стоил таких чувств.

Если бы его желания действительно могли быть исполнены, он знал, чего он хочет. — Отошли его, — глухо сказал он своим распухшим языком и показал пальцем на мула. Его горло горело от слишком частого плача. — Это мое желание.

Тень подо лбом белокурого мужчины стала глубже. Он мигнул, потом сказал, — Тердукон, ты свободен.

— Как пожелаете, милорд.

Бесчисленные заостренные чешуйки его панциря зазвенели, ударившись одна о другую, когда мул отдал честь и резко повернулся на кожаных каблуках своих кожаных сапог. Звайн был впечатлен, но не полностью убежден. Он достаточно повидал на улицах, и хорошо знал, что хозяин, который набирает себе телохранителей из отъявленных бандитов, сам является еще худшим бандитом, и внутри его еще больше злобы и гнева, несмотря на его показную мягкость и благородство.

— Что ты еще хочешь, мальчик? Быть может ты присядешь теперь, когда мы одни?

Мужчина протянул элегантную левую руку к подушечке для сидения, к которой, взвесив риск послушания и не забывая о своих подозрениях, Звайн робко подошел. Он покружил вокруг непривычной груды маленьких, мягких подушечек, одновременно заметив лучи солнца, проходящие через красиво украшенное окно между потолком и верхушкой стены. Он смог угадать время — сразу после полудня — по углу и цвету света. Но не день. Ежедневная утренняя проповедь не проникала за стены его камеры.

Он перестал кружить и уставился на своего загадочного хозяина.

— Сколько времени я уже в этой тюрьме?

Сейчас они были очень близки друг от друга. Узкое лицо слегка преподнялось, в него ударил взгляд невидимых глаз. Они были черны и мертвы: взгляд был тяжелый, резкий, подавляющий любое сопротивление. Колени Звайна подогнулись и он грохнулся на одну из подушек, которая тяжело выдохнула через свои швы и кисточки. Он закостенел, когда она поддалась под ним, и он нырнул в ее глубины, но потом сообразил и обругал себе идиотом: этот звук издал воздух, вышедший из подушки под его весом.

Хозяин хохотнул, сердечный, глубокий звук. Звайн выпрямился на своей подушке, собрав всю свою гордость и храбрость.

— Сколько?

— Нисколько. Ты не был в тюрьме. — Бледные губы искривились в улыбке. — У тебя была горячка, когда ты оказался здесь. Мы опасались за твою жизнь и, как ты можешь легко понять, за наши тоже. Ты не мог ответить даже на самые простые вопросы: кто ты такой и где ты был, когда тебя настигла болезнь. Ради безопасности, твоей и нашей, мы тебя изолировали. Считай последние четыре дня карантином… и забудь о них как о страшном сне, который прошел и ты полностью пришел в себя.

Ложь. Он не был болен. Его сильно ударили по голове и он потерял сознание. Шишка еще болит. И он был в тюрьме, в камере: узкая комната, без окна, дверь на замке, это не больничная палата. Он попытался пристыдить обладателя этого серебряного голоса саркастической усмешкой, но куда ему было равняться с этими черными, мертвыми глазами. Полностью побитый, он уставился на ковер.

— Ведь ты полностью пришел в себя, не правда ли? — Бледный мужчина опять хихикнул. На этот раз через показное веселье пробилась ощутимая угроза. Он позвонил в маленький хрустальный колокольчик.

Немедленно из скрытой под шпалерой двери появился мальчишка с тяжелым керамическим подносом, балансирующем на его плече. Сложная и красивая татуировка покрывала его щеку. Звайн даже бы не заметил эти крошечные шрамы, если бы он не глядел прямо на них.

Раб вздохнул и замер на месте, поднос дрожал у него в руках. Звайн проследил за его взглядом и обнаружил стол на коротких ножках, стоящий около стены, очевидно не его обычном место. Он взглянул в глаза мальчишки и почувствовал его панику. Он не мог помочь своему рабу-ровестнику, по меньшей мере под взглядом хозяина, и он остался там, где был.

Он даже не смог вздохнуть, глядя как раб выгнул ногу, осторожно поставил ее на ковер, потом подтянул другую и медленно, осторожно пошел к столу. Поднос угрожающе качался не один и не два раза. Глиняная посуда на нем скользила и дребезжала, но ничего не пролилось и не упало, ничего не разбилось, и поднос благополучно оказался на нужном месте. Раб упал на колени, дрожа от облегчения. Звайн успокаивающим жестом положил свои собственные дрожащие ладони на его плечи.

На подносе находились деликатесы, которые гарантированно привлекли бы внимание любого мальчика, свободного или раба: кусочки жареного мяса, сушеные фрукты с медом и сладостями. То малое, что он ел последние четверо суток, даже не могло называться едой. Его рот наполнился слюной, а желудок предательски заворчал.

— Ешь, что хочешь и столько, сколько хочешь.

Сладкий голос хозяина раба подстегнул его аппетит. Было бесчисленное число способов стать из свободного рабом. Можно было, например, выполнять работу раба; этого он всячески избегал. Другой способ: наполнить свой желудок не узнав цену еды. Пока татуированный раб смешивал воду и растения, готовя чай, Звайн почесал шишку у себя на затылке.

Похоже, что он попал в один из бесчисленных загонов для рабов. Это казалось самой разумной догадкой, и, если подумать, было неизбежно. Дети-сироты не умирали от голода в городе Короля Хаману. Если им не удавалось запастись поддержкой какого-нибудь взрослого, побольше и посильнее, их рано или поздно хватали и делали рабами. Он попытался пристроиться к кому-то побольше и посильнее: Павеку, темплару. Но это не сработало.

Это его собственная ошибка.

Павек пришел к нему с обещанием мщения, но кажется ему больше нравилось пресмыкаться перед своими старыми приятелями в городских воротах. Звайн вспомнил последний день. Утром они поссорились и едва успели помириться, прежде чем Павек начал свой ежедневный тяжелый труд. Он пообещал молиться за этого мужчину, а ему сказали оставаться на месте и ничего не делать. Павек всегда давал приказы, противоречашие один другому. Надо было показать ему свой характер, и он сбежал, но когда он вернулся, Павека уже не было. Один старик сказал ему, что Павека наняли бродячие торговцы, чтобы тот провел их по улицам города. И он, как последний дурак, отправился искать своего так-называемого защитника.

Ошибка Павека.

Если бы этот неумелый и неловкий темплар не вторгся грубо в его жизнь, он никогда не попался бы в руки торговцев рабами, не дал бы им схватить себя.

Раб закончил делать чай. Он поклонился хозяину и ушел из комнаты, не сказав ни единого слова. С опоздание Звайн сообразил, что скорее всего язык мальчика-раба отрезан, и, неудивительно, что его собственный язык затрясся.

— Это тебе предупреждение, Звайн…

Он сел на своей подушке подчеркнуто прямо; до этого момента он верил — надеялся — что его хозяин не знает его имени. Он не помнил, чтобы сказал его кому бы то ни было в этой тюрьме, но быть может из-за этой шишки на затылке он действительно что-то не помнит. Может быть у него была горячка… Но совершенно точно, что сейчас он не нуждался в предупреждениях, он и так все время настороже.

— А вот это просто глупость. Я могу чувствовать твой страх, Звайн: у него вкус глупости. Я знаю, что ты умираешь от жажды и предлагаю тебе чай. — Действуя только левой рукой хозяин наполнил маленькую чашку красным, замечательно пахнувшим чаем и подвинул ее поближе к мальчику.

Звайн отодвинул ее от себя так, как будто это был яд, во всяком случае он был уверен в этом.

— Человек может умереть от голода посреди еды, но он не может не пить. Ты же хочешь пить, Звайн. Отчаянно хочешь пить. Почему же ты решил умереть от жажды? Чего ты боишься?

Звайн потряс головой, не осмеливаясь сказать ни слова. Хозяин с его тяжелым, мертвым взглядом был абсолютно прав. С каждым вздохом, с каждым биенем сердца ему становилось все тяжелее и тяжелее сопротивляться искушению.

— Смотри — я выпью твой чай сам, — и полуэльф действительно так и сделал, осушив чашку двумя глотками. Когда он опустил руки, капельки алого чая еще стояли на его губах. — Ну, сделал бы я это, если бы он был отравлен?

Возможно, хотя отравители специально развивали в себе нечувствительность к некоторым ядам, именно тем, которыми они предпочитали давать своим жертвам. Но сейчас Звайна заботила вовсе не чистота чая.

— Я не хочу есть вашу еду или пить ваш чай. Я свободный человек, и не хочу становиться рабом.

Хозяин загона для рабов уселся на свою подушку с драматическим вздохом. — Сначала это была тюрьма, теперь свобода и рабство! Окуда у тебя такая подозрительность, Звайн? Тебя принесли в мой дом больным и без сознания. Да ты должен благодарить меня за то, что я забочусь о тебе, — его голос внезапно стал грубым и злым, и Звайн подобрался, потому что именно долга кому бы то ни было он старался избегать, — и слишком поздно для опасений. Ты обязан мне своей жизнью, парень.

Звайн сидел без слов. Нижняя челюсть отвалилась, слова отказывались выходить изо рта.

— Ешь еду, которую тебе предлагают, Звайн; ты уже ел ее. — Хозяин рабов вынул свою правую руку из складок своей мантии, обнажив лакированные черно-красные ногти на кончиках каждого пальца. Он насадил на один из своих ногтей засахаренный фрукт и плавно поднес его ко рту. Потом он потянулся за вторым, но приостановился и указал ночтем на сердце Звайна. — Если бы я хотел убить тебя, мальчик, я мог бы проткнуть тебя прямо сейчас. Не вводи меня в соблазн, если не хочешь этого.

Лакированный ноготь метнулся вниз и проткнул кусочек медового фрукта. — Бери то, что я предлагаю тебе, — промурлыкал хозяин, поднимая свой ноготь.

Решив поесть, Звайн сказал себе, что его накормили, одели, предоставили убежище и за все это он должен, так что в результате его положение такое, как если бы его выставили на показ, голым, на рынке рабов. Но свобода драгоценна только тогда, когда в твоем кармане есть монеты.

Умышленно не обращая внимание на кусок фрукта на ногте хозяина, он выбрал самый маленький из оставшихся фруктов. Он медленно сжевал его. Сладость скрипела на зубах, мед наполнил его горло мягким и нежным теплом, которое защекотало его нос изнутри, а глаза наполнились слезами. Он видел, как люди пили мед, брой и другие крепкие напитки, их лица краснели и они начинали громко смеяться над совершенно несмешными шутками. Он видел, как потом они падали в углах, сжимая полупустые бокалы в дрожащих руках, и он помнил, их рвало как утром, когда утреннее солнце ударяло им в глаза. Он поклялся своей маме, что никогда не будет делать такие глупости.

Он потянулся за вторым кусочком и сжевал его также медленно, как и первый, ощущая на себе внимательный взгляд мертвых глаз хозяина рабов. Он еще ощущал страх, но только далеко, на заднем плане своих мыслей. Он решил, что больше он не боится, и страх действительно исчез.

— Как так получилось, что такой красивый и умный мальчик, как ты, одет в лохмотья и рыщет по помойкам эльфийского рынка?

В голове быстро скользнула туманная мысль: Он не знает, где именно его ударили по голове, но уж точно не на эльфийском рынке, и он сказал, с усилием:

— Не на эльфийском рынке. И я не рыщу. — Его рот почувствовал что-то… странное. А язык еще более странное.

— Так что ты там делал? — терпеливо спросил хозяин-рабовладелец, беря своей другой рукой, без ногтей, еще одну чашку с чаем и протягивая ее Звайну.

Зваин торопливо проглотил желтую жидкость. Он вытер рот рукой, и тут комната начала кружиться вокруг него. Он быстро схватился за подушку и комната остановилась, зато чашка вылетела из его руки. Хозяин лениво вытянул свою правую руку, с ногтями. Чашка замедлила свое падение, потом остановилась в воздухе и плавно опустилась в бледную ладонь.

— О, нет… — пробормотал Звайн. Его желудок перекрутило. На глаза опустилась цветная пелена.

— Что ты делал на площади красильщиков? Почему ты побежал? Что ты искал в этом лабиринте одежды? Что или кого?

Площадь красильщиков? Лабиринт одежды? Да, он начал вспоминать более отчетливо. Люди, которых он спрашивал о Павеке и о бродячих торговцах, сказали ему, что эта четверка отправилась в путаницу свежераскрашенных материй. Он и отправился в этот лабиринт наугад, злой на Павека, который бросил его до того, как он сам бросил Павека. Случайный ветерок донес до его ущей знакомый голос.

— …этот… порошек… превращается в… Лаг…

Лаг.

Звайн и его злость зашатались, покачнулись, потом выпрямились.

То, что Павек ползал на животе, пресмыкался и работал до седьмого пота, оказалось в конце концов частью плана: он нашел продавцов Лага. Если вообще возможно отомстить за смерть его мамы и смерть человека, которого он называл отцом, он обязан поучаствовать в этом деле, стать частью его. Погруженный глубоко в пьяные воспоминания, которые с необыкновенной четкостью вставали перед ним, он запутался в раскрашенной одежде, но все еще мог дышать. Но голос Павека перестал доходить до него.

Он почти выкрикнул имя Павека вслух, но вовремя вспомнил, что за голову бывшего темплара назначена немалая цена.

— Кого, Звайн? Кого ты искал? Кого?

Он моргнул и потер свои глаза. Темный силует желтого лица хозяина появился перед желтыми и красными тканями. — Нет, — прошептал он, что-то было неправильно, ужасно неправильно, но он никак не мог понять, что именно. Он потряс голосой. Ошибка: все вокруг немедленно начало кружиться. — Никого. — Он схватился за эту ткань, чтобы не упасть. Она растаяла у него в руках.

— Кого, Звайн?

Он услышал стоны и крики избиваемого человека. Павек. Темплары были не слишком умны, во всяком случае не настолько, как мальчишки, которые выросли на улицах, и он сам был умнее их. Павек ошибся, каким-то образом промахнулся, и теперь темплары избивали его.

Все эти материи красильщиков стали воздушными, затем полностью исчезли, и площадь опустела, только в одном из ее концов трое били четвертого. Эти странствующие торговцы были кошмарной тройкой, хуже выглядящих представителей своей расы было просто невозможно представить: покрытая бородавками и прыщами женщина-человек, волосатый дварф и эльф с отвислым носом и огромным животом. Но все они выглядели лучше, чем Павек, который стоял на четвереньках, и его кровь лилась потоком на булыжную мостовую.

Опять имя темплара возникло у него в горле, и опять он проглотил его раньше, чем оно вышло.

— Кого, Звайн?

Голос пришел снаружи. Он поврернулся и никого не увидел.

— Кого?

Он повернулся снова. Продавцы Лага продолжали избивать Павека, который пополз по направлению к нему.

— Ответь мне, Звайн!

Голос, который отдавался от стен пустой площади и гремел у него в ушах, не мог принадлежать никому. Тот, кто говорил его, был невидим.

Невидим.

Мыслеходцы, Мастера Невидимого Пути, были, по самой природе своего таланта и благодаря своему опыту, еще более скрыты от посторонних глаз чем те, кто носит Маску. Насколько он помнил, Звайн никогда не встречал Мастера Пути, но он знал, что мыслеходец может обратить внутренний мир почти любого человека наружу, поймать его в ловушку внутри его собственной памяти, запугать его до смерти при помощи его собственного воображения. Правда рассказчики говорили, что любое мыслящее и чувствующее создание имеет инстиктивную силу, чтобы выбросить из своего сознания самого сильного Мастера Пути, но он, глядя в памяти на безоблачное небо, созданное его собственным воображением, не имел ни малейшего понятия, как защитить себя.

— Звайн!

На этот раз совсем другой голос. Знакомый и зовущий. Павек, больше не неудачнивый, неумный и неумелый темплар, но сильный и храбрый человек, сражавшийся обсидиановым трезубцем. Теперь кровь текла не из лица Павека, но из продавцов Лага, которые лежали кучей у его ног. Звайн побежал к бойцу, который, без сомнения, сражался, чтобы спасти его.

— Как меня зовут?

Вопрос вылетел изо рта Павека и отразился от стен пустой площади. Звайн опустился на колени. Его спаситель оказался не Павеком, и не спасителем вовсе, а мыслеходцем. И он не хотел увидеть свою собственныю смерть, отраженную в зрачках знакомых глаз Павека, поэтому он попытался опустить голову, но не сумел, мышцы его не слушались.

Фальшивый Павек посмотрел на его с нескрываемым пренебрежением, потом поднял свой трезубец. Звайн нашел где-то немного сил, чтобы задрожать и захныкать. Но обманщик-мыслеходец направил свой трезубец прямо на себя и, смеясь как сумашедший, ударил зубцами по своей собственной голове. Остро отточенными когтями он медленно сорвал лицо Павека со своего черепа…

Нет. Не его черепа.

Неспособный отвернуться, Звайн в ужасе глазел на украшенную золотом черную маску, появившуюся там, где полагалось быть лицу мыслеходца. И, милосердие Короля Хаману, по символам на маске он наконец сообразил, кому принадлежит эта маска, и этот дом и…

Элабон Экриссар. Темплар Высшего Бюро, инквизитор, любимец Короля Хаману. Полуэльф, которого на улицах Урика нанавидели и боялись больше, чем самого короля-волшебника.

Маска инквизитора внезапно исчезла; открылось лицо, исполосованное шрамами, оставленными черными и красными когтями, заменившими исчезнувший трезубец. Этот темплар однажды уже поразил его: разрезанный на куски пергамент его лица снова стал целым и невредимым.

— Павек. Проклятый джозхал опять сует свой нос туда, куда не надо.

Темплар потряс своими когтями во второй раз, и лицо Павека уплыло прочь, унесенное легким ветерком. Потом Элабон Экриссар повернулся к нему, и он бы выплеснул наружу все содержимое своего желудка вместе со страхом, если бы был способен вообще пошевелиться. Лаг был смертью, Элабон Экриссар был еще хуже, а вместе они были запредельным злом.

— Не бойся, Звайн. Твоя лояльность очень похвальна; жаль, что она направлена не в ту сторону. Тебя надо наградить…

Полный, неодалимый ужас наконец пробился через его паралич, когда когти были только в спане от его носа. Он повалился на свою подушку и скорчился, став воющим, дрожащим клубком. А его сердце остановилось, когда холодные когти коснулись его щеки.

— Ну, хватит, Звайн. Не надо бояться. На самом деле. Когда ты боишься самого худшего, страх бежит перед тобой и кричит об этом в полный голос; это природа сознания человека. Прогони твой страх и получи заслуженную награду. Подними голову и открой глаза.

Медленно и поначал неохотно, он начал приходить в себя. Сердце забилось ровно, напряженные мышцы шеи расслабились. Когда он, наконец, открыл глаза, он увидел доброе и мудрое лицо, настолько бледное, что, казалось, светилось своим собственным светом.

— Нет, — прошептал Звайн, стараясь вспомнить свой страх и настоящее лицо хозяина-рабовладельца.

Черно-красные ногти провели мягкую линию по его щеке. Он почувствовал, как его кожа открылась.

— Прогони свой страх. Прими то, что я покажу тебе как правду. Ногти ушли, вместо них он почувствовал ласковые прикосновения пальцев, которые вылечили его раны. Кровь перестала течь, но он горько заплакал.

— Павек не захотел помочь тебе — Павек не любит тебя.

Элабон Экриссар небрежно махнул рукой в пустоту, и там появился смуглый, широкоплечий человек, одетый в грязную, запятнанную потом одежду. Шрамы на лице Павека зло запульсировали. Глаза сузились, губы искривились недоброй усмешкой.

— Он бросил тебя, не правда ли? Он вступил в заговор с твоими врагами, продавцами Лага…

Тройка бродячих торговцев, таких же отвратительных и исковерканных, как и раньше, появилась вокруг Павека, связанная с ним узами из застывшей крови.

— А ты думал, что он твой друг. Мой бедный Звайн — ты думал, что он спасет тебя, защитит тебя. Но вместо этого он предал тебя…

Холодный кончик пальца коснулся его слез, осушил их, теперь он мог все видеть совешенно отчетливо.

— Что я могу дать в награду, Звайн?

— Месть.

— Этого мало. Что бы еще ты хотел?

— Магию.

— Она твоя. Возьми ее.

Он почувствовал, как пергаментные пальцы коснулись его лба, потом отодвинулись.

— Возьми пепел и пыль.

Тут же эти субстанции появились на полу. Он набрал полные пригорошни каждой из них, прежде, чем подняться на ноги. Он мог видеть лицо темплара — по-прежнему жесткое и мстительное, но все-еще сияющее внутренной мудростью — и лицо Павека, становящееся все более зловещим всякий раз, когда его шрам содрагался, и наконец он совершенно ясно понял правду.

— Открой рот. Произноси слова кончиком языка.

Он подчинился, добровольно и с удовольствием. Грубые слоги повисли в воздухе. Они призвали пыль из правой руки и золу из левой. Павек закричал; его язык начал удлиняться и гротескно распухать, пока не заполнил все его горло. Крик превратился, но язык продолжал расти, пока все его тело не превратилось в один сплошной язык.

Полностью захваченный как ужасным зрелищем так и магией, Звайн смотрел, как отвратительный слизень вырвался из своей желтой одежды и пополз по гладким камням. Из него вылетело бесконечное число отростков, на каждом из них дрожал шрам, виднелся один глаз и молчаливо кричащий пот Павека. Последнии порции золы и пыли вылетели из его ладоней, и Павек-слизняк начал съеживаться, усыхать. Крошечные глаза стали кучками золы, открытые рты наполнились пылью, червеобразные отростки покрылись черными пятнами, которые начали распространяться по телу и соединяться, пока все, что осталось от тела Павека, на стало напоминать огромный, черный, вывалившийся язык трупа поедателя Лага.

Потом все это стало кучкой пыли и внезапно налетевший ветерок унес ее.

— Месть… — прошептал ветер, ударяясь о стены пустынной площади красильщиков.

Звайн открыл свои руки и уставился на них. Ему казалось, что месть доставит ему удовольствие; но теперь в в его руках была только пустота.

— Будет ли он служить? — неожиданно спросил незнакомый голос из-за его левого плеча.

Без мыслей или колебаний он повернулся на звук. Он увидел раскрашенные стены, ковры, портьеры и халфлинга с роскошной, дикой шевелюрой. На лице халфлинга отчетливо выделялась татуировка раба, а сам он казался старым и нездоровым. Однако ничего рабского не было в его осанке или голосе, когда он повторял свой вопрос.

Звайн потряс головой, неспособный понять вопрос, пока он наконец не сообразил, где находится.

— О, да, Какзим. Даже больше, чем мы надеялись..

На этот раз голос был знакомый: элегантный бледный рабовладелец с разноцветными ногтями. Элабон Экриссар без маски или внутреннего света мудрости.

Если бы он не сидел на подушке, он упал бы на пол и мог бы здорово разбиться. Он взял еще еды и питься с подноса инквизитора: он воспринял магию.

Или иллюзию магии.

Он уничтожил Павека в театре, рожденным его сознанием, и на мгновение был очень доволен этим — пока не обратил внимание на стену за спиной инквизитора. Она была абсолютно безжизненна: толстые лозы с красивыми цветами исчезли. Опасаюсь самого худшего, он посмотрел пол и с ужасом увидел толстый слой пыли, покрывавший ковер.

Теперь не имело значения, убил ли он Павека на площади красильщиков или в своем воображении; он использовал для этого самую настоящую магию. Из-за своей страстного желания отомстить он выкачал еще немного жизни из Атхаса, и этого нельзя вернуть. Он стал осквернителем, безвозвратно осужденным за один единственный бездумный и бесполезный акт.

— Теперь Звайн один из нас.

* * *

Павек побежал, как только увидел обширную зеленую рощу на горизонте, и он бежал до изнеможения, пока не сообразил, что сколько бы он не бежал, ближе он не становился. Тяжело дыша и чувствуя себя дураком — в который раз — он упал на колени. Он мог только ждать, покрытый потом, который капал с его лица на тыльную сторону ладоней, ждать пока холодный ветер из центра подует опять.

Он был уверен, что это произойдет. Из того, что он видел совсел недавно, Телами не упустит возможность посмеяться над ним лицом к лицу в ее роще. Ему не пришлось ждать долго. На этот раз он следовал за ветром неуклонно, даже если приходилось поворачивать в сторону от рощи, и его ноги оказались на зеленой траве тогда, когда солнце было только в нескольких спанах над зелеными кронами деревьев. Друидская роща была наполнена самыми разными звуками, но один из них был очень характерным. Павек косил глаза налево и направо на каждом шагу, и наконец заметил капли воды, падавшие сверху, ударявшиеся о листья и ветки, а потом исчезавшие в траве. Он никогда не видел и не слушал ничего подобного. Повернувшись лицом к дереву, он встал под мягкий дождик, обращая больше внимания на листву, чем на то, что у него под ногами.

— Как же ты выжил, темплар, в городе льва? — Он продемонстрировал свое умение, подпрыгнув в воздух не хуже какого-нибудь эрдлу, потом приземлился в компактном полуприседе, кулаки сжаты, зубы обнажены, мышцы расслаблены и готовы ответить на любой вызов.

Телами полулежала на другом берегу ручья с кристально-чистой водой. По меньшей мере он полагал, что это была Телами. Глава Квирайта сняла свою вуаль. Солнечные лучи, пробивавшиеся через крону деревьев, освещали не молодую, но и не слишком старую женщину. Во всяком случае не старую каргу. Привыкший на протяжении всей жизни иметь дело с темпларами, он воспринял ее небрежную, свободную позу и иронический тон как попытку устрашения и немедленно ответил наглостью: погрузил свое лицо в на удивление холодную воду так, как будто уже делал это десять тысяч раз.

— Да, да, Павек. Располагай своим временем так, как хочешь. Ведь ты уже знаешь все, чему я собираюсь научить тебя.

Еще больше запугивания, и на этот раз успешного — и это заставило его скрыть боль от ее слов, не показать ни единым движением лица, что он испугался. Он перепрыгнул через ручей.

— Во всяком случае я знаю достаточно, чтобы дойти до сюда, разве нет? — спросил он, усевшись на землю. — Ты и Руари думали, что я буду бросить вечно, пока не умру. Но я следавал за твоим холодным ветром из центра, и теперь я готов научиться всему, чему ты можешь обучить меня.

Телами ответила удивленным поднятием бровей. — Ты бежишь в хорошем темпе, Просто-Павек, но ты не умеешь побеждать. Не имеет значения, хочешь ли ты вырастить дерево или получить очередную красную нить на свой рукав — в конце концов дело тут не в силе, а в желании, которое стоит позади нее. Здесь, если ты заметил, сила заставляет капли падать с деревьев. Протяни твою руку и она потечет на тебя, но можешь ли ты поймать ее, Просто-Павек? Можешь ли ты говорить на ее молчаливом языке? Можешь ли ты согнуться под ее волей?

— Это именно то, чему я хочу научиться здесь.

Друид махнула рукой, ручеек воды потек по ее щеке. — Я не могу научить тебя, как овладеть собственной волей! Кем ты меня считаешь? Еще одним королем-волшебником? Драконом в зародыше? А я скажу тебе: дух Атхаса вокруг нас. Поговори с ним. Заключи с ним сделку. Призови его. Ты или можешь сделать это, или не можешь. Забудь о своих свитках. Начни со света; это самое простое заклинание. Зажги свет, Просто-Павек, пока солнце еще светит. Заставь воду потечь перед собой, пока она течет позади тебя. Призови птицу или пчелу с верхушки дерева. Ты знаешь заклинания. Они те же самые для друида, для жреца солнца или темплара Короля-Льва — ведь ты знаешь это, Просто-Павек? Итак, сделай так, чтобы хоть что-нибудь случилось. Что-нибудь, неважно что. Покажи мне, что ты можешь сделать.

* * *

Телами опять уселась на траву и приготовилась ждать и смотреть. Она приготовилась ждать несколько дней; впрочем этот чужак уже удивил ее, найдя ее рощу в тот же самый день, когда она послала его на поиски. Хотя она и решила, учитывая кто он такой, не добавлять свой голос к холодному ветру. Она добавила для Йохана, которому, даже с такой помощью, потребовалось три дня, чтобы найти ее рощу в первый раз.

Йохан мечтал о магии, как и этот юный темплар.

Йохан пытался сделать все, что в его силах, хотя и не так театрально, как Павек, который кричал, рычал, напрягал каждый свой мускул, стараясь добиться успеха. Он пролил уйму пота и подергал-таки сознание стража Квирайта. Впрочем дух Квирайта не впечатлился его усилиями и не подчинился, но узнал о нем.

Если странник будил стража — а бедному Йохану это никогда не удавалось — она отчаянно хотела, чтобы он или она преуспели. Цена за неудачу здесь, где дух Квирайта сильнее всего, неотвратимая смерть. Если Павек не сумеет навязать духу свою собственныю волю, земля откроется вокруг него и его тело присоединиться к нескольким дюжинам других тел, оплетенных мириадами корней. О хотя это была судьба, которая служила ее цели — добавить жизненных сил Квирайту — Телами предпочитала питать Квирайт живыми друидами, а не мертвыми телами.

С другой стороны Павек был не просто лишенный всех гражданских прав темплар, странствующий по Пустым Землям. Если вдруг короли-волшебники умрут или исчезнут, то вся эта проклятая свора из их городов-государст потеряет заимствованную от них силу. Она знала, что будет спать спокойнее, если Павек продемострирует, что сознание, когда-то бывшее проводником исковерканной магии короля-волшебника, не сможет освоить честный вызов стража Квирайта.

Она терпеливо сидела, надеясь на один исход, но понимая, что будет удовлетворена и другим. И тут Павек, совершенно неожиданно, перестал бороться.

— Это невозможно, — объяснил он с недовольным ворчанием, вырывая пригорошню травы и бросая ее в поток. — Нет никого молчаливого голоса, мне нечего слушать. Нет даже этого проклятого «холодного ветра», вслед за которым я пришел к тебе. Я знаю, что я должен отыскать, и этого здесь нет. Ты соврала мне, старуха. Обманула и сбила меня с толку. Ты знала, что это невозможно, но ты хотела посмотреть как я взорвусь, стараясь сделать невозможное. Ты хотела, чтобы я сам сломал мое собственное сознание, сошел с ума, а твои руки остались бы кристально чистыми. Хорошо, я уже видел людей такого рода раньше: из них состоит все сообщество темпларов. И я научился не играть в их игры. Я не хочу выставлять себя дураком ради твоего развлечения. Я ухожу и не пытайся меня задержать!

Она постаралась сделать так, чтобы ни одна эмоция не отразилась на ее лице, даже разочарование, которое она и роща разделяли в данный момент. Он подошел близко. Он подошел очень близко, и даже поднес чашку к губам, но не выпил и не проглотил. И она по-прежнему не знала, будет ли это верно для любого темплара, или только этот конкретный темплар оказался неспособен стать друидом.

Конечно, если бы все темплары оказались ни к чему не способными трусами…

Но она не была настолько глупой, чтобы думать так. Кроме того она чувствовала, что эта неспособность Павека его и только его.

— Тебе не хватает терпения, настойчивости и, самое главное, веры, веры любого сорта, в меня, в рощу, в самого себя. Меня, а не тебя здесь обманули и выставили дурой, Павек. Ты сказал, что хочешь учиться; ты соврал мне. Найди твой собственный путь, Просто-Павек, если осмелишься.

Она взяла свою шляпу и вуаль, хотя солнце должно было скоро сесть и его свет не будет бить ей в глаза, когда она уйдет из рощи, оставив его тут на ночь. С ним ничего не случиться, если если он не попытается что-нибудь разрушить. А если он окажется достаточно глуп и сделает это, тогда его тело проведет вечность среди корней деревьев.

Павек оцепенел, когда она взлетела над землей. Страх, страх и еще раз страх — вот что отразилось на его лице, и его мысли сосредоточились на восклицании Руари: Зарой его под деревьями, Бабушка, — злобные слова полуэльфа буквально летали между деревьями.

Он крикнул, — Подожди! — и даже не бросив на нее взгляд для проверки, слышала ли она и поняла ли она, закрыл свои глаза и заорал.

Склонив голову на плечо и слушая, как страж поднимается наверх, отвечая на вызов, она опустилась обратно на траву. Павек не обрел внезапно веру, но он отчаялся, отчаялся настолько, что перестал думать, а, как сказала Акашия, этот желающий быть друидом мужчина делает все, на что он способен, только тогда, когда он не думает.

На этот раз не было ни ворчания ни хныкания, а длинный выдох, вопль, который опустошил его ум и легкие. Она наклонилась вперед и замерла, забыв вдохнуть, когда страж зашевелился. Там, на поверхности сознания Павека, возник образ: Король Хаману, Лев Урика, стоит на холме из убитых воинов, и отрубленная голова одного из них зажата в его поднятой руке.

Кровь застыла в ее жилах: если Павек вызывает короля-волшебника при помощи духа Квирайта, они все погибли. Она захотела вмешаться сама, но Павек крепко держал духа и у нее не получилось.

Она знала, что это самое страшное мгновение в ее долгой жизни. Она призвала свою собственную веру, чтобы та поддержала ее, и это была вода.

Везде.

Потусторонний образ Короля-Льва задрожал над ее источником, вода струилась из ран воинов из-под его ног. Еще больше воды вышло изо рта головы, которую он держал в руке. Вода била изнутри, извивалась спиралью и образовала клубящееся облако вокруг самого Павека.

— Фонтан! — радостно, с настоящим облегчением засмеялась она, когда вода потекла по ее лицу. — Ты вспомнил фонтан! Вода и камень вместе! Хорошо сработано!

Фонтан Павека заколебался, когда ее слова проникли в его сознание. Он был весь мокрый и собершенно ошеломленный случившимся. Несколько мгновений он вообще не двигался. Ее радость быстро испарилась: самый первый друидский вызов духа был самым опасным, потому что в конце надо было освободить стража. Чем сильнее новоявленный друид вызывал стража, тем более опасным был процесс освобождения. Павек вызвал значительно больше, чем несколько капель воды, на которые она рассчитывала, и теперь была совершенно реальная опасность, что он не сможет безопасно отпустить духа. Она задержала дыхание и уставилась на землю, ожидая что та раскроется и похоронит в себе Павека.

Но он просто моргнул и опусти руки, с которых все еще капала вода.

— Вода. Моя вода. — Он протянул руки к ней. — Моя вода.

Она коснулась кончиками пальцев его руки. Это было совершенно потрясающее достижение для человека без веры, такого в ее жизни еще не случалось, ей стало холодно.

— Да, — мрачно согласилась она. Нет необходимости, чтобы он знал о ее сомнениях и опасениях. — Но это только начало, Павек. Начало нового забега. Сможешь ли ты добежать до конца? Выиграть эту гонку?

Невинная радость читалась на его лице.

— Да, ты можешь, Просто-Павек, уверила она его, затем сама призвала стража Квирайта и взлетела над травой. — Завтра. Здесь. А теперь возвращайся домой. Ужин будет ждать тебя.

* * *

Луны уже появились на небе и его одежда просохла, когда Павек вернулся в Квирайт. Он надеялся, что темный силуэт, одиноко сидевший у горящего костра, окажется Йоханом, но это был Руари. Полуэльф мрачно глядел на него, пока он подходил. Руари не сказал ничего, и он не сказал ничего, хотя и увидел свой медальон, висевший на шее червяка-полудурка.

Десятая Глава

Призыв проскользнул в сон Акашии на двадцатую ночь после ее возвращения из Урика: по мышцам прокатилась боль, возникло ощущение беспокойства и тревоги, принесенные ветром слова Лаг, темплар и Павек слились в единый образ, посланный в ее сознание. Вылетев из домика, в котором она жила одна, еще не успев полностью проснуться и не надев ночной плащ, аккуратно свернутый за дверью, она вся дрожала от холода, когда оказалась у двери дома Телами.

Большая масленая лампа, подвешанная на поперечной балке, бросала сумрачный свет на единственную комнату маленького дома. Телами сидела на скамье, сплетеной из веток деревьев, ее глаза были закрыты. Она чуть не падала со своей скамьи, прижавшись к покрытому корой центральному столбу… Голова ее падала на грудь под странным углом. В какой-то ужасный момент Акашия подумала, что ее друг и наставник умерла.

— Бабушка? — Акашия не могла заставить себя пересечь порог. — Бабушка…

Темами дернулась и проснулась. Еее глаза открылись, и она уставилась на входную дверь.

— Каши? Каши, что ты делаешь здесь посреди ночи? Что-то случилось?

— Вы призвали меня, — прошептала Акашия. — Быть может вам что-то приснилось, Бабушка, и вы вызвали меня из своего сна. — Ее голос стал громче и уверенней, когда ситуация прояснилсь.

Телами потрясла головой, но ее лицо стало задумчивым.

Акашия еще больше уверилась, что правильно поняла, что произошло. — Вы беспокоитесь о Павеке и о Лаге, не правда ли, Бабушка? Довертесь мне. Скажите мне, что вас беспокоит. Я привела его и его проблемы в Квирайт. Дайте мне помочь вам совладать с ними.

— Нет, — Телами продолжала трясти головой. — Нет ничего серьезного, Каши. Определенно нет ничего, о чем ты должна была бы побеспокоиться. Павек страется, но продвигается очень медленно. Это расстраивает нас обоих, но не более того. А Лаг это проблема, которая должна решиться сама собой.

— Как?

— Я еще не знаю — пока.

Опираясь на скамью и на центральный столб, Телами выпрямилась. Она сделала нетвердый шаг, отпустив скамью, но твердо держась пальцами руки за столб, чтобы не упасть.

— Но я узнаю, Каши. Не сомневайся. Это вопрос времени и памяти. Немного побольше и того и другого, и я найду ответ.

— Только если сначала вы не убьете себя непрерывной работой. — Акашия признала фундаментальную правду утверждения Телами. Все, что касается стража Квирайта и истории Квирайта, она знала немного, так как еще не была готова учить это. Но Павек — это другое дело. — Если этот темплар сказал правду о Лаге, тогда Лаг очень серьезная проблема. Темплар сам по себе мало чего значит. Конечно он не научился ничему серьезному в архивах Урика, но намного более важно то, что миньоны Льва делают с зарнекой. Дайте мне поучить Павека в моей личной роще несколько дней, по меньшей мере до тех пор, пока вы не найдете то, что ищете. Я проведу этого большого ребенка через стандартную процедуру. Мне это нравится, а вы будете свободны делать то, что только вы можете сделать.

Телами убрала руку со столба. Она встала прямее, и ее глаза, когда она повернулась, были ясными и блестящими. — Павек не ребенок, Каши. Он мужчина, молодой мужчина с сильной волей и своими собственными стремлениями.

— Я не слепая, бабушка. Я в точности знаю, кто такой Павек. Я узнала это уже тогда, когда он первый раз заговорил с нами. Его мысли и стремления быть может и сильны, но их не так-то и много. Его разум темен, там пусто. Искорежен и пуст. Я почти жалею его, бабушка, но не более того.

— Почти?

Акашия опустила глаза. В Урике она бегло осмотрела поверхность сознания Павека, когда определяла основные черты его личности. Тем не менее то, что она увидела, удивило и одновременно опечалило ее.

— Вы учили меня, что все дети невинны и полны потенциала, а мужчины и женщины или злы или добры, в зависимости от суммы их дел. Но Павек не похож ни на кого. Он что-то другое. Его память наполнена ужасными картинами, Бабушка. Картинами зла и ненависти. Но он пуст. Он рискнул своей жизнью, чтобы рассказать нам о Лаге; он опять рискнул ей, чтобы спасти Руари. И тем не менее он пуст. Как если бы Павек имеет облик человека, но его дух — его дух что-то сломанное и неправильное. Что-то, что никогда не вырастет. Такой дух я никогда раньше не встречала и не знаю, что это такое.

— Дух темплара, — задумчиво сказала Телами.

Предвзятые, привычные картины закружились в ее сознании. Темплары были жестокими и зловредными хищниками, приносящих смертельную боль и муки тем, кому меньше повезло в жизни, менее привелигированному народу. Отец Руари был темплар — насильник и убийца, чьи жертвы, Газала и Руари, выжили. Когда она получше узнала Павека, она увидела мужчину, который был скорее охотником, а не хищником, чьи чувства закостенели, не жестокого и едва ли более удачливого и привелигированного, чем ездовой канк.

— Не темплар? — спросила Акашия?

Брови Телами поднялись. — Еще как темплар. Ты что думаешь, что они все как отец Руари? — Она зажгла огонь в маленьком очаге и налила воды в маленький горшочек.

— Да. Да, я думаю, что понимаю. Я думаю, что лучше мне позаниматься с ним. Павек был другой уже в тот первый раз, когда я увидела его, когда он еще носил желтое. Я говорила вам, что он сражался с другим темпларом за жизнь человеческого ребенка? Я продолжаю думать, что он должен стать хорошим человеком, хотя пока и не стал. Он по-прежнему какой-то сломанный.

— Я подозреваю, что все темплары сломаны. Так или иначе. Иначе им не выжить. Некоторые, конечно, приспосабливаются к жизни в их сообществе лучше, чем другие. Я сомневаюсь, что отец Руари был самых худшим из тех, кто носит желтую одежду. Но «сломан» — это правильное описание, для всех них. Однако его части собрались вместе, когда он вызвал стража. А ты уверена, что хочешь, чтобы сломанный человек оказался в твоей роще?

— Он не в состоянии сделать мне ничего плохого, — сказала Акашия менее уверенно, чем собиралась. — Если он забудется или попытается что-то сделать не то, он очень сильно об этом пожалеет.

— А что о тебе? Как сильно пожалеешь ты, Каши, если будешь разочарована или предана?

— Предана? Предана в чем? Я же сказала, что знаю, что он еще не стал добрым человеком. Да он даже не симпатичный. Я знаю, что именно я привела его сюда, Бабушка, но он мне совершенно не нравится, и я уверена, что не собираюсь отдать ему свое сердце или потерять из-за него голову.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Ветер и огонь, Бабушка, да вы так же плохи как и Руари. Что же вы думаете, что я слепо брошусь на первого же мужчину, который попадется на моем пути — к тому же темплара?

* * *

Телами бросила чай в горшочек. — Нет, — заключила она, помешивая листья и внимательно глядя в воду.

Акашия вовсе не собирается слепо бросаться на Павека, зато она совершенно слепа к своей собственной красоте и к тому, какое впечатление производит ее внешний вид на мужчин. И к тому, как ее красота подействовала на Павека… и еще на кое-кого. Правда, кроме твердого решения овладеть друидскими заклинаниями, Павека вроде бы ничего больше не интересует. И именно это ужасно замедляет его прогресс: страж Квирайта лучше отвечает более жизнерадостным личностям. Возможно идея Акашии не тах плоха. Во всяком случае с начинающими она занимается замечательно…

В этот момент образ подростка с медными волосами промелькнул перед ее внутренним взором, его мерцающие глаза и недовольная усмешка.

— Теперь у нас есть куча проблем с Руари, — громко признала она.

— Если у нас и есть какие-то проблемы с Руари, очень хорошо, что это случилось сейчас. Он не сказал ничего после того, как Павек призвал стража, но мы все чувствуем это. Ру несчастлив, и плохо справляется со своим состоянием.

Легкая струйка дыма поднялась от горшочка, и она, как всегда, почувствовала, что эта струйка очень хорошо поддержала ее, даже лучше, чем прикосновение к живому центральному столбу ее дома. Она устала. Настойчивость Павека вместе с отсутствием прогресса сделали его учеником, выкачивающим силы из своего учителя. Кроме того Павек спокойно спал по ночал, а она мучалась над проблемами, которые он принес из Урика. Руари не мог спорить со стражем Квирайта, а она могла и спорила, каждую ночь.

Стражу не было дела до Урика или забот и проблем простого народа. Когда страж узнал о производстве Лага, он был готов уничтожить все кусты зарнеки в Квирайте, и вместе с ними единственный источник Дыхания Рала. Телами верила, что должно быть решение, которое не затронет простой народ. Но она нуждалось в помощи стража, чтобы найти его, а пока этой помощи было не добиться.

Она взглянула на свой чай и на Акашию, которая стояла около центрального столба, на ее лиже были написаны опасения, пыл молодости… и гнев. Акашия сказала, что кто-то вызвал ее. У Телами не было причин сомневаться в ее словах и — как замечательно чай согрел ее изнутри — были веские причины верить в то, что это ее собственное сознание, работавшее над проблемой, пока она спала, вызвало Каши сюда.

— Возьми Павека в свою рощу, Каши. Если это не пройдет, отправь его работать в поля.

* * *

Оставалась еще треть ночи до того, как красное сияние солнца поднимется над восточным горизонтом и Павек начнет свой ежедневный путь в рощу Телами. У Акашии еще была уйма времени взять плащ из своего дома, закутаться в него и усесться на твердую скамью. Отсюда она ясно видела домик своего будущего студента.

К рассвету, когда оплетенная красным плющем дверь открылась и Павек вытащил себя на свежий воздух, она уже промерзла до костей, несмотря на свой плащ, а сомнения изьели всю ее душу. Ее голос отказался повиноваться ей, когда она попыталась позвать его по имени, она попыталась еще раз — без того же успеха. Он остановился около угла своего домика и уставился на нее в ожидании, не собираясь подходить ближе.

— Телами сегодня отдыхает. Я поведу тебя в свою рощу.

Все сомнения и колебания не подготовили ее к хмурому, недовольному выражению, внезапно появившемся на лице Павека. Он сжал губы и насупился.

— Нет необходимости быть таким счастливым.

— Это ты решила? Если Телами устала…

Взмахом руки она оборвала его недовольное брюзжание. — Я держу дверь и для остальных начинающих. Могу подержать ее и для тебя.

Из деревни они вышли вместе, так как Акашия еще не была настолько посвящена в тайны Квирайта, чтобы прокатиться на силе стража с одного места на другое, как это делала Телами. Любопытство преодолело ее настороженность — у ней было мало возможностей пообщаться с кем-нибудь, кто жил внутри тяжелых желтых стен Урика, а с тем, кто вел жизнь темплара, она не разговаривала никогда. В результате она донимала его вопросами, на которые он отвечал или ворчанием или пожатием плеч. В равной степени разочарованная и смущенная, она решила дать этой односторонней беседе умереть. Павек, который легко мог бы выдержать ее темп, отстал на добрых пятнадцать шагов и так и шел, пока зеленый луг ее собственной рощи не возник перед ними.

Наблюдая за ним краешком глаза она ждала его реакции. Дети Квирайта чаще всего высоко подпрыгивали в воздух, вереща от восторга, или падали на землю, зарываясь лицом в сладостно пахнувшие полевые цветы, которые она вырастила. Павек же сделал несколько шагов в высокой, по пояс, траве, и остановился.

— Где тропинка? Я не знаю куда идти. Я не вижу своих ног. Я могу ступить в плохое место.

Не ребенок, с сожалением подумала Акашия, и не мужчина, а сломанный мужчина. — Здесь нет полохих мест, Павек, — сказала она, потом добавила с ехидным смешком, — Если ты не сделаешь все это место плохим.

Он недовольно что-то пробурчал, и она подошла ближе, чтобы пристыдить и поддразнить его. Но это была ее роща — ее особое место на Атхасе — и она сама наполнила ее радостью, и все остальные чувства были запрещены здесь.

— Фу, перестань дуться! Открой свои глаза, свое сердце, расслабься и иди!

Павек остался стоять где стоял.

— Беги за мной к центру!

— Это команда? — спросил Павек, его кулаки остались на бедрах. — Это часть сегодняшнего занятия?

Сломаный. Просто-Павек был безусловно сломан. Сущность друидства — вольность и дерзость, жизнь на грани риска и опасности, а сам друид — дерзкое и вольное существо, как сама земля Атхаса. А этот никогда не станет мастер-друидом, он думает только командами и выполнением приказов.

— Да! И это будет единственное сегодняшнее задание, если ты не сумеешь догнать меня.

Она была легка на ногу и стартовала с форой в десять шагов, но она могла слышать, как трава гнулась и щелкала под его тяжелыми сандалями, когда она вбежала в группу деревьев, которую она унаследовала от рощи своих предшественников. Эльфы, конечно, были особым народом; она знала, что она никогда не будет бегать как эльф или, для примера, Руари. Но тяжелый и грузный человек-мужчина? Это ее озадачило, она перешла на самый длинный шаг, каким могла бежать, пока не оказалаь в шаге от центра ее рощи, бездонного бассейна. Потом, вздохнув поглубже, она нырнула в воду, и была при этом только на полшага впереди его.

— Ты проиграл! Сегодня не будет занятия…

Она ожидала, что Павек бросится в воду вслед за ней, но он согнулся на краю бассейна, бледный и задыхающийся.

— Глубокая вода. Не умею плавать.

Акашия вылезла из бассейна. Она села на камень, выжимая воду из своих волос и ругая саму себя за насмешки над Павеком. Это были и невежливо и опасно — даже хотя она всегда могла призвать на помощь стража. И без этого вполне можно было бы обойтись, если бы ответил хотя бы на один из ее вопросов о жизни в Уруки.

— Не будет занятия? — спросил он, отдышавшись.

Она начала перевязывать вымокшую косу, бросив на Павека взгляд из-под ресниц. Пот тек с его ужасного шрама на щеке, а его ребра все еще ходили ходуном. Он не выпил ни капли воды, хотя страдал от жажды. И после всей ее колючести, на его лице не было ни гнева ни ярости, просто намек на разочарование в его опущенных плечах.

— Я могу идти? Я смогу найти дорогу назад в деревню.

— Павек, не уходи! Я прошу прощения.

— Просишь прощения? — Его голова склонилась на плечо. — Почему ты просишь прощения? Ты придумала игру. Ты установила правила. Ты выиграла. Тайны друидов останутся в безопасности до завтра. Не беспокойся — я буду осторожен и меня никто не увидит. Телами не узнает, если только ты сама не скажешь ей. — Он повернулся и пошел прочь от бассейна.

Наполовину законченная коса выскользнула из ее рук, когда она встала. Догнать его она сумела только под деревьями.

— Первый урок: в друидстве нет никаких правил. Это как в природе: все течет и изменяется. Не бойся дать себе волю. И не уходи. Я еще раз прошу прощения. — Она хотела коснуться его руки. Жители Квирайта касались друг друга, когда были счастливы, печальны или обеспокоены. Но она заколебалась, прежде чем коснуться темплара.

Павек отшатнулся. — Я не понимаю. — Он сделал еще шаг по направлению к деревне. — Магия есть магия. Я читал свитки; заклинания те же самые. Поэтому должны быть и правила.

— Пойдем к бассейну. Я покажу тебе.

На этот раз она не заколебалась. Своей ладонью она крепко схватила его за запястье и потащила к бассейну как глупого, упрямого эрдлу.

— Есть хорошие пути и есть плохие пути, — объяснила она, когда он сдался и сам пошел к озеру перед ней. — Пути, которые обычно работают, и пути, которые никуда не ведут. Твой собственный опыт — вот на что надо опираться, но когда дело не движется, иногда надо подтолкнуть как следует, и тогда ты сделаешь то, что должен сделать.

Он резко остановился и они почти столкнулись. — Друиды любят сражаться?

Она нахмурилась — Надеюсь, что нет. — Мысль о том, что война чем-то напоминает друидство — она так же свободна и не подчиняется никаким правилам — была по-настоящему пугающей. Прежде, чем она в первый раз отправилась в Урик с зарнекой, Йохан научил ее нескольким приемам боя голыми руками — на случай, если они столкнутся с неприятностями. Она научилась этим приемам, делала их не хуже самого Йохана и была уверена, что полностью готова для неожиданностей. К счастью, ничего такого не случалась с ней до сегодняшнего дня, ведь настоящий противник может быть совершенно непредсказуем.

Но то, что нервировало ее, оказалось полезно для Павека, который за то время, что утро Атхаса перешло в жаркий полдень, достиг небольшого успеха с простыми заклинаниями, которые она предложила ему выполнить. Он не был трудным учеником — не спорил, как Руари, который всегда хотел попробовать свои собственные пути прежде, чем попробовать и освоить правильный метод. Он не был и неуверенным в себе, как большинство начинающих. Просто-Павек просто высасывал из тебя все силы.

Неудачи не смущали его. Даже когда он терпел поражения десять или двадцать раз подряд, он просто тряс головой, чтобы прочистить ее, закрывал глаза, поднимал руки и был готов к новой попытке.

Вся покрытая потом и дрожа от усталости, она приказала ему остановиться, когда солнце было уже высоко над вершинами деревьев. Павек был разочарован, говоря, что его занятия в роще Телами длились до тех пор, пока небо не становилось красным, как солнце. Но Бабушка настаивала, чтобы ее ученики выполняли все движения сами, а она, начитавшись ученых книг об образовании, каждый раз держала его руки в своих, когда он в очередной раз пытался использовать заклинание, придавая его рукам правильное положение для приема основных энергий стража.

Сегодня Павек призвал сферы огня и воды, и ухитрился вызвать робкую солнечную птицу с верхушку дерева. Сегодня он хотел практиковаться в магии до восхода лун.

Она подняла руки вверх. — Сдаюсь. Достаточно. Давай оставим хоть что-нибудь до завтра.

Он усмехнулся, в первый раз с их знакомства. Он никогда не был симатичным — он выглядел бы лучше с бородой, но предпочитал чисто бриться каждый день — но улыбка стерла угрозу с его лица и она стало уравновешенным и милым. Но эта улыбка исчезла в тот же момент, когда она пригласила его поплавать в бассейне. Природная вода, хотя и нежная и холодная, вероятно не привлекала жителя города, особенно когда он не видел дна.

Он сидел на траве спиной к воде, пока она освежалась и приходила в себя, потом они отправились обратно в деревню, идя рядом друг с другом. На этот раз он ответил на ее вопросы об Урике и даже сам задал несколько вопросов, в основном о друидах. Они увидели дым, поднимавшийся от печей, когда еще находились в пустыне между ее рощей и деревней. Соблазнительные и острые ароматы встретили их, когда они шли по дорожке через поля. Она узнала их все до единого, перестала говорить и побежала. Павек легко держался рядом с ней, и она украдкой бросила на него взгляд, проверяя, так ли он голоден, как она сама. Нет, он не был; та неопределенная, сердитая, даже угрожающая маска, которую он носил все время, опять вернулась на его лицо.

Первым, кого она увидела в деревне, оказался Руари, сидевший на пороге кухни и бешенно чистивший деревянную тарелку. Она решила, что он взял слишком много еды в свою рощу и теперь пытается это скрыть. Друиды, которые не работали на полях, не должны были брать больше положенной им части еды, но Ру всегда находил котят-сирот и укрывал их в своей роще, пока они не могли сами добывать себе еду. Это была одна из его самых лучших привычек, и, хотя все это знали, он пытался так усердно скрыть это, чтобы никто не подумал, что он слишком мягкосердечен, или придурковат, или полуэльф. Смесь человеческих и эльфийских черт, унаследованная Руари от родителей, давала ему возможность особым образом общаться с животными, как если бы сам Атхас понимал, что одинокие, непонимаемые никем полуэльфы нуждаются в дружбе, которую они могут получить только в компании животных.

Ру любил животных, и они, по большей части, любили его. Он скрывал своих друзей в своей личной роще, и никогда не приглашал никого к себе в гости.

С появлением Павека количество пищи, которое исчезало из кухни, резко уменьшилось. Она знала, что не только она одна обрадуется увидев, что Руари снова стал воровать еду.

Сказав Павеку идти вперед, она позвала своего друга по имени и подошла к нему.

Голова Руари дернулась вверх — отвисшая челюсть и белые от ужаса глаза, пойман прямо во время акта милодердия. Она улыбнулась, чтобы успокоить его, и получила в ответ взгляд чистейшей злобы. Потом, с тарелкой в одной руке и пучком растений в другой, он исчез из вида за одним из домиков.

— Я никому не скажу, — запротестовала она, но он не вышел из укрытия, и после еще одной безуспешной попытки, она отправилась ужинать.

Мужчина и женщина, готовившие ужин, позвали ее и спросили, не принесла ли она что-нибудь особого для еды из своей рощи. Она не принесла. Она просто забыла — занятие с Павеком вышибло из ее головы все остальное. Вместо этого она предложила последить за одним из горшков. Но Телами, ставшая прямее и сильнее после дня отдыха, позвала ее.

Они все еще стояли на пороге дома Телами, обсуждая прогресс Павека или отсутствие его, когда прозвучал призыв вечернего рога.

День и ночь жители Квирайта носились по своим делам. Вместе они собирались только один раз в день, за ужином. Твердая, утоптанная земля вокруг кухонь наполнилась смехом, шутками и болтовней соседей, рассказывающих друг другу события сегодняшнего дня. Акашия и Телами получили свою долю приветствий, но ели в стороне от других, продолжая разговор.

Уголком глаза Акашия увидела Руари, появившегося из своего убежища. Он занял свое обычное место в кучке сверстников, с которыми она сама еще недавно и играла и занималась, пока Телами не нашла для нее особого дела. Руари ел с ними, но не глядел ни на кого и не сказал ни одного слова.

Павек был последним из тех, кто присоединился к общине, и обычно он последним приходил есть. Дежурные по кухне уже ели свои собственные порции, оставив свои черпаки на краях горшков с едой. Темплар, как обычно, сам наложил себе еды, его привычка и его выбор, он сделал так на первом же ужине, и продолжал поступать так до сих пор, без исключений. Он ел быстро, стоя и сам по себе, не обмениваясь словом ни с кем. Как только он заел последний кусок тушеного мяса последним куском хлеба, он почистил свою тарелку и вернул ее в большую корзину у колодца.

Затем он ушел, направляясь на невспаханное поле, где, согласно Йохану, присматривавшего за ним, когда он был в деревне и регулярно сообщавшего о своих наблюдениях Телами, он сидел один, выводя соломенной палочкой в пыли только что выученные заклинания.

— Что с ним будет, Бабушка? — спросила она, хотя знала, что есть только две возможности: или он освоит заклинания и станет мастером-друидом, или станет фермером, как остальные жители Квирайта. Она отказывалась даже думать о третьей альтернативе: могиле между корней деревьев в роще Телами.

— Еще рано говорить.

Пока остальные квириты пели в полумраке песни или болтали вокруг потрескивающих костров, Акашия оставалась на пороге и размышляла. Величайшие тайны Квирайта находились не в древних рощах или в мистическом присутствии стража; это светлое сознание Телами, ее ясное понимание сил, которые правят Пустыми Землями. Так что и она должна сидеть, слушать и понимать, учить очередной урок о движении луны и звезд, о ветрах и металлах, о соли, масле, семенах и вообще обо всем, от чего зависит жизнь.

Бледный Рал, меньшая из лун, поднялся над деревьями и начал свой неспешный путь среди звезд. Сегодня Рал был один, Гутей остался отдыхать, как и солнце. Дневная жара уступила место вечерней прохладе, и сидящие у огня постепенно начали расходится, поодиночке, парами и семьями. Она пойдет с ними, если сможет. Ее день начался сегодня раньше, чем обычно, и она не спала после полудня, как Бабушка. Зато Телами сегодня выглядела намного бодрее, говорила весело и не было никаких признаков усталости. Так что Акашия махнула рукой проходившим мимо друзьям, и постаралась встать на ноги…

Ее глаза были все-еще открыты, а мысли бродили по тропинкам сна, когда кто-то позвал по имени ее и Бабушку. Прошла пара мгновений, прежде чем она пришла в себя и проснулась. Но Телами уже исчезла, использую энергию стража чтобы мгновенно перенестись к источнику проблемы. Она подождала, пока мальчишка затормозит и остановится перед ней.

— Темплар, — сказал ребенок, восстановив дыхание. — Он умирает. Бабушка сказала, бери свои травы и беги.

Потрясенная и заледенелая от сердца до кончиков пальцев, она набрала пригорошню кожаных мешочков. Малыш повел ее к деревьям, хотя стоны Павека указывали дорогу не хуже, чем мальчик.

— Что случилось? — спросила она, хотя скрученное болью тело Павека говорило лучше любых слов.

— Он отравился, — ответила Телами, выбирая два мешочка из ее руки.

— Он отравил себя?

Она могла поклясться чем угодно, включая стража Квирайта, что Павек был в самом лучшем расположении духа, когда они возвращались из ее рощи.

Он уже призывал элементарные силы природы с минимальной помощью с ее стороны; она верила, что он станет мастером друидом. Он улыбался и даже один раз рассмеялся — как если бы он стал таким же, как и все остальные мужчины. — У него не было никаких причин отравить себя, — заключила она, стараясь уверить больше себя, чем Телами и других, смутно видневшихся под деревьями.

— Яд, — повторила Телами, и на этот раз, когда она увидела черную пену, забурлившую между его губами, сомнений больше не было.

Она уткнула его голову в свои бедра, заставила его широко открыть рот, а Телами обсыпала его язык растениями. Его зрачки побелели, спина выгнулась как хлыст, боль, терзающая его, вышла наружу. Стон вырвался из самой глубины его желудка, и он начал отрыгивать дурно-пахнувшую, смертельную жидкость, которая вспыхивала на мгновение, а потом становилась темной и умирала.

Растения подтвердили диагноз, не более того. Телами повернулась к теням под деревьями.

— Йохан?

— Ничего, Бабушка, — твердо сказал тот. — Что бы он не ел, он съел последние крошки этого и выпил последние капли, если он до этого не съел что-то в деревне.

— Он ел ужин с нами, — вмешалась еще одна тень, слабо и медленно выговаривая слова. — Мы все съели тоже, что и он.

Никто ничего не говорил до того мгновения, пока рвота не прекратилась и Павек, прижавший руки к животу, свернулся клубком у ее ног. Он был в сознании, до известной степени, и между стонами борматал имена: Дованна, Рокка, Экриссар. Но он явно не соображал, где находится. И не видел ни Йохана с Телами… ни ее, хотя она и попыталась защитить его голову.

— Это не помогает, — выругалась Телами. — Дай мне твои руки.

Подчинаясь, так как Телами была права, она подняла руки, ладонями вниз и опустила их на грудь Павека. Как Руари стал проводником жизненной силы Атхаса для нее, когда она использовала заклинание исцеления на раненом канке, так теперь она сама будет помогать Телами. Здесь, в Квирайте, где присутствие стража очень сконцентрировано, она должна надеяться только на его силу.

Другие друиды использовали свою магию по другому. Как и жрецы элементарных сил природы. Но в Квирайте, где Телами выучила науку друидов, и где ее путь был единственным, друиды в первую очередь использовали жизненную силу, и только потом обращались к заклинаниям, если требовалось. Она услышала первый слог заклинания, по ее телу пошло тепло. Потом она услышала второй слог, ладони загорелись, как если бы пальцы охватило пламя. Потом ничего, ни звука ни ощущения, когда Телами взяла у нее то, что требовалось и сейчас она сражалась за жизнь Павека.

Время тянулось, медленно и мучительно, но не происходило ничего. Исцеляющий огонь в ее ладонях погас. Она зевнула и потянулась, посмотрела вниз, с ее точки зрения хуже Павеку не стало, он лежал между ее коленями и Телами. Его конечности расслабились, но не безвольно повисли. Его грудь вздымалась в ровном, регулярном ритме, рот был открыт и там, в черном горле, были видны четыре темных бусинки, размером с глаз джозхала, освещенные лунным светом.

Телами осторожно коснулась кончиком пальца одной из бусинок, потом прижала палец к языку.

— Кивит.

Кивиты выделяли страшный яд из мускусных желез, расположенных под щеками. Этот яд медленно тек через его мех, таким образом зверек чистил сам себя. Заодно таким образом маленькое создание защищалось от самых страшных хищников: он являлся уж больно неаппетитной едой. Когда фрукты начинали созревать, фермеры Квирайта обмазывали ядом кивита стволы фруктовых деревьев. Он убивал любого хищника, пытавшего добраться до них, но для человека не преставлял опасности, пока тот не пытался проглотить кивита целиком, вместе с мехом, или принимал обожженные на солнце кусочки концентрированного яда за изюминки — но и тут достаточно было просто выплюнуть то, что ты пытался съесть. Впрочем, все это представлялось совершенно невероятным и в Квирайте не случалось ни разу.

Но тут ее мысли понеслись в совсем другом направлении: Руари собирал кивитов в своей роще, Руари брал у них яд для фермеров. Руари побежал, когда она увидела, как он чистит тарелку.

Нет, он не чистил ее. Напротив, он отравлял ее, наносил на нее яд.

Это можно было легко сделать. Павек был легко предсказуем и уязвим. Он приходил поздно, брал последнюю тарелку и сам накладывал себе еды. Он никогда бы не пожаловался, если мясо было странного вкуса, и никогда бы не заподозрил, что оно может быть какое-то другое. И он использовал похожий на губку кусок хлеба, чтобы дочиста вычистить тарелку до последнего кусочка мяса. Да, и до последнего кусочка яда.

— Каши?

Телами прервала круговорот ее мыслей. Она встретила резкий взгляд старых но острых глаз с дрожью. Не имеет значения, кем был Павек, кто он сейчас или кем он может стать. То, что сделал Руари, означает смерть, смерть для Руари, как только Бабушка узнает об этом.

— Каши?

— Ничего, — соврала она, и понимая, что этой лжи недостаточно, добавила, — Теперь я понимаю, что означает заменить вас и учить Павека, я просто устала. Всего один день я занималась с Павеком, и я так истощена, что даже с трудом соображаю.

Ложь не приветствовалась в Квирайте, на нее смотрели косо, но это не был смертный грех, и она поздравила себя с тем, что оказалась способна запросто придумать хорошую ложь. Сердце прыгнуло, но она сумела убедить себя, что страж понимает ее и одобряет.

— Да, вы, молодые люди, должны спать больше, чем я, — согласилась Телами. — Опасность миновала. Иди, ложись в кровать. Павек расскажет нам, что случилось, когда он проснется завтра утром…

Вот теперь наступила полная определенность — и еще больше причин найти Руари первой. Она поднялась, шатаясь. Оказалось, что она не лгала: ее мышцы застыли после стояния на коленях на холодной земле, она еле стояла на ногах. Исцеление заняло намного больше времени, чем ей показалось.

— До завтра, — прошептала она, повернулась и пошла по направлению к своему домику, потом обошла кругом колодец, чтобы не попасть в свет факелов тех, кто все еще суетился вокруг Павека, и задумалась, решая где начать свой поиск.

Руари мог убежать в свою рощу. Он мог вообще убежать из Квирайта — именно это она собиралась предложить ему в данной неопределенной ситуации. Но свою рощу Руари не унаследовал ни от кого. Его крошечный клочек возделанной почвы был так далеко от центра Квирайта, как только можно для того, чтобы оставаться под наблюдением стража. Пожалуй там она будет искать в самую последнюю очередь, только тогда когда решит, что он собирается навсегда уйти из Квирайта. Сначала она проверила домик холостяков, где он обычно спал, но сейчас там около красной стены она нашла только нетронутые, сложенные одеяла, а около стен еще полдюжину храпящих юнцов.

Потом была кухня, где наполненная пустыми тарелками корзина была на своем обычном месте — невозможно понять, что полуэльф украл одну из тарелок. Потом порог домика, где она застала его перед ужином, скребущим тарелку, но и там его не было. И, наконец, то самое место, где он спрятался от нее.

Он и сидел там, скрестив ноги в темноте, в ожидании, пока его найдут. Та самая тарелка лежала у него на коленях.

— Почему, Ру? Почему?

Он не слышал, как она подошла, он вообще ждал не ее. Тарелка покатилась в пыль, когда он вскочил на ноги, бросил взгляд направо и налево — можно ли убежать, в случае чего — а потом встал прямо, уставившись себе в ноги.

— Кто-то должен был. Он не наш. Никогда не был, никогда не будет. Я ждал. Каждый день. Я ждал, когда Бабушка скажет, что он не вернется, что страж и ее роща забрали его.

— И ты сам решил стать стражем?

Он не ответил, только начал крутить край своей туники вокруг указательного пальца, и крутил до тех пор, пока она вся не натянулась на его тощей груди и он стал выглядеть почти таким же, как тот маленький мальчик, которого Газала оставила несколько лет назад. Только побольше. Но на этот раз она не могла прижать его к своей груди или осушить его слезы.

— Никто не имеет права взять на себя обязанности стража. Это убийство, Ру. Простое, чистое, спланированное. Убийство без милосердия…

— Он — вот кто настоящая отрава! — заорал Руари, от ярости и гнева теряя контроль над собой. — Уже было очень плохо, когда Бабушка брала его в свою рощу, каждый день. Я думал… Я думал, может быть она просто читает его сознание, его мозг, извлекая какие-нибудь темпларские секреты, прежде чем закопать его. Но сегодня… Сегодня, Каши, ты взяла его в твою рощу. И вы были там вместе весь день. Ветер и огонь, Каши, он — темплар. Я спросил себя — как так получилось, о чем вы думаете, и я сразу понял: он отравил вас обеих, и тебя и Бабушку, он отравил ваше сознание, ваш ум. Он заставил вас делать глупости…

— Это ты дурак, Ру.

— Пирена защити нас, если я дурак, Каши. — Теперь голос Руари был ровен и спокоен. Гнев подавил все остальные его эмоции, и, невольно, она сделала шаг назад. — Я видел, как вы шли назад: болтали, смеялись, веселились, твоя одежда в пыли, волосы растрепаны… Я видел это, Каши. Единственное, о чем я сожалею, так это то, что ждал так долго, прежде чем убить его.

И тогда до нее наконец дошло, как вспышка молнии, что Руари ревнует. Он любил ее не так, как она любила его — одинокого сироту, темпераментного младшего брата, который нуждается в ненавязчивом снимании старшей сестры, пока не научится себя вести как следует — нет, но он любил ее именно так, как мужчины любят женщин, а женщины мужчин. И Телами боялась, что именно так она сама полюбила Павека.

Если бы в воздухе не веяло предательство, она бы расхохоталась. Но и так мимолетная улыбка пробежала по ее лицу, прежде, чем она схватила его за руку. — Павек не отравил мой ум, Ру. И нет ничего — понимаешь, ничего — между нами. Он боится воды, боится травы, он почти не улыбается и не смеется. Он просто мужчина, выбитый из своей колеи. Просто… — она остановилась, прежде чем закончила мысль, закончила сравнение, в ее голове промельнула картина беспомощного, несчастного, озлобленного Павека, стоящего на берегу ее бассейна, точно такого же, каким был сам Руари несколько лет назад.

— Просто что? — спросил он, отвратительная усмешка исказила его губы. — Просто еще один насилующий и убивающий темплар в желтой одежде. Я очень рад, что он мертв, поверь мне. Клянусь рощей Бабушки. И я ничего не боюсь: я убил его и рад. Я покажу стражу все, что у меня на уме: я покажу ему как он смотрит на меня, потому что я знаю игры темпларов, я покажу ему какими глазами он смотрел на тебя, когда мы были в Урике и как он смотрит на тебя сейчас.

— Как он смотрит на тебя… — повторила Акашия. Как он спас ему жизнь в ураган, но он, похоже, не воспринимал никаких рассуждений, кроме своих собственных, и бесполезно было его переубеждать. — Павек не мертв, — сказала она вместо этого. — Мы спасли его, Бабушка и я, и…

Руари взмахнул кулаком, освобождаясь от ее руки и ударил изо всех сил ее в подбородок, одним мягким но сильным движением. Ее никогда не били раньше, даже в гневе. Боль мгновенно прошла, но шок потряс все ее существо. Она закрыла руками лицо — все уроки Йохана по самообороне оказались забыты.

— Почему? Почему, если между вами ничего нет?

Кулак Руари поднялся на уровень плеча, но ударил бы он ее еще раз или произошло бы что-нибудь другое, еще более безрассудное, так как и ее руки были подняты, никто не узнал. Мускулистая тень выросла между ними: Йохан пришел ей на помощь. Йохан, который следовал за ней, как раньше за Павеком, по приказу Телами. Йохан, который, несомненно, слышал все. Он легко поднял полуэльфа в воздух и швырнул в стену ближайшего домика, после чего тот сполз на землю и остался лежать: в сознании, с открытыми глазами, думающими и страдающими. Дварф сложил свои массивные руки на бочкообразной груди, давая возможность Руари встать, если он осмелится.

— Ты должен немедленно бежать, — жалобно сказала Акашия. — Ты пересек все линии, вышел из всех рамок. Давай — пока не стало поздно. Убегай. Павек жив, но никто не остановит тебя. Страж не остановит тебя. Но ты замыслил убийство, ты хотел убить. Ты не можешь дольше оставаться здесь, среди нас. Откажись от своей рощи, Ру — это твой единственный шанс.

— Отказаться от нее… и этот проклятый темплар сможет шляться по ней? — выкрикнул Руари, упрямый даже в поражении.

Прежде, чем она смогла ответить, послышался шум тяжелых, нетвердых шагов. Йохан поднял палец к губам и полуприсел, стараясь оказаться в тени. Еще пара тяжелых шагов, и выглядевший больным Павек оказался среди них.

— Сможет шляться? — спросил он, приваливаясь к стене, у которой лежал Руари, и глядя на него сверху вниз. По его тону было ясно, что только Руари может дать ему удовлетворительный ответ.

Но Руари промолчал и не сказал ничего.

— Это не твоя забота, Павек, — сказала она после долгого молчания, стараясь, чтобы ее слова прозвучали уверенно и начальственно. — Руари поступил плохо. Он… он тот, кто отравил тебя, кто пытался убить тебя ядом. Он должен покинуть Квирайт. Он должен уйти прямо сейчас, прежде чем…

— Прежде, чем Телами начнет задавать вопросы? — спросил Павек, больной или нет, но он командовал в этой ситуации. Бабушка наверно заподозрила Руари и поделилась своими подозрениями со своим пациентом. Йохан, вероятно, одобрил это, потому что опять встал прямо и и сложил руки на груди.

— Друиды не убивают, — сказала она, чувствуя, что теперь сама попала под атаку. — Квирайт не принимает убийц. Страж не потерпит их.

Павек пожал плечами. — Это должен решать сам страж, не правда ли? Если бы это было убийство, я бы не стоял здесь. Если ли бы убийство было совершено сегодня ночью…

— Он хотел убить тебя. Это тоже самое.

Бывший темплар усмехнулся, холодной и страшной улыбкой. — Но не там, откуда я пришел. Мне кажется, что друиды не делают таких глупых ошибок, отмеривая яд. Если какой-нибудь друид захотел бы меня убить на самом деле, этот друид отмерил бы мне столько яду, что никакой другой друид не смог бы оттащить меня от дверей смери, прежде чем они захлопнулись за мной. Даже полудурок-друид, в роще которого, как все знают, обитается тьма кивитов и который собирает яд, текущий из их желез, не мог быть таким тупым. Так что этот полудурок хорошо знал, что он делает, и это было предупреждение. Так что я думаю, он послал мне предупреждение. Я клянусь…

— Взвешивай свои слова, — прервал его Йохан, низким и зловещим тоном.

— Я готов поклясться в этом перед судом Урика. Мое слово против его. Мое предостережение против его убийства. И мое слово утверждает, что было предостережение, но не убийство. В Урике, клянусь милосердием Короля Хаману, важно то, что человек сделал. То, что он думает, это плевок на ветер — иначе любой мужчина, женщина или ребенок умирали бы на каждом закате за то, что они собирались сделать на рассвете. Я думаю, это довольно странно, но Лев Урика более милосерден, чем друид Квирайта.

Акашия скрестила пальцы. Теперь она могла видеть, в первый раз, то, что видел Руари, глядя на это изуродованное шрамами лицо, и даже не могла себе представить, как это Бабушка поделилась с ним своими подозрениями, как это она, по-видимому, сделала.

Павек покачнулся. Его туника была вся в пятнах. Зловоние доносилась до нее за пять шагов. Он был грубым и внушал отвращение, он был закутан в свою грубость и отвратительность, как в броню. Павек был сломан, как всегда. Он был темплар, темплар до кончиков пальцев.

И опять этот темплар возвращал жизнь Руари.

— Ру-?

Медное лицо повернулась не к ней, а к Павеку. — Я собирался тебя убить. Моя единственная ошибка — мне это не удалось.

— Твое слово против моего, червяк, — холодным, замораживающим голосом ответил Павек. — И я услышал твое предупреждение. Второго шанса у тебя не будет.

Одиннадцатая Глава

Земля между друидскими рощами была ничуть не мягче булыжной мостовой любой улицы Урика. Сандали Павека издавали знакомый, успокаювающий шорох, когда он быстрым шагом шел к далекой группе деревьев, которая на самом деле была рощей Телами. Он был благодарен холодному ветру, который дул ему в лицо прямо из этой рощи — или из рощи Акашии, так как два друида решили, что они будут учить его попеременно — но уже не нуждался в проводнике, чтобы дойти до рощи.

Как бы не тверда была эта земля, многие поколения друидов, ходивших от деревни до рощи и обратно, оставили на ней свой след. Во время ходьбы заняться было нечем, и он научился находить след в глуши по цвету и структуре почвы. Сейчас он мог отличить даже более тонкие и почти незаметные следы, ведущие из одной рощи в другую. Во время своих занятий ему удавалось создавать только крошечные, быстро испарявшиеся водяные шары, или огненные сферы, которые скорее дымили, пылали, зато он начал строить в уме карту Квирайта: деревня, абсолютный центр, окруженная обработанными полями, и промежуток пустыни между деревней и Солнечным Кулаком, усеянный рощами. Он думал, что рощ не меньше двадцати, если он во время ужина правильно пересчитал друидов высокого ранга, каждый из которых ухаживал за одной рощей.

Он делал все это, не задавая вопросов. Оказалось, что избавиться от некоторых привычек труднее, чем от других. Постепенно Павек привык к странным обычаям жителей Квирайта, и, например, больше не вздрагивал, когда кто-нибудь из них с улыбкой приветствовал его. Но в сердце он остался темпларом, а темплары не задают лишних вопросов, так как ответы, особенно честные ответы, рождают сомнения.

Вот почему, хотя он больше прогрессировал, стремясь стать мастером-друидом, именно в дни с Акашией — и у них было еще несколько дней, с того памятного, первого, когда она вызвала его на бег через луг с густой травой — но предпочитал занятия в роще Телами. Старая женщина редко задавала вопросы, и никогда не спрашивала ни о чем личном, но Акашия, как бы она не старалась, не могла скрыть своего любопытства, и спрашивала обо всем: о городе, о темпларах, о его личной жизни и, самое худшее, о разнице между ее лекциями и тех, которые ему читала Телами.

Как если бы темплар низкого ранга осмеливался спрашивать мнение темплара высокого ранга о Верховном Темпларе!

Конечно, обе женщины настаивали, что в Квирайте нет иерархии. Ты равен всем и относись ко всем, как к ровне, говорили они. Говори то, что ты думаешь, говорили они. Мы ценим твои мысли, Павек. Не сомневайся, говори нам все, что ты хочешь сказать.

Не думают ли они, что, он, кровь Гита, безмозглый идиот? Он же видел, как они все кланяются Телами и разве что не ползают у ее ног. Они улыбаются и называют ее Бабушкой, а она улыбется им в ответ и говорит спасибо…

Очень вежливо и дипломатично.

Клянусь милосердием Хаману! Он видел сотни фестивалей в Уруке, дети кидали букеты цветов к ногам короля-волшебника, и он улыбался, он говорил спасобо, и никто даже на мгновение не забывал, где находится власть и сила, и кто может использовать ее, вежливо, культурно и без малейшего колебания и угрызений совести.

День за днем они говорили ему послать свое сознание в сердце Квирайта, поискать стража. Что же они думают, что он не найдет кости под деревом? Неужели они не понимают, что он давно догадался о судьбе тех, кто пытался и не сумел?

Не клеблясь говори нам все, что думаешь, наперегонки твердили они.

Пусть сначала дождь будет лить сто дней и сто ночей, прежде чем он попадется в эту ловушку. Тысячу дней!

Так он поклялся себе, пока шел по этой твердой земле.

Они все так и липли к нему, все эти друиды с их открытыми, улыбающимися лицами, без единого шрама. Он должен спросить себя, а не было ли других причин, по которым он предпочитал те дни, когда его учителем была Телами, и ответы заледенили кровь в его жилах. Акашия была особым ручным животным Телами, ее наследником и уже — как ветеран гражданского бюро он точно подмечал все эти вещи — следующим по силе друидом в Квирайте. Она не походила ни на одного из тех, кого он встречал раньше в своей жизни: честная, справедливая, любопытная и хорошо уравновешанная — вроде его ножа со стальным лезвием.

Все жители Квирайта любили ее, но никто не любил ее больше, чем Руари, чего она — про всем своем любопытстве — похоже не замечала. Он, Павек, нет, он не любил ее. Он подслушивал разговоры соседей за ужином и мало-помалу узнал историю полуэльфа. Если бы их пути пересеклись, если бы он не был мальчуганом, когда это все случилось, он бы убил темплара, который изнасиловал мать пацана; он сделал намного больше, когда этот зверь изнасиловал Дованну, и по этой же причине он убил бы любого хищника или даже самого Элабона Экриссара: они были больны, и их надо было уничтожить прежде, чем они распространили свою болезнь.

Потому что она уже перешла на Руари. Червяк-недоумок видел весь мир через свои шрамы, настоящие и придуманные; не было никакого смысла говорить с ним или пытаться как-то помириться с ним. Не имело значения на что надеялась Акашия или что она говорила — а она говорила больше, чем Павек хотел услышать, совершенно слепая в своем обожании Руари — они никогда не станут братьями друг другу. Себя она видела сестрой этому мальчишке.

Всякий бывает слеп к чему-нибудь. Акашия была слепа к Руари.

Но оставьте его и этого червя одних, и они будут сторонится друг друга. Он знал, что должен быть доволен и не замечать Руари вообще — и не только из-за яда. Он в точности знал, что этот придурок сделал, воюя с ним; он мог бы легко узнать это сам, без помощи Телами, просто не так быстро.

Его желудок все еще побаливал. Было это от самого яда или последствия исцеления, он не имел понятия — а вопросы он не задавал. Во всяком случае при виде еды его еще тошнило, он быстро уставал во время ходьбы и должен был постоянно останавливаться и отдыхать.

Солнце уже взошло, хотя не так давно, и единственная полезная тень между деревней и рощами могла быть только от какой-нибудь соломенной хижины. Не было никакого смысла сворачивать куда-нибудь чтобы отдохнуть; когда он уставал, он садился на землю там, где был, спиной к востоку, на который карабкалось солнце, и наслаждался тенью, которую давали его шляпа и плечи. Закрытывая глаза, он полностью опустошал свой мозг, так, как только ветеран-темплар умеет это делать, и ждал, пока его пульс и желудок успокоятся.

Наконец они пришли в порядок и, прежде чем его шляпа начала жечь не хуже пламени, он потер глаза, вскочил на ноги, и, так как он был темплар и привык иметь врагов, медленно повернулся на пятках, проверяя окрестности. Никого по форме похожего на Руари он не заметил, но зато было кое-что новое, что-то, что заставило его внимательно посмотреть через мерцающий на солнце воздух на юг, по направлению к Урику.

Огромная туча пыли поднималась там и — если он мог верить своим глазам — стадо черных точек под ней.

Его первая мысль была, что одна из этих черных точек — сам Элабон Экриссар, и он мгновенно рванулся обратно, в деревню, прежде чем здравый смысл проложил дорогу в его сознание. Он знал всю историю о зарнеке, Квирайте, Дыхании Рала и Лаге, и как он сам оказался воволечен во все это. Но не было ни единой причины — совсем ни одной — чтобы кто-нибудь другой в Урике думал, что темплар третьего ранга, с головой оцененой в сорок золотых, сбежал в далекий оазис друидов. Не было никаких причин думать, что кто-то вообще в Урике знает имя Квирайт, зато было множество причин верить, что Телами и страж хранят в абсолютной тайне точное расположение их обожаемого Квирайта.

Так что он повернулся, прошел сотню шагов и остановился.

Что-то было на соляной поверхности. Быть может это был край охраняемой стражем земли; он вообще не знал точно, как работает защищающая магия Квирайта. Быть может, когда какой-нибудь чужак только поставит ногу на эту часть пустыни, друиды узнают об этом. Но может быть и нет. Здесь повсюду были деревья, высокие как стены Урика, но не было ни укреплений, ни наблюдательных постов.

Регуляторов изредка отправляли охранять стены Урика, когда Король Хаману отправлял военное бюро из города, на войну или на учения. Это было довольно легко и с четким приказом: доложи все, что ты видел, внутри стен и снаружи. Исполняй свой долг, и дай начальникам принять решение.

Павек опять повернулся и направился в деревню.

Широкая зеленая крона деревьев, растущих в самой деревне, темнела перед ним, довольно далеко от пыльного облака, которое за это время не увеличилось. Еще одна черная точка появилась между ним и деревней. Она быстро приближалась к нему, вырастая в размере, и превратилась в приземистый силуэт дварфа.

Йохан, огромное облегчение, теперь он не должен идти обратно, чтобы передать свое сообщение. Дварф заговорил первым. — Приближаются эльфы, они будут здесь около полудня. Бабушка и все остальные будут ждать их в деревне. Сегодня не будет занятий.

— Эльфы? — Павек посмотрел на пыльное облако, спрашивая себя, не их ли он видел.

— Бегуны Луны. Все племя и все их стада. И парочка бочонков медового эля.

Дварф подошел ближе и похлопал его по спине, обычный жест, которым они приветствовали друг друга, но его мысли все еще были об эльфах.

— Бегуны Луны — племя Руари, не правда ли? Проблемы?

Рука Йохана опустилась. — Может быть, — не стал возражать он. — Так получилось, что ты видел его худшие качества, Павек. Его возраст и его кровь, они воспринимают все слишком серьезно, слишком лично. У Газалы не было выбора, поверь мне. Бегуны Луны бегают очень быстро и очень помногу, среди них нет места для аутсайдеров, для тех, кто не может выдержать их темп.

— Или напоминающих им о том, что они предпочли бы забыть?

— И это тоже. — Йохан потер рукой свой безбородый подбородок и покачал головой. — Парнишка не понимает и не хочет понимать. Когда Бегуны Луны появляются, он только и делает, что доказывает всем и каждому, что он настоящий эльф и ничем не хуже эльфа. Но когда они уходят, он кажется довольно счастливым здесь…

— Но не сейчас, когда я появился здесь, — поправил его Павек.

— Да, но… — Дварф пожал плечами. Рябь мускулов пробежала по его голой груди и рукам. — Их медовый эль ничем не хуже того, который ты можешь найти в Урике, и может быть парень будет дуться в своей роще, пока они не уйдут.

Павек ничего не знал о медовом эле; это был не из тех напитков, которые старый Джоат давал им в Берлоге, но что касается Руари, он ожидал большие проблемы и не верил, что мальчишка будет обиженно отсиживаться в своей роще. Он сохранил свои ожидания при себе, естественно, и молча пошел позади Йохана в деревню. Любимый темп дварфа был слегка медленнее его, и когда они оказались в деревне, первые из Бегунов Луны уже были там, их одежда кое-где была покрыта солью, но они совершенно не запыхались, а на их лицах не было и следа пота.

Фермеры Квирайта уже сражались на краях своих полей, пытаясь защитить урожай от канков Бегунов Луны. Не было смысла просить эльфов утихомирить своих животных. Свобода — главная добродетель у эльфов, дружба на втором месте. Если Квирайт хочет дружить с Бегунами Луны, пусть фермеры сами защищают свои зеленые поля, хоть своими телами.

Йохан подхватил кувалду с твердым наконечником и начал забивать в землю колья. Кончик каждого кола был заострен и обожжен на солнце, а рядом со вторым концом находилось отверстие для веревки — ясно, что их забивали уже много раз, квириты хорошо научились защищать свои зеленые поля — и в эти отверстия продевались веревки. Павек на мгновение заколебался, ожидая, чтобы кто-нибудь сказал ему что делать, но все и так было ясно, он подхватил пару мотков веревки и кувалду.

Веревки были пропущены и связаны в узлы как раз к тому времени, когда основная часть племени и их стада появились на поросшей кустарником окраине деревни. Высокие эльфийские женщины и их босоногие дети тут же бросились к колодцу, чтобы наполнить свои меха для воды — самое первое и самое главное дело при разбивке лагеря. Другие эльфы уже занялись торговлей — пестрая одежда и изделия из металла за великолепные фрукты Квирайта, овощи и зерно.

Со своей стороны Павек следовал за Йоханом и другими, вначале он огораживал поля, защищая посевы, а потом вместе со всеми вошел в лагерь эльфов, где, как и обещал дварф, уже был открыт бочонок великолепного медового эля. Так как племя Бегунов Луны ничем не помогло фермерам справиться со своими стадами и оторвало фермеров от работы, они достаточно хорошо понимали необходимость компромиса с ними, и предложили квиритам столько эля, сколько они в состоянии выпить. Первую кружку Павек осушил одним глотком. Сладкий, золотой напиток легко скользнул в его горло и ударил ему в голову. Он наполнил кружку еще раз и на этот раз пил ее медленно, смакуя каждый глоток, и, недопив, пошел прочь от бочонка.

Павек жил почти не имея имущества, сначала в темпларском приюте, потом в бараках, а теперь в хижине холостяков. Торговцы предлагали мало чего такого, что могло соблазнить его, и ему в любом случае нечего было дать эльфам в обмен, потому что его вещи, вроде его медальона темплара или нескольких мелких монет, которые были в его поясе, в тот день, когда они ушли из Урика, не вернулись к нему. Так как его медальон был у Руари, он решил, что и его монеты у этого червяка-полудурка. Так что скорее из чистого любопытства, чем из желания снова почувствовать вес своего крошечного состояния в своем поясе, он толкался среди продавцов, выискивая знакомые медные волосы.

Он нашел его, как и думал, но вовсе не среди продавцов. Как и предсказывал Йохан, Руари присоединился к своим сверстникам-эльфам, чтобы в обычных детских играх показать свои таланты и характер. По меньшей мере именно это Руари пытался проделать. Слишком высокий и слишком худой среди квиритов, среди своих родственников Лунных Бегунов Руари выделялся именно человеческой кровью. Пока Павек наблюдал за ним, он потерпел потажение как в беге, так и прыжках с бочонком. Победители-эльфы не скрывали своего отношения к медленному, низкому и толстому изгнанному родственнику, который претендовал на то, что он эльф.

Эльфы безжалостно смеялись над Руари. Этот червяк пытается соревноваться с ними, не имея даже тени надежды на победу. Павек вспомнил ужасные моменты из своей собственной жизни, когда он присоединялся к тем, кто мучал и избивал тех сирот, которые не имели достаточно жизненной силы, чтобы стать темпларами, и он понадеялся, что у Руари есть достаточно здравого смысла, чтобы уйти от них, пока насмешки не переросли в банальную драку, хотя как раз в драке преимущество должно было быть у более крепкого полуэльфа.

Эльфы были плохими бойцами, они не выдерживали даже одного хорошего удара кулаком. После тех тренировочных занятиях, когда он сам сражался вместе и против любой расы Пустых Земель, они оставались с множеством шрамов и сломанными костями. Темплары тренировались очень тщательно, так как их врагов было много, намного больше, чем их самих. С того места, где стоял Павек, он видел бесконечное число способов, при помощи которых нормально сложенный человек, вроде него, мог побить хвастающего эльфа. Даже несколько из них, если они не будут мошенничать. С почти полной кружкой эля, зажатой в его руке, он нашел клочек тени, из которого мог видеть не только безнадежные потуги Руари, но и большую часть всей деревни. Старейшины Бегунов Пустыни, с пронзительным взглядом глаз и выдубленными ветром лицами, собрались около центрального колодца. Акашия, Йохан и еще несколько других, включая нескольких человек, которые, как Павек знал, были фермерами, а не друидами, появились с подносами, на которых были самые изысканные фрукты Квирайта.

Подношение было принято и, вслед за Акашией, вождь племени отправился к домику Телами. Павек решил подойти ближе. Воспоминание о том, как Рокка сыпет золотые монеты в мешочек из-под соли в здании таможни, проскользнуло перед его мысленным взглядом. Он спросил себя, какие товары Бегуны Луны могли предложить за золото. Они выглядели настоящими кочевниками, которые странствуют по всем Пустым Землям, а не только в окрестностях одного города-государства. Такой тип эльфов — по правде говоря — заставлял темпларов Урика сильно нервничать, когда их флаги появлялись на эльфийском рынке, где они продавали как свое знание об окружающем мире, так и обыкновенную контробанду.

Потом он добавил мысль об угрозе Экриссара распространить Лаг на все остальные города-государства, и подошел еще ближе к домику, только для того, чтобы наткнуться на эльфийку, вооруженную копьем с металлическом наконечником, длиной по меньшей мере в половину ее роста.

— Ты новичок здесь, — сказала она, суживая глаза и превращая утверждение в оскорбление.

У эльфов был острый глаз и отличная памать. Павек на стал отвечать на оскорбление. Или пытаться обойти ее. Вместо этого он вернулся на край деревни, где объявились и юные эльфы вместе с Руари, которые состязались теперь в метании копья и соревнованиях по акробатике, по ходу которых двое юношей наклонялись до земли до тех пор, пока один не касался земли коленом, а другой в этот момент должен был запрыгнуть ему на плечи. И опять, как всегда, Руари проиграл, пытаясь прыгнуть в тот момент, когда должен был нагнуться.

У всех есть определенная слепота к чему-нибудь, мертвая точка. Безнадежные потуги Руари стать эльфом ослепляли его и он не мог показать даже того, что умел. Когда он поднимал руку вверх, находясь на коленях и хватал за лодышку эльфа, когда тот прыгал ему на плечи, он ухитрялся еще ударить или зацепить того эльфа, который не собирался ни прыгать ни бегать.

У полуэльфа была сила, а история с ядом кивита продемонстрировала, что природа наделила его и изрядной толикой коварства. Но если бы на эти соревнования принимали ставки, Павек поставил бы все свои денежки на то, что если Руари будет продолжать прыгать и падать, пока все его лицо не будет в кровавых царапинах. Он уже видел такое во время упражнений в полях, когда некоторые темплары отлично умели сражаться и защищаться самым экзотическим оружием и самыми странными стилями, зато не знали самые простые вещи, которые и помогают оставаться в живых.

Иногда люди интересуются только тем, чего у них нет: кричащий обсидиановый меч вместо надежной, усыпаной осколками кремня дубины. Или грациозными, акробатическими прыжками вместо простых захватов ног и переворотов.

Или учением друидов вместо чего-нибудь более протого, к чему он лучше приспособлен?

Йохан был сейчас в доме Телами, участвовал в собрании вождей, принимал решения. И некоторые фермеры, тоже. Мужчина может быть здесь важной персоной, даже если он не друид. Если бы он хотел быть важной персоной. Но Павек хотел изучить волшебство друидов.

Был ли он в архивах темпларов, или в роще друидов, он хотел изучать магию, для этого он жил, этому был готов посвятить всю свою жизнь. Он может отказаться от чего угодно, если надо, но только не от этого. Он запомнил все эти свитки с их пятнами и чернильными пометками. Когда Телами сказала ему: «Ищи стража», он нашел его и теперь не отпустит. Он будет настоящим мастером магии, все это увидят.

Точно также, как Руари играет в эльфийские игры.

Игры, в которых Руари не выиграет никогда.

Магия, в которой он никогда не будет мастером.

Павек уставился в свою кружку с элем, говоря себе, что это пиво наверно вроде броя и заводит пьяного человека в самые потайные уголки его сознания, места, куда он никогда добровольно не пойдет трезвым, или даже выпив что-нибудь более почтенное. Не имеет значения, что у этих тяжело-работающих фермеров сейчас были красные, счастливые лица, что уже открыли второй бочонок и общее веселье распространялось все шире и шире. Для него самого этот медовый эль был ничем не лучше броя, и он вылил остатки из своего стакана на корни ближайшего дерева.

Тоже подношение, для стража. Мольба, чтобы он не стал таким же идиотом, как этот червяк-полудурок Руари, который как раз прыгал опять, и с идиотским ржанием растянулся на земле, ободрав ноги и руки.

Если медовый эль действительно как брой, через несколько часов он избавится от меланхолии. Он подождет, пока его голова не станет ясной, пока между его ушей не забродят другие мысли. Звуки Квирайта, от неясного гула продавцом и покупателей, до хныканья Руари и отдаленного шума ревущих канков, убаюкали, укачали его и он провалился в приятную пустоту.

* * *

— Павек? Павек — тебе плохо?

Нет, все в порядке, подумал он, но мысль потерялась в темноте, пока бежала от сознания до кончика языка. Небо было ярко красное, когда он открыл глаза, и наполнено круглыми переливающимися зелеными сферами, размерами с заходящее солнце. Это Акашия склонилась над ним, ее голос был полон женской заботы, и именно ее лицо вырвало его из мятущегося хаоса его видений. Он проспал весь день.

— Должно быть уснул.

Силуэт кивнул. — Тебе повезло, что ты не ослеп, пока ты спал, а солнце било тебе в лицо. Ты уверен, что с тобой все в порядке? Мы все беспокоились. Никто не знал, куда ты ушел.

Руари видел его, Павек был уверен в этом, но у Руари были свои причины не говорить им об этом. Будем считать, что червяк сам с трудом пережил этот полдень. Кусты, где он регулярно терпел поражения, были пусты, а воздух был тяжелый, плотный и в нем висел запах того, что могло быть только торжественным ужином.

Сон и медовый эль хорошо повлияли на него. В животе ощущался настоящий задоровый голод, и в первый раз с того времени, как Руари отравил его, он не ощущал во рту запаха мускуса кивита.

— Я крепок и бодр. Было нечем заняться, вот я и уснул. Темплары часто так делают, что б ты знала. Это часть нашей тренировки. Это предохраняет нас от убийства друг друга, когда нет никакой простонародной сволочи, на которую можно отвлечься.

Его глаза мало-помалу привыкли к солнечному свету. Он увидел, как Акашия встает на ноги, ее брови были недоверчено подняты над глазами, а губы скривились в иронической улыбке. Наверно она думает, что у него солнечный удар и может быть она и права: чем иначе можно объяснить эту неожиданную вспышку желтомундирного юмора. Он не был слишком известен быстротой ума.

Он попытался пожать плечами, без того же успеха, усмешка на ее губах стала явственнее, потом попытался встать. Но он проспал весь полдень, ноги просто одеревенели. Колени не сгибались, лодыжки оцепенели. Он все-таки сумел приподняться, но тут же грохнулся на землю с громким шлепком.

— А ты уверен, что все в порядке? Не съел ли ты опять что-нибудь?

Он грязно выругался — еще одна вещь, которую он никогда не делал перед ней с тех пор, как очутился в Квирайте. Она в ужасе отступила назад, с рукой прижатой ко рту. Чисто рефлекторно он опять выругался и, на этот раз более аккуратно, поднялся, заставив себя стоять прямо. Одна нога горела так, как будто он стоял на горячих углях. Он оперся о дерево, выжидая, пока боль не стала поменьше.

— С того раза, сама знаешь с какого, я ел столько, что даже джозхал остался бы голодным. Это и есть моя проблема, Каши, — он выругался в третий раз и отвернулся. Это была правда: после эля с него спали какие-то оковы, голова стала легкой, а тут еще солнце и недоедание, но все равно он был неправ, ему не было извинений. Он не называл Акашию так фамильярно, по домашнему, как он не называл Бабушкой Телами. — Забудь о моих словах. Я выпил слишком много. Забудь все, что я сказал с тех пор, как открыл глаза.

— Но Фландорен сказал, что ты выпил только две кружки…

Она потянулась к его кружке и выхватила ее у него из руки прежде, чем он сумел остановить ее. Потом она быстро пробежалась пальцами по краю и осторожно лизнула палец.

— Руари ничего не мог сделать с этим! Он провел весь день, играя как дурак со своими почтенными родственниками со стороны матери.

Кружка выпала из руки Акашии и покатилась по земле. Павек всерьез подумал о том, что неплохо бы найти камень потверже и так стукнуть себя по голове, чтобы потерять сознание. Но для этого надо было идти, а его горевшая в огне нога еще не могла удержать его вес.

— Просто забудь все, что я сказал.

Она спрятала лицо в ладонях и затряслась от хохота. Он попытался убрать ее руки с ее лица. Она проигнорировала его попытку и все, что он мог увидеть — верхушка ее головы и плечи, которые тряслись.

— Что случилось? Неужели этот червяк-полудурок ухитрился сделать с собой что-то не то? — Он был слишком расстроен и даже не заметил своего презрительного сравнения.

— Он был с эльфами, когда Бабушка спросила, знает ли он, где ты. Я полагаю, что это был неправильный вопрос. Скорее не вопрос, а обвинение. А он был грязный и побитый. Она подумала — мы все подумали — что эльфы, с которыми он был, начнут смеяться, и он убежал.

Павек опять выругался и на этот раз Акашия повторила его слова. Она опять затряслась от смеха и чуть не упала, но схватилась за его запястье и удержалась на ногах.

— Я найду его и извинюсь. Я должна была знать его лучше. Может быть и ты-? — Она подняла свои глаза и встретила его.

Он потряс головой, не будет ничего хорошего, кроме очередной неприятности если он попытается сделать то, что она предлагает. — Оставь его одного. Дай ему самому пережить свой гнев и свое унижение; он заслужил это право.

— Ты уверен?

Павек пожал плечами; он не был уверен ни в чем, но когда он сам был в возрасте Руари, и даже сейчас, когда дела шли кисло, он предпочитал быть один.

— Ты понимаешь Руари лучше, чем все остальные из нас вместе взятые, потому что ты… Если ты только не ненавидишь его чересчур сильно. Что если ты поговоришь с ним?

— Завтра, — сказал он вместо еще одного крепкого ругательства. — Я поговорю с ним завтра утром.

Была еще целая ночь между сегодня и завтра. Все могло случиться. Завтра он сможет даже откусить свой язык, но сейчас ему отчаянно хотелось есть. Запах ужина становился сильнее с каждым вдохом, нервы на его ногах достаточно успокоились, он уже мог идти не боясь упасть, и он пошел по направлению к еде.

— Нет! — горячо сказала Акашия. — Не завтра утром…

Он повернулся к ней, прекрасно понимая, что он устал и встревожен, и это выражение видно на его лице. — Не хочешь ли ты мне сказать, что разговор с Руари важнее, чем урок магии? — едко спросил он.

— Нет, именно поэтому я и искала тебя. Бабушка хочет поговорить с тобой о зарнеке завтра, после того, как уйдут Бегуны Луны. Все обстоит намного хуже, чем ты думаешь: Андорвен говорит, что Лаг уже продавался на рынке в Нибенае — пока Король-Тень не обнаружил этого и не сжег его вместе с продавцами и их ларьками. Андорвен говорит, что теперь Бегуны Луны больше не собираются торговать в Нибенае, и другие эльфийские племена тоже. Он говорит, что эльфы знают, что Лаг пришел из Урика, и что они сообщили об этом всем, прежде чем сбежать из Нибеная. Он говорит, что и рынок Урика теперь должен обходиться без них.

Не велика потеря, подумал он. Урик вполне может обойтись без того, что эти эльфы привозят в город. Но он был заинтригован тем, что Экриссар выбрал именно Нибенай своей первой целью среди всех городов-государст. Он предполагал, что инквизитор применит яд в первую очередь против Раама, который был намного ближе, потерял своего короля-волшебника и который после смерти Дракона погрузился в анархию.

Король-Тень спокойно и уверенно управлял Нибенаем, и все его темплары были женщины. Он и Хаману были старыми врагами, и примерно раз в десять лет шли войной друг на друга, чтобы проверить, не утратили ли их воины способность наступать и защищаться.

В последний раз, когда оба короля торопились навстречу друг другу через Пустые Земли, в лагере Нибеная каким-то образом возник сифилис и распространился на обе армии, как огонь. От болезни умерло больше Урикитов, чем от боя, зато те, кто вернулся домой живым, с большим уважением отзывались о руководимой женщинами армии.

Но Элабон Экриссар не был Королем Хаману. Он и его алхимик-халфлинг не думали о честном бое. Они хотели не больше не меньше, но уничтожить все города-государства в Пустых Землях. И заставить двух выживших королей-волшебников вцепиться друг другу в горло (что, без сомнения, и случится, если Нибенай обвинит Урик в экспорте смертельного яда) и это было действительно хорошей стратегией. А любая война между ними привлечет внимание Галга. В результате все три выживших короля-волшебника начнут воевать друг с другом.

Нельзя было и подумать о лучшем рецепте для анархии и коллапса.

— О чем ты думаешь? — резко спросила Акашия. — Элабон Экриссар хорошо знает, что он делает, или что делает его халфлинг.

— Я спрашиваю себя, как много Лага они могли сделать из одной из ваших порций зарнеки. И как много они уже сделали.

— А разве ты не знаешь? Мы думали — я думала, что ты знаешь. Ты же сказал, что видел, как делают его. Ты описал халфлинга. Мы — я думала, что ты знаешь, что мы должны сделать с нашей зарнекой.

— Это очень просто, — сказал Павек, делая один шаг к одной из кухонь, затем другой. — Вы должны сохранить ее и молиться, чтобы Экриссар не имел все, что ему нужно в запасе, не знал, как сделать еще Лаг без ваших драгоценных семян, и не знал, откуда они берутся. Вторая мысль: вы сжигаете все, что здесь есть, до последнего зернышка, куста и дерева, так что когда он найдет Квирайт, это ему не поможет. Вы или делаете это, или можете поставить свое имя на каждой амфоре, когда вы следующий раз повезете их в Урик, потому что ему нужна ваша зарнека и он будет добиваться ее любым путем.

— Это то, что ты собираешься сказать Бабушке завтра утром?

Он остановился и опять повернулся лицом к ней. — Если она спросит. И если я не обязан охотиться за Руари…

— Простые жители Урика не могут позволить себе обратиться к целителю, но они могут купить Дыхание Лага. Мы выращиваем зарнеку для них. Неправильно, что они должны страдать. Должен быть другой путь.

— Здесь, может быть, но не в Урике. Спроси простых людей, что они хотят: горький желтый порошек или войну. Это то, что Экриссар и его халфлинг хотят, и, скорее всего, добьются. Если у них есть достаточно Лага, чтобы начать его продажи в Нибенае, быть может уже поздно.

— Я думаю, что ты знаешь способ получше. Я думаю, что именно поэтому ты ушел из Урика и именно поэтому ты хочешь стать мастером-друидом. Так что ты можешь помочь.

Он не мог встретиться с ней взглядом. — Я уже сказал все, чем я могу помочь: сжечь и молиться. Если это не то, что ты хотела услышать от меня, а именно это я собираюсь сказать завтра Телами в ее доме, тогда скажи мне и я промолчу. И не надейся, что я скажу что-нибудь другое, а не то, что я думаю. Я не собираюсь врать. Естественно, что ты и Телами можете делать то, что вам нравиться, независимо от моего мнения. Зарнека проблема Квирайта, не моя.

— Ты темплар. Темпларство у тебя в крови и в костях. Ты сломан и никогда не изменишься.

Он отвернулся от нее и пошел дальше, не говоря ни слова, достал свою тарелку и встал в очередь на ужин.

Двенадцатая Глава

— Утро, — объявил голос, сопровождаемый несильным ударом ребром сандалии по ребрам Павека.

Он заворчал, звук получился глубже и жалобнее, чем он ожидал. Его глаза неохотно открылись свету, падавшему на него через маленькое окно в красной стене хижины и на него хлынул поток воспоминаний. Вчера вечером он все себя как дурак с Акашией, сначала со своим неуклюжим темпларским юмором, а потом спором о делах друидов, зарнеке и Урике. После чего он опять оказался рядом с бочонком Бегунов Луны и выпил слишком много их медового эля. Не так много, как он пил, когда напивался в Берлоге Джоата, но слишком много для человека, который отвык от этого. Однако он помнил всех, с кем он пил, даже эльфов, и как потом он осторожно поднялся на ноги и добрался до кровати, а земля предательски убегала у него из-под ног.

Но, если он все это помнит, и не отводит глаза от яркого света, вероятно он может и повернуться так, чтобы кровь не перелилась болезненно с одной половины черепа в другую, как это бывало у него после ночи в Берлоге.

Так что он повернулся, и перед ним возникло лицо человека, который разбудил его. С некоторым трудом он распознал кожистое лицо Йохана.

— Рассвет был уже… давно? — спросил он, сплевывая, чтобы избавиться от едкого привкуса во рту.

— Самое время для тебя опустить свои ленивые кости на пол. Бегуны Луны уже давно сложили свои шатры и сейчас поднимают облака пыли над соляной пустыней. Солнце уже на две ладони над деревьями.

Теперь он точно вспомнил, почему он оказался рядом с боченком эля. Выругавшись односложным проклятием, он сел. — Встреча в доме Телами. Она уже окончена? Что сказала Акашия? Убедила ли она остальных продолжать поставлять семена зарнеки в Урик? — Его язык распух и чуствовал себя как в корзине с мокрым грязным бельем, но с этим ничего нельзя было поделать, пока он не окажется около колодца, а это внезапно показалось ему долгим и трудным путешествием.

— Они ждут тебя, — сообщил ему Йохан, бросая бросая походную фляжку с каким-то напитком ему на колени. — Ты единственный, кто знает Урик и его темпларов.

Он открыл фляжку и быстро поднес ее к носу: опять старая привычка. Иохан вспомнил темпларов и Урик, а когда темплар находится в Урике, никакая предосторожность не является излишней. Знакомый запах настойки из горького корня ударил ему в нос. Он сделал полный глоток, и застарелый кислый вкус исчез из его рта. Еще один глоток, и он вернул дварфу наполовину пустую флягу с благодарным ворчанием.

Йохан передал ему свеже выстиранную и все еще влажную одежду. Он не брился уже шесть дней, и его борода заскребла по одежде, когда он надевал ее через голову. Он потер рукой подбородок. Если он не хочет, чтобы друиды считали его грязным червяком, ему надо кучу времени с бритвой и зеркалом.

Ветеран-дварф приглащающе протянул руку, как будто прочитав его мысли. — Нет времени на это. Они ждут.

— Я не понимаю, чего они ждут, — пожаловался Павек. — Мне нечего сказать им. Акашия знает, что я думаю.

— И что ты думаешь, Просто-Павек? — В вопросе был слабый намек на вызов.

Он схватился за протянутую руку дварфа и прыгнул на ноги. — Сжечь все, все до последнего куста и семечка, а потом молиться, чтобы никто не пришел проверить это. Акашия думает иначе. Я сказал ей, что не собираюсь с ней спорить. Я не собираюсь вмешиваться в спор между ней и Телами.

Пока они шли вдоль длинной стены хижины он обратил внимание, что все матрасы холостяков были аккуратно свернуты и лежали около внешней стены. Все, за исключением его собственного, который надо было проветрить, и — он пересчитал дважды, чтобы удостовериться — Руари, матрас которого вообще был не тронут с тех пор, как кто-то раскатал его вчера вечером. — А этот где сейчас?

— Тебе не надо будет вмешиваться в спор между Акашией и Бабушкой, — Йохан полностью проигнорировал его вопрос. — Они согласны друг с другом.

Квирайт был абсолютно спокоен, как всегда, и не было никаких видимых признаков вчерашнего веселья. Несколько фермеров использовали последние остатки ночного холода чтобы проделать тяжелую работу: привести в порядок печи после вечернего пира. Они приветствовали его и Йохана с необычайной дружелюбностью — во всяком случае ему так показалось, он еще не слишком хорошо определял такие вещи.

Иохан не сказал ни слова, пока они не оказались около колодца, где их никто не мог услышать. Пока Павек вытягивал ведро с холодной водой на поверхность, последние капли сна улетучились из его сознания.

— Если женщины согласны друг с другом, почему они ждут меня? Почему бы на нагрузить мешки на канков и не поскакать в сторону Урика?

Несколько мгновений он ждал ответа дварфа, и когда тот не последовал — как и ответ на вопрос о Руари — он наклонился над ведром чтобы помыть лицо. — Я был один-единственный, кто говорил, когда жуки были нагружены, — Павек продолжал лить воду на щеки, — и когда мы уходили из Урика. И я один-единственный, кто хотел бы услышать твое мнение, пока мы не под крышей дома Бабушки.

Он вылил неиспользованную воду из ведра. — Ну, что ты думаешь?

— Я согласен с тобой, вот и все. Квирайт посылал зарнеку в Урик еще до того, как Бабушка родилась, по меньшей мере она так говорит. И еще она говорит, что Квирайт не собирается пренебрегать своими обязательствами, только потому, что какой-то темплар, домашняя зверушка Короля-Льва, что-то там из него делает. Я сказал, что все это опасная чепуха. Атхас сейчас не то место, которым он был, когда Бабушка родилась. Сейчас вещи изменились и, быть может, останутся в таком же положении еще тысячи лет, а может быть все станет еще хуже, чем сейчас. Какую бы пользу не приносило Дыхание Рала простому народу, она не стоит того риска, на который мы идем, если будем продолжать поставлять семена зарнеки в Урик, снова и снова. Ты знаешь это; я знаю это. И страж тоже знает это. Но Квирайт должен сказать мне «Сожги весь урожай». Я никогда не был в восторге от всей этой торговли. В проклятом городе нет ничего, что нам нужно; мы окружены солью, нет никакого смысла торговать из-за нее.

— Страж? — спросил Павек, вытирая подбородок рукавом. — Если страж против, они же не могут всерьез даже думать о том, чтобы послать зарнеку в Урик.

Йохан сделал безнадежный жест рукой. — Я знаю только то, что сказали мне, — тут он поправил себя, — что Руари сказал мне после разговора с Каши. Должно быть это первый раз, когда женщина и страж не согласны друг с другом.

Веревка лебедки взвигнула, когда Павек дал возможность ведру упасть в шахту колодца за новой порцией воды. — Они неподчиняются стражу? — спросил он, стараясь — безуспешно — убедить себя, что в этом есть какой-то смысл. — Считай, что они уже гниющие кости в роще Телами. Насколько я понимаю, этот страж просто вытащит из земли корни — они у него вроде пальцев — схватит ими их обоих и …

— Я тоже так думаю, — проворчал Йохан, хотя и с застарелым сомнением в голосе. — Я не могу сделать ничего, ты же знаешь. Пытался, пока глаза не полезли на лоб. И все без толку, так что бросил. Жизнь здесь неплоха и без друидства. Но ты другой. Они говорят, что ты превратил себя в фонтан короля-волшебника в самый первый день. Ты может поколебать их, а еще ты можешь встретиться со стражем. Когда ты будешь говорить, они услышат мысли стража. Может быть они и прислушаются.

Павек потряс головой. Согласно его весьма ограниченному опыту, страж Квирайта был чем-то вроде присутствия, но никак не личностью, ничем таким, с кем человек может встретиться и поговорить. — Я не могу помочь, — настойчиво сказал он, отходя от колодца. Йохан шел рядом с ним, шаг в шаг. — Может быть страж и говорит с другими, но со мной он не говорит. И, в любом случае, я никого никогда не уговаривал.

— В Квирайт может придти катастрофа, если они опять пошлют зарнеку в город! Лев из Урика без труда пройдет через соляную пустыню. Ты понимаешь, что может случиться? — Тон Йохана стал тяжелым, а челюсть выпятилась вперед.

— Случится то, что случится. Быть может Телами и раньше не подчинялась стражу, но тем не менее она до сих пор жива. Почему бы ей не проделать это еще раз? Может быть она мудрее стража.

Дварфы ниже людей. Верхушка лысой головы Йохана едва достигала середины груди Павека. Так что Йохану было не так то просто ударить влепить пощечину намного более высокому человеку так, чтобы тот не отшатнулся, заметив опасность, но Йохан с громким шлепком аккуратно проделал свою работу.

— Именно так говорят твои старые товарищи, желтомундирные темплары! — Павек отскочил в сторону, и второй удар Йохана пришелся в пустоту. — Забудь о своем гражданском бюро. Неужели ты не научился ничему с тех пор, как мы выташили тебя из Урика?

— Я выучил, что Телами правит Квирайтом примерно так же, как Хаману правит Уриком.

Йохан опять стукнул его в челюсть и его зубы заскрежетали. Он чуть не откусил себе кончик языка и потерял всякое желание продолжать беседу. Он слегка согнул колени и принял стойку кулачного бойца, готового к бою: один кулак защищает лицо, второй готов ударить по любой доступной цели. Но на свете мало было более бесполезным вещей, чем человек, пытающийся соревноваться в обмене ударами с жестким, крепким как камень дварфом. Стойка Йохана глубже, кулаки намного больше, а его защита непробиваема.

Они покружили друг вокруг друга, выискивая слабые места в защите, пока Йохан не объявил: — Я только зря трачу на тебя время, Просто-Павек.

Дварф отступил, описав ногой дугу назад, пока говорил. Но руки не опустил, и было видно, что он готов к бою; для кулаков Павека не было ни малейшей цели.

— Я пытаюсь быть тебе другом здесь, в Квирайте. У тебя много хороших качеств, но все они бесполезны, потому что ты из тех, кто постоянно лжет. А я не уважаю лжецов.

Павек мог бы сказать о себе самом много неприятных слов, но уж лжецом он не был, по меньшей мере так он считал. — Я никогда не врал тебе. Я держал рот на замке, когда я должен был, и я иногда говорил то, что должен был сказать, чтобы поддержать мир, — он подумал о Руари и яде кивитов, — но ты сам хорошо знаешь, что это не ложь.

— Ты лжешь сам себе, Павек. Ты просто лжешь сам себе, все время. Да, ты честен с другими, во всяком случае на свой, темпларский манер. Но это делает дела еще хуже! Ты уже сейчас живешь совсем другой, более лучшей жизнью, на которую и не смел надеяться в Урике: Регулятор Третьего Ранга! Ползающий у самого дна бочки гражданского бюро. Квирайт слушает тебя, но что ты ему говоришь? Да ты даже не слушаешь его! Что случится, то и случится! Смерть случится, Павек. Смерть случится для всех нас, но я собираюсь приложить все свои немногие силы, чтобы это произошло как можно позднее. Но что о тебе, регулятор Павек? Ты что, хочешь умереть? Ты что, хочешь чтобы Акашию продали на улицы Урика? А может быть ты мечтаешь умереть в пыточной камере Элабона Экрисара? Или ты хочешь увидеть, как по полям и рощам Квирайта бродят ручные зверюшки Короля-Льва, уничтожая все на своем пути? Я уверен, что Экриссар сможет добиться этого, если ты к тому времени еще будешь жив. Но ты не слишком счастливый человек, Просто-Павек, не правда ли? А темплары не сражаются за свои принципы, не так ли, Регулятор Павек? Захочешь ли ты увидеть эту свободную деревню, когда темплары пройдутся по ней? Это будет не самое приятное зрелище, я могу это тебе пообещать, здесь нет ни слова лжи.

— Назад, — прорычал Павек, следу своему собственному совету. — Я уже сказал тебе: я не лжец и я не умею уговаривать в любом случае; это одно и тоже. Прошлой ночью я сказал Акашии все, что я думаю. Но это не принесло ничего хорошего. Напротив, стало еще хуже. Она не хочет меня слушать.

— И ты сдался. Ты даже не попытался и ушел.

— Я сказал все, что я думаю. Что я еще могу сделать?

— Попробуй еще раз. Иди в домик Бабушки прямо сейчас и повтори ей то, что сказал прошлой ночью. Напомни им обеим, кто такой Элабон Экриссар и что он может сделать…

Сейчас между ними было четыре шага, слишком далеко для удара рукой или ногой, достаточно для того, чтобы ясно обдумать, что случилось.

Он сузил глаза. — Ты знаешь про Элабона Экриссара? Откуда? И вообще, кем ты был раньше? Ты не фермер. Ты сам носил медальон и желтую одежду, да?

Йохан нахмурился и покачал головой. — Я поражен, наконец-то ты набрался наглости и сам задаешь вопросы. Ты думаешь об этом с того самого первого дня в воротах…

— Мастер Пути?

Голова качнулась еще один раз.

— Но ты знаешь сообщество темпларов. Ты знаешь пути, по которым ходят темплары. Ты знаешь Экриссара — знаешь людей его типа, по крайней мере. Может быть не Урик, но Раам? Тир? Какое бюро, какой город?

— Никакого города. И вообще не из этой области, совсем из другой, да и это неважно. Квирайт мой дом с того времени, когда твой дедушка был ребенком. Я забочусь о нем, я люблю его, и большинство остального я просто забыл.

— То есть Квирайт твой фокус?

— Может быть. Так ты собираешься входить, или будешь продолжать лгать и бегать кругами, пока я не вспашу эту твердую землю твоей черепушкой?

Йохан указал в сторону домика Телами, к которому он, совершенно случайно, отступил. Через открытую дверь можно было видеть легкие одежды друидов, развеваемые мягким, неестественным ветерком. Он не видел Телами, но она, без сомнения, была там, делая то, что она делала всегда. Она играла в кости со стражем Квирайта — судя по словам Йохана — но сейчас ставки стали выше, так как Дракон был убит и Атхас изменился.

И потому что ставки достигли максимума, Йохан уверен, что он должен сказать все, что у него на уме. Он: десять лет в приюте для темпларов, десять лет жизни темпларом. Он сам не доверяет своему собственному мнению. Почему кто-нибудь другой?

Его кишки подали голос: прошлой ночью он хорошо выпил, и с тех пор ничего не съел.

— А если я смогу убедить их, — сказал он, говоря скорее себе самому, а не Йохану, — если они послушают меня, и я окажусь неправ… Они будут полные идиоты, если послушаются городского червяка, вроде меня.

— А что будет с тобой, если судьба докажет, что ты был прав и ты умрешь, зная, что мог сохранить Квирайт, не дать ему умереть, сохранить Урик в живых, если он волнует тебя больше, чем Квирайт. Что случится, то и случится, Павек, правда? Ты опять играешь в игру, и на этот раз ставка — твоя жизнь. А может быть ты все-таки достаточно храбр, и можешь заставить Бабушку и остальных поверить тебе?

Когда дело пошло таким образом, когда разъяренный дварф смотрит и говорит в таком тоне, выбора действительно нет. Мужчина должен не колеблясь пересечь порог, или этот мужчина совсем не мужчина. Но он совершенно не собирается отступать. Павек выставил вперед челюсть и вошел в дом.

Телами сидела на своей кровати, слева от нее была чашка с чаем, справа сидела Акашия. Остальные друиды — человек восемь, не включая Руари — стояли вдоль стены или сидели на полу, среди них была и дюжина фермеров.

Все лица повернулись к нему, улыбаясь, приветствуя его, кое-кто называл его по имени и кланялся, как если бы он не заставил их ждать неизвестно сколько времени… и как если бы они не слышали впечатляюший конец его дискуссии с Йоханом. Сама Акашия предложила ему чай. Если бы это сделал кто-нибудь другой, он безусловно взял бы, но он не мог встретиться с ней глазами или доверить своим дрожащим рукам взять у нее чашку, не расплескав чай.

Тень упала на пол перед ним из дверного прохода за его плечами: Йохан стоял сзади, рука легла на его ребра и мягко подтолкнула вперед. Он подумал — понадеялся — что это был сигнал двинуться вперед, и занять незаметное место в самом углу. Но эти надежды умерли. Он сделал один шаг, и его рубашка окостенела, как будто ее схватила челюсть иникса.

— Павек готов говорить, — объявил Йохан. — Не правда ли, Павек?

Итак, он будет говорить, вначале мягко, а там посмотрим. Лицо Телами было совершенно спокойно. По ее глазам, по-видимому смотрящим в другое время и место, нельзя было ничего прочесть. Акашия, как он заметил спустя мгновение, вообще не могла глядеть на него, как и он не мог глядеть на нее. Но все остальные глядели на него во все глаза, хотя и не так внимательно как сам Йохан.

Он рассказал им о Лаге: как он видел, как его делают, как он убивает, и потом, без всякой причины, он рассказал им о Звайне.

— Он потерял своего отца от этого яда, — не имеет значения, что мальчик сказал, что этот безумец не был его отцом, — и мать. Сейчас он сирота на улицах Урика. Один из простых граждан Урика, один из тех, которым, как вы говорите, вы хотите помочь. Что хорошего зарнека дала ему? Он не в состоянии позволить себе купить Дыхание Рала; да и эта штука никогда не сможет заполнить пустоту его жизни. Она не защитит его от охотников за рабами и сексуальных маньяков, которые на улицах Урика охотятся на сирот, вроде него. Вообразите себе его, потом спросите себя, насколько ему важна ваша драгоценная зарнека, потому что он не собирается пользоваться Дыханием Рала, зато ему придется жить среди хаоса и разрушения, которые Лаг внес в наш мир…

Слова перестали вытекать из него также внезапно, как и начали. Его голос, который поднялся почти до рева, внезапно исчез. Язык, без признаков жизни, улегся на дно рта. В домике внезапно воцарилась мертвая тишина. Все глаза смотрели на него, даже глаза Акашии. Все рты были молчаливо разинуты, даже рот Телами.

И он понял, с дрожью в коленях, что он не один. Сущность стража текла через него, как она текла через Акашию, когда та лечила, или когда она текла через Телами, когда та незримо для глаз летала с одного края Квирайта на другой. Это страж выбирал слова для его речи, это он решил говорить. Страж дал ему силу и убедительность, которые невозможно было игнорировать.

Он попытался было заговорить, объяснить всем, что случилось и извиниться, но страж закончил с ним. Его сушность стекла с него, оставив его сухим, прокрутилась как вода по его ногам, как вода или ветер. Только благодаря кулаку Йохана, который все-еще держал его за рубашку, он смог остаться на ногах.

— Я — я не — я кончил, — пробормотал он, прежде, чем Йохан тряхнул его.

— По моему он говорил хорошо, — сказал кто-то, чье лицо Павек не видел, а голос не узнал, но это был не друид.

Шепот наполнил домик, пробежал сзади него и по бокам, но не перед ним, так как ни Телами, ни Акашия не казались обрадованными его речью.

— Ты действительно хорошо говорил, — наконец сказала с поклоном старая женщина, ее холодный голос подтвердил то, что видели его глаза. — Но твой Звайн не самый обыкновенный житель Урика. Мы не сможем улучшить будущее Атхаса, если будем думать только судьбах сирот, живущих под улицами города, бегающих как крысы в поисках пищи и поддающихся искушениям.

— Звайн, — запинаясь начал Павек, стараясь найти слова, которые объяснили бы всем, насколько обычным был этот мальчик в жестоком мире Урика, так отличающимся от Квирайта.

— обречен, — закончила за него Телами, и, судя по ее осанке и блеску глаз, сейчас страж тек через нее. — Ничего нельзя делать для него. Мы должны думать о тех, кто выживет. Они — будущее. Ради них мы не сожжем наши кусты зарнеки. Но мы здесь не трусы, скрывающиеся от врага, с которым не в состоянии померяться силой. Мы вернемся в Урик. Мы изучим этот яд, Лаг, этого Верховного Темплара и его миньонов. И мы разрушим все его планы без…

Внезапно Телами упала, схватившись руками за живот и чуть не скатилась с кровати на пол. Акашию, которая сидела справа от нее, охватила паника, это было видно по ее лицу и голосу, но она отдавала точные и резкие команды: Освободить дорогу. Пусть будет больше воздуха! Принести воды! — и паники не было в ее руках, которые баюкали старую женщину, к которой все почтительно относились, как к Бабушке.

Павек выскочил из домика вместе со всеми, давая место ветру и свежему воздуху, и друидам, помчавшимся к колодцу с чашками в руках. Он притулился рядом с Йоханом, чья могучая рука крепко держала его за спину. Лично ему, как темплару, все представлялось ясным, хотя и мрачным: Страж Квирайта не одобрил план Телами и Страж Квирайта более могуществен, чем любой живущий друид. Возможно, как и сказал Йохан, страж в принципе не наказывает членов общины, и даже их главу, за неподчинение, как и Хаману может простить случайное ругательство своим именем, а рабовладельцы не обращают внимание на наглость своего живого товара; но на этот раз неподчинение дорого стоило Телами.

Прежде, чем прибежали друиды с водой, от тела Телами начал исходить пульсирующий свет. Мягкое желтое сияние окутало ее, поглотив и Акашию, даже кисти ее рук не были видны сквозь желтое облако.

Она умирает, подумал Павек, Квирайт забирает ее, как он забирает кости в ее роще. С ударом сердца он спросил себя, удовлетвориться ли страж одной старухой, или он потребует дополнительные жертвы за непослушание, за неподчинение Акашии. Потом сияние утихло, и его ум тоже успокоился.

Смущенная, ослепленная и мигающая, но в остальном невредимая, Акашия сидела на пустой кровати, освещенная солнечным светом Атхианского дня.

— Она исчезла, — прошептал кто-то, по виду фермер, глядя на нее.

— Исчезла, — повторил кто-то с другой стороны комнаты, на этот раз громко и отчаянно, так как мгновение неверия своим глазам закончилось печальной и невыносимой пустотой.

— Бабушка исчезла! — вырвалось из нескольких ртов и нескольких сердец — тяжелейшая утрата для фермеров и друидов, для Квирайта.

Случилось невообразимое. Эта немыслимая ситуация требовала быстрых и решительных действий. Акашия встала, бледная и потрясенная, но полностью осознающая свою ответственность. Павек, который стал спокойнее, вдруг почувствовал, как его ноги снова врастают в землю, когда она подняла руки, призывая стража и читая его сущность. В присутствии такого большого количества друидов, в таких экстраординарных ибстоятельстах, он почувствовал это, хотя ему и нехватало знаний и опыта понять сообщение, текущее через его тело и сознание.

— Нет, не исчезла, — объявила наконец Акашия, подчеркивая и последнее слово и отрицание. — Она перенеслась в тайник. Тайник атакован. Его оборона прорвана! Она ищет. Она нашла…

Ее голос превратился в рыдание и Акашия вылетела из домика. Остальные последовали за ней, как друиды так и фермеры, очевидно ее слова имели для них большое значение, чем для него. Он попытался догадаться, о чем идет речь, но на ум ничего не пришло.

Он схватил руку Йохана. — Что такое тайник? — спросил он, а дварф в тот же момент спросил его самого, — Кто прорвал его оборону?

Они поглядели растерянно друг на друга, ожидая ответа и слыша, как тревога несется по деревне. Квириты, которые не участвовали в собрании, пробегали мимо открытой двери, направляясь на юговосток: именно оттуда Павек вошел в Квирайт и с тех пор он не разу не был там, так как именно в этом месте соляная пустыня ближе всего подходила к деревне.

— Кто? — спросил Йохан, освобождаясь от хватки Павека.

— Без понятия, — отозвался Павека, пожимая плечами.

Он почувствовал что-то, и это было намного больше того, что почувствовал Йохан, но сейчас это прошло, и он не понял сообщения. Он стоял в дверном проеме. В деревне осталось только немного младенцев и их озабоченных мам, чьи лица смотрели на юговосток и было видно, что мысленно они сейчас совсем в другом месте.

— Да что это такое, тайник? Если бы я знал это, может быть…

Йохан выдавил его из домика Телами. — Это под землей, там хранятся созревшие семена зарнеки. — Он протиснулся мимо Павека и быстро пошел на юго-восток.

Не было никого, кто бы сказал ему, что делать, так что он пошел вслед за Йоханом, отставая на несколько шагов. Мерцающая белая бесконечная поверхность была видна издали, она окружала деревню с трех сторон. Совсем мало каменных глыб и скрюченных кустов были видны в пустыне перед ней. Ни один друид не мог вырастить рощу так близко к Солнечному Кулаку. Но Йохан продолжал идти, следуя за редкой линией квиритов, до тех пор, пока они не оказались в пустыне, где не было никаких ориентиров.

* * *

Они собрались в месте, где не было ни деревьев ни воды, где соляная пустыня казалась совсем близко, а деревня за их спинами превратилась в линию совсем маленьких деревьев. Павек, добравшийся сюда, опять оказался последним, как и в домике. Но толпа расступилась перед ним — или перед Йоханом — и он следом за дварфом пробился к самому центру.

Телами сидела на ничем не примечательном камне перед неглубокой, круглой и совешенно пустой ямой. Струйка пыли, смешанной с песком, текла из пальцев ее левой руки на ладонь правой. Она низко наклонила голову: Павек вспомнил, что солнечный свет может повредить ее глазам, и вспомнил ее шляпу с широкими полями, оставшуюся висеть на своем месте рядом с дверью. Ему захотелось, чтобы он взял бы ее с собой; глупое, сентиментальное желание, так как, уходя из ее хижины, он даже не знал, куда идти.

Цвет пыли, желтый — как и у маленького облачка пыли над ямой — и горький вкус, буквально висевший в воздухе, от которого деревенели рот и нос, ответил на все вопросы, бурлившие в уме Павека.

Подавленная Акашия подошла к ним. — Руари, — прошептала она Йохану достаточно громко, чтобы Павек мог услышать. Дварф сплюнул на испятнанную желтым землю.

— Не может быть, — возразил Павек. — Это не совпадает с тем, что Телами упала прямо тогда, когда это произошло. Момент был выбран слишком идеально. Ты собиралась взять зарнеку в Урик; теперь ты не в состоянии. Руари не мог подслушивать и копать одновременно. Не обвиняй этого червяка-недоумка только потому, что страж наложил руку на вашу зарнеку.

Акашия бросила на него острый взгляд. — Он сидел здесь, в руинах, ожидая, когда бабушка появиться здесь. Он признался во всем. Он рассказал обо всем эльфам; он знал все, что мы знаем. Он побоялся, что ты убедишь нас взять зарнеку в Урик или захочешь украсть ее, если не сумеешь нас убедить. Он решил взять дело в собственные руки. Он ненавидит тебя, Павек. Ненавидит с такой силой, что стал слеп ко всему. Он думал, что это был единственный путь остановить тебя.

— А вместо этого остановил тебя, — проворчал с иронией Павек и заработал еще один острый взгляд.

— Мы правы, Павек, а ты не прав. Вы оба не правы: и ты, и Руари.

— Страж не согласился с тобой.

— Это было дело рук Руари: его ненависть, его слепота.

— И где он? На этот раз я хотел бы поговорить с ним.

— Я не знаю. — Акашия вздрогнула, как от боли, отвернулась, подошла к Телами и села рядом с ней.

Павек научился языку вины и беспокойства еще до того, как он ушел из приюта. Это была одна из самых первых и самых важных частей обучения темплара. Инструкторы заставляли своих учеников читать правду на лицах вокруг них и — если они были достаточно умны — скрывать собственные эмоции за загадочной, презрительной усмешкой. Павек натянул на свое лицо такую усмешку, когда его тень нависла над Телами, и позвал ее по имени.

Инструкторы никогда не говорили ему, что он умен или даже мудр. Напротив, они постоянно повторяли, что он полный идиот, и не умеет держать свой большой рот на замке.

— Куда вы отослали Руари? — спросил он.

Она открыла ладони. Желтый песок посыпался из ее пальцев на землю. — Я никуда не отсылала его. Он спрятался в собственной роще.

— А где его роща?

— Я не могу сказать тебе, — ее голос был слаб и безжизнен. — Он хочет побыть один, Просто-Павек. Он хочет уединения. Я пообещала ему, что его никто не потревожит. Я сказала ему то, что ты сказал нам всем. И теперь ему необходимо побыть одному.

— И страж не похоронит его кости в земле, для тебя? — Он сам слушал глупость в своем голосе. Он хотел бы проглотить свой язык, но безрассудство было еще одной старой привычкой, которой было невозможно сопротивляться, когда справедливость пылала в нем ясным пламенем. — Так он захотел одночества, и ты пообещала ему его? И насколько, Телами? Как долго Руари необходимо быть одному в его роще? Пока он не умрет с голода?

— Друид не может умереть от голода в своей роще, — сказал сзади Йохан. — Запомни. Руари в своей роще в полной безопасности, как за каменной стеной.

Безрассудство, похоже, никак не хотело отступать.

Он расставил ноги пошире и с силой ударил кулаками по бедрам. — Где этот червяк? Я хочу сказать ему, что он сделал правильную вещь. Мне необходимо сказать ему это. Как я могу найти его?

— Ты не можешь, — выкрикнула Акашия, прыгая на ноги. Она изо всей силы, но без всякого успеха, ударила своим кулачком его в грудь. — Руари ушел в свою рощу и она сомкнулась вокруг него. Он сам себя казнит. Он не хочет, чтобы его нашли. Он не хочет общаться ни с кем, он вообще ничего не хочет, кроме одиночества, пойми ты.

— Мне неинтересно, чего хочет или не хочет этот червяк. Просто покажи мне дорогу к его роще. Я буду идти, пока не найду мальчишку.

— Даже если ты узнаешь, где находится его роща, это не поможет тебе, Павек. Он прячется, — тихо сказала Телами, приковав к себе его внимание. — Никто из нас ничего не может сделать, и ты меньше, чем кто-нибудь другой. Это укромное место Руари. Это его выбор — выбор друида — не мой. Руари не остановит ничего. А зарнека окажется в Урике, как это было всегда; это мой выбор. Он не в состоянии принять это. Я не могу разрешить ему уйти из Квирайта, не сейчас, когда он полон ненависти и презрения, и хочет только мстить. Он сам выбрал скрываться там вечность и еще один день. Навсегда — это очень долгое время, Просто-Павек, но день или неделя успокоят его, ему полегчает. Но он сам выбрал скрыться в роще, и он сам должен выбрать тот момент, когда он захочет вернуться, это его выбор. И мой. Но никогда не будет драки между ним и тобой, Павек. Руари друид, и ты, если все пойдет как должно, тоже им будешь. Ты понял?

— В моих мечтах, великая. — Заклинание огня было прямо таки написано в его сознании. Сила преобразовать воздух в стену пламени била из под его ног. Телами знала это; он мог смотреть в эти старые, немигающие глаза и видеть там знание. И силу, намного большую чем та, которой он мог командовать.

Твой выбор, Павек. Он ясно расслышал слова, но ее губы не шевелились. Кончики его пальцев закололо иголочками. Сила стража вошла в него, потом исчезла. Он еще не был друидом. Он не мог выбрать убежище в своей роще. Он мог выбирать между пониманием и погребальным костром: знакомый сорт выбора для человека, который носил желтую одежду Короля Хаману. Очень комфортабельный выбор.

Руари ничего не значил для него. Меньше, чем ничего. Червяк просто ненавидел его, вплоть до яда и даже еще больше, из-за своего отца, но не из-за зарнеки. Пусть Руари скрывается в своей проклятой роще. Пусть остается там, пока не сгниет, если он не умрет от голода. От него больше проблем, чем толку; мир ничего не потеряет, если…

За исключением справедливости: Равновесие правильного и неправильного между ним и Руари никогда не восстановится, если один из них скроется в своей роще навсегда и еще на один день. Заклинание ушло из него, сила испарилась.

— Я не понимаю, и я отказываюсь принять ваш выбор. Я хочу найти его.

Холодный ветер-проводник из рощи дул только тогда, когда друид хотел, чтобы он дул. Воздух вокруг разрушенного тайника оставался спокоен, пока друиды Квирайта, один за одним, следуя примеру Телами, вдыхали сущность своих рощ.

— Нет, я не вижу, за чем можно последовать, — победно сказала Телами. — Это невозможно.

Но друидство было не единственной магией в Квирайте. Небольшой керамический медальон попал на землю стража вместе с Павеком. Он получил его прямо из рук Короля Хаману, когда был еще мальчиком, живущим в темпларском приюте. Воспоминание о несвежем, удушающем дыхании короля, его зеленовато-желтых, злобных глазах и обжигающем тепле его тела никогда не испарится из его памяти. И, как Король Хаману гарантировал ему и еще дюжине других мальчиков, возведенных в этот день в звание темплара одбовременно с ним, он тоже никогда не забудет ни одного из них. Темплар Урика всегда привязан с своему медальону.

Хотя эта грубая керамика может быть обменена на красивый камень или даже медальон из драгоценного металла, если темплар достаточно высоко поднимется в ранге, эта особая связь, возникшая в День Принятия, сохранится навсегда.

Медальон мог использовать только тот темплар, в чьи руки король отдал его. Большие неприятности ожидали забывчивого темплара, потерявщего свой медальон, но еще большее несчастье ожидало того идиота, который находил потерянный медальон и пытался им воспользоваться.

Павек мог выбрать свой медальон из сотни совершенных подделок. Даже здесь, в Квирайте, который стараниями стража был закрыт для взгляда зеленовато-желтых глаз, Павек ощущал его отсутствие, как ноющую рану в сознании, которая болела больше или меньше в зависимости от настоящего расположения медальона.

И в зависимости от местонахождения Руари, так как его медальон был у Руари.

Чтобы не испытывать на себе влияние двадцати рощ, из каждой из которых дул ветер, Павек закрыл глаза и начал поворачиваться на месте, страясь найти направление на медальон. Была возможность, что придурок-полуэльф оставил медальон в хижине холостяков, где он спал, но Павек обнаружил, что он смотрит не на деревню, когда он наконец открыл глаза. Он начал идти, не сказав ни слова.

Акашия позвала его; Телами тоже — он не узнал их голоса. Вот если бы Йохан был среди них, он узнал бы сразу. Но дварф сохранял нейтралитет, не вмешивался, и вскоре единственным звуком, который доносился до его ушей, остался звук его собственных сандалей, идущих по сухой земле пустыни.

* * *

Он ожидал чего-нибудь странного, неожиданного или пугающего, но роща Руари, когда он наконец увидел ее, оказалась сравнительно невысоким переплетением кустов боярышника и молодых деревьев. Она была намного меньше, чем рощи Телами и Акашии, но в остальном похожа. Слабый отблеск друидства висел над этим местом, которое было не больше нескольких сотен шагов в длину. Не было никаких следов самого Руари, хотя боль от отсутствующего медальна в сознании Павека можно было чуть ли не пощупать. Он поколебался, прежде чем войти в цветущий кустарник, и задержал дыхание, так что его легкие просто горели, когда он наконец вошел в рощу. Шипы оставляли кровавые следы на его щеках, но это была просто природа шипов, никакой магии.

— Руари! — громко крикнул он, достаточно громко, чтобы его голос был слышен в любом уголке рощи. — Перестань прятаться.

Ответа не было, да он и не ожидал его. С кряхтением и ругательствами он прокладывал себе путь туда, где был центр рощи. Медальон казался очень близко, рукой можно коснуться, но Руари было не видно.

— Она говорит, что спрятаться в этом месте — твой выбор. Так что ты можешь выйти туда, где я могу видеть тебя. Я не уйду никуда, пока не скажу тебе, что ты сделал совершенно правильно, взломав тайник.

Что-то ударило по черепу Павека. Это мог быть орех или маленький камень; он даже не обернулся.

— Говори со мной, городской червяк.

— Убирайся! — раздался знакомый высокий голос, и еще что-то маленькое ударило его в бок.

Он остался стоять там, где был, глядя прямо перед собой, из рощи. — Мы не может дать Телами разрешить наш спор вместо нас, червяк.

— Я тебе не городской червяк! — Еще один звук броска, более близкий, судя по звуку, и еще один достаточно большой камень пронесся так близко от его лица, что он мигнул.

— Ты действуешь как они: тупо, глупо, считая себя слишком умным, чтобы шевелить мозгами. Я знаю этот сорт городских червяков.

— Ничего ты не знаешь!

Но даже хотя и не было шагов через кустарник, медальон ясно сказал ему, куда повернуться и куда вытянуть руку, чтобы схватить этого городского червя. Руари стал брыкаться, пытался ударить его и даже укусил за предплечье — за что и схлопотал по уху. Потом бросил оглушенного дурака в кусты.

— Если ты хочешь ненавидеть желтомундирных темпларов, червяк, это твое дело, я не возражаю. Я сам ненавижу их, может быть не всех, но некоторых. Если ты хочешь ненавидеть твоего отца или мать, это тоже в порядке вещей. Мне тоже, знаешь ли, не слишком повезло в родителями. В этом мы равны. Но ты хочешь перенести свою ненависть к темпларам на меня, и вот это совершенная глупость, городской червяк.

— Это то, что ты говоришь!

С кулаками, выставленными вперед, и оскаленными зубами Руари вылез их кустов шиповника.

Схватка длилась не больше секунды, Павек просто вытянул руки, схватил мальчишку и швырнул обратно в кусты. — То, что я сказал тебе, правда. Ты…

Руари вздохнул поглубже и опять бросился вперед. У Павека было достаточно времени, чтобы сделать шаг назад, что дало возможность юнцу удариться головой о его живот. Глаза Руари выпятились, медное лицо налилось кровью — вот и весь результат. Был соблазн отступить в сторону, но он остался стоять где стоял, приняв на свой живот всю силу червяка.

Потом оба упали на землю и Руари принялся изо всех сил бить кулаками по его бокам. Йохан неплохо обучил своего ученика; Руари знал, как сжать кулак для досточно сильного удара и куда надо бить. Павек заорал и, ударив, откатился в сторону. Колючий шип шиповника задел его по лицу чуть ниже правого глаза, и когда он встал на ноги, на его щеке красовалась длинная кровоточащая царапина. Вид его крови сделал червя еще более наглым, чем раньше. Мысль о том, что он может получить серьезную рану подхлеснула холодный гнев Павека.

— Ты хочешь что-то доказать, червяк? Сейчас твое время. Покажи мне все, что ты умеешь, и я дам тебе еще одну причину ненавидеть темпларов.

Он принял такую же стойку бойца, которую он продемонстрировал Йохану, но потом опустил кулак, дразня Руари возможностью ударить его в челюсть. Руари попробовал, оставив всю правую сторону без защиты. Павек был тяжелее, быстрее и намного опытнее. Он ушел в сторону от удара Руари, потом ударил сам, дважды, с левой, один удар в челюсть червяку, второй в правое плечо, прежде чем отступить.

Губы Руари затрепетали и, хотя он и пытался, он даже не смог поднять правую руку.

— Достаточно?

Придурок потряс головой и кинулся в атаку. Павек отпрыгнул в сторону, одной рукой блокировал единственную руку придурка, а второй ударил его по ребрам, выбив из него весь воздух. На этот раз Руари даже не удержался на ногах. Он неуклюже повалился в кусты шиповника, стараясь вдохнуть воздух.

— Сколько раз надо вбивать в твою тупую голову, что я тебе не враг? Я не твой отец, и ты ничего не докажешь, ненавидя меня, как если бы я был им. Ты дважды чуть не лишился единственного дома, который у тебя есть, и что ты получил в результате? Я все еще здесь, а ты можешь стать трупом через несколько секунд.

Руари попытался набрать слюны, чтобы плюнуть в ответ, но не сумел.

— Дурак, — прошептал Павек.

Он ударил Руари ногой по ребрам. Мальчишка начал кашлять и задыхаться. Павек взял его в руки и поставил на ноги. Глаза Руари были полны ненависти, он не мог говорить, не мог стоять на ногах, но и не хотел падать в кусты шиповника. Он повис на руке Павека; керамический медальон качался на его шее, достаточно было только протянуть руку. Павек оставил его висеть, зная, что пока полуэльф носит его, он всегда узнает, где находится червяк. Больше его тревожило, что, едва не убив Руари, он не сумел убедить упрямого червяка, что нет ни единой причины, по которой они должны враждовать.

Так они и стояли немного времени, и рука Руари была сжата на руке Павека. Руари никак не мог вдохнуть в себя воздух. Полуэльф тяжело и хрипло дышал, прислонившись к нему, и не мог сделать ничего.

Павек знал, по многолетним упражнениям на местности, что эльфы могут умереть, если их легкие сжались. Он не думал, что он ударил Руари так сильно, но всегда трудно определить уязвимость полуэльфов. Иногда они слабее любого из своих родителей.

— Давай, Ру, — тревожно сказал Павек, забывшись и используя домашнее имя юноши. — Успокойся, старайся дышать помедленнее. — Он почувствовал, как что-то мягкое потерлось о его ногу сзади: кивиты, трое, их уши подрагивали каждый раз, когда Руари вдыхал, большие, темные глаза глядели с беспокойством на полуэльфа. Они встали на задние лапы и трогали ноги мальчишки легкими передними.

Друзья, подумал Павек. Предполагалось, что каждый полуэльф имел их. Поговаривали, что его прежняя начальница, администратор Метиса, спала в гнезде ядовитых змей. Ему даже не хотелось думать, какие друзья могут быть у Элабона Экриссара. Но кивиты были друзья Руари, и было ясно, что они очень огорчены его видом.

— Я устал от всего этого, — вслух пожаловался он, подхватывая полуэльфа на руки. — Я совсем не няня.

Теперь Руари был на виду, и его роща стала лучше видна. Павек перенес Руари на берег маленького, бурлящего бассейна и прислонил его к стволу маленькой ивы. Кивиты прыгнули на плечи Руари, зарылись в его волоса и стали лизать его в лицо. Павек поднял было руку, чтобы прогнать их, но заметил, что глаза Руари закрылись и она стал легче дышать.

Он занялся своими собственными ранами и порезами, вымылся в бассейне и уселся рядом с Руари, дожидаясь, когда тот придет в себя. Это не заняло много времени.

— Ничего не изменилось. Я все еще ненавижу тебя. Ты все тот же лживый предатель, червяк-темплар, и я все еще собираюсь убить тебя.

— Сдавайся, червяк. Ты не дварф. У тебя нет фокуса, о котором ты должен беспокоиться. Перестань быть таким упрямым и тупоголовым, и подумай о том, чтобы измениться. Если бы я хотел убить или искалечить тебя, или кого-либо другого, я мог бы сделать это десятки раз, даже сегодня. Но я не враг тебе. И я не враг Квирайту. Я вообше не враг никому — кроме тех нескольких темпларов в Урике, которые делают Лаг. Мы на одной стороне, Руари. Пока ты взламывал тайное хранилище зарнеки, я пытался убедить Телами и Акашию не везти зарнеку в Урик. Они не хотели слушать меня, но ты их остановил. Ты сделал хорошее дело.

Руари почесал зудящие пятна на каждом из своих кивитов, прежде чем опять взглянул на Павека. — Откуда я знаю, что могу тебе верить? Ты уже лгал, и не один раз, например ты соврал про мой яд.

— Ты должен верить человеку, после того, как спросишь себя, что он выигрывет, если врет. Я ничего не выигрываю, если я вру тебе, и я все еще могу убить тебя. По моему, этого достаточно.

— Каши. — Руари глядел вниз, на своих кивитов, когда пробормотал это слово.

— Сначала мекилоты полетят. Может быть тебе и нравиться быть дураком, а мне нет. Эта женщина никогда не заинтересуется грубым, некрасивым темпларом третьего ранга.

— Нет, она интересуется.

— А я нет, — возразил Павек с удивившей его самого силой. — Я лучше знаю, чего можно добиться и чего нельзя.

Руари отпихнул своих кивитов и встал на ноги. — Я убью тебя.

— Она убьет меня раньше.

— Нет, она этого не сделает. Каши не такая. Она не видит зла ни в ком.

На это он мог бы сказать дюжину самых разных вещей, но они все привели бы только к драке. Вместе этого он нагнулся к кивитам и почесал пальцем нос одному из этих любопытных созданий.

— Тем больше причин держать зарнеку как можно дальше от Урика. Ты сделал хорошее дело в тайнике.

Руари опять уселся на землю. — Телами злится на меня. Я никогда не видел ее такой сердитой. Я подумал, что она собирается призвать стража и зарыть мой кости в роще.

— Может быть она и хочет этого, но на сегодняшнем собрании ни один из друидов, за исключением ее и Акашии, не хотел посылать зарнеку в Урик, и я не думаю, что страж этого хочет.

Руари выдернул травинку из земли. — Ты действительно чувствуешь стража, или это очередная ложь?

— Никакой лжи. Я неумелый лгун.

Руари негромко выругался и выдернул еще одну травинку. — Хотел бы я никогда не приходить в Квирайт.

— А я хотел бы никогда не видеть мужчину, создающего Лаг, тогда у меня не было бы необходимости приходить сюда. Ты в состоянии идти домой?

Руари сказал что да, но он был еще слаб и дышал с трудом, поэтому пришлось задержаться. Они посидели на берегу бассейна, говоря друг с другом, и хотя они перестали быть врагами, друзьями они не стали. Слонце уже садилось, когда они вернулись в деревню. Павек пошел искать Йохана, но дварф исчез, как и Акашия, два фермера и пять канков: Телами вызвала вихрь, который отделил созревшую зарнеку от песка, запечатала ее и отправила в Урик.

Тринадцатая Глава

Солнце только что показалось над горизонтом и воздух оставался холоден и свеж, когда Акашия, Йохан и два охваченных благоговейным страхом фермера Квирайта шли от рыночной деревни Модекан в сторону блистающих желтых стен Урика. После четырехдневной поездки на спине канка через пустые земли, фермеры были рады видеть город Короля-Льва; Акашия же хотела закончить свою работу быстро и без приключений.

Никто не знал что думал Йохан — за исключением того, что он не одобряет все это дело, он не сказал и двух слов с того момента, когда они уехали из Квирайта.

Сегодня был не день Модекана на рынках Урика; так что на дороге почти никого не было. У Акашии было много времени чтобы подумать, успокоиться и снова встревожиться. Они постарались привести зарнеку в Урик в тот день, когда никто не ожидал ни ее, ни их. Она надеялась, однако, что регистратор в Модекане сообщил о них своим начальникам-темпларам и этот отвратительный дварф, с которым они торговали, окажется у стола прокуратора в таможне.

Она надеялась и на то, что этот дварф отправит порошек зарнеки по нужному маршруту: чтобы сделать из него тысячи порций Дыхания Рала. Но чтобы эта надежда осуществилась, она должна была еще надеяться, помимо всего прочего, что Просто-Павек обманул их во всем, что касалось его бывшего коллеги по гражданскому бюро.

Акашия верила всем сердцем, что хронические боли и болезни простых людей Урика достаточно важны для того, чтобы оправдать риск, на который они пошли. Она верила также, что ее искуство мыслеходца, вместе с мастерством друида, в состоянии защитить ее, ее товарищей и три амфоры с зарнекой, аккуратно уложенные в ручной тележке, которую толкал Йохан.

Когда она думала о своих заклинаниях и то, что она Мастер Пути, ее уверенность увеличивалась; потом что-нибудь на краю дороги привлекало ее внимание, или она видела тень Просто-Павека в уголке своей памяти, и ее спокойствие разлеталось в дребезги, в очередной раз.

Сердцем она верила, что Павек ошибается насчет зарнеки и Дыхания Рала, но, как бы она не старалась, ей не удалось убедить себя, что он лжет об опасности, нависшей над городом или о двуличности прокуратора. Бабушка была согласна с ней, что Павек искренне и горячо верит в то, о чем говорит, что он убежден, что это чистая правда. Его сознание легко было проверить как при помощи Пути, так и друидскими заклинаниями, а сам он никогда не станет мастером ни там ни там, хотя он и сумел призвать стража Квирайта, и каким-то образом сумел добраться до рощи Руари, хотя Руари и скрылся в ней ото всех.

Она тогда подумала, она могла бы найти рощу своего юного приятеля и показать дорогу в нее без всяких проблем, но когда она и Бабушка обсудили это, то дружно пришли к выводу, что это выходит далеко за возможности Просто-Павека… Если, конечно, Руари не пригласил его, а тогда один из них запросто мог убить другого или — еще хуже — они оба могли сообразить, что во всем, касающимся зарнеки и Урика, они настроены совершенно одинаково.

И тогда это был бы конец торговли зарнекой: так как Йохан с ними заодно. А оставшиеся жители Квирайта, как друиды так у фермеры, и так намного больше боялись Урика и его бесчеловечного короля, чем необходимо, и они поддержали бы эту непокорную тройку. Квирайт не был идеальной коммуной, в которой мнение любого жителя имело равный вес и решение оставалось за большинством; такие сообщества редко выживали больше, чем год, а Квирайт процветал уже многие поколения. Слово Бабушки естественно перевешивало мнение всех остальных, вместе взятых, но Бабушка никогда не станет настолько глупой, чтобы привести общину к абсолютной власти. Да, этого она никогда не захочет.

Поэтому и отправила Йохана в Урик.

Старый дварф шел без единого слова между ручками своей тележки. Он сопротивлялся любым попыткам втянуть его в разговор с того момента, как они ушли из Квирайта. Йохан горячо возражал против решения Бабушки отправить зарнеку в Урик, пока Руари и Павек скрываются в роще Руари. Но в конце концов Йохан проглотил свои возражения и даже помогал отделять порошек зарнеки от песка в руинах тайника. Когда Бабушка призвала крошечный вихрь, чтобы тот отделил зарнеку от песка, он стоял и держал веялку, хотя его ноги наполовину погрузились в кучу песка и гравия. Она стояла позади решета с большой плетеной корзиной, и набрала достаточно порошка, чтобы наполнить три амфоры. А потом он запряг канка и навьючил на него амфоры — и все это время он постоянно оборачивался и бросал взгляд на дорогу, на которой должны были появиться Павек и Руари, если бы они возращались вместе.

Но дорога осталась пуста, и они уехали из деревни задолго до заката, так и не узнав, что произошло между Павеком и полуэльфом — именно этого и добивалась Бабушка.

Потому что Бабушка была мудрее чем все остальные, вместе взятые. И Бабушка знала, что нужно делать с зарнекой, Квирайтом и вообще со всем на свете.

— Ты увидишь, — уверила Акашия своего молчаливого, угрюмо тащившего тележку товарища. — Все будет хорошо. Мы направимся домой еще до заката солнца, обещаю тебе. Не о чем беспокоиться. Я уверена, что в таможне не будет никаких проблем…

— Нет, не в таможне, — прервал он ее, произнеся самую длинную фразу с тех пор, как они уехали из Квирайта. — Это слишком рисковано. Если твое сердце все еще хочет доставить зарнеку в Урик, я бы скорее привез ее на эльфийский рынок и доверил косоглазому эльфу, чем этому волосатому дварфу на таможне.

— Эльфийский рынок? — Она сразу подумала о чудесах, которые ожидают ее среди пестрых тентов и палаток. Она слышала об этом рынке от Бегунов Луны, когда была еще маленькой девочкой, на за все ее пятнадцать поездок в Урик — она вела счет — они всегда ездили одной и той же дорогой: от ворот до таможни и обратно. За исключением, естественно, последнего раза, когда они повстречали Павека и Йохан повел их на площадь красильщиков, где пестро раскрашенные куски материи то и дело отвлекали ее от дознания.

Искушению оказаться на эльфийском рынке было невозможно сопротивляться — особенно если учесть, что именно осторожный Йохан предложил это.

Потом эти вымышленные чудеса куда-то испарились. — Мы же сообщили наши имена регистратору в Модекане…

— Бродячие торговцы с товарами для таможни, — напомнил Йохан, выговаривая слова в одним ритме с ходьбой.

Йохан возил зарнеку в Урик еще до того, как она родилась. Он научил ее что делать и что говорить, и она никогда не говорила их настоящие имена или их настоящий товар регистратору в деревне. — А они ничего не заподозрят? Они не будут нас искать?

Он пожал плечами, амфоры сдвинулись в тележке. — Только не на эльфийском рынке. Темплары не рискуют заходить на рынок, ни поодиночке ни группами. А мы отправимся домой, как ты и сказала, прежде, чем они начнут нас искать. Если они начнут нас искать.

Она еще раз поддалась искушению. Ослепительные желтые стены Урика — чистые и заново оштукатуренные после Тирского урагана — уже поднимались перед их глазами, только что нарисованные цветные портреты Короля-Льва можно было рассмотреть даже на таком расстоянии. Огромная темная щель ворот уже была отчетливо видна, а дорога перед ними все еще оставалась абсолютно пустой. Не было даже очереди. Эльфийский рынок или таможня, они должны будут войти в город и выйти из него до заката солнца.

Но испекторы у ворот будут задавать вопросы. Она должна быть готова использовать Путь, а это означает, что уже сейчас надо заготовить и запомнить слова и образы, до того, как они достигнут ворот.

— Ты уверен? — спросила она.

— Ни в чем я не уверен — за исключением того, что Павек знает прокуратора, с которым мы обычно имеем дело. Если правда то, что он рассказал нам, не хотелось бы мне оказаться лицом к лицу с этим прокуратором, пока мы не будем точно знать, что произошло и хоть немного предвидеть, что произойдет. У этого волосатого дварфа все руки в дерьме; и он не промахнется. Вот в этом я уверен.

Из всех рас дварфы больше всех гордились своей наружностью. Недоверие Йохана к прокуратору выросло, без сомнения, из презрения, которое он каждый раз испытывал, когда они стояли перед этим одетым в желтое волосатым дварфом.

При других обстоятельствах она отвергла бы совет своего товарища хотя бы только по этой причине. Сегодня обстоятельства изменились, но она сделала еще одну попытку противостоять искушению.

— Бабушка хочет, чтобы мы сами убедились в чистоте и силе Дыхания Рала. Для этого мы просто обязаны зайти на таможню.

Йохан сплюнул в грязь на обочине дороги. — Мы не можем доверять ни одному ответу любого темплара, неважно какого. Лучше нам самим побывать в паре аптек, Каши, если мы действительно хотим узнать ответ.

— А будут ли аптеки на эльфийском рынке? Хотя бы одна? — внезапно спросила она. — Бегуны Луны говорили, что они сбежали…

Еще один плевок в грязь. — Эльфы! Это не их рынок, это только единственное место, где они могут торговать. Выгони оттуда все их кланы и рынок станет намного чище и безопаснее, вот и все. На рынке есть всего понемногу, включая и аптеки, с разрешением или без. Все остальные придут поглазеть на нас, когда мы заговорим в первой из них. Так делают дела на рынке. Мы можем продавать и покупать одновременно. Говорить буду я.

Она накрутила локон своих коричневых волос на палец, думая как ей разобраться в собственных сомнениях. — Если мы продадим зарнеку на рынке, мы сможем рассказать покупателям с чем нужно смешать ее чтобы получить Дыхание Рала.

Чем ближе они подходили, тем больше и яснее становились портреты владыки Урика. Хаману изображался одетым в ослепительную голубую одежду. Его стеклянные глаза, сверкающие отраженным солнечным светом, глядели прямо на нее. Или это ей казалось.

— Мы никогда не действовали так. И предполагается, что мы и не будет так делать. Мы продаем зарнеку темпларам Короля-Льва, а Король-Лев продает Дыхание Рала жителям Урика. Так было всегда, Йохан. Если что-нибудь пойдет не так…

— Ничего плохого не произойдет. Мы купим, продадим и уйдем. Если Дыхание Рала, которое мы купим, будет достаточно горькое, как и нужно, мы сразу поймем, кто лжец. Мы разберемся с ним когда вернемся в Квирайт, а потом отправимся в Урик в обычное время, как и раньше, но уверенные в себе. Но если Павек сказал нам правду, и то, что мы купим, будет Лагом — хорошо, пусть Бабушка сама решает, что нам делать дальше.

Завиток соскользнул с ее пальца. — Идти на эльфийский рынок безопаснее, чем в таможню?

— Помни. Я буду говорить.

— Как только пройдем ворота, — поправила его Акашия; все-таки она Мастер Пути. Разговор с темпларами — на ней.

Они подошли к инспекторам и регуляторам, собравшимся перед воротами. Парочка желтых рубашек трясла торговца, пока все остальные ждали в тени. Новые законы, постановления и награды за разыскиваемых преступников были написаны красным на стенах сторожки, и, как обычно, рядом список предупреждений и угроз для тех, кто осмеливался читать их без разрешения. Он украдкой бросила на них взгляд, пока они ждали, что кто-нибудь подойдет к ним. Имя Павека все еще было там, его искали за неуказанные преступления против города. Буквы были старые, выцветшие, и цена за его голову не изменилась.

Выглядящая усталой женщина в желтом платье вышла из тени. Она задала обычные вопросы; отвечая, Акашия глядела прямо ей в глаза.

— Мы приехали торговать на эльфийском рынке. — Она заговорила тише и ровнее. — Печати на наших товарах не тронуты, все в порядке. Мы точно такие же, как и любой другой, сегодня проходивший через ворота. Ты думаешь, что никакие дополнительные вопросы не нужны.

Женщина-темплар мигнула, потерла глаза, как если бы у нее внезапно заболела голова, хотя Акашия постаралась вложить свои мысли в ее незащищенное сознание как можно мягче.

— Можем мы войти в город? — спросила она.

Женщина кивнула. Квириты по очереди опустили большой палец в чашку с чернилами и оставили свои уникальные оттиски на листе пергамента, который использовался для сегодняшнего подсчета посетителей.

— Не забудь. Вы должны вернуться перед закатом солнца, или вам придется заплатить по шесть керамических монет за каждого и еще десять за тележку.

Она улыбнулась. Некоторые из остававшихся в тени инспекторов засвистели сквозь зубы. Один предложил всю плату за вход, если она подождет его за фонтаном Ярамуке на заходе. Она, как всегда, спокойно шла, не обращая внимание на них внимания, не замедляя и не ускоряя шаг, и свист прекратился еще до того, как они дошли до массивных ворот. Фермеры с глупым видом глазели на все вокруг, потом их лица повернулись к небу и они вообще застыли на месте. Ей пришлось позвать их по настоящим именам, чтобы привлечь их внимание и заставить идти вслед тележке. И вот они вступили на всегда оживленные, запруженные жителями улицы Урика.

Они почувствовали запах рынка еще до того, как увидели его: дурманящая смесь острых деликатесов плыла над ними, обильно сдобренная запахом натрия и смолы, дымом от угольных печей и, конечно, неистребимым запахом гнили.

Йохан остановился около огромного булыжника, отмечавшего границу рынка. Он покрепче сжал руки на ручках тележки, серьезно взглянул на каждого фермера, а потом еще более серьезно на нее.

— Оставайтесь как можно ближе ко мне, — предупредил он всех. — Но если вы собираетесь глазеть по сторонам, ищите вывеску: шагающий лев с пестиком. Это знак аптеки с лицензией, такие аптеки могут продавать Дыхание Рала официально, их-то мы и ищем.

— А что о тех, которые без лицензии-?

Йохан резко оборвал ее взмахом пальца. — Разница между аптеками с лицензией и без не видна на вывеске. Помните: держитесь как можно ближе ко мне.

Так они и сделали. Она охватила рукой одну из ручек тележки; это давало ей больше свободы смотреть по сторонам в поисках пестика — так как шагающий лев был нарисован практически на любой вывеске — пока они шли через рынок. Продавцы кричали им от каждой полуразрушеннй двери, предлагая одежду, дерево или изделия из кости. Грязные, оборванные мальчишки выпрашивали керамические монеты или предлагали купить перезрелые фрукты, очевидно украденные с прилавков других, более респектабельных рынков. Один ребенок ухитрился даже запрыгнуть в тележку и схватить полные пригорошни соломы, прежде чем она и фермеры сумели прогнать его.

— Что с ними случилось? Может быть они голодны? Может быть мы должны дать им что-нибудь? — беспокойно прошептала она Йохану.

— Держись ближе, — ответил дварф, и скежеща зубами он повторял эти слова каждый раз, после очередного набега.

Всякий дом и всякий ларек на эльфийском рынке был одинаково стар, неопрятен и наполовину разрушен. Вывесок с названиями улиц не было. Сами улицы отходили одна от другой под самыми разными углами и в самых неожиданных местах. Если бы она пренебрегла предупреждением Йохана и отстала бы от тележки, она бы мгновенно и безнадежно заблудилась. Калейдоскоп шума и цвета, который был таким привлекательным в ее воображении, стал намного менее интересным, когда она заметила враждебные взгляды и тайные псионические пробы, пытавшиеся прочесть ее самые тайные мысли.

Она оказалась не готова к такой бешенной невидимой атаке неизвестных умов. В свои предыдущие поездки в город она имела дело только с темпларами и их сломанными, исковерканными сознаниями, вместе или по отдельности, и совершенно не тренироваными в искусстве Невидимого Пути.

Ни одна попытка, сделанная из любопытства или для проверки, не проникала через защиту, которой ее научила Телами, и время от времени она сама улавливала недобрые мысли другого сорта. Воображение тех, кто жил на эльфийском рынке, было не менее грязно, чем сточная канавка в центре так называемой улицы, по которой они шли.

Да, рынок не был ее рощей; теперь она точно знала, что Телами была права, когда предупреждала ее об опасностях города — мужчины, сложенные как Павек, попадались на каждом шагу, одинокая женщина исчезла бы здесь быстрее, чем капля росы рано утром. Она сама не заметила, как панически вцепилась в ручку тележки, а ведь поначалу она едва держалась за нее.

Один из фермеров крикнул, что у него украли нож. Он рванулся было в извилистый переулок, собираясь схватить вора. Йохан бысто вмешался, оттащив фермера обратно к тележке, и угрюмо глядя на дюжину местных жителей с твердыми, хмурыми лицами, которые появились из ниоткуда, готовые поддержать вора, но не их.

— Ничего не произошло, — громко сказал Йохан угрюмой банде.

— Но мой-, — бедный фермер подавился словами, когда Йохан ткнул его в грудь, чтобы утихомирить.

— Все, вперед. — Йохан сказал таким тоном, который она никогда не слышала от него.

— Мы не должны были приходить сюда, — прошептала она ему.

Он ответил ворчанием, которое могло означать все, что угодно, потом резко развернул тележку влево. По заваленному мусором переулку они подошли к вывеске, на которой был изображены лев и пестик, он заметил ее во время небольшой стычки.

— Ждите здесь, — приказал он фермерам. — Кричите и погромче, если что-то случится.

Йохан сжал ей руки и они вместе вошли в пыльную, неопрятную лавку. Владелица, женщина-человек неопределенного возраста, отпрянула от стола, на котором лежала колода карт, с помощью которых предсказывали судьбу. Длинный красный халат, надетый на нее, мог бы принадлежать очень зажиточной женщине, но шелковая вышивка, когда-то украшавшая халат, давно исчезла, зато появились пятна от вина и многочисленные дыры.

— Что бы вы хотели? — спросила она голосом, огрубевшим от слишком большого количества вина и слишком малого свежего воздуха.

— А тебе надо спрашивать? — Йохан жестом показал на гадательные карты.

Акашия узнала в его тоне ту обычную грубость, с которой все обращались друг к другу в городе. Она и сама так говорила с одетыми в желтое червями. Ее это не заботило, или, точнее, не заботило до тех пор, пока она не стала относиться к Просто-Павеку как к человеку, а не как к темплару. Но теперь ее это покоробило, так как она разглядела, со второго взгляда, что эта женщина была ненамного страше ее самой. Но лавка была наполнена странными, неизвестными ей вещами, в некоторых из них она почувствовала магию, и было так душно, что она не могла использовать Путь; так что она осталось стоять рядом с Йоханом и смотреть.

Владелица в недоумении подняла плечи. — Любовное зелье?

— Дыхание Рала, — рука Йохана бысто отпустила ее; похоже старый дварф смутился.

— Тогда вы пришли не в то место. Никогда не продавала порошки для детей. Никогда не буду. — Потом, уставившись прямо на живот Акашии, она горько и пьяно расхохоталась. — Удачи. Вам она очень понадобится.

— Почему? — спросила Акашия, мгновенно позабыв предостережение Йохана молчать, пока они находятся в лавке.

— Вы не найдете его нигде, вот почему. Он исчез. Старое Дыхание, Новое Дыхание, хорошее и плохое: исчезло все. Или продано или конфисковано желтыми одеждами.

— Конфисковано?

— Ты где была, девчонка? Уже семь недель, как придурки-глашатаи каждое утро орут как резанные, что порошок подделали. — Она выругалась и вытерла нос грязным рукавом. — Он никогда и не действовал по настоящему, только на детей и стариков. Но сейчас он исчез.

— У тебя есть хоть чуть-чуть? — мягко спросила она.

Ладонь Йохана взяла ее локоть в тиски.

— Все конфисковали. В городе не осталось ничего. Если у тебя есть, держи это подальше от меня. Не приноси мне ничего из проклятой желтой таможни. Не хочу, чтобы желтяки выгнали меня из дома и отняли лавку.

Женщина глубоко вздохнула и обвела взглядом единственную маленькую комнатку своего заведения. Ругая себя за собственную глупость — она пыталась общаться с продавщицей на эльфийском рынке, как будто та была жительницей Квирайта — Акашия усилила свою ментальную защиту. Но женщина не была Мастером Пути, отсутствующее выражение на ее лице было как продуктом Тирского шторма, так и диких, безумных мыслей, проносившихся в ее голове.

— Так ты, сучка, пришла сюда, чтобы принести мне неприятности? — крикнула она. Ее глаза прояснились, она яростно уставилась на Акашию, наполненная гневом и яростью. — Ты хочешь напустить на меня желтых, стерва? Ты хочешь захапать мое место и мою торговлю? — Она опять выругалась и бросилась вперед, опустив голову и подняв кулаки. — Щас я покажу тебе неприятности. Я выцарапаю тебе глаза и у тебя будет неприятностей выше крыши…

Когда бушующая женщина оказалась перед ошеломленной Акашией, Йохан резко сделал шаг вперед и очутился между ними прежде, чем они успели вцепиться друг в друга.

— Никаких неприятностей, — сказал он, отступая назад аккуратными, точными шагами и спиной подталкивая ее к двери.

— Прошу прощения, — виновато извинилась она, когда они опять очутились на улице.

Крики одетой в красное женщины постепенно стали тише, перешли в бормотание, но они все еще слышали, как она носится по своей крошечной лавке. Потом ее пальцы с острыми ногтями просунулись через занавес на двери, отбросили его в сторону и ее приземистая, расплывшаяся фигура показалась из-за него.

— Убирайся, сука! Убирайся, слышишь меня! Ищи неприятности в другом месте.!

Квириты с готовностью подчинились. Йохан схватился за ручки тележки и, не говоря ни слова, стремительно пошел по улице. Как только они смешались с толпой, Акашия снова виновато прошептала ему. — Это моя вина.

Йохан только сжал губы покрепче и так нажал на ручки тележки, что чуть не сломал их. Она вообще никогда не видела его таким, он был зол, очень зол, и вся его злость была направлена на нее, и он даже не мог найти слова, чтобы выразить ее.

— Я стыжусь сама себя. — Она сказала то, что, по ее мнению, хотел сказать он, что ей надо услышать. — Я сделала ужасную ошибку, я думала, что так как она моего возраста, она женщина как я и —

— Ничего не говори, это все, — проворчал Йохан. — Дай говорить мне. Говорить все.

— Теперь я не забуду, — уверила она его. — Но смотри, кое-что мы узнали. Король-Лев конфисковал оставшееся Дыхание Рала. Он должен знать, что оно было подделано. Слова Павека…

— Нет и не может быть никаких «должен» об Урике и льве. Мы еще ничего не знаем.

Так они и шли в полном молчании вдоль улицы, пока она не заметила вывеску с пестиком и львом на доме, стоявшем в узком переулке, сразу за перекрестком.

— Может быть попробуем здесь? — спросила она. — Я клянусь, что не скажу ни слова.

— Смотри, — ответил Йохан так же решительно, как и тогда, когда он выручал их из уличных столкновений.

Потом, закатив свою тележку в не такой уж оживленный переулок и оставив обоих фермеров снаружи сторожить ее, они вместе вошли в магазин.

Второй аптекарь оказался эльфом, высоким, худым и подвижным, как настоящий кочевник, с чистым, ясным взглядом — и совершенно не похожим на ту женщину в красном халате. Его магазин был больше и намного лучше обставлен, вдоль стен шли аккуратные полки с бутылками и ящищками, на каждом из них были ярлычки с описанием содержимого и симптомов, при которых надо их применять.

На одном, самом маленьком ящике была нарисована зевающая луна и плачущий ребенок, у которого резались зубки. Она слегка подтолкнула локтем Йохана и указала взглядом на этот ящик. Он мгновенно понял намек.

Йохан и владелец аптеки тщательно соблюдали все грубые формы разговоров Урикитов. Они торговались, обмениваясь оскорблениями и хитрыми намеками, но результат был один — у аптекаря не было товара под названием Дыхание Рала, а его ящик, который она заприметила был, по его словам, «пуст как могила нашего лорда Хаману». И эльф оказался совершенно не заинтересован в приобретении всего того, что они могли ему предложить.

— Слишком много проблем, — настойчиво сказал он. — Если у вас будут проблемы, идите к хирургу, целителю или купите что-нибудь, что работает, — тут он жестом указал полку с бутылками с желтой жидкостью, на каждой бутылке было спящее или улыбающееся лицо.

— И это не привлечет ничьего внимания? — недоверчиво спросил Йохан.

— Это всегда мудро, разве не так? Кто, кроме дурака, захотет привлекать к себе внимание?

Йохан указал на пустой ящик из-под Дыхания Рала. — Дурак с ребенком, у которого режутся зубы? Всегда есть матери с такими детьми и всегда есть отцы, которые достают средство от боли. И как аптекарь с лицензией глядит им в глаза, если желтые черви-темплары забрали весь его товар?

На какое-то мгновение Акашии показалось, что эльф собирается ответить им, и, быть может, сказать что-то полезное, но тут снаружи раздались крики. Она мгновенно узнала голоса фермеров Квирайта, искаженные страданиями, и испугалась самого худшего. Эльф ничего не знал ни о фермерах, ни о тележке с зарнекой, которую они охраняли, но пришел к тому же выводу.

— Убирайтесь, — потребовал он, сделал угрожающий шаг к ним и двери, но тут же со стоном рухнул на землю, прижав руки к вискам.

Она тоже почувствовала ментальную атаку: обжигающая боль, которая белой молнией ударила ее в глаза и зарокотала в ушах. Она угрожала поглотить все ее самосознание, но это было не самое худшее, с чем она могла столкнуться: когда Бабушка обучала ее Невидимому Пути, она научила ее отражать и не такие удары. В тот же миг, когда на нее напали монстры из ночного кошмара этого мыслеходца, Акашия успешно возвела вокруг себя могучую крепость. Атака разбилась о бастионы крепости, которая, как это в природе Невидимого Пути, образовала сферу вокруг ее тела, которая заключила в себя и Йохана с аптекарем, которые лежали на полу, крича от страха.

Сила невидимой атаки была в том, что вторгшиеся в память жертвы чудовищные образы продолжали разрушать сознание даже после того, как сам мыслеходец отступил. Акашия сумела построить свою крепость еще до того, как вторгнувшиеся твари укрепились в ее сознании. Затем она вышвырнула их одного за другим.

Более слабая оборона Йохана была прорвана. Его сознание было все в крови — там были лежащие на земле дварфы и солдаты, которые безжалостно резали их — и ей пришлось сделать мост и очистить его сознание. Йохан быстро пришел в себя, и схватил ее руку прежде, чем она успела помочь корчащемуся от боли эльфу.

— Нет времени! Куда? Откуда это пришло?

Она переключила свое сознание на Невидимый Мир, но зло, казалось, было во всех направлениях. Не важно, что она делала, она не могла локализовать атаку, которая все еще продолжалась. — Я… я не знаю. Это везде…

Потом другая, намного более ужасная мысль пришла ей в голову. — Мы окружены.

— Мы должны попытаться, — Йохан толкнул ее к двери. — Может быть они ищут не нас.

Но она знала, еще раньше, чем он выскал свое мнение, что атака была направленна именно на них, хотя она захватила аптеку и еще дюжину других домов, попавших в сеть. И фермеров Квирайта, тоже. Они оба лежали на земле рядом с тележкой. Кровь сочилась из носа, рта и ушей того из них, который лишился своего ножа. Акашия легонько коснулась его сознания и отпрянула. Его жизненная сила была вычерпана; она ничего не могла сделать для него.

Другой мужчина был еще жив, но его мозг был абсолютно пуст, хотя она и изгнала из его мозга бешенных зверей ночных кошмаров. Быть может он и мог бы придти в себя, ощутить себя опять личностью и человеком, если бы у нее было время — но у них вообще не было времени. Неудачливые жители города лежали на земле, некоторые из них истекали кровью, как и первый фермер, а другие выли от страха, как если бы атака продолжалась.

Одетый в лохмотья невысокий подросток нагнулся над одним из упавших прохожих. Его пальцы потянулось к кошельку, висевшему на поясе мужчины, и, похоже, на него атака не производила никакого эффекта пока, пытаясь выращить свою добычу, он не наклонился почти до земли. Тут он потерял равновесие и с криком упал. Она подумала, что он перекатится и встанет, но продолжающаяся ментальная атака парализовала его, и он стал так же беспомощен, как и остальные. Тем не менее теперь она знала, как защититься от атаки.

— Мы можем убежать. — Она схватила еще живого, хотя и лишенного сознания фермера и попыталась положить его в тележку с зарнекой. — Атака это сфера, центр которой находится прямо здесь. Как только мы выйдем за ее пределы…

Йохан оттолкнул ее и от фермера и от тележки. — Нет времени, — прорычал он. — Он все еще атакует?

— Он? — она послушала внутренним слухом и услышала резкое гудение, все еще бесполезно ударяющееся в ее бастионы.

— Он. Она. Какая разница, кто это делает? Это кончилось или нет?

— Атака продолжается. Такая же как и раньше. Я не могу сказать, откуда она исходит. Но такое ощущение, что она идет со всех сторон.

— Тогда не имеет значения, в каком направлении идти. — Йохан крепко взял левой рукой ее запястье, чтобы оставаться рядом с ней и не выходить за пределы защитной сферы, которую она поддерживала.

Она быстро проверила улицы и тени рядом с аптекой. Никого не было, не считая неудачливых урикитов, попавших под атаку. Она решила, что даже уличные попрошайки сбежали, как только увидили, как их товарищ упал. Она подумала, что их шансы на побег весьма велики, и попыталась вернуться к тележке.

— Забудь об этом. Ты, это то, что сейчас важно, — проворчал он. — Он не здесь, но не очень далеко, — сказал дварф тише, медленно оглядывая соседние крыши. — Я могу чувствовать его.

Он поверила ему; иногда некоторые люди с диким, неуправляемым талантом мыслеходца могут делать некоторые вещи, например обнаружить врагов, которые тренированный ум сделать не в состоянии. Они осторожно шли мимо пораженных атакой Урикитов, пока не пересекли невидимую границу, и жужжание, но не слабость Йохана, исчезло.

— Спрячь нас, — скомандовал он, пока они огибали сначал один угол, потом другой.

Но сделаться невидимым в Урике было не так просто, как в Квирайте. Здесь не было стража, которого можно было вызвать или знакомой земли, которая всегда могла тебя укрыть. Она могла бы использовать Невидимый Путь, чтобы заставить любого другого не видеть то, что находится прямо перед их глазами. Но это было иллюзией, не больше, и полностью зависело от ее способности найти тех, кто напал на них. Она опять попробовала найти источник атаки, ведь теперь они были за ее пределами — и наткнулась на защиту, не менее сильную, чем у Телами, и намного более темную, она даже не представляла себе, что такое бывает.

Ничто из того, что она знала, не могло пробить такую защиту или вставить между ними иллюзию. Она даже не представляла себе, как далеко от них находится этот темный Мастер Пути. Хотя, если он — а теперь, после того как Йохан заставил ее задуматься над этим, ей показалась, что она отчетливо ощущает ауру мужчины — физически не был поблизости, он был скорее очень искуссен, чем очень силен.

И присутствие мыслеходца не стало меньше, пока они шли через рынок, стараясь не привлекать внимание.

— Он следует за нами, — сказала она, с настоящим страхом в сердце и в голосе. — Следит.

Они были глубоко внутри эльфийского рынка, бок о бок с высоченными желтыми стенами, в той области, где эльфы-кочевники раскидывают свои палатки на те дни или недели, которые они проводили внутри Урика. Когда Бегуны Луны — единственное эльфийское племя, которое она знала по имени и внешнему виду, приходили в Урик, они были вежливыми и любезными гостями, приход которых сопровождался пиром, песнями и танцами. Здесь, на рынке, хотя одежда и цвета были похожи, лица были далеко не дружелюбны, и даже откровенно жестоки и враждебны.

Так как кто-то следовал или наблюдал за ними, то, решила Акашия, им не удастся найти помощь здесь, где все опасались и подозревали друг друга, и никто не собирался помогать никому, а уж им меньше, чем кому бы то другому. И опять она ошиблась, думая об этом загадочном, мистическом городе и его жителях. Йохан подошел к угрюмому эльфу, в чьи длинные, цвета соломы косы были вплетены шарики и металлические украшения, а острые обсидиановые ножи торчали из-за пояса, видневшегося из-под одежды.

— Дверь? — спросил Йохан, делая странные жесты руками.

Ее глаза расширились от удивления, впрочем и эльфа тоже, но в них появился оттенок понимания. Она подумала, что они нашли наконец-то помощь, надеялась и молилась. Но он вздернул голову, как джозхал, нюхающий воздух; потом попытался прочесть ее мысли через Невидимый Путь, наткнулся на ее защиту и заодно почувствовал атаку, которая и заставила их обратиться к нему.

— Закат, — сказал он с сожалением. — Приходи на закате и она откроется. Постарайся дожить до заката, мой друг, и возвращайся.

Потом он прижал два пальца правой руки к подбородку, жест, который призывал к молчанию и взаимному уважению, и чему-то еще, что она не поняла. Потом он отступил назад и быстро исчез среди лабиринта палаток.

— Кто это был?

Йохан что-то неразборчиво пробормотал, прежде, чем ответить. — Старый должок. Очень старый. Но долги надо платить, Каши. Никогда не забывай об этом. Нам придется вернуться на закате.

— Он назвал тебя друг. — Дружба не часто встречалась среди эльфов, особенно кочевников. — Кто это был?

— Никогда не встречался с ним раньше.

Он опять пошел тем же путем, каким они пришли сюда. Их враги не сдавались. Ощущение, что за ними идут или, по меньшей мере, наблюдают, тянулось через весь длинный, тяжелый и душный полдень. Иногда оно угасало — и тогда Йохан мог идти под ее защитой не держа ее за руку — а иногда усиливалось, особенно когда они попытались вернуться в тот переулок, в котором они оставили тележку с зарнекой и своих товаришей. Ее мучила вина по отношению к несчастному фермеру, но темная волна, бившаяся в стены ее крепости, никогда не уходила полностью, и она понимала, что у нее нет ни малейшей надежды на успех, даже если она осмелится на попытку.

Были еще и другие проблемы, которые надо было обсудить немедленно.

— Если он снова нападет на нас, ты должен убежать, оставив меня, — сказала она Йохану, когда они сидели, отдыхая, около печки, в которой делали сосиски.

— Нет…

— Я серьезно, Йохан. Очень серьезно. Тот, кто преследует нас… — она уже давно решила, что ее преследует темплар-мыслеходец, которого Павек называл Элабоном Экриссаром, полуэльф, который назначил цену за голову Павека, тот, который превращал их зарнеку в Лаг, — кто бы он ни был, он Мастер Пути. Могучий Мастер Пути. Он хотет узнать от нас, где находится Квирайт; ты знаешь это. Но я в состоянии сохранить секрет — до смерти, если понадобится.

— Каши…

— Я могу. Я должна. Я хочу. А ты должен вернуться в Квирайт. Ты был прав, прав во всем. Павек был прав; Бегуны Луны были правы. Все дело в Лаге, этом смертельном яде, и в двух сумашедших: Элабоне Экриссаре и халфлинге-алхимике. И все это не имеет никакого отношения к зарнеке и Дыханию Рала. Я должна был слушать… Мы должны держаться от этого подальше. Ты должен предупредить Бабушку. Ты должен сказать ей, чтобы она защищала Квирайт.

Йохан уставился на волны тепла, поднимавшиеся над печкой. — Да я скорее умру, чем брошу тебя здесь, Каши.

— Нет…

Едва слово выскользнула из нее, как она поняла то, что он сказал, и то, что ее подозрения, еще с того времени, когда она была ребенком, совершенно правильны. Дварфским фокусом Йохана было вовсе не его преданность Квирайту, или Бабушке или другим друидам. Это была преданность ей и только ей. Она стала центром его жизни. Любую мелочь, случавшуюся с ней, он считал своей личной виной. Но если она умрет, Йохан будет осужден на полу-жизнь как баньши, носясь как призрак по пустым землям, потому что он не сумел защитить ее, самое важное из всего того, что есть в его жизни.

— Тогда мы должны вернуться в Квирайт вместе.

Он слегка шлепнул ее по колену, прежде чем подняться на ноги, сигнал, что их отдых закончился и пришло время идти дальше. — Да, мы должны.

* * *

Солнце спускалось, став таким же огромным, как и башня над сводчатая дворцом Короля Хаману, и сверкая, как свеже-пролитая кровь. Йохан, которого никогда не подводило чувство направления, вернулся вместе с ней в лагерь кочевников-эльфов рядом с городской стеной. Они оба устали до предела, а в сознании Акашии до сих пор все звенело, после борьбы с атакой мыслеходца, но она разрешила себе поверить, что они убегут через какую-то дверь, которую им откроет суровый эльф. А как только они окажутся за стенами Урика, она не сомневалась, что они спокойно доберуться до Квирайта.

Она не была настолько глупа, чтобы поверить, что опасность миновала, но ее дыхание стало легче, а в ногах появились новые силы.

Эльфа с соломенными косичками не было нигде видно, когда они вошли в покрытое палатками простанство между рынком и стеной. Она повернулась, чтобы спросить у Йохана, и уловила быстрое движение среди палаток. Ее глаза не видели ничего необычного: в палаточном лагере было полно народу, и эльфы шныряли во всех направлениях. Но своим мысленным взглядом, поддерживая непрерывную защиту при помощи Невидимого Пути, она увидела желтое пятно, пятно цвета темплара. Не цвета стен, но того ослепительного желтого цвета, который каждый день носил любой темплар в Урике и которым, учитывая непрекращаюся давление на ее защиту, нельзя было пренебрегать.

Она схватила запястье Йохана и указала на место, где ее мысленный взор увидел появившееся и вновь исчезнувшее желтое пятно. — Опасность!

Йохан поставил ее позади себя и встал, выставив подбородок вперед, лицом к палатке, готовый ко всему, что бы не приготовила им судьба. И буквально со следующим ударом сердца она увидела, как тот самый отвратительный, волосатый дварф — прокуратор, которому они обычно продавали зарнеку — идет им навстречу.

— Все кончено, — объявил прокуратор, не вынимая оружия. — Сдавайтесь. Вы привезли запрещенный товар в город. Необходимо заплатить штраф, и ответить на несколько вопросов. Ничего серьезного — если вы пойдете без сопротивления.

Йохан ответил, разведя ноги пошире и напружинив их. — Беги, Каши, — тихо бросил он. — Этим я займусь сам.

Но она не двинулась с места. Прокуратор был одет в потрепанную рубашку, цвета регулятора, он и был тем желтым пятном, которое она видела своим мысленным взглядом, но он не был источником мысленной атаки на них.

— Есть другой, Мастер Пути. Ты лишишься моей защиты, если между нами будет большое расстояние.

— Я справлюсь. Беги.

«Беги куда?» хотелось ей спросить. Он был единственный, кто знал секреты Урика и тот эльф именно ему пообещал открыть дверь…

Если эльф не переметнулся на другую сторону и не продал их тому, кто предложил побольше.

Все стало еще хуже, когда в следующее мгновение из лабиринта палаток появилась еще одна фигура: женщина-человек, крепкая и сильная, одетая в одежду темплара. Ее правая рука, обнаженная до плеча, была покрыта странной татуировкой в виде сплетающихся змей.

— Беги ты, — прошептала Акашия на ухо Йохану. — Беги всю дорогу до Квирайта, до Бабушки.

Он не пошевелился, а волосатый дварф и татуированная женщина были уже близко. Эльфы из палаточного лагеря, мгновенно смекнувшие, что сейчас произойдет, брызнули во все стороны.

— А смогу прикрыть тебя, пока ты не будешь в безопасности, — настойчиво прошептала она. — Беги!

— Защити нас обоих.

— Я не могу. Найди своего «друга». Используй «дверь». Долги надо платить. — Она слегка подтолкнула его в спину, хотя такой толчок никак не мог сдвинуть с места могучего дварфа. — Прошу прощения, Йохан. Я прошу у тебя прошения от всего сердца, что привела тебя сюда, но ты должен идти. Один из нас обязан вернуться в Квирайт. Не оборачивайся и не верь тому, что я сейчас нашлю. — Она поцеловала его в лысый затылок, заодно пробормотав заклинание. Это было все, что она могла сделать для него, хотя они были далеко от Квирайта, ее друидская сила была ослаблена, и заклинание вышло не слишком сильным. Она надеялась, тем не менее, что это заклинание защитит его от атаки, которую она ожидала, но в основном она надеялась, что он убежит.

Йохан покачнулся и задвигался. Он успел сделать несколько тяжелых шагов своими короткими ногами, прежде чем другой дварф сообразил что происходит и бросился за ним. Женщина могла бы схватить Йохана, но она даже не поглядела в его сторону; она нацелилась на Акашию и только на Акашию.

Акашия сосчитала до трех ударов сердца, потом, сохранив в самых глубинах своей памяти главные тайны Квирайта, загрузила в свое сознание страшные, искаженные твари для своей собственной атаки. Творения из ночных кошмаров, которые она помнила, похожие на те, которые недавно атаковали ее, были наготове в ее сознании; она отключила защиту, чтобы принять их и не сопротивляться им.

Ее последние сознательные мысли было о Йохане, о его безопасности и бегстве, а потом она отступила в самые темные уголки своего воображения. Наружу вырвались ненависть, страх и мщение — все злые и зловредные мысли, которые у ней были и которые она подавляла — в точности, как Бабушка научила ее делать, если придет такой момент, когда все самое важное в ее жизни окажется в опасности.

Хотя поступая так она и рисковала навеки потеряться в темноте.

* * *

Акашия вновь пришла в себя в комнате, наполненной сладким благоуханием и негромкими голосами. От ног до плеч она была укрыта легким льняным одеялом; воздух около ее лица был свеж и прохладен. Безусловно наступила ночь, и так же безусловно она попала в руки татуированной женщины, отвратительного дварфа и Элабона Экриссара — всех тех врагов, о которых Павек предупреждал ее.

— Врагов Павека, а не ваших. Пока не ваших, — ответил тягучий мужской голос, из чего она поняла, что Экриссар на самом деле был могучий Мастер Пути.

Акашия открыла глаза. Мыслеходец вовсе не носил черную маску и роскошную одежду, как его описывал Павек. В простой, даже блеклой тунике, без маски, он казался вежливым, немного слащавым мужчиной-полуэльфом со злым и недоверчивым характером. Эльфлинг со шрамом стоял рядом с ним, не улыбаясь но и не хмурясь: алхимик, ответственный за Лаг. Не было ни волосатого дварфа ни татуированной женщины, но был темноволосый мальчик, стоявший у открытой двери небольшой, роскошной комнаты, в которую они принесли ее.

Мальчик улыбнулся, когда уловил, что она смотрит на него. Он этой улыбки сердце Акашии заледенело.

— Я вовсе не хочу быть вашим врагом, дорогая леди. Павек — тупоголовый идиот от рождения, крепкие мышцы, минимум мозга, «герой». Но не вы. Вы все понимаете. У вас есть сила и амбиции.

Она обнаружила тот темный, извилистый путь, при помощи которого он пробирался через ее защиту, хотя она и пришла в себя. Весь этот шелк, роскошь, обольщение, он мягко касался самых чувствительных мест ее сознания, ее тела, предлагая ей вещи, которые она даже не могла вообразить себе до этого ужасного момента.

Она вдохнула воздуха побольше, закрыла глаза и начала сражаться, со всей своей силой, чтобы вышвырнуть его наружу.

Четырнадцатая Глава

Дни Павека шли по накатанному пути, пока Акашии не было в Квирайте. Через день он ходил в рощу Телами, хотя в своих беседах они тщательно избегали некоторых тем: зарнека, Урик, Лаг и сама Акашия. В день между занятиями он брал мотыгу и работал в поле вместе с фермерами. Эта тяжелая, изматывающая работа давала ему возможность подумать о лекциях, которые читала ему Телами, и о темах, которые они не обсуждали. Подумать всегда полезно, а для начинающего друида вдвойне: он мог теперь сгустить воду прямо из воздуха, только своим желанием и без головной боли, но ему уже не хватало пальцев, чтобы отмечать пустые дни, без Акашии, и его настроение становилось все хуже и хуже.

Он обрабатывал грядки в поле своей мотыгой абсолютно один, впрочем он ни с кем не общался и в остальное время, даже когда брал свою скатку с одеялом из хижины для холостяков в поле, где спал под светом звезд: невероятное изменение в привычках для человека, который еще в начале сезона Спускающегося Солнца даже не мог себе представить мир без стен.

Не считая Телами, только один житель Квирайта прерывал его вынужденное одиночество: Руари.

Они не стали закадычными друзьями, вернувшись из рощи молодого друида, хотя Павек твердо стоял, на свой обычный темпларский лад, на праве полуэльфа присоединиться к коммуне, тогда и теперь. Вспоминая самого себя в возрасте Руари, Павек думал, что он сам был весьма печальный мальчик, слишком много и часто думавшем о своем долге, и не возражал, если тот держался от него на расстоянии. Помимо этого, червяк-полуумок любил ныть и жаловаться; и Павек, ветеран темпларского приюта и гражданского бюро, не выносил такую черту характера.

Он оторвался от работы мотыгой и увидел Руари, ждущего его на конце грядки — грядки, которую он считал последней на сегодня, если он не покажет Руари свою спину и продолжит работать, пока червяк не сдастся и не уйдет. Но он разрешил Руари поймать его взгляд, это и было приглашение, которое требовалось Руари.

— Убирайся, червяк, — сказал он, когда длинная тонкая тень коснулась его ног. Это было вежливое, даже дружеское приветствие среди темпларов.

— Ты здорово избил меня. Я не умею драться, как ты. Я хочу научиться.

— Закрой свой рот. — Он дал червяку совет, который слышал много раз и которому не следовал никогда. — Просто не начинай драться тогда, когда не в состоянии закончить.

— Я никогда не начинаю драку первым, — резко ответил Руари, и уже по тону его голоса было ясно, что это ложь. — Просто так получается. Может быть, если однажды я сумею победить, мне не придется драться так много.

Блуждающая улыбка скользнула в рот Павеку. Он даже приложил руку к подбородку, чтобы скрыть ее.

— Ветер и огонь! Почему ты смеешься? Что в этом смешного?

Руари взмахнул рукой, ударив слева длинным боковым свингом, Павек блокировал предплечьем. Мотыга выскользнула из руки и упала в грязь. Червь был быстр, это Павек мог гарантировать. Очень быстр. Но сердясь и нервничая, Руари начал молотить по воздуху своими кулаками, его удары были едва ли сильнее любовного прикосновения, и он был полностью беззащитен перед любым достаточно сильным ударом более медленного, но намного более массивного соперника. Но вместо удара, Павек протянул руки, пробив защиту Руари, ухватил его за кожу и рубашку, и поднял в воздух.

— У тебя есть две руки, червяк. Два кулака. Сохраняй один из них дома, для защиты.

— Это то, что всегда говорит Йохан.

— А ты его слушай. — Павек отпустил захват, и Руари легко приземлился на ноги. — Он хороший учитель.

— Его здесь нет.

— Просто уходи, червь.

— Я хочу научиться у тебя. Что для этого надо? Лесть? — В голосе Руари опять послышались плаксивые нотки, это резануло ухо Павека. — Я думаю, что ты лучше старого дварфа. Я — и это сказал червь-полуумок, который ненавидел любого одетого в желтое темплара и пытался отравить его самого — я бы хотел, чтобы ты научил меня, пожалуйста.

На подбородке Руари была царапина, почти исчезнувшая, еще одна на руке, третья, побольше, на груди, видимая в дырку на его рубашке, все сувениры от их последней встречи. Павек подхватил свою мотыгу, изобразив врага, и Руари отпрыгнул на шаг или два, вновь подняв свои кулаки. Но он только поддразнил его, а приманки не дал. Он вонзил мотыгу в землю рядом с тем местом, где стоял Руари.

Мальчишка сообразил, что его одурачили. — Павек-?

Павек разбил лезвием мотыги ком земли и отбросил пригорошню сорняков над своим плечом на безжизненную почву, находившуюся за орошаемым полем. Тень Руари не пошевелилась и его рот тоже, замечательное изменение. Прошло еще одно длинное, тихое мгновение. Павек воткнул лезвие в землю, потом направился наружу, по направлени к деревне. Взмахом руки он пригласил Руари присоединиться к нему.

— Покажи мне, что ты умеешь, — сказал он и полуэльф запрыгал перед ним на носках, размахивая своими тощими руками и кулаками перед собой.

Выругавшись про себя, Павек потряс головой и повернулся. — Ты никогда не будешь кулачным бойцом, Ру. — Он вернулся со своей мотыгой. — Попробуй это, — сказал он передавая орудие с костяной рукояткой юноше, тот ловко схватил ее.

В Пустых Земллях все достаточно знали о сражениях и умели защитить себя. Не имело значения пол, город, любой мелкий поселок: если ты не выглядел так, что всегда можешь дать сдачи, целые стаи хищников и пожирателей трупов немедленно брали тебя на заметку. Квирайт был защищенной областью, но здравый смысл говорил, что страж лучше защитит тех, кто может защитить себя сам. Павек много раз видел, как квириты — как фермеры, так и друиды — тренировались один день из десяти с обыкновенными орудиями труда, типа мотыги, которую Руари сейчас держал перед ним, одной рукой поворачивая ее ручку по ходу солнца, а другой против.

Павек оценил юношу быстро и холодно, именно так, как оценивали его самого. Потом вместо того, чтобы воспользоваться слабостями, которые он увидел — а было их на удивление мало (Йохан был замечательный наставник, неудачи Руари были связаны скорее с его личностью, а не с техникой) — он попытался исправить их.

Они провели так весь день после полудня, под умирающим светом темного солнца, чередуя защиту и атаку мотыгой. Одна из двух вещей обычно случается, когда один человек пытается научить другого более тонким аспектам боя: либо кто-то из них начинает злиться так, что урок заканчивается и начинается добрая ссора, или они находят общий язык и ритм, и рождаются семена дружбы и братства.

С пылающим солнцем в глазах и мотыгой в руках, сделал выпад вправо, отражая атаку Руари. Затем он махнул рукояткой мотыги низко над землей, разрешив мокрой от пота рукоятке скользнуть через его пальцы до тех пор, пока угловатое лезвие не стукнулось о его запястье. Этот прием предназначался для того, чтобы ударить по коленкам врага и сшибить его с ног; достаточным контрприемом был прыжок в воздух, перепрыгивая низко несущуюся рукоятку. Гладиаторы выполняли этот технический элемент с закрытыми глазами и с любым оружием в руках. Павек выучил его, когда был в приюте.

В любом случае он не хотел серьезно ранить юнца; он ожидал, что Руари знает контрприем. Придурок обязан знать его, от Йохана или из бесконечных стычек со своими эльфийскими кузенами, но он прыгнул слишком поздно.

Рукоятка ударила его над лодыжками, и он повалился на землю с криком боли. Павек потверже уперся ногами в землю, ожидая вспышки ярости.

— Предполагалось, что ты прыгнешь, а не переступишь через рукоятку своими большими ногами баарзага, — сказал он, пытаясь облегчить парню несколько очень болезненных мгновений — он знал это по богатому личному опыту — и надеясь, что когда эти мгновения пролетят, этому молчаливому, жалкому юнцу не придется мучаться от боли в сломанных костях.

— А теперь скажи мне, — наконец ответил Руари задыхающимся, дрожащим голосом. Его лицо было бледно, когда он поглядел вверх, но ему не нужно было совершать героический поступок, чтобы улыбнуться. — Ты согласен стать моим учителем?

Павек опустил мотыгу и протянул руку. — Извини, червяк, не думал, что ты так глуп. Хорошо. Ты можешь встать?

Руари кивнул, но ему потребовалось помощь, чтобы подняться. Он схватился за запястье Павека и сделал несколько шагов подкашивающимися ногами.

— Мужчины, — проворчал женский голос недалеко от них. — Никогда не будут достаточно взрослыми, чтобы перестать играть в детские игры.

Оба повернулись на звук. Руари выдохнул: — Бабушка, — и отбросил запястье Павека, как если бы оно обожгло его огнем. Невозможо было угадать, сколько времени она глядела на них, полупрозрачная вуаль, свисавшая с ее шляпы, надежно защищала ее лицо от любопытных взглядов.

— Йохан возвращается. Он на Кулаке Солнца.

— Один? — Рука Павека схватила Руари за плечо прежде, чем Телами ответила, готовая удержать парнишку, если он внезапно испугается того ответа, который скорее всего будет.

— Один, — подтвердила она, на удар сердца показалось, что ее шляпа сейчас упадет с нее.

Руари покачнулся на внезапно ослабевших ногах, но Павек сумел схватить его прежде, чем тот позорно грохнулся на землю.

— Успокойся. Если он на соли, у нас еще есть время, не правда ли? — Он представил себе глаза за вуалью и заставил их мигнуть. — Вы уже знаете, что там произошло, насколько плохо?

— Нет, — ее голос был едва слышен. — Я знаю, что он один, вот и все. Я пришла к вам, обоим, раньше, чем к другим. Вы были правы.

Она повернулась, и сжимая в узловатой ладони свой посох, начала долгий путь к деревне к своему домику. Павек почти пожалел ее, но: — Вы послали их. Вы сами, вы не слушали ни меня, ни стража Квирайта. Вы думали, что ваша зарнека важнее, а вы сами мудрее и умнее, чем мы. Проклятие, Телами, это ваша вина!

Фигура Телами задрожала и растаяла в воздухе.

— Ты не должен был так говорить, Павек.

— Но это правда. Кто-то должен был сказать ей.

— Не ты. Ты должен держать рот на замке.

— Хороший совет, червяк — но я не слушаю хороших советов. — Он, рыча, схватил свою мотыгу и попытался сломать рукоятку, не получилось, тогда он изо всех сил швырнул несчастный инструмент в полукруглый диск спускающегося солнца. — Проклятие-е-е-е!

* * *

Они повстречали Йохана в пустыне, между деревней и Кулаком Солнца. Дварф здорово постарел с тех пор, как они видели его в последний раз. Его глаза, красные от недосыпания, превратились в глубокие, темные дыры. Он с трудом двигался, его мышцы как-то сжались. Его запачканный грязью канк был так же слаб, как и он, и не был одним из тех лоснящихся жуков, выращенных Бегунами Луны, на которых любили ездить квириты. Чтобы слезть с канка Йохану потребовалась твердая рука Павека, и он не смотрел ни в чьи глаза, когда рассказывал свою историю короткими, рубленными фразами.

Он сказал, что он скакал день и ночь, и спал в седле, когда не мог держать глаза открытыми. Еда не была проблемой; у него не было еды, когда он убежал из Урика, и он не стал терять время, чтобы украсть ее. У него была вода, первые несколько дней. Потом он ехал только на своей силе воли.

Павек, подозревавший нечто подобное с того момента, как Телами сообщила им эту новость, немедленно протянул Йохану мех со свежей водой из деревенского колодца. Дварф отодвинул его в сторону.

— Бесполезно. Со мной все кончено.

— Но что случилось до того? Почему все пошло так плохо?

— Экриссар.

Павек выругался. Он осмеливался надеяться что, несмотря на катастрофу, Йохан оставил Акашию где-нибудь во временном убежище, а только потом поскакал в Квирайт за помощью. Но услышав имя Экриссара, он надеялся только на то, что она уже мертва.

По настоящему мертва.

Он сам выпил глоток из фляжки, чтобы успокоиться.

— Пошли…

Йохан подчинился. Учитывая ноги Руари после их игры и полное истощение дварфа, они шли медленным шагом и когда рассказ добрался до кризиса на рынке, трое мужчин еще только подходили к зеленым полям.

— Как же ты убежал? — спросил Павек, останавливаясь в нескольких шагах от поля, еще на песках пустыни. Он знал город и знал по меньшей мере дюжину путей наружу сквозь стены, а не через ворота. Но как раз на эльфийском рынке не было ни одного из этих секретных проходов.

— И тогда дварф, этот волосатый ублюдок в одежде прокуратора, вместе с этой ужасной женщиной, со змеями, вытатуированными на руке, бросились на нас. Я не знаю — может быть я и смог бы справиться с ними обоими, но еще оставлся Экриссар, Мастер Пути, и Каши не знала, где он был весь этот полдень. Я хотел остаться вместе с ней или даже остаться одному, чтобы дать ей убежать. — Йохан потер глаза суставами пальцев и уставился в фиолетовое небо. — Один из нас должен вернуться в Квирайт, сказала она. Я не смог бы сохранить тайны, не против того, кто был нашим врагом: мыслеходца, намного сильнее Каши. Но она поклялась, что сможет. И я знал путь наружу; она нет…

— Как же ты убежал, Йохан? — Павек схватил Йохана за плечо и развернул лицом к себе — еще одно доказательство слабости и истощения дварфа. — На эльфийском рынке нет пути через стены? Кто помог тебе? Как ты вернулся?

— Павек, нет! — закричал Руари, бесполезно пытаясь сбросить руку Павека с плеча дварфа.

Павеку надо было как-то излить свой гнев. Он оттолкнул дварфа и со всей бесполезной яростью обрушился на полуэльфа. — На эльфийском рынке нет секретных проходов; там стены жесткие и твердые. Но кто-то помог ему сбежать из рынка и из Урика. Экриссар помог, червяк! Экриссар! Экриссар освободил его и послал сюда, к нам.

— Нет, не Экриссар, — устало сказал Йохан. Эльфы. Старый должок. Племя, которое осталось в живых, когда на свободную деревню напали темплары. Они назвали меня «друг», и сказали — все они, всё племя — что они обязаны мне жизнью и они к моим услугам в любой момент, когда это понадобиться. Теперь они расплатились. Долги надо платить. Понял?

Павек неохотно кивнул. Да, он понял. Ему надо было на кого-то выплеснуть свой гнев, но то, что рассказал дварф, имело смысл. И это даже отвечало на некоторые вопросы о самом Йохане. Но история дварфа интересовала сейчас его сейчас меньше всего, его мысли прыгнули и вернулись к первоначальному вопросу.

— Как же ты убежал? Ты был один против Рокки и Дованны. — Он узнал их по описаниям. — Ты не смог бы справиться с ними обоими в честном бою. А если и Экриссар был в засаде, ты никак не смог бы убежать, Йохан. Да он мог бы просто пригвоздить тебя к земле, как он это сделал с этими несчастными фермерами, которых вы оставили стеречь тележку.

Дварф повернулся, сделал полшага к соли, потом остановился. — Последняя фраза, которую она сказала: «Не верь тому, что я сейчас нашлю». Она обрушила все это на нас, Павек. Выплеснула все содержимое своего сознания наружу. Дала возможность свои кошмарам вылететь наружу: те страхи и ужасы, которые мы обычно держим внутри. Но меня она предупредила и я не поверил. Я упал на колени и заорал, что не верю. И все прекратилось. Но женщина и дварф покатились по земле; они поверили. Я вскочил на ноги и увидел его… идущего к ней… этого в маске, о котором ты говорил: Экриссар, с ногтями. Он посмотрел на меня, проник через мои ребра и ударил мне в сердце. Это был мыслеходец, всемогущий Мастер Пути. Но я верил ей и только ей и, клянусь вечно живущим Кемалоком, я убежал.

Следующие несколько мгновений над пустыней воцарилась абсолютная тишина. Не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять стыд этого гордого мужчины. Все еще стоя спиной к ним, Йохан закончил. — Это все. Эльфы нашли меня и вывели наружу на следующий день. Я не знаю как — если это имеет значение — но не через эльфийский рынок. Я украл канка, удостоверился, что никто не преследует меня и вернулся сюда. Все кончено. Я расскажу Бабушке и вернусь обратно.

— В Урик?

— Да, в Урик, к Элабону Экриссару. Она погибла, Павек. Я не сумел защитить ее, я утратил ее, и теперь мой баньши будет являться этому червяку-мыслеходцу, пока его кости не сгниют в могиле.

— Я иду с тобой, — сказал Павек за один удар сердца, удивив сам себя. — Я смогу провести тебя в квартал темпларов, я знаю его дом и…

— Ты не дварф. Не имеет значения, пройду ли я через ворота, и насколько близко к его дому я буду, когда они убьют меня. Она была моим фокусом, сосредоточием всей моей жизни. Мой баньши быстро найдет его. Не нужно тратить твою жизнь из-за меня.

— У меня свои счеты с этим ублюдком-полуэльфом, — возразил Павек. — Я иду с тобой.

— Я тоже, — заявил Руари.

Павек и забыл, что юноша с ними, он выглядел очень мрачным и больше похожим на эльфа, чем обычно, в поздних сумерках. Он немедленно пожалел о своем описании Экриссара, но при этом сильно сомневался в смысле решения Руари просоединиться к ним.

— Что скажешь, Йохан? — спросил он. — Можем ли мы, втроем, взять штурмом дом Элабона Экриссара, инквизитора, со всем тем, что там есть внутри, включая халфлинга и Лаг?

Йохан покачал головой. — Это не сработает никогда. Я не могу поменять мой фокус, если я утратил его. Я поклялся в моем сердце обрегать ее, и не сумел. Я думал, что на эльфийском рынке она увидит правду яснее, чем в таможне, вот почему я взял ее туда. Твои друзья — он выплюнул эти слова настолько саркастически, что, не боясь ошибиться, было ясно, что он имел в виду противоположное значение — ждали нас. Так что я пропал, навсегда.

— А ты уверен, что твой баньши останется в Урике, — спросил Руари, его голос прозвучал очень молодо и очень обеспокоенно. — Ты уверен, что он не вернется назад, сюда? Я имею в виду, что если ты сломал фокус своей веры, это из-за Квирайта, верно, ничуть не меньше, чем из-за ублюдка-полуэльфа? Если ты вообще что-то сломал. Ты знал, что это была плохая идея, везти зарнеку в Урик. Все знали, что ты думал и чувствовал, но Каши и Бабушка, они не слушали никого. Скорее они сломали твой фокус…

Хотя, подумал Павек, Руари поднял важный и серьезный вопрос, он сжал плечо юноши достаточно сильно, чтобы заставить его замолчать. Йохан все еще глядел в соль, повернувшись лицом к далекому Урику. Когда Руари взглянул вверх, в его глаза, готовый спорить, Павек прошептал ему одними губами, — Не сейчас, позже, — дружески шлепнул Руари по плечу и отпустил его.

— Мы вместе пойдем в Урик, — сказал он, и на этот раз это был не вопрос.

— Ты, ты можешь идти, но не Руари…

Опять мальчишка недовольно скривился и открыл рот. И опять Павек сжал его плечо рукой, призывая к молчанию.

— Червяк имеет право, — сказал он спокойным, ровным голосом. — Он пытался сделать как лучше, даже взломал тайник, хотя женщины перехитрили его. У него есть право выбора, чью ошибку он хочет исправить: Телами или Экриссара.

Если бы он был в положении Йохана, то, с точки зрения Павека, усталый дварф должен был бы принять это предложение. Кроме того, если Руари будет делать слишком много шума или мешать, всегда можно стукнуть его как следует и оставить в какой-нибудь рыночной деревушке.

— Мы спросим Бабушку, — сдался Йохан и повернулся к ним. На его лице было освобождение от всего, что он пытался скрыть. Никто не хочет умирать в одиночку.

— Мы скажем Бабушке, что мы собираемся исправить ошибку, которую она сделала, и мы все вместе станем баньши и будем шляться и выть здесь, если она попытается остановить нас.

* * *

Немного позже, при свете лампы, освещавшей ее домик, Телами объяснила им, что их план — типичная мужская глупость. — Каши мертва. Она убила сама себя — она знает как — прежде, чем сдаться этому ужасному существу или выдать секреты Квирайта. В чем-то вы правы: я ошиблась. То, что бедняки будут страдать без Дыхания Рала, самая малая цена за мою ошибку. Пока Лаг не выветрится из памяти живуших, зарнека останется в Квирайте, скрытая ото всех. Но Каши мертва, и сколько не бей себя в грудь или отомсти за все, ее не вернешь. Здесь ничего нельзя сделать. Мы все заплатили свою цену. Забудьте Урик. Забудьте все. Оставьте это в покое. — Потом она взглянула на Йохана и добавила, — Я могу изменить твой фокус, при помощи стража. Нет никаких причин жертвовать собой.

Йохан не сказал ни слова, но Павек выругался так громко, что мог бы поднять на ноги всю деревню.

И он поднял, стража Квирайта. Знание потекло через него — угрожая уничтожить его своей интенсивностью — потом рука Руари легла на его руку, помогая ему управлять силой, которую он инстинктивно призвал.

— Не пытайтесь соблазнить меня вашим извинением, — прорычал он — или вашим счетом: за это уплачено, а за это еще должен. Я знаю лучше. Я знаю Экриссара. Взгляните на меня, Телами. Взгляните внутрь меня. Взгляните на то, что я знаю об Элабоне Экриссаре и скажите мне, что не осталось ничего, что надо сделать!

Старуха не воспользовалась своей силой мыслеходца, не стала брать образы из его сознание, которые он так отчаянно пытался передать ей. Она даже не подняла свои глаза, чтобы встретиться с его взглядом, но каким-то образом она отрезала его от силы стража.

Рука Руари соскользнула с его, и наполненный энергией воздух в домике разрядился, сменившись ночной прохладой.

— Проклятое милосердие Хаману больше вашего, — прошипел Павек. Она каким-то образом уменьшила силу его голоса, когда отрезала его от силы стража. — Он никогда не разрешал ускользнуть неотомщенными из под его гнева.

Его ноги налились тяжестью. Он пошел к двери, качаясь, едва не падая. Телами не сказала ничего, ничего, что остановило бы его.

* * *

Три свежих канка, провизия и замечательное обсидиановое оружие ждали их рядом с центральным колодцем, когда Павек заставил себя подняться утром из-под тени дерева, куда он буквально свалился после того, как вышел из домика Телами. Самой Телами рядом не было. Руари сказал, что на рассвете она отправилась в свою рощу, пешком, помогая себе посохом. Еще он сказал, что она извинилась перед ними, что она плакала и рыдала, разорвала на себе одежду, и жаловалась, что готова умереть, перед тем, как уйти из хижины. Павек и Йохан надавили на него, и он признался, что провел всю ночь высматривая и бегая по деревне.

Безграничная энергия юности, с завистью подумал Павек, пока он умывался и стряхивал сон с глаз. Он закостенел, мышцы ныли, тело болело при каждом движении, как если бы он проиграл в неравном бою — в некотором смысле так оно и было: Телами проверила его на прочность еще до того, как он понял, что сражается.

И тогда перед рассветом она признала свое поражение.

Он набросил кожаное седло на спину канка, едва успев избежать приятной встречи с его жвалами. Жуки застучали жвалами, громкое и нервно, все волосы на его теле встали дыбом, но жука надо было запрячь и нагрузить. Он затянул веревки покрепче, подвесил на них мешки с едой и водой, а на свой пояс повесил длинный и острый обсидиановый кинжал.

Йохан уже сидел верхом на своем канке. Глаза дварфа были еще красно-черные, но его силы явно восстановились после ночного сна. Вернулся Руари с четвертым канком.

— В случае, если найдем ее, — объяснил он еще до того, как они спросили его. — В случае, если нам повезет.

Дополнительный канк никак не мог помешать — особенно, как сказал Ру, если им повезет. Павек молча ждал, пока Руари не оседлал своего канка и не взнуздал дополнительного. Жители Квирайта пришли посмотреть, как они уезжают. Фермеры приветствовали их, скрещивая пальцы различными счастливыми знаками, или сжимая побеги крошечных белых цветов в своих руках. Друиды просто стояли, на их лицах застыло странное выражение, которое было намного сложнее понять.

Обменялись несколькими словами. Все, по видимому, слышали полуночный рев Павека, или слухи о нем, если не проснулись. Говорить было не о чем. На небе, как всегда, не было ни облачка. Песчаная буря, шквальный ветер или даже Тирский шторм, все может обрушиться на них до того, как они окажутся в Урике, и никто, даже самый мудрый человек в Квирайте, не может с этим ничего поделать. Но если ничего такого не будет, они окажутся в Урике через четыре дня. А что потом?

Что может хоть кто-нибудь сказать трем мужчинам, стремящимся к неизбежной и мучительной смерти?

Что может хоть кто-нибудь их них сказать друг другу?

Ничего.

Йохан коснулся антенны своего канка и тот двинулся вперед. Руари был следующим с дополнительным жуком на поводу. Павек ехал последним.

* * *

Телами ждала их на границе Кулака Солнца. Она как-то вся сгорбилась и ссутулилась. Несмотря на знакомую шляпу с вуалью, Павек вначале даже не узнал ее. Она попросила — очень честная просьба, а не унижающая команда — использовать ее искусство, чтобы спрятать их знания о Квирайте в самых укромных уголках сознания, на всякий случай. Это не помешает, настойчиво сказала она, вернуться им обратно, но зато ни Элабон Экриссар, ни кто-нибудь другой не сможет извлечь из их памяти ничего.

— Ради Квирайта? — попросила она.

Руари и Йохан спешились; Павек остался, где был. Те двое встали на колени на твердую землю и были введены в транс при помощи волшебства и Пути. Он и Телами остались одни на один.

— Ради Квирайта, — повторила она, но он не пошевелился. — Страж сохранит твои секреты от Элабона Экриссара.

Павек, по прежнему неохотно, соскользнул со спины канка. И ему пришлось встать на колени: иначе она не смогла бы коснуться его глаз и ушей, и прижать свои ладони к его вискам. Вспышки белого цвета запрыгали вокруг его черепа и перед его мысленным взглядом. Когда они закончились, Телами исчезла, они опять сели на канков, но в памяти возникло ощущение пустоты.

Уже сидя на спине канка, он сообразил, что именно было в этих пустых местах: основные понятия его теперешней жизни. Там были имена: Телами, Акашия, фермеры, другие друиды, все эти имена не ассоциировались со знакомыми лицами и плавали в неестестественном сером тумане, как если бы он жил в облаках дыма со времени своего бегства из Урика.

У него было слово Телами, что он сможет все это вернуть, если окажется достаточно удачлив и сумеет убежать от Элабона Экриссара; и что он не выдаст ничего, если убежать не удастся. Тонкая и холодная соломинка, придется повисеть на ней, он почувствовал как по его спине пробежал холодок, тем не менее он не колеблясь направил своего канка на ослепляющую поверхность Кулака Солнца.

* * *

Они оставили канков возле участка одной из многочисленных орошаемых ферм, зеленым кольцом окружавших Урик, из которых город получал всю свою еду. В обмен на несколько серебряных монет из кошелька Йохана они получили обещание, что о них позаботятся и они будут в открытом загоне, когда господа вернутся. Риск был. Всегда есть риск, когда один человек полагается на обещание другого; никогда не знаешь, что получишь за свои деньги.

Но мало что может сравниться с риском вломиться в дом Высшего Темплара с мыслями об убийстве в голове.

Попасть в Урик было совсем не трудно. Поколения ребятишек из темпларских приютов сообщали друг другу результаты обследования самых отдаленных уголков города. У них не было ни положения ни, по большей части, будущего, но их знание Урика вошло в легенду. И как Павек был уверен, что нет прохода через стену рядом с эльфийским кварталом, так он сам знал проход под северозападной сторожкой. Единственное, чего он опасался, убирая в сторону свободно лежащий камень в фундаменте сторожки — встретить банду таких же, как и он, только помоложе, где-нибудь в узких и извилистых коридорах прохода.

Он знал, что они были уже на полпути в квартал темпларов, когда проход оказался перегороженным мерцающим сине-зеленым занавесом личного охранного заклинания короля-волшебника.

— Ты первый, — сказал он Руари, который стал серым в этом сверхъестественном свете и отказался идти. — У тебя мой медальон. Если не хочешь идти первым, верни его мне. — Он протянул руку.

— С чего это ты решил, что я взял его с собой? — недоброжелательно и грубо возразил Руари, теребя свою рубашку именно там, где, как знал Павек, был спрятал керамический медальон.

Павек повернулся и взглянул на Йохана, который, со слабым вздохом, толкнул придурка в спину, между лопатками, так, что тот влетел в занавес, который затрещал и заискрился, но не сделал ему ничего. Он и дварф пролетели следом еще до того, как искры прекратились.

— А что если бы его не было? — поинтересовался Руари.

— Ты был бы трупом, — грубо сказал он, продолжая идти.

* * *

Проход заканчивался недалеко от приюта, находившегося рядом с внутренней стеной квартала темпларов, для него самой знакомой частью города, но не для остальных двоих, которые были просто обескуражены совершенно одинаковыми перекрестками и фасадами зданий, ничем не отличавшихся друг от друга.

— Как ты знаешь, куда идти? — спросил Руари горячим шепотом, признаваясь, что он сам никогда не сумел бы разглядеть те минимальные отличия, которые отделяли личный дом Высшего Темплара от бараков Гражданского Бюро, — и то, что он не мог читать надписи, нарисованные над каждой дверью.

— Магия.

И понимая, что Руари чувствует себя униженным после того толчка и что ему нужно сравнять счет, Павек подвинулся ближе, разрешая нервному червяку ударить кулаком по его руке. Он надеялся, что физический контакт успокоит юнца. Вечерний колокол еще не прозвенел, и хотя народу было немного, желтый был не единственным цветом на улице. Артисты, художники и купцы шли домой в свои кварталы, проходя через квартал темпларов. Они легко смешались с толпой, делая вид, что поют и веселятся. Кое-где они прятались в тенях, и в целом им удалось дотигнуть своей цели не привлекая ничьего внимания, чего ему очень не хотелось.

Снаружи фасад дома Экриссара ничем не отличался от других красно-желтых фасадов. Было три двери — Высшие Темплары живут в роскоши, но никто не имеет права нарушить симметрию квартала — и на каждой из них был тот же самый угловатый символ, который был выжжен на щеке алхимика-халфлинга. Были и символические знаки инквизитора вместе с предупреждением, что никому, кроме специально приглашенных, лучше не переступать через порог.

Сироты уважали это предупреждение. Их многочисленные походы за мусором обходили стороной Дом Экриссара, по меньшей мере во времена Павека. Но здания в квартале темпларов были абсолютно похожи одно на другое, и ему не составило труда найти обитую кожей панель, за которой, если ее поднять, находились мешки с мусором: Высшие Темплары не зарывали мусор в саду своего внутреннего дворика и не выбрасывали из окон на улицу, как делал народ в тех кварталах, где только мусорщики сохраняли улицы в чистоте. Они — или их рабы — собирали его в корзины и мешки, а другие рабы забирали их из дома.

Павек предупредил своих товарищей, чтобы они не торопились, и внимательно изучил узкий проход, видневшийся за горой мусора. Там не было мерцающего занавеса, который мог бы закрыть дорогу вверх. Но вовсе не все охранные заклинания так явно заявляют о себе. Экриссар запросто мог запечатать свой дом невидимым заклинанием, но для этого даже ему пришлось бы попросить заклинание у Короля Хаману, а король мог бы поинтересоваться, зачем оно ему нужно. Павек готов поставить на кон жизнь, что невидимых заклинаний тут не было.

Впрочем, это не имело большого значения. Он не ожидал, что останется жив к тому времени, когда зазвучит вечерний колокол. У него никогда не было больших амбиций, он никогда не ожидал, что когда-нибудь станет старым — даже тогда, когда носил желтую одежду со знаками регулятора, вышитыми на рукавах. Смерть хватает таких людей как он скорее рано, чем поздно; но он никогда не думал, что неминуемая смерть уже ждет его, еще до полуночи. Внезапно его пульс зачастил, он затрясся так, что был вынужден опереться на стену, чтобы не упасть.

— Отсюда я пойду один, — тихо и печально сказал Йохан. — Ты сделал свою часть. Иди домой. Переживи этот день. Возьми Руари.

Мысли Павека подернулись серой дымкой и наполнились открытыми, честными лицами, но впереди всех маячило лицо Акашии с русыми волосами и пронзительными глазами. Если дом — то место, которое за туманом — может вновь обрести Акашию, он должен идти. Он никогда не отдаст свою жизнь ни за Лаг, ни за Дыхание Рала, ни за Урик; но она здесь, необходимо отомстить, надо рискнуть. Ее крики пронзили туман и тьму.

Она здесь.

— Павек?

Голос Руари позвал его сквозь туман, а тяжелая рука Йохана легла ему на плечо. Он дернулся и рука ушла.

— Она здесь. Она еще здесь, все еще жива. Я слышал ее.

— Павек — чтобы ты не делал. Остановись!

Остановить что? — удивился он про себя, но потом сам почувствовал это, крутяшуюся силу, которую он уже чувствовал в рощах Квирайта. Квирайт — это имя места, которое он не помнил, не должен помнить. Сконфуженный и недоумевающий, он запустил свои пальцы в волосы, и начал тянуть их до тех пор, пока боль не прогнала туман, лица и — наконец — само имя.

Вернулось ощущение пустых мест в памяти. Имя и все связанное с ним исчезло. Оказалось, что он сидел на корточках, пытаясь понять, что случилось.

— Что это было? — требовательно спросил Йохан.

— Вызов, — отозвался Руари шепотом, его голос трясся, как все внутри Павека. — Ты вызвал что-то… кого-то. Хаману. Ты вызвал Хаману?

Павек взглянул наверх и увидел, как Руари теребит его медальон. — Нет, — прошептал он, все еще не понимая, что случилось. — Не Хаману. Я не знаю… Это было похоже на… — Пустота снова закружилась вокруг него, слова куда-то исчезли. — Я не знаю, — сказал он и повторил это несколько раз.

— Страж.

Он отрицал это, Йохан ругался, но Руари был уверен. — Стражи вообще происходят от духа Атхаса, — сказал он таким тоном, как если бы пересказывал одну из лекций Телами. — Но страж не Атхас. Он то, что делает одно место Атхаса отличным от всех остальных: та самая гора, та самая роща, та самая река — что-то уникальное и присущее только этому месту.

— Но здесь нет ничего, — возразил Йохан. — Здания и люди. Они кишат тут повсюду. Ничего не осталось для стража.

— Урик. Здесь есть Урик. Урик — уникален.

Павек встал. Он прижал ладони к дому Экриссара и закрыл глаза. Да, Ру был прав. Здесь было присутствие: Урик, намного старше, чем король-волшебник, сильный и могучий. Он поднялся, чтобы встретить его, дал ему силу, а потом отнял, и ничего большего.

— Она здесь.

Гладкие, разукрашенные и отштукатуренные фасады квартала темпларов не доходили до мусорных шахт, мусоропроводов, где незаполненные пакеты и мешки с мусором обеспечивали отличную опору для рук трех мужчин, карабкающихся на крышу. Как и все остальные богатые жители Урика, Элабон Экриссар построил вокруг внутреннего садика, в котором росли деревья и цветы, а из бассейнов били фонтаны, колонаду, вокруг столбов которой от земли до крыши вились виноградные лозы. Во дворе было тихо, только неумолчно журчали фонтаны. Было довольно темно, так как только слабые лучи света просачивались через орнамент, украшавший окна анфилады комнат, чьи окна выходили на дворик. И там никого не было — по крайнем мере Павек на это надеялся и рассчитывал. Ни опыт ни логика не мешали им сейчас спуститься с крыши на верхний этаж, в котором находились жилые комнаты, но, пройдя так далеко и прожив намного дольше, чем они кто-нибудь из них ожидал, они в каждое следующее мгновение становились все более и более осторожными.

— Ты уверен? — спросил Йохан, когда Павек перенес свою ногу через перила.

— Я думаю, что она здесь. Я думаю, что она жива. Я думаю, что этот путь ведет к ней. Выбери другую дорогу, если хочешь. Но я иду этим путем.

Так что Руари и Йохан последовали за ним: перелезли через перила на деревянный орнамент, поддерживавший побеги виноградной лозы, планки которого угрожающе опустились под весом его и дварфа. Несколько мгновений они обращали больше внимания на медленный и трудный спуск, а потом Павек услышал слишком хорошо знакомый голос:

— …Сейчас или позже, моя дорогая леди, живая или мертвая. Это не имеет для меня большого значения, но я хочу знать ваши секреты. Ваш страж может зашитить ваше прошлое, но в моих руках ваше настоящее и ваше будущее. Помните об этом каждый раз, когда сопротивляетесь.

Потом наступило молчание и ночь стала темнее. Павек перехватил руку Йохана, которая поднялась в направлении голоса, который они услышали.

— Она там. Я должен идти к ней… — настойчиво и бездумно прошептал Йохан.

Павек с трудом удержал его. — Ты что, хочешь, чтобы нас всех убили? Или ты хочешь умереть прямо перед ней? Или ты хочешь вытащить ее оттуда?

Дварф расслабился. — Вытащить ее оттуда.

— Тогда мы подождем.

Йохан, казалось, сдался, но только до того мгновения, когда Акашия закричала. — Я не могу ждать. Он пытает ее. Я не могу сопротивляться…

— А она может. Она сопротивляется с того момента, как они ее схватили и будет сопротивляться до тех пор, пока мы не вытащим ее.

— Здесь есть окно, — тихо прервал его Руари. — Я могу вскарабкаться и посмотреть через орнамент, и мы узнаем, что там происходит. Я достаточно легкий.

В слабом свете Павек мог видеть как юнец снял с себя все, что могло помешать ему или за что он мог зацепиться. И это без его или Йохана напоминания. Они были смущены и расстроены, ясное дело, но похоже и Элабон Экриссар был не в лучшем положении.

— Вперед, — сказал он, дружески подтолкнув локтем Руари.

— Иди с Ркардом, — более мрачно сказал Йохан. Следующие несколько минут были самыми долгими в жизни Павека. Акашия стонала, Экриссар издевался над ней, а Руари исчез. Потом кто-то в одежде темплара с лампой в руке вышел из команты и прошел на расстоянии вытянутой руки в коридоре по другую сторону орнамента, который поддерживал виноградные лозы. Павек затаил дыхание и ждал, пока ее легкие не загорелись.

Темплар ушел. Руари вернулся.

— Это маленькая комнатка с одной дверью, — прошептал он. — Каши привязана к скамье с подушками. Он даже не дотрагивался до нее, просто стоял перед ней в своей длинной черной маске, и постукивал своими длинными черными ногтями один по другому…

— Он же инквизитор, — вмешался Павек. — Ему не нужно касаться ее.

И Йохан поклялся про себя в кровавом мщении.

— В комнате есть еще кто-то. Ниже ростом и он стоял в тени. Я не смог разглядеть его достаточно хорошо, но мне показалось, что от тоже в маске.

— Халфлинг. Его лицо покрыто шрамами; в темноте это выглядит как маска. Кто-нибудь еще? Стражники? Темплары?

— Каши и два человека в масках. Это все, что я видел. Что мы будем делать?

— Ждать. Он инквизитор, один из лучших. Он заставляет свои жертвы тяжело и трудно работать. Он оставит ее одну, чтобы она могла подумать о том, что он с ней уже сделал и что еще сделает. Мы ворвемся, когда он будет спать и думать, что она полностью беспомощна.

— Все вы звери, все темплары, и каждый по отдельности, — пробормотал Йохан. — Хуже, чем звери. У вас нет совести.

Павек не спорил.

Они ждали и слушали, надеясь что Экриссар закончит пытку, и ожидая каждую минуту полуночного колокола. Идти через улицы к потайному проходу будет значительно опаснее после колокола, когда, по меньшей мере официально, на улицах можно быть только темпларам. И вот, без предупреждения, момент настал: слабый свет в комнате Акашии, лившийся наружу через окно, погас и двое одетых в черное мужчин, один высокий, второй значительно ниже, прошли через коридор. Все трое затаили дыхание и отвернулись, чтобы свет фонаря не отразился от их открытых глаз и не выдал их.

— Пошли.

Непрочные панели орнамента из драгоценного дерева легко поддались под сильными руками. Когда они были уже в коридоре, Павек и Йохан вытащили длинные обсидиановые ножи, которыми их снабдила Телами. Руари, у которого не было большого опыта применения режущего оружия, но который утверждал, что он кое-чему научился от своих эльфийских родственников, шел на полшага впереди. Механический замок на двери был достаточно прост, а дверь была не слишком массивна, и можно было разобраться с этим без лишних неприятностей, но Руари оказался так же быстр, как и тих. Используя странную конструкцию из нитей и сухожилий, он в мгновение ока высвободил запор. Тот упал и ударился о пол перед дверью с негромким чанк, от которого вздрогнули трое вооруженных людей в коридоре, хотя здравый смысл настаивал, что никто кроме них не мог этого услышать.

Руари протянул руку к ручке, но они оба, Павек и Йохан, успели его схватить раньше, чем он нажал на нее и заставил дверь отвориться внутрь. Дверь качнулась и, под собственным весом, открылась наружу, к ним. Павек быстро встал так, чтобы никто изнутри не смог его достать, и кончиком ножа подхватил ручку двери. Потом он полностью открыл ее.

— Каши? — прошептал он.

— Павек!

Голос был женским, но женщина, которая выскочила из комнаты с коротким мечом в руке была не Акашией.

— Дованна. — Единственный свет исходил из масляной лампы внутри комнаты, но невозможно было не узнать Дованну с ее остриженными волосами и рукой, обвитой змеями.

Она и была тем темпларом с лампой, который прошел по коридору. Тогда он не видел ни ее лица, ни ее руки. Тем не менее, если уж иметь дело с темпларской стражей, она была самым лучшим, на что они могли надеяться. Дованна бросила на него один взгляд и немедленно встала в стойку, выставив меч вперед. Она не обратила никакого внимание на Руари и Йохана, бросившихся освобождать Акашию. Всеь мир для нее исчез, она хотела только размазать его кишки по полу, и не собиралась подавать сигнал тревоги или звать кого-либо на помощь, пока не разделается с ним.

Дованна была меньше ростом и поэтому имела небольшое преимущество в узком коридоре, в остальном они были в равных условиях. На ее железном мече была гарда, которая защищала ее запястье. Ее меч был слегка искривлен и заострен только с внешней стороны. Его обсидиановый нож был составным оружием, намного более дешевым, но каждый кусочек его был смертелен, вплоть до чистой, гладкой рукоятки, в которую был вставлен изогнутый клин из черного стекла, тщательно подогнанный к отполированной рукоятке из дерева и сухожилий. Он был длиной с ее короткий меч, его клинок был заострен как с каждой стороны, так и на самом кончике.

Она ударила первой, попробовав перерубить его оружие в районе запястья. Он отбил и она отступила. Клинки запели — серый металл против стеклистого камня, но негромко: никто не хотел привлекать к себе внимания. Он опустил гарду своего кинжала на пару спанов пониже — приглашая ее атаковать. Она помнила это движение по тем бесчисленным учебным схваткам, в которых они сражались друг против друга в те времена, когда были друзьями.

— Используй свой последний шанс, — подколол он ее свистящим шепотом. — Ты всегда говорила, что я слишком медленный.

Йохан и Руари уже развязали Акашию и пытались — безуспешно, судя по доносившимся звукам — поставить ее на ноги. Дованна услышала те же самые звуки и запоздало сообразила, что случилось в комнате и что будет с ней, если она не сумеет выполнить свой долг перед Элабоном Экриссаром.

Начав свою атаку низким ударом в бедро, которое он вынужден был отбить, Дованна согнулась и вкатилась в комнату Акашии. — Йохан! — крикнул он так громко, как осмеливался. Она вскочила на ноги, одновременно ударив мечом плоско по низу, — и уперлась в клинок Йохана, а Павек в этот момент уже был в комнате.

Он достаточно хорошо знал ее и мгновенно уловил мысль, отразившуюся в ее глазах: двое против одного. Она собиралась позвать на помощь.

— Эта моя, — резко бросил он, отбросив в сторону нож Йохана своим и молясь, что дварф угадает странные правила их личной игры.

Но не имело значения, понял ли Йохан это или нет, так как для него самым важным оставалась Акашия, а Дованна была только досадной помехой.

Дованна попробовала ударить опять, когда дварф повернулся к ней спиной, но Павек был начеку. Они принялись обмениваться ударами и оскорблениями.

Комната была намного больше чем коридор, во всех направлениях, хотя в ней и было много мебели. Преимущество перешло к нему, и он в первый раз напал на нее всерьез: быстрый удар по мечу, отбивая его в сторону и затем удар в сторону по мягкой плоти под ребрами. Она ответила очень быстро и блокировала удар, затем они отпрыгнули друг от друга.

Потом из-за спины Павека послышалось громкое уууф — ага, это Йохан закинул Акашию на плечо, и чтобы обезопасить ее от любых атак или защит, дварф тяжелыми шагами заторопился к двери. Руари взял нож Йохана, но любой, даже с половиной того опыта, который был у Дованны или Павека, сразу бы увидел, что полуэльф не знает, за какой конец его держать.

Отчаяние породило следующие удары Дованны: нужно только покончить с ним. Если она заколет его, ей придется иметь дела еще с этими двумя, а это легко. Она выйдет из этого положения как герой.

Он увидел ее следующий удар и парировал центром своего клинка, потом в свою очередь ударил, несильно. Она низко отбила его удар и рискованно выбросила руку на полную длину над его защитой, пытаясь попасть ему в горло. Но он заранее приготовил ответ. Он парировал удар рукояткой и тут же пронзил ее кожу, ударив в живот с такой силой, что клинок вышел из спины.

— Павек…

Ее колени подогнулись, меч — замечательное оружие, вполне подходившее ей — выскользнул из руки. Он вытащил свой обсидиановый клинок; она упала на пол, а он подобрал ее металлический меч.

— Павек… — она вытянула свою обвитую змеями руку.

Рана была смертельна; он хорошо знал все признаки. У него было ее оружие и она никак не могла сделать что-либо предательское или опасное. Ради их общего прошлого, он нагнулся над ней и взял ее за руку. Она сжала ее с неожиданной силой и задрожала, ее лицо исказилось, но она все-таки подняла голову вверх. Он опустился на колено и положил меч на пол, потом поддержал своей рукой ее голову и она прошептала ему на ухо свои последние слова.

Затом у нее из горло хлынула кровь и она вытянулась на полу, мертвая.

Он поднял меч и вытер ее лицо рукавом, а потом заторопился в коридор, помочь своим товарищам, поднимавшим Акашию на крышу.

Пятнадцатая Глава

— Нет другого пути, — прошептал Павек, тряся головой. Они были все еще в квартале темпларов, на улице, недалеко от Дома Экриссара, вместе с Руари и Йоханом. Акашия сидела рядом с ними, неспособная идти, позабывшая все, и его в частности. Йохан принес ее сюда из Дома Экриссара, дварф был способен нести ее вечно, если бы было надо, но он не мог нести ее через город, по меньшей мере не тем путем, которым они пришли: проход был слишком узким, слишком извилистым и слишком низким.

— Она должна идти сама.

Ни Руари ни Йохан ничего не ответили, и так все ясно. Он поставил Акашию на ноги, поддерживая руками ее плечи, потом отступил в сторону. Она закачалась из одной стороны в другую, колени подогнулись и она упала бы на землю, если бы он не подхватил ее.

— Что с ней? — спросил Руари.

— Ты же друид. Ты должен сказать мне, — резко ответил он, более резко, чем нужно и более резко, чем собирался.

Его нервы были на пределе. Пока еще у них не было больших проблем, кроме той, которую сама Акашия устроила им, и Йохан успешно справлялся с ней, до этого момента. Но он не доверял судьбе, особенно в таких случаях.

Весь квартал был наполнен звуками медных гонгов, но это были только домашние гонги, призывавшие членов семьи и рабов закончить их вечерние дела и вернуться домой до того, как большой колокол прозвонит полночь. Дом Экриссара оставался тих и спокоен, и, похоже, никто не подозревал, что в одной из верхних комнат на полу лежит мертвая женщина, а пленница, которую она стерегла, исчезла.

Несмотря на того, что Павеку надо было в первую очеред побеспокоиться об Акашии, перед его мысленным взглядом маячили лица Дованны: лицо, искаженное смертельной болью и ненавистью, за мгновение до смерти, и то лицо, каким оно было раньше, много лет назад. Он сказал себе, что он не должен мучаться, сама Дованна никогда бы не дала его мертвым глазам смотреть на нее, если бы дела пошли иначе. У них не было выбора этой ночью, как всегда, у них обоих.

Но он никак не мог выгнать ее лица из своего сознания.

— Я же сказал тебе: я не целитель! — Рука Руари ударила по его руке, требую внимания. Огонь и вода, Павек, ты не слушаешь. Что с тобой?

Он действительно не слышал те слова, которые Руари сказал ему до того, но что-то в этих словах — или в тоне — пробило слепоту и непонимание Акашии. Она застонала и зарылась лицом в его шею, но когда он обвил свою руку вокруг ее плеч, она застыла, потом начала дрожать.

Его собственная беспомощность перед лицом необходимости помочь Акашии наконец-то выгнала Дованну из его сознания, заменив ее черной маской и когтями. Он отступил назад. Экриссар ответит за все, что он сделал.

Но сначала надо вытащить Акашию из Урика.

— Павек!

— Ничего. Я пытаюсь думать.

— Думай побыстрее, — мрачно предложил Йохан. — Очень скоро прозвенит полночный колокол. Внутри или снаружи, но мы не можем оставаться здесь. У тебя, случаем, нет друзей, к которым мы можем пойти? Женщина, быть может?

* * *

Дованна вернулась, мрачная и злая, и оставалась с ним до тех пор, пока он не потряс своей головой так решительно, что Акашия задрожала еще сильнее, и она сжала его рубашку своими холодными кулаками, и ледяной холод ее рук он почувствовал даже через толстую ткань. Телами могла бы вылечить ее, он был уверен в этом, но довести ее до Телами было не так-то просто.

Он не видел иного выхода, как остаться внутри города, поспать и поесть — то, что можно купить утром на рынке — и тогда, он надеялся, она придет в себя настолько, что они смогут вырваться из города и уехать.

Да, остаться, но где? Места его жизни: приют, бараки, архивы и даже таможня промелькнули перед его мысленным взглядом. Конечно, таможня с ее лабиринтом из тысяч и тысяч складов могла быть последним шансом для беглецов — самым последним шансом.

Еще была Берлога Джоата, около таможни, где он обычно проводил время, пил и ел, но Джоат не был другом для его товарищей, да и Берлога открывалась после полуночного колокола. Кроме того, была еще одна причина не появляться там: они не могли даже войти туда без того, что его увидело бы множество темпларов, а цену за его голову еще никто не отменил.

Было и еще одно место, наполненное самыми смешанными воспоминаниями, о котором он начисто забыл, хотя и провел там последнюю ночь перед тем, как сбежать из Урика: нора Звайна под Золотой Улицей, около фонтана Ярамуке. Учитывая последние события перед побегом из Урика, Звайн, наверно, был даже еще меньшим другом, чем Джоат, но он должен принять их — и не только потому, что вместе с Йоханом и Руари их трое против одного.

А может быть завтра он сможет завершить круг, забрав Звайна из Урика с собой. У них четыре канка; они смогут сделать это…

— Сейчас, Павек. Сейчас.

— Все в порядке. Я думал… о месте. Там мы будем в безопасности.

Йохан взял Акашии на руки и положил на плечо. — Где? Как далеко?

— Нора под Золотой Улицей. — Он уже шел. — Принадлежит одному сироте, которого я знаю… — Он хотел сказать больше, но передумал. — Он примет нас, я уверен.

Компания из двух совершенно разных мужчин и дварфа с женщиной на плечах, идущих по улице, была не самым необычным зрелищем в городе, гда свадьба чаще всего сопровождалась рабством или похищением. Несколько людей взглянуло на них, но большинство людей торопились домой и не глядели по сторонам, даже здесь, в квартале темпларов, и никому даже в голову не пришло что-то спросить у них.

Был тревожный момент, когда они проходили через ворота между кварталом темпларов и остальным городом, но, по всей видимости, ни один из респектабельных домов не сообщал о похищении молодой женщины. Объяснение Павека, что это его сестра, которой приходиться убегать от очень плохого человека — вместе с хорошей пригорошней серебряных монет из кармана Йохана — и они оказались в следующем квартале, артистов и лавочников, с единственным предупреждением, не оставаться на улице к тому времени, когда прозвенит полночный колокол.

* * *

Переулок, в котором начинались катакомбы Золотой улицы, здорово пострадал от последнего Тирского шторма. Мусорщики убрали большую часть обломков, но большие куски каменной кладки все еще валялись поверх цистерны, которая, в свою очередь, закрывала вход в катакомбы.

Павек сглотнул в мгновенном приступе паники — ему и в голову не пришло, что шторм мог разрушить нору Звайна, но даже если это и не так, то, глядя на последствия небольшого несчастья, он по настоящему задумался о том, что могло случится с самим Звайном. Но сами обитатели катакомб выжили, они умели выживать — владелица пекарни в этом переулке зарабатывала больше денег сдавая в аренду места для подземных нор, вход в которые рыли из ее погреба, чем своими печами, и Звайн… Звайн неплохо жил и до того, как он, Павек, стал жить в его дыре — науку выживания он освоил как нельзя лучше.

Павек бросил внимательный взгляд по сторонам и заметил вторую цистерну. Ее поверхность, блестящий кусок сланца, была пуста. Они оказались в подземелье прежде, чем кто-нибудь из его товарищей осознал, что вещи находятся не в тех местах, где должны.

Но ночью катакомбы были темны, как сердце Дракона. Они натыкались друг на друга, на стены и на случайные двери. Здесь жили дюжины людей, и все они скоро узнали, что среди них бродят чужаки. Затхлый воздых наполнился шепотом, предупреждениями и ругательствами, но никто не осмелился вмешаться. Наконец Павек облегченно выдохнул, когда его пальцы наткнулись на знакомую дверь.

— Звайн?

Ничего. Он подождал и прошептал имя еще раз, погромче.

И опять ничего.

Может быть нора сейчас принадлежит кому-нибудь другому, а Звайн нашел для жилья место получше? Он решил, что будет надеяться именно на это, хотя намного более вероятно, что удача подвела парня и ему сейчас намного хуже.

Не имеет значения. Полночный колокол прозвенит с минуты на минуту. Надо заходить. Павек вытащил свой новый меч — меч Дованны; громким резкий звук в темноте — невозможно не понять, что это такое — и нажал на щеколду замка больше по привычке, чем надеясь на чудо. Чудо не произошло, щеколда была закрыта и он обрушил рукоятку меча на хлипкую дверь.

Замок не выдержал, дверь распахнулась в тихую, совершенно пустую комнату.

В норе Звайна пахло едой, которая полностью высохла перед тем, как полностью сгнила. Едой… или телом.

Тяжело сглотнув и отчаянно мечтая о лампе или свече он шагнул внутрь.

Его рука нашла полку за дверью, лампу и кремень: все как и должно быть; появившийся свет вырвал из темноты комнату в точности такую же, как он ее помнил, даже пятно от пролитой крови в нескольких шагах от растерзаной кровати.

Прежде, чем он сумел сообразить, что это означает, Йохан протиснулся внутрь вместе с Акашией и момент ушел.

Они положили ее на кровать, на которую она села, пригладила своими худыми пальцами старую, изношенную простынь, но лечь не захотела. Когда Руари спросил ее, не голодна ли она и предложил кусок хлеба из своего запаса, она даже не показала, что слышала его слова, пока он не поднес кусок прямо к ней. Тогда она взяла его в руки, и откусила маленький кусочек, который медленно сжевала. Но она не сказала ни слова, и не было никакого знака, что она его узнала.

Сине-зеленые глаза уставились на лампу, они видели что-то такое, что Павеку даже страшно было себе представить.

— Ей будет лучше утром, когда она отдохнет, — сказал Руари, и было непонятно, что это: вопрос или утверждение.

Павек и Йохан обменялись озабоченными взглядами, но в остальном не обратили внимание на замечание полуэльфа. Тем не менее были шансы, что Руари прав. Физически Акашия казалось здоровой. Ее лицо было напряжено, под глазами залегли темные тени, под скулами были ямы, но не было ни шрамов ни ран, во всяком случае он их не видел. Она не была истощена, ее одежда была чистой, волосы вымыты. Судя по всему Экриссар хорошо обращался со своей пленницей.

Но Павек хорошо знал, как инквизиторы получают ответы на свои вопросы. Он слышал ее стоны и, глядя в прекрасные, но пустые глаза, он начал опасаться, что, решив любой ценой сохранить секреты Телами, она пожертвовала тем, что делало ее человеком.

Большинство темпларов последним актом жестокого милосердия просто перерезали глотки пленникам, когда из них больше нечего было вытянуть, но хотя инквизиторы могли спрашивать как мертвых, так и живых, они хвастали тем, что сами никого не убивали.

Есть много таких, которые предпочли бы оставить ее в таком пустом состоянии: особенно подлое племя тех торговцев рабами, которые торговали мужчинами и женщинами, выжжеными после атак мыслеходца, их презирали даже обычные торговцы живой плотью — слабое утешение, подумал он. И Павек не знал, что еще он мог сделать для нее, кроме как уберечь от такой судьбы, если она не придет в себя. Но именно сейчас это не проблема, спасибо и на этом.

* * *

— Ложитесь на пол и спите, — посоветовал он Руари и Йохану. — Я буду сторожить первым.

Он поставил на место засов и, в добавок, соорудил хитрый узел на двери, который должен был остановить или замедлить всякого — включая неизвестно куда исчезнувшего Звайна — кто попытается войти в дверь, пока они спят. Потом от убрал фитиль лампы, и не считая слабого отблеска лунного света, пробивавшегося через слюду на потолке, в норе Звайна стало темно. Акашия время от времени в страхе вскрикивала, и каждый раз ему хотелось своими руками разорвать на части инквизитора, который схватил и пытал ее, пока Йохан — Павек решил, что это был дварф, судя по скрипу кровати — не прошептал что-то тихо и успокаивающе, и она замолкла.

За всю свою жизнь Павеком ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь кого-нибудь утешал. Такое просто не случалось никогда, да и не могло случиться. Он даже не знал, как это говорят или делают. Доброта не играла никакой роли в жизни сирот из темпларского приюта. И это никогда не казалось какой-то потерей.

До сегодняшнего дня.

Над ними Урик был совершенно тих и спокоен. Случайная нога иногда мелькала через слюду: патруль наемников, появлявшийся на улицах только после колокола и которому платили за охрану имущества на Золотой Улице. Темпларов здесь не любили. Торговцы не доверяли им. Для большей безопасности Павек уперся спиной в дверь и сон мягко охватил его.

И через эту спокойную темноту пришла Дованна, чтобы побыть вместе с ним. Он ожидал ее, жестокое сожаление горело глубоко в его горле и позади его глаз. Он спросил себя, изменилось бы что-нибудь, если бы в то время, когда они вместе были в приюте, он умел утешать ее так, как Йохан утешал Акашию. Вероятно тогда они оба были бы мертвы — нежные и сентиментальные не выживали в приюте.

Кровать заскрипела. Павек вскочил — усталые мышцы ног протестующе заболели — и выставил перед собой меч, который он не убирал в ножны.

— Успокойся, — пробормотал Йохан, отводя его клинок в сторону. Он был дварф и хорошо видел в темноте. — Моя очередь.

— Как она?

— Лучше, я думаю. Она сказала мое имя, но я не уверен, что она знает, что я рядом с ней. Я возвращаюсь назад, Павек.

— И я тоже.

— Да, думаю ты тоже. Но, во первых, это все завтра. Во вторых надо достать тележку. Она не способна ходить сейчас, не пойдет и завтра. Я смогу донести ее до Храма Солнца. Мы не бедны…

— Нет, учитывая, что вы получали по три золотых монеты каждый раз, когда привозили зарнеку. — И опять Павек сказал это более грубо, чем собирался. И даже почти ничего не видевший в темноте человек смог заметить — почувствовать — презрительную усмешку, исказившую лицо Йохана.

— На крайний случай, — сказал дварф, одновременно примирительно и зло, потом зашуршал чем-то в темноте и добавил, — Иди спать.

Павек вытянулся там, где он был, думая о том, что легче овладеть друидской магией, чем жить вне сообщества темпларов, где люди волнуются и переживают друг за друга, и простые слова ранят сильнее, чем сталь.

* * *

Утренний колокол отзвенел, комендантский час закончился и в Урике начался новый день, впрочем не с солнечного восхода, а, как всегда, с ежедневной проповеди с балкона дворца. Павек уже проснулся и первый слог знакомого утреннего панегирика Великому и Могучему Королю Хаману залетел в его ухо. Потом пошли обычные предупреждения и объявления, и ни слова об убийстве и похищении в квартале темпларов. Честно говоря, именно этого он и ожидал. Темплары хранили в тайне все, что происходило в их домах; скорее его собственное разоблачение было чем-то необычным…

И это напомнило Павеку о жреце земли, Оелусе, который называл его «друг» и который был целителем. Он никогда не знал, какому виду земли поклонялся Оелус, было множество храмов земли в Урике, и любой мог оказаться его домом: большой, где его таланты и предпочтения не выделялись на общем фоне, а может быть маленький, где его слово было бы законом? В любом случае Оелус стоил риска найти его — если Акашии все еще нужен целитель.

Глашатай закончил свое дело. Павек встал, разминая свое застывшее тело, которое, похоже, стало слишком старым, чтобы спать всю ночь на голом полу. Его товарищи проснулись и встали, так что он не мог видеть Акашии.

— Как она? — спросил он.

— Лучше, — ответил Йохан, но в его голосе не хватало энтузиазма.

— Насколько лучше?

Он вклинился между плечами двух мужчин и сам увидел ответ на свой вопрос. Акашия отреагировала на его движение: она взглянула вверх и уставилась на него. Черные зрачки ее глаз на миг стали больше, потом опять сжались в крошечные, медленно вращающиеся точки.

— Акашия? — он протянул руку.

Ее взгляд упал на его пальцы. Ее рука поднялась к его, потом упала. И при этом ее глаза оставались плоскими и безразличными.

— Она возвращается, — настойчиво сказал Руари. — Она видит и слышит нас; еще вчера такого не было. Она в дороге. Это просто вопрос времени.

— А у нас есть время? — спросил Йохан. — Не думаю, что будет разумно нести ее всю дорогу до Модекана, в таком состоянии. Нужно время или тележка. Насколько безопасно это место? Кто отвечает за него? Темплары?

Павек подумал о совсем не глупой владелице пекарни, которая собирала каждую неделю плату в десять керамических монет, пока он жил здесь вместе с Звайном. Женщина могла разрешить им оставаться здесь столько, сколько им надо, пока они будут платить. Она не выглядела сентиментальным человеком, который будет держать комнату на съем пустой в надежде, что сирота вернется в нее, и так как никого не было в комнате с того дня, когда он ушел из нее, это означает, что претендентов не было. Если он найдет ее… поговорит с ней…

Кулак Йохана толкнул его в плечо, потом показал на дверь. Задвижка поднялась, ударила о болт, потом упала. Павек и Йохан мгновенно выхватили свое оружие, Руари скрючился за кроватью, одна его рука обняла Акашию. Через дыру в двери просунулось устройство с крюком, похожее на отмычку Руари, оно зацепило за веревку Павека, но узлы, которые Павек затянул после полночного колокола не давали возможность вытянуть веревку наружу через дыру, а болт нельзя было пошевелись с той стороны двери.

Павек, стоявший у двери, освободил болт; Йохан одобрительно кивнул и Павек толкнул и поднял задвижку сам, потом мгновенно отпрыгнул, когда дверь начала открываться. Все случилось слишком быстро и у него даже тени мысли не было, кто там может быть, и он потерял дар речи, когда оказалось, что там стоит Звайн, здоровый и ухоженный.

— Павек! — воскликнул мальчик с радостой улыбкой. Он широко раскинул руки и, не обращая внимания на меч, влетел в комнату. — Павек!

Тонкие руки крепко обняли ребра Павека. Растрепанные волосы и все еще нежные щеки уперлись ему в грудь. Потрясенный и сбитый с толку неожиданной вспышкой чувств Звайна — он ожидал совсем другого от мальчишки, который его бросил и которого он тоже оставил позади, и было совершенно непонятно, как он должен реагировать на это — Павек обнял своей свободной рукой парня за плечи, а вторую руку, с мечом, он медленно опускал, пока меч не уперся в ногу.

— Кто это? — спросили вместе Руари и Йохан.

— Звайн. Он…. — начал было Павек, но Звайн оказался быстрее.

— Павек спас мою жизнь после того, как мой отец убил мою мать, а Лаг убил отца. Он жил со мной, прямо здесь. У него были планы. Мы собирались вместе остановить этот яд. А потом он исчез, просто исчез после полудня. — Звайн покачал руку Павека, глядя на него в упор широко открытыми глазами, его взгляд был намного более открыт и доверчив, чем тогда, когда Павек видел его в последний раз или когда они жили вместе в этой норе. — Но я знал, что ты вернешься. Я знал это! И ты вернулся, да? И ты нашел способ остановить Лаг, да? А эти люди тебе помогают?

— Звайн, это не…, — «правда», хотел он сказать, но Руари опередил его.

— Кто он для тебя? Твой сын? Твой сын, которого ты оставил здесь?

Правда то, что этот червяк-полуумок — такой предказуемый червяк-полуумок — смотрит на все со странным предубеждением. — Звайн не мой сын…

Звайн опять оборвал его. — Скорее брат. А ты кто?

Что-то было не так, что-то едва уловимое, хотя было трудно допустить, что что-то по-настоящему ужасное произошло с парнем, который сейчас врал напрополую, создав сияющий портрет тех непростых недель, которые они прожили вместе. Он все еще искал слова, чтобы объяснить свои противоречивые чувства, когда Руари схватил его за рукав.

— И ты оставил его одного, здесь. Это его ты искал все время после полудня. Но ты сказал, что опасаешься темпларов, но это была ложь. Ты оставил его здесь, одного…

— Нельзя ругать его за это, Руари, — мягко но решительно прервал его Йохан. — Мы не были особенно нежны с Павеком в тот день. Он и попытался скрыть парня он нас. Никто не может упрекнуть его за это, и ты меньше всех.

К облегчению Павека, Руари отпустил его рубашку и отступил от него, встав рядом со Звайном. По темпераменту они могли бы быть братьями. Звайн освободил одну из своих рук, отпустив Павека, и схватил руку Руари.

— Ты новый друг Павека?

— Ты должен был сказать нам, Павек, — сказал Руари через сжатые зубы и взглянул на Павека, не на Звайна. — Как только понял, что мы находимся в безопасности в… — Он мигнул и вздернул голову. Своим мыслеходческим заклинанием Телами хорошо обработала и его, оставив серую дыру в его памяти вместо имени, которое там должно было быть.

— В безопасности? Где? — спросил Звайн, переводя взгляд с Павека на Руари. — Где ты был? Ты не был в Урике. Я знаю. Я обыскал весь город.

— Как только мы оказались в безопасности дома, — закончил Руари.

Его вмешательство дало Павеку необходимые полсекунды, чтобы подумать. — А где был ты? — Он внимательно глядел в открытое, доверчивое лицо, но тут Звайн мигнул и на его лицо вернулась та настороженность, которую он хорошо помнил. — Не здесь. Никто не был в этой комнате с того времени, когда я ушел отсюда. И ты изменился Звайн, сильно изме…

Руари опять схватил его за рубашку. — Конечно парень изменился! Ты бросил его. Он не мог жить здесь, один. Ты должен радоваться, что он выжил, и что он не стал ненавидеть тебя за то, что ты бросил его. Ты должен поклясться, что никогда больше не бросишь его снова. Никогда!

Павек хотел бы, чтобы Руари был прав, чтобы он мог бы поклясться любой клятвой, которую только придумает Руари. Он очень хотел этого. Лицо Звайна опять стало безмятежным и доверчивым, предлагая ему начать все сначала. Он очень хотел поверить в искренность мальчика.

— Ты ведь не бросишь меня теперь, Павек? Ты ведь возьмешь меня с собой, да? В то место, о котором говорил Руари? — И тут каждый мускул в теле Павека напрягся: Звайн знает имя Руари. Но ведь ему неоткуда знать его, если только он не запомнил, как Йохан называл его. Так он мог узнать все их имена. Конечно, Руари не имел никакого права решать, не больше, чем он сам. Если уж кто-нибудь в этой норе и может принимать такие решения, так только Акашия.

Акашия. В первый раз с того мгновения, как Звайн вошел в комнату, он взглянул на дальнюю часть комнаты, где он последний раз видел Акашию, сидевшую с совершенно отсутствующим и пустым взглядом.

Но не сейчас.

Она скорчилась на кровати, упершись спиной в грязную стену, ее рот открывался и закрывался, хотя она и не говорила ни слова, а ее руки терзали одеяло, лежавшее перед ней. Йохан и Руари прыгнули мимо него, чтобы помочь ей.

— Что с ней произошло? — спросил Звайн и еще крепче прижался к Павеку, заставляя того остаться на месте, беспомощного. — Не ела ли она Лаг?

Об этой возможности Павек даже не подумал. Экриссар был способен накормить свою жертву отрвленной едой, которая поддерживала жизнь в тех, кого он допрашивал. Но Лаг был таким ядом, который некоторые люди — и отец Звайна, кстати — ели добровольно, пока он не убил их. Но Каши могла бы голодать в тех условиях, в которых она была, и насколько он мог видеть, когда она двигала челюстями, ее язык не был черным.

— Нет, — неопределенно ответил он Звайну, — но с ней случились очень плохие вещи…

— А разве она сама не продавец Лага? — Голос мальчика слегка дрогнул.

Павек взглянул вниз, в широко открытые глаза, в которых бился страх, и внезапно, его подчернутое и даже льстивое обожание стало понятно: мальчик не хотел, чтобы его бросили, еще раз. Он действительно внутренно изменился: он не хотел, чтобы это случилось снова. И даже неизмененную пустоту в норе Звайна, как и его появление сегодня рано утром, можно объяснить. В катакомбах жило, помимо него, много семей, которые знали семью Звайна и могли позаботиться о нем.

— Она разве не продавец Лага? — повторил Звайн. — И кто-нибудь пытался вылечить ее?

— Брось, — Павек обнаружил, что напряжение соскользнуло по его спине вниз, что он взъерошил волосы Звайна и сжимает его узкие плечи с улыбкой на лице — настоящей улыбкой, а не темпларским оскалом, который заставлял пульсировать его шрам. — Она друг.

Держа руку на плечах Звайна, он повел его к кровати, где Йохан и Руари сумели успокоить Акашию и вновь усадить ее. Павеку казалось достаточно вероятно, что после того, как она столько времени пробыла среди незнакомцев, любое чужое лицо могло привести ее на край истерики, но как только она увидит Звайна и поймет, что это просто мальчик, она будет глядеть на него как на друга. Например вид Руари ее сразу успокаивает.

Но еще прежде, чем они подошли к ней, глаза Акашии вонзились в лицо Звайна и она начала плакать. Звайн высвободился из рук Павека и встал позади его мощной фигуры так, чтобы Акашия не могла видеть его.

— Это Лаг! Он! — громко выкрикнул Звайн. — Она видит вещи, которых нет — в точности, как мой отец, когда его глаза буквально пылали.

Вещи, которых нет. Возможно, что Звайн прав. А возможно этот крик вовсе не из-за мальчика. Солнечный свет бьет через слюду в потолке и падает на кровать многочисленными стрелами, а Звайн просто мальчик с теплой улыбкой на лице, когда он улыбается.

— Вы должны завязать ей глаза, пока ей не станет лучше, — сказал Звайн с уверенностью, рожденной опытом. — Так мы делали с моим отцом, пока могли, до тех пор, пока он вообще не перестал видеть нас всех.

И он даже начал отрывать кусок от своей рубашки, благородный жест, который Павек прервал, обняв его за плечи. Но идея ему понравилась и он сказал Йохану. — Попробуй это. Парень знает, о чем говорит, да и Экриссар запросто мог подложить Лаг ей в пищу.

Эта мысль сильно не понравилась Йохану, лицо которого исказила гримаса гнева, а руки задрожали. Руари, однако, прикрыл глаза Акашии своими ладонями. Сначала она стала еще более буйной, но затем медленно, пока Руари что-то шептал ей на ухо, расслабилась, хотя между пальцами полуэльфа сочились слезы. Он опустил руки, и она уткнулась лицом в его рубашку. Ее руки сомкнулись у него на спине, она повторяла его имя, держась за него.

Звайн опять взялся за свою рубашку. — Мы должны сделать так, чтобы свет не бил ей в глаза, — настаивал он. — Это свет заставляет ее видеть то, что не существует.

Йохан пришел в себя. — Мы можем воспользоваться этим, — сказал он, отрывая кусок полотна от простыни.

— Нет! — Звайн метнулся вперед и выхватил простыню из рук дварфа. — Это грязь! Надо прополоскать ее!

И Павек, внезапно вспомнив, как однажды Зваин вылил на эту простынь полную кастрюлю с супом, был склонен скорее согласиться с ним. Мальчишка пролетел мимо него и вытащил простыню из комнаты — тот самый импульсивный, умный и доброжелательный пацан, которого помнил Павек.

— Вроде бы неплохой малец, — сказал дварф тихо, только на ухо Павеку. — Ты никогда не упоминал, что спас его жизнь.

— Я и не спасал. Это он спас мою. Я должен ему.

— Тогда ты опять задолжал ему.

— Если мы можем верить ему. Если он говорит правду.

— Я не заметил ничего плохого. А ты?

Кривая улыбка появилась на губах Павека, его шрам задергался. — Нет. Но он много раз обманывал меня раньше. Возможно я слишком хотел верить ему.

— Доверяй своим ощущениям. Что плохого может этот малыш сделать нам?

Он пожал плечами, вспомнив душевные травмы после общения со Звайном, которые заживали мучительно долго, но все-таки принял слова дварфа с облегчением.

Акашия все еще была в объятиях Руари, когда Звайн вернулся с мокрой простыней, которыю он передал Йохану.

— Завяжите ей глаза, пожалуйста. Она знает вас; она не знает меня. Я думаю, что она боится меня.

С помощью Руари Йохан завязал Акашии глаза. — Нам надо найти целителя, — сказал он, закончив. — Надо выдавить яд из ее тела.

— Целитель не поможет, — мрачно сказал Звайн. — Мы пытались обратиться к целителю. Они ничего не могут сделать. Они сказали, что нельзя волновать отца и сделать так, чтобы солнце не жгло ему глаза. Но когда его глаза горели, единственная вещь, которая могла остановить это — еще больше Лага. Мы должны увести ее как можно дальше от Урика. Вы должны увести ее домой.

Павек взглянула на Ихана, потом на Рураи, потом опять на Йохана. — Звайн знает о лаге больше, чем мы все.

— Нам нужна тележка-, — начал Йохан.

— Я могу достать тележку, — сказал Звайн, придвигаясь поближе к Йохнау и к кошельку на его поясе. Он и дварф были примерно одного роста и похоже стоили друг друга, по меньшей мере во всем, что касалось денег. — На рынке всегда остаются тележки после того, как фермеры продают свои товары. Я могу купить одну за серебряныю монету.

— А что ты думаешь, Павек?

— Даже не думал об этом, но похоже он прав. Ты можешь пойти с ним или я —

— Я пойду сам! Я все делаю сам, с того времени, как ты бросил меня.

… Мысль, которая заставила Павека задуматься, когда мальчишка ловко проскользнул через дверь с парой серебряных монет Йохана.

* * *

Звайн вернулся на удивление быстро с обычной деревенской ручной тележкой и корзиной с едой — и полной пригорошней керамических монет, которые он пересыпал в могучую руку дварфа, такая честность вызвала у Павека новые подозрения. Подозрения, однако, испарались, когда он увидел, как последняя монета скатилась в ладонь Йохана.

Акашия крепко и спокойно заснула, пока Звайн бегал на рынок. Они пытались разбудить ее, но не сумели.

— Это-то, как раз, хорошо, — сказал Йохан, когда готовился взвалить ее на плечи. — Она чувствует себя в безопасности и заснула. Вряд ли она спокойно спала в том месте, где она была.

Но он почему-то смутился и расстоился, увидев, как ее руки безвольно и безжизненно свисают со спины Йохана, пока тот нес ее к переулку, в котором их ждала тележка.

На протяжении недель после Тирского шторма часто можно было видеть на улице людей, которые ослепли после сине-зеленых молный или сошли с ума от воющего ветра. На вид Акашия ничем не отличалась от других жертв урагана — или жертв Лага. Прохожие отворачивали глаза и скрещивали пальцы в знаке, предотвращающем несчастье, когда тележка катилась мимо них, так что они не привлекали особенного внимания по дороге к стенам города.

— Помнишь, ты говорил, что войти в Урик будет легко, а вот выйти намного сложнее. И как же мы выйдем? — испуганно прошептал Павеку Руари, когда они увидели восточные ворота и темпларскую стражу. — Мы же не зарегестрировались в деревне. Как же мы сможем выйти через ворота, если не оставляли отпечатки наших пальцев страже?

— А разве мы не жители Урика? — с усмешкой спросил Павек. — У нас есть право идти в любую деревню, куда бы мы не захотели, и с любой целью. Мы просто улыбнемся темпларам у ворот, когда выйдем из города, а потом не вернемся.

Глаза Руари раширились. — И это все? Это все? Почему бы тогда любому не ходить в обоих направлениях без всякой регистрации? Просто скажи, что я гражданин и шагай куда хочешь.

— Ну, для этого надо подкупить их, не без этого, — согласился Павек и, придержав шаг, пошел рядом с Йоханом. — Сколько серебряных монет у тебя еще осталось?

— А сколько нам нужно?

Павек потер подбородок. — Одной серебряной монеты за каждого из нас вполне хватит. Одну серебряную монету для каждого из них, — он указал рукой на тепларов, стоящих у ворот, — инспектор сам предложит толкать тележку вместо нас.

Йохан недовольно пробурчал что-то, но вынул из кармана семь серебряных монет. — Я сам буду толкать тележку.

* * *

Кошелек с монетами стал почти плоским, когда четыре нагруженных канка выехали из открытого стойла фермерского участка. Звайн гордо, хотя и с беспокойством, ехал вместе с провизией на четвертом канке. Акашию посадили за Руари. Она ни разу не поснулась во время долгого, жаркого пути от города до фермы, не проснулась и тогда, когда они подняли ее на спину канка и осторожно привязали к седлу, как самый драгоценный груз. Ее обвязанная повязкой голова безвольно упала на спину Руари, а ее руки обняли его за талию, так что из седла она не должна была выпасть.

Проблем с ней не будет. И помощи тоже.

— Куда? — спросил Павек.

Солнце спускалось перед ними; Урик и ферма остались сзади. Они должны проехать достаточно далеко, чтобы просто вернуться на свои следы вдоль дорог Урика. Теперь Павек как следует вгляделся в пустыню. Вроде бы ничего неправильного — да и как может быть что-то, если все вокруг выглядит так же, как и раньше. Но и в нем ничего не изменилось, и по-прежнему в том месте, где должны быть воспоминания о его доме — доме Акашии — черная дыра.

— Вы не знаете пути? — сплюнул Звайн. — Вы взяли меня в центр неизвестно чего, чтобы умереть?

Руари ответил первым: — Мы знаем дорогу. Но не можем вспомнить ее. Бабушка спрятала это знание, когда мы уезжали в Урик. Когда мы будем на Кулаке Солнца, мы вспомним.

Звайн, казалось, был вполне удовлетворен этим ответом. Павек нет. Он подумал, что Телами могла бы доверять ему никак не меньше, чем она доверяет червяку-полудурку, который пытался отравить его, а потом уничтожил тайник с запасами зарнеки.

Они повели канков по широкой дуге на север и восток. Солнце село и они разбили лагерь. Потрескивающий костер прогнал ночной холод и превратил еду, которую купил Звайн, в настоящий пир. Йохан снял повязку с глаз Акашии — несмотря на возражения Звайна, что света костра вполне достаточно, чтобы Лаг опять загорелся у нее в глазах. Но вкусные ароматы, лившие из горшка с едой, которые наполнили слюной их рот, не произвели никакого впечатления на Акашию. Ее глаза были опять открыты, но она не видела ни огонь ни чего-нибудь еще.

Последний раз она ела хлеб тогда, ночью, когда я дал ей, — проворчал Руари, когда еще один кусок хлеба выскользнул из ее рук и упал на землю. — Ей стало хуже, а не лучше.

Звайн кивнул. — Лаг, — сказал он. — Теперь это не займет много времени. Сколько нам еще осталось? Сколько у нас времени до того, как мы очутимся там?

— Несколько дней, — Йохан подобрал кусок походного хлеба и бросил его в огонь. Он вложил еще один кусок в ее руку и, держа ее пальцы сжатыми, заставил ее поднести руку ко рту. Ее ресницы задрожали, она откусила маленький кусочек и начала медленно жевать. — Мы сделаем это, Каши. Бабушка ждет нас. Она позаботится о тебе.

Звайн пихнул Павека локтем. — Кто это, «Бабушка»?

— Верховный друид. — Лучшего объяснения он не придумал. — Она была единственной, кто сказала, что пришло время отправить семена зарнеки в Урик. Она единственная, кто может извлечь яд из Акашии, обрубить его корни.

— То есть она может вылечить Акашию?

— В…. — И опять он искал слово и вместо него нашел темноту. — Дома. Телами может сделать все, что она хочет, Звайн.

— Не думаю, что хочу познакомиться с ней. И не думаю, что она полюбит меня.

— Она и меня не любила, но научила магии друидов.

Нижняя челюсть Звайна отвисла — от удивления или уважения подумал Павек, но может быть и от зависти. Они никогда не говорили о таких вещах в норе Звайна под Золотой Улицей. Он даже не знал, был ли Звайн один из тех, кто мечтал о магии или один из тех, кто боялся ее. Когда Звайн отодвинулся от него и погрузился в мрачное молчание, он решил, что скорее второе и опять спросил себя, а было ли решение привезти мальчишку… домой хорошей идеей? Поставленный перед выбором, стать друидом или фермером, Звайн, быть может, предпочел бы остаться в Урике. По меньшей мере там он привык делать то, что он хотел.

— А что ты делал после того, как я исчез? — спросил он, любопытство опять охватило его. — Не воровал же каждый день, я надеюсь.

— Нет, не воровал. — Мальчик какое-то время мрачно глядел на свои ноги, потом поднял глаза и сказал: — Я устал и хочу спать. Я ложусь прямо сейчас.

Он свернулся клубком под одеялом, лицом к костру, глаза были широко раскрыты и глядели прямо на языки пламени. И он все еще смотрел, не отрываясь, когда они закутали Акашию в толстое одеяло и положили между Йоханаом и Руари, чтобы сохранить ее в тепле и не дать ей убежать куда-нибудь ночью.

Павек положил меч Дованны себе на колени; он, как всегда, сторожил первым. Гутей только что взошел. Небо стало темнее и на него высыпала целая пригорошня звезд.

Он наклонился над Звайном, чтобы сказать этому городскому мальчику, что он готов разделить с ним ту малую магия, которй он владеет, но глаза Звайна были уже закрыты, а свой кулачок он подложил под щеку, как делают дети, когда спят.

Одеяло соскользнуло с него. Павек попытался схватить его за угол и обернуть им спящего Звайна, но тот съежился и захныкал, когда он попытался просунуть его под его сжатые кулаки.

Не воровал, сказал он. И как много путей остаться в живых у сироты на улицах Урика? Учитывая свое собственное детство в темпларском приюте, а потом жизнь темпларом, Павек был уверен, что знал об этом все, и пообещал себе больше не задавать лишних вопросов.

Вспомнив, как поступал Йохан с Акашией, он погладил Звайна по голове и прошептал ему несколько успокаивающих слов. Но, похоже, его прикосновения не успокоили мальчишку. Звайн начал дрожать, и Павек просто оставил его одного.

* * *

Они ехали домой так быстро, как только могли, причем ни один из них не знал точно, куда ехать. Состояние Акашии вызывало все большую тревогу, но благодаря решительности и терпению Йохана, она все-таки ела и пила, так что смерть ей не грозила. В остальном ее состояние не менялось: она не узнавала никого и ничего, за исключением солнечных лучей, если они касались ее глаз. Тогда она начинала дрожать и плакать.

Но вот, наконец-то, ослепляющая белая поверхность Кулака Солнца наполнилась волнами тепла, вихрями и появился замечательный мираж: деревня, рядом с ней деревья, и все это в зеленом море травы. А потом мираж стронулся, сместился и как-будто втянулся внутрь сознания Павека, заполнив там черную дыру, и он выдохнул только одно слово: — Квирайт. — Тут же он услышал, что не он один.

— Квирайт? — спросил Звайн. — Что? Где?

И тогда они сообразили, что Телами оставила этот мираж специально для них, чтобы восстановить их силу и веру, чтобы провести их через безжизненную и лишенную ориентиров поверхность соли.

Жар и сияние Кулака Солнца были ужасны, хотя, по сравнению с тем, когда он пересекал эти соляные равнины в первый раз, они показались Павеку не так страшны, так как тогда он не знал, что лежит по другую сторону. Чтобы избавить Звайна от таких же страхов, он попросил Руари и Йохана описать городскому парню охраняемые земли прежде, чем они ступят на соль.

Но что бы они не говорили, тень паники не исчезала из глаз Звайна. Когда они разбили лагерь после захода солнца, напоили своих животных и напились сами, он спросил выглядещего истощенным Звайна, хочет ли он ехать последнюю часть пути с ним или с Йоханом.

— Я буду в порядке. Все будет хорошо, как только я увижу Квирайт своими собственными глазами.

Звайн получил такую возможность вскоре после восхода, когда мираж и деревня слились. Вся деревня, друиды и фермеры, собрались приветствовать их, когда они подожли поблице к орошаемым зеленым полям.

— Вот мы и дома! — радостно закричал Руари. — Это Квирайт. Это не может повредить глазам Каши! — Он спустил пониже одежду, накрывавшую Акашию с головой, освободив ее голову.

Полуэльф ошибся. Акашия закричала от страха и ужаса, но они были уже внутри огромного пространства Квирайта, где сама земля была целебной, и где страж мог мгновенно перенести Телами туда, куда она хотела.

Канк подпрыгнул, когда Телами материализировалась рядом с ним. Но паника большого жука не повлияла на решимость Телами самой увидеть Акашию. Животное дернулось опять, потом встало как вкопанное. Когти всех шести ног зарылись в землю, когда Телами оказалась рядом с ней.

Крики Акашии прекратились. Она сидела без движения перед Руари с лицом, зарытом в его руки, и стонала. Павек и Йохан соскочили с канков и с помощью Руари спустили Акашию на землю.

— Дайте мне посмотреть на нее, — скомандовала Телами и опустилась на землю рядом с Акашией.

Не было никого волшебства, когда старая женщина взяла руки Акашии в свои и прижала их к своей древней груди. Совсем никакой магии или использования Пути, она просто мягко проводила своими пальцами по сжатым кулакам Акашии, и внезапно вздрогнула, когда ее руки наткнулись на узел повязки для глаз, которая все еще висела вокруг шее девушки.

— Что это?

Голос Телами был едва слышен, хотя Павек стоял прямо напротив ее, а Йохан и Руари стояли по бокам. Взяв кусок полотна обоими руками, она опять вскрикнула и развязала узел. Концы полотна заколебались от ветра, который Павек не почувствовал, потом Телами отбросила ее в сторону. С непобедимым любопытством Павек наклонился над повязкой, собираясь поднять ее.

— Позже.

Ее голос был все еще не больше, чем шепот, но такого могучего и страшного шепота он никогда не слышал. Шляпа повернулась к нему, и он мысленно поблагодарил вуаль, которая скрывала лицо Телами. — Помоги мне, — сказала она тем же страшным голосом, на этот раз Руари, который упал на колени рядом с ней и вытянул руки.

Она вызвала стража серией могучих, коротких вызовов, и он пришел как вихрь, поднявшийся из земли.

Ноги Павека задрожали от силы, идущей через Руари. Сам полуэльф вскрикнул, когда огромная сила влилась в его тело, но крепко держал руки и, прежде чем медно-волосый юноша взорвался от переполнявшей его силы, Телами начала другое заклинание, и энергия стража потекла из их сжатых рук в тело Акашии.

На один удар сердца показалось, что сейчас сама земля взорвется и похоронит их всех, но заклинание так же внезапно закончилось, как и началось. Руари остался сидеть, прислонившись к ногам Павека — ему понадобилась вся его сила и решимость, чтобы не упасть на землю.

Телами сидела на пятках, руки скрещены на коленях, кровь была на кончике каждого пальца. Но после всех усилий — ее, Руари и стража — Акашия лежала спокойная, тихая и прекрасная, как спящий младенец.

Присев перед ней, Йохан осторожно протянул руку и ласково провел по щекам и рту. Сине-зеленые глаза открылись, мигнули раз, два, потом их взгляд стал осмысленным.

— Йохан, — Каши села, подняла свою руку и схватила его прежде, чем он успел ее отдернуть. — Йохан.

Праздник закончился, не успев начаться. Телами схватила кусок полотна.

— Кто сделал это? Кто пропитал эту ткань ядом халфлинга? — Страшная сила опять заполнила ее голос. — Кто завязал это вокруг ее глаз?

— Я — я, Бабушка, — пробормотал Руари, все еще сидевший на земле и слишком усталый, чтобы врать.

Полуэльф каждое утро завязывал повязку на глазах Акашии, но не он сделал ее. Павек стоял, выше всех, даже канков, все остальные сидели или лежали. Он оглянулся, ища взглядом темноволосого мальчика — того не было рядом с ним.

— Это сделал Звайн. — Наконец он заметил Звайна. Тот лежал на животе примерно в сто шагах от них, с руками, вытянутыми над головой, и направленными на деревья Квирайта. Казалось, что он молился, неизвестно кому.

Павек выкрикнул имя мальчика.

Каши эхом повторила, добавила еще одно слово, — Экриссар! — и начала подниматься на ноги. Она не смогла — ее мышцы ослабели за это время — но она могла ползти, и она поползла как бешенный зверь на арене.

Время замедлилось, а мысли Павека бросились к единственниму, неизбежному, хотя и неприятному заключению. Звайн не молился. Звайн делал отчаянную попытку установить мысленную связь с Элабоном Экриссаром.

Он был шпионом Экриссара; и это объясняло все, объясняло и то, почему Акашия узнала его, почему его вид наполнял ее страхом вначале и наполнил ненавистью сейчас.

Это объясняло и поведение мальчишки, начиная с того момента, как он появился в норе — такой готовый помочь, услужить, прямо таки излучавший доброжелательность, и все это только для того, чтобы они взяли его с собой в Квирайт, чтобы разузнать тайну, которую хранила Акашия, и ради сохранения которой она так страдала.

Пока концы его сандалей зарывались в твердую землю, а он сам несся к скрюченной фигуре невинного мальчика, у него было время чтобы обругать себя последним идиотом, время вспомнить все свои подозрения — постоянно возникавшие — и время вспомнить, как умело Звайн сумел рассеять их.

У них еще будет время узнать, как Звайн попал в сети Экриссара: сейчас было важно только то, что Звайн навострился в проклятом умении инквизитора и его необходимо остановить прежде, чем он успеет сообщить все, что знает Элабону Экриссару.

Воздух горел в легких Павека, а время текло все медленне и медленнее.

Он бежал изо всех сил, выжимая из себя все на каждом шагу. Звайн уже поднялся на колени, его руки было по-прежнему сжаты высоко над головой.

А Павек был только на полпути.

Он еще прибавил шагу, никогда в жизни он не бегал с такой скоростью. Подошва его левой сандали скользнула по камню, он покачнулся и с трудом удержался на ногах — мышцы левого бока чуть не лопнули от напряжения — но вот правая нога снова ощутила твердую землю и он побежал дальше, пока порыв сухого, горячего ветра не ударил ему в лицо.

Последнее, что он увидел перед тем, как его подбородок ударился о землю, был Звайн, лежавший без движения под ударами вихря, который был посохом Телами.

Шестнадцатая Глава

— Я сказал ему! — Выкрикнул Звайн, его голос звенел, он был наполнен ненавистью юноши-предателя. — Я сказал ему, где вы находитесь. Он увидел это в моем сознании. Он придет сюда с армией в десять тысяч солдат и гигантов. Не имеет значения, что вы сделаете со мной. Вы все подохните. Весь Квирайт подохнет. Все, что здесь есть, умрет.

Его губы и нос были разбиты в кровь посохом Телами, мальчишка отпрыгнул от обвинявших его друидов прямо в руки одного из фермеров, мрачным кольцом окруживших площадь. Женщина-фермер схватила его и отбросила обратно, на центр площади. Он запнулся и едва не упал, но сумел удержаться на ногах, испуганный, но дерзкий, прямо в четырех шагах перед Телами и Акашией.

Павек стоял немного в стороне, не внутри круга фермеров, но и не с рассерженными друидами. Звайн не один раз взглянул в его сторону широко распахнутыми, но мало что выражающими глазами.

Он встречал взгляд мальчика, вспоминая, чем ему обязан.

Он все еще не понимал, каким образом дороги Звайна и Экриссара пересеклись, и каким образом его соблазнили объединиться с главным производителем Лага. Телами не спрашивала. Телами не интересовалась такими мелкими подробностями. Квирайт был предан, а Акашию замучали почти до смерти; это было главное. Законы Атхаса, и неважно Урика или Квирайта, не делали исключения для детей. Прощение было редчайшим даром, и глядя на суровую, ничего не забывшую Акашию, было ясно, что это не то, что получит Звайн.

Тем более, что он заслужил…

— Отведите его в мою рощу, — холодно сказала Телами. — Страж позаботиться о том, чтобы он послужил Квирайту, по своему.

— Остановитесь! — Звайн вытянул одну ладонь вперед, потом пошарил под рубашкой обоими руками. Когда его руки снова были видны, тонкая струйка тускло-серого порошка сыпалась на землю из маленького, дрожащего кулачка одной руки и тускло-коричневого из другой. — Я — осквернитель! Я знаю заклинание, которое уничтожит всех вас, если вы только коснетесь меня.

Телами даже не шевельнулась. — Отведи его в мою рощу, — повторила она, кивнув Йохану.

Дварф шагнул вперед. Его вера в Телами была, по всей видимости, сильнее, чем страх перед магией Звайна. — Пошли.

Глаза Звайна расширились, губы задрожали, а потом твердо сжались и он ловко смешал два порошка в один.

Телами не сделала ничего, чтобы помешать ему.

Мальчик зажмурил глаза от страха, и начал тонким, писклявым голосом читать нараспев мрачные слоги заклинания. Совершенно чуждая Павеку магическая традиция, заклинание, которое, насколько он мог понять, должно было выкачать жизненную энергию и даже саму жизнь из зеленых растений. Те волшебники, которых называли сохранителями, тоже иногда заимствовали жизненную силу из растений, но при этом не наносили им серьезного ущерба. После осквернителей оставался только пепел.

Весь Квирайт состоял из растений. Но даже самый сознательный сохранитель может принести много вреда, хотя никогда не вычерпывает до конца жизненную силу зеленой жизни. Сила осквернителя, даже с самым малым заклинанием, может быть безгранична.

И тем не менее Телами оставалась совершенно спокойна.

Зато у Павека вдох застрял в горле, когда Звайн поднял руки и горячий ветер с соляной равнины унес его порошек прочь и…

Ничего не случилось.

Не было никакой магии.

Наглость Звайна мгновенно улетучилась; остался только страх. Его колени подогнулись. Йохан подхватил его, когда он валился на землю. — Он сказал, что это сработает… Он дал мне магию и сказал, что теперь я осквернитель, навсегда. — Из глаз Звайна потекли слезы, раздались разрывающие сердце рыдания. — Он сказал, что я сделал выбор. Что я не могу вернуться.

Звайн схватился за руку Йохана, прося прощения. С тем же успехом он мог просить камень или дерево. Потом от выгнулся, ища глазами Павека.

— Павек? Я думал, что у меня нет выбора… Павек? Прости меня, Павек. Прости…

Павек отвернулся.

— Павек? Помоги мне, Павек… Пожалуйста.

Но судьба Звайна была не в его руках, и за это он был глубоко благодарен судьбе; ему было стыдно, потому что он сам не знал, что хорошо, а что плохо во всем, что касалось мальчика; и он был еще более благодарен Телами, которая принимала решения и у которой не было никаких колебаний.

— Квирайт защищенная земля, — сказала Телами отнюдь не дружеским тоном. — Твоя магия не в состоянии ничего сделать здесь. Или в любом другом месте. Экриссар обманул тебя. У тебя нет никакой магии. Только иллюзии.

— Растения умерли. Они превратились в пепел и умерли. Я видел это сам!

— Ты видел ложь, если вообще что-то видел. — Ее голос стал тверже и мрачнее. — И ты поверил в ложь, потому что он говорил с самым темным уголком твоего сердца. — В третий и последний раз он приказала. — Отведи его в мою рощу.

Круг фермеров открылся, выпустив наружу Йохана и спотыкающегося, плачущего мальчика. Потом он закрылся опять. Не обращая внимания на крики Звайна, они слушали Телами, которая подробно описала меры, которые надо принять перед неизбежной атакой Экриссара.

Пока крики Звайна наконец не затихли.

* * *

У Квирайта было две защиты: сила ее стража, которой только Телами и Акашия умели эффективно пользоваться, и чудовищный естественный барьер Кулака Солнца. Растительная магия, типа той, которую пытался призвать Звайн, не могла ничего сделать на Кулаке, где ничего не росло. Однако темпларские заклинания могли сработать, подозревал Павек, если Экриссар окажется достаточно глупым и призовет их во имя Короля Хаману.

Павек сомневался, что Экриссар осмелится использовать заклинания темпларов, и сказал об этом Телами.

— И хотя король мог бы уничтожить Квирайт, — заключил он, — он без сомнения уничтожит Экриссара. Инквизитор играет из середины против обеих концов.

Если Бегуны Луны сказали правду и Экриссар послал Лаг в Нибенай с печатями Урика, он зашел слишком далеко. Хаману балует своих домашних зверюшек, но без колебаний уничтожает их, если они встают у него на пути. Всегда есть много желающих занять место очередного любимца. Если Экриссар не вступил в заговор с Нибенаем, Королем-Тенью, единственная магия, о которой стоит беспокоится, это его собственная.

Он ждал ответа Телами. Обсуждение, в котором участвовали только друиды, старейшины фермеров, Йохан и он сам, происходило в домике Телами. Акашии не было, так как силы еще не вернулись к ней. В результате она осталась в своем домике, недовольная, и пара женщин караулила снаружи, не давая ей выйти.

Павека тоже не приглашали, по меньшей мере ему никто ничего не сказал, но ему и не сказали уходить — пока.

— Так ты считаешь возможным, чтобы домашнее животное Льва из Урика бросилось за помощью в Нибенай? — Шляпа Телами висела на колышке. Она еще и усилила вопрос, недоверчиво выгнув брови. — Короли не склонны доверять темпларам, которых сами вырастили; и еще меньше они доверяют темпларам, которых вырастил другой король. Король-Тень может обмануть Экриссара также легко, как Экриссар обманул Звайна — и точно также бросить его. Ты думаешь, что я была слишком сурова с ним, не правда ли?

Это был не тот ответ, который он ожидал, и не тот предмет, который он хотел бы обсуждать сейчас, особенно при свидетелях. — Я совсем так не думаю, — запинаясь сказал он. — Я вообще не должен был брать его сюда…

— Глупости. Мне необходимо знать, что ты думаешь, а ты должен знать, почему я так решила. Мальчик сам по себе ничто — только часть заговора Экриссара. Небольшая, но важная часть, через которую Экриссар может напасть на твою самую большую слабость и таким образом победить Квирайт.

— Слабость?

— Твоя человеческая и тем не менее слабость. То, что сделано — сделано, хотя он не сможет опять добраться до нас через это. Вопреки всему тому, в чем хочет нас уверить мальчик, Экриссар не придет с десятью тысячами воинов, он не придет с магией, но, конечно, он придет не один. Еще немного, и на наших полях выростут грозные сорняки; ты и Йохан должны обучить наших фермеров сражаться мотыгами, вилами и цепами. Мы должны быть готовы для обычной битвы, не так ли?

— Она не будет обычной, Бабушка, — возразил Йохан. — Экриссар — Мастер Пути. Ему не нужна ничья помощь, чтобы рассадить повсюду свои ночные кошмары.

— Но ему нужна помощь, чтобы очиститься после своих собственных кошмаров. Вы будете иметь дело с его миньонами, приспешниками. Самим Экриссаром займусь я. — Взгляд Телами уставился куда-то, мимо них. Ее губы затвердели и сложились в тонкую усмешку. — Да, я сама займусь им, лично.

* * *

Путешествие на канке от Урика до охраняемой земли Квирайта занимает четыре дня. Так что у Квирайта и было по меньшей мере четыре дня, чтобы приготовиться к атаке Экриссара, если, конечно, они могли верить Звайну, когда тот сказал, что его хозяин приедет так быстро, как может. И как раз в этих словах Звайна никто не усомнился.

На самом деле у Квирайта времени было намного больше. Чем больше людей, оружия и еды должен был вести с собой Экриссар, тем больше ему было надо времени, чтобы организовать эту экспедицию. Это был неизбежный факт из военной жизни любого темплара, независимо от ранга или бюро, все хорошо это знали. И даже Экриссар едва ли мог собирать запасы для экспедиции открыто, или выйти с достаточно большой колонной из ворот города без того, чтобы Хаману задал несколько вопросов, на которые Экриссар вряд ли сумел бы ответить. Требовалась скрытность, а скрытность требует времени.

Так что у них было не меньше пятнадцати дней, прежде чем случится несчастье. Или больше. Или меньше, если окажется, что Экриссар замечательный администратор.

И если Телами сумела остановить Звайна до того, как он открыл все секреты Кулака Солнца Экриссару — а Звайн клялся, что она так и сделала — был шанс, что инквизитор окажется на соляной поверхности не представляя ее размеров и будет не готов к ее опасностям.

Если Звайн сказал правду. По мнению Павека у парня было множество причин, чтобы соврать.

Вопреки всем ожиданиям Телами страж не поглотил Звайна. Мальчишка провел пять долгих дней и ночей в роще Телами. Отрезанный от всего, что он знал — дважды преданный Элабоном Экриссаром — первый раз, когда инквизитор обманул его, заставив поверить, что он сам осудил себя на жизнь осквернителя, и второй раз, следствие первого, когда он тщательно заучил заклинание, которое оказалось неспособным призвать разрушающую силу магии осквернителей — Звайн много и охотно рассказывал о своей жизни в Доме Экриссара, рассказы буквально выливались из него, как из дырявой корзины бедной женщины выливается вода, когда кто-нибудь проверял, что он еще жив.

— Всё вокруг не спускает с меня глаз, — сказал Звайн Павеку утром шестого дня. Они еще были в роще, куда Павека привели острое чувство вины и ответственности. Он пересек безжизненные земли чтобы наконец навестить мальчишку. — Жуки и птицы, деревья и камни. Все. Даже вода. — Красные глаза мальчика нервно вздрогнули, похоже они не могли спокойно глядеть ни на один предмет в роще. — Они все смотрят на меня и слушают.

Взгляд Звайна уперся в него, горящий и обвиняющий. — Как у Экриссара. Ничуть не лучше. Даже хуже, может быть.

А Павек никак не мог забыть многие ночи, когда этот взгляд глядел на него, и сжатые кулаки.

Но вот глаза наполнились слезами, жалостливые нотки вернулись в грубый голос мальчишки. — Ну как я могу заставить их понять, что я прошу прощения, что я раскаиваюсь, Павек? Скажи Каши, что я раскаиваюсь, что я не хотел этого, ничего из этого. — Маленькие пальцы вцепились в его руку, потом нервно вернулись на место. — Пожалуйста, разве ты не можешь сделать, чтобы она поверила мне? Здесь есть мертвые, Павек. Я могу видеть их, по ночам, когда я подхожу к деревьям.

Руки Звайна дрожали, похоже, решил он, мальчишка действительно боится, его так и трясет от страха. Звайн сделал себе логово в центре самой большой зеленой поляны рощи, небольшая нора, по меньшей мере в семи шагах от ближайшего дерева. Он здорово похудел; утверждение друидов, что никто не может умереть в любой из их рощ, не имело отношения к пленникам, которые были слишком испуганы, чтобы сорвать горсть ягод с соседнего куста. А потом пальцы опять скользнули к Павеку и обняли его, как Звайн часто делал, когда они жили вместе в норе под Золотой Улицей, и Павек обнаружил, что не в силах сопротивляться и он должен помочь мальцу, который сам не помнит себя от страха.

— Это не моя вина, Павек, пойми. Я искал тебя, когда он нашел меня. Он запер меня, почти как здесь, а потом он дал мне всякие штуки — я старался быть осторожным, Павек, я думал, что он торговец рабами, но оказалось, что он намного хуже, а потом было уже поздно. — Руки Звайна вцепились в него еще крепче. — Ты должен поверить мне. Ты должен забрать меня отсюда.

Павек стал на колени, что обнять Звайна, и когда руки мальчика обвились вокруг его шеи а голова уткнулась ему в грудь, с удивлением обнаружил, что ему намного легче обнимать и поддерживать кого-то, кому он не доверяет, чем попытаться сделать тоже самое с тем, кому он доверяет, например с той же Акашией. Даже сейчас, когда слезы текли по его рубашке и напомочили его тело, он по-прежнему не был уверен, что это тот самый мальчик, которого он знал, что его сердце и голова не изменились, а что если Телами права? Это была настоящая трагедия, когда невинный мальчик оказался испорченным, но это не означало, что его испорченность невозможно вылечить.

Он, сам, жил в испорченной среде много лет, но не поддался ей — по меньшей мере так сказали Оелус и Телами. Конечно, его не искушали так, как Экриссар искушал Звайна, и его не бросали так, как он бросил мальчика. И у Звайна была слабое место, та самая слабина, которая нужна чудовищу вроде Экриссара.

Он освободился из объятий Звайна.

— Ну пожалуйста, Павек. Павек? — Хныканье вернулось; Звайн вновь обвил рукой ребра Павека. — Не оставляй меня здесь. Забери меня с собой. Заставь их простить меня — как ты заставил их простить Руари, после того как он взломал тайник с зарнекой.

Откуда Звайн знает это?

Он оттолкнул малчика и намурился. Звайн на этот раз не сделал попытки опять прильнуть к нему, просто вздохнул, проиграв битву. Вместо этого парень бросился в свою нору и оттуда хмуро гладел на него.

Приходил ли Руари в рощу? Это было возможно. Руари держался в стороне и от фермеров и от друидов, которые тренировались дважды в день, пытаясь сделать себя бойцами, а свои орудия труда — оружием. Руари хотел личных указаний от него и от Йохана, и гарантии, что он не будет стоять в одной линии с вооруженными мотыгами фермерами, но будет сражаться как герой; а этого ни он ни Йохан не могли ему дать. И немного представляя ход мыслей Руари, казалось более, чем возможным, что он решил сердиться на них в роще Телами, а не в своей.

Руари и Звайн вместе, думают одними мыслями, бррр. Спина Павека задрожала.

Эти юнцы сговорились между собой, возможно устроили что-то вроде заговора. Говоря самому себе, что он обязан предупредить Йохана, если не Телами, он повернулся спиной к хмурому, недовольному лицу.

— Ты рискнул своей жизнью, чтобы спасти отродье фермера. — Голос за его спиной за прошедшие шесть дней изменился, стал более взрослым, насколько он мог слышать отвернувшись. — Ты убедил эту старуху спасти жизнь полуэльфу, который пытался убить тебя; но ты не хочешь сказать ни слова ради меня, меня — который спас тебе жизнь, темплар, после того, как ты забрал мою мать… И ты опять бросаешь меня.

Он почти повернулся, защищаясь от действий, которых не мог объяснить самому себе, но:

— Почему, Павек? — Хныканье возобновилось, и вместо взрослого человека остался дрожащий червяк.

Червяк более опасный для всего, за что он сражался, чем неизвестные силы Экриссара. Павек взмолился самому себе, чтобы он наконец освободился из-под коварного влияния Звайна, и сбежал в необитаемые земли, окружавшие рощу Телами.

Он был все еще на тропинке между зеленых полей, когда услышал отчаянные удары по выдолбленному дереву, которые служили в Квирайте знаком общей тревоги.

* * *

Большинство жителей Квирайта уже собралось около домика Телами, когда он добежал до него. Сама Телами стояла перед дверью, выжидая. Ее седые волосы космами свисали с незашищенной от ветра головы, а глаза слезились от солнца.

В последние несколько дней Павек много раз слышал, как она говорила, что смотрит за Квирайтом. Он вспомнил, что именно она первая узнала о том, что Йохан пересекает Кулак, первая, кто узнал, что Павек с товарищами возвращается с Акашией и Звайном; но он предполагал, что она использует какой-нибудь трюк, вроде Невидимого Пути, чтобы делать это. Он даже не догадывался, до сегодняшнего дня, что она просто летает над защищенными землями.

— Они идут, — спокойно и твердо сказала она. — С юго-запада, прямо из Урика.

— Все десять тысяч? — спросил какой-то обеспокоенный фермер.

— Пятьдесят мужчин и женщин, может быть немного больше или меньше. Наверняка некоторые из них отстанут по дороге через Кулак, но остальные будут здесь еще до заката.

Пятьдесят звучит намного лучше, чем десять тысяч. Фермеры вздохнули с облегчением, но не Павек. Он подумал о пятидесяти бойцах, вероятно вместе с Роккой и другими ренегатами из темпларов Урика, и печально потряс головой.

Любой темплар мог как отдавать команды на поле боя, так и выполнять их. И даже прокураторы, имевшие дело со счетом и пергаментом, вроде Рокки, должны были время от времени тренироваться в полях.

Павек считал себя хорошим бойцом с известным ему оружием, а учитывая его силу, вес, рост и меч Дованны, он наверняка был лучше всех в войске Экриссара. Но когда дело идет о сражении один против многих, умный человек безусловно поставит на многих.

Он не думал, что Экриссару удалось завербовать пятьдесят темпларов-ренегатов в Урике: рука Хаману была тверда, а его мщение — быстро. Он подумал, что десять темпларов было бы нормальным количеством, а остальные скорее всего всякая шваль с эльфийского рынка, которые скорее всего дерутся лучше, чем фермеры, зато у фермеров будет моральное преимущество, так как они будут сражаться за свой дом и свои жизни.

Всякое возможно, но если Телами сумеет защитить их от ментальных атак Экриссара, у них есть шанс.

Йохан сделал свой собственный анализ того, с чем им предстояло сразиться:

— Они истощены и измотаны. Скорее всего они разобьют лагерь. — Его глаза сверкнули при мысли о засаде. Телами взглянула на Павека.

Он покачал головой. — Только если будет так темно, что они не увидят деревьев.

— Я тоже так думаю, — согласилась она.

Потом она какое время смотрела на квиритов, на каждого по отдельности, пока каждая пара глаз не отвечала уверенной улыбкой. — Мы сделали все, что мы могли заранее сделать, — сказала она. — Вы знаете, что вы должны сделать, а я знаю, что вы можете сделать это.

Павеку пришлось признаться, что для женщины, которая провела всю свою жизнь выращивая деревья, Телами проделала заслуживающую уважения работу по организации своих сил для битвы, которая будет вестись до последнего выжившего, и она, по меньшей мере, знала как сделать это. Его собственная уверенность несколько выросла, когда он взглянул на фермеров и меньших друидов, собравших вместе различные орудия труда с длинными рукоятками, которые будут служить им оружием в битве. Спокойные и решительные, они сложили мотыги, серпы, цепы и грабли рядом со своими позициями в земляном укреплении, доходившим им до пояса, которое окружало домик Телами.

За шесть дней они преобразовали деревню из россыпи удобных домиков и амбаров в почти голую поляну, на которой соорудили три защитных кольца. Они нарубили колья из священных деревьев, разрушили дома и сделали большую баррикаду по внешней стороне двух колец, которая должна была замедлить продвижение врага. Из кольев поменьше сделали копья, которые навалили грудами около каждой позиции внутренних укреплений.

Фермеры и друиды, все достаточно взрослые, для того, чтобы бросить палку или перевязать рану, должны были сражаться внутри третьего защитного кольца, пока он и Йохан будут носиться повсюду, устремляясь туда, где кольцу будет угрожать прорыв.

И пока они будут отражать физическую атаку, Акашия из домика Телами будет призывать стража и использовать его силу для боя, а сама Телами будет, комбинируя силу друидов и трюки Невимого Пути, отражать то, что Элабон Экриссар нашлет на них.

И если они проиграют — если круг будет прорван и враги ворвуться в дом Телами; или Экриссар обойдет защиту Телами и стража и наполнит все вокруг монстрами из ночных кашмаров… Что ж, тогда все друиды произнесут особое заклинание, которое скроет их рощи. Экриссару будет совсем не просто найти их, и даже когда он найдет их, плантации зарнеки и вообще весь Квирайт, который друиды выращивали и лелеяли на протяжении многих поколений, умрет.

Это была самая лучшая защитная стратегия, которую они все вместе сумели изобрести. Павек отдал бы все золото, спрятанное под домиком Телами, за два лука и человека, который мог бы стрелять из них, но не было смысла мечтать о том, чего ты никак не мог раздобыть. Экриссар и его пятьдесят наемников пройдут непотревоженными через поля, проникнут через кольцо деревьев, и здесь их будет ждать неприятный сюрприз.

Павек надеялся на то, что поворот колеса судьбы даст ему возможность воткнуть свой меч между ребер инквизитора.

Он почувствовал, как кто-то дернул его за рубашку и обернулся.

— А что со мной, Павек?

Руари, со своим посохом.

— Ты знаешь свое место.

— Павек, я могу сделать намного больше, чем…

— Ты не можешь. Приготовь свое оружие, воду и повязки для ран. Возьми все это на твое место внутри третьего кольца и стой там!

— Но я хочу сражаться!

— Ты и будешь сражаться, червяк. А теперь — иди!

Он и Руари уставились друг на друга, потом Руари пошел на свое место. Павек надеялся — и даже молился той силе без имени, котороя может услышать бывшего темплара, а ныне почти друида — что Руари не убьют в первой же атаке. Квирайт нуждается в любом защитнике, а Руари достаточно неплохо владеет своим посохом; он будет примером для фермеров вокруг него. Но их сердца будут разбиты, если он совершит какую-нибудь геройскую глупость.

И ему тоже это разобьет сердце.

За исключением Йохана никто из них не был ветераном, никто из них не сражался в настоящих битвах — включая его самого. Сражение с Дованной или убийство несчастных преступников в дни его инспекторства не в счет. Самым близким к настоящему бою была заварушка на улицах Урика против Тирских хулиганов несколько лет назад.

Внутри он дрожал вплоть до костей и не надеялся увидеть другой восход солнца. Он почти завидовал Руари, ослепленному яростью и решительностью.

Ожидание было еще хуже, чем он представлял себе, прекрасно зная, что все остальные бойцы, собравшиеся в круге, время от времени оглядываются на него и сдерживают свой страх, так как он выглядел абсолютно спокойным. Йохан сидел рядом с ним у порога домика Телами, проверял свой обсидиановым меч и тоже выглядел абсолютно спокойным.

Но может быть, если бы глаза Йохана встретились с его, он увидел бы в них что-то другое. Может быть страх Йохана был даже больше, чем у него, так как дварф не мог полагаться ни на кого.

Потом, без предупреждения, началась ментальная атака: черный кулак возник перед его глазами и со страшной силой ударил в подбородок. Все попадали на спину; кое-кто закричал от неожиданности или ужаса, но тут Телами ударила в ответ и кулак исчез.

— Он знает, что мы здесь и ждем его, — Йохан встал на ноги и напряг свои могучие мышцы рук и ног. — Пускай Ркард направляет твой меч. — Он вытянул руку. — А что желтые червяки-темплары говорят друг другу, когда Лев посылает их на смерть?

Павек схватился за его руку и встал на ноги. — Лучше ты, чем я. — Это была ложь. Он не имел ни малейшего понятия, что темплары говорят один другому.

Но Йохан засмеялся и дружески сжал его руку. — Это неплохо. Я запомню.

— Посмотрим, что ты сделаешь.

Они освободили руки друг друга и сделали шаг назад к тем частям круга, которые они выбрали для себя. На какое-то мгновение Павек захотел сказать что-нибудь другое, искреннее и дружеское, но Йохан повернулся и момент был упущен.

* * *

Экриссар провел свои силы через деревья компактной группой: дюжина бойцов в первом ряду, и три или четыре в каждом из следующих. Если оценка Телами числа врагов была правильна — а Павек не видел причины сомневаться в этом — инквизитор решил закончить все первым же ударом, и ничего не оставил в резерве.

На второй взгляд самого инквизитора среди них не было, если, конечно, он не был темноволосым полуэльфом, идущим вторым слева. Но на этом не было черной, покрытой эмалью маски, так что скорее всего Экриссар, как и Акашия с Телами, предпочел руководить боем из безопасного места.

Но это было не самое худшее из того, что Павек заметил, или не заметил. Он заметил Рокку и еще несколько темпларов, которых он знал по Урику, всего около десятка, в точности так, как он и предполагал. Они сбросили свою желтую одежду — ничего удивительного; тяжелые рукава было опасным препятствием для руки, махнувшей мечом, так что они шли, надев на себя оружие и вооружение, взятое из оружейной темпларов или купленное на эльфийском рынке. Их довольно разнородные доспехи сильно выделялись на фоне вооружения бойцов, идущих рядом с ними.

Экриссар пополнил свои силы вовсе не кое-как вооруженным сбродом, на что надеялся Павек, но тремя дюжинами сильных и решительных воинов, каждый из которых был вооружен полированным деревянным щитом, копьем и здоровенной дубиной, длиной в ярд, причем все они были сделаны из древесины дерева агафари, своей прочностью не уступавшей бронзе.

Деревья агафари росли возле Нибеная и, насколько знал Павек, больше нигде в Пустых Землях.

Все темплары Нибеная были женами Короля-Тени, так что если это не был отряд новобранцев — а судя по их выправке и движениям на это было не похоже — то это был один из многочисленных наемных отрядов, которыми властитель Нибеная подкреплял свой гарем.

Но знал ли Король-Тень о том, что сейчас его наемники находятся далеко на северо-восток от Урика? На этот вопрос мог ответить только Элабон Экриссар.

Наемники Нибеная дружно, как по команде, бросили их единственное копье, прежде чем они спустились в ров, вырытый перед наружным укреплением. Два фермера упали. Одному копье попало в левую руку; он мог придти в себя после болевого шока и сражаться опять. Но у второго копье осталось торчать в животе, и его крики разрывали уши.

Когда квириты бросили свои первые и вторые заостренные колья, Йохан приказал всем остальным уйти из той части внутреннего круга, которая была прямо против атакующих, и отвел их в другую четверть круга.

Щиты из дерева агафари легко отразили те немногие колья, которые были направлены точно в цель, так же как третьи и четвертые. Павек не ожидал, что колья нанесут какой-нибудь серьезный урон нападающим, но, возможно, поколеблят их решимость. Так бы оно и было, если бы основу Экриссарова войска составлял сброд с эльфийского рынка. Но наемники Нибеная смеялись, когда преодолевали внешнее заграждение.

При удаче — при большой удаче — этот смех сделает их беззаботными.

Он выбрал место на правом фланге наемников и, когда они преодолевали внутреннее заграждение, бросил копье сам, целясь в женщину-темплара Урика, у которой не было щита. Он попал, прямо в шею. Она упала и громкий крик квиритов приветствовал его удачу.

Кроваво-красная молния на какой-то момент ослепила Павека, была она действительно на небе или только в его сознании, он не смог бы сказать. Уже в следующий момент его зрение восстановилось, видение не возникло опять, но ничего хорошего в этом не было, если Акашию и Телами было так легко сбить с толку.

Но враги уже были на верхушке второго укрепления, и больше не смеялись. Павек крикнул квиритам взять свое оружие. Одна женщина-друид занервничала так, что не могла двинуться ни для атаки ни для защиты; ее судьба была предрешена, если она не придет в себя. Но ее судьба была в ее руках; наемники Нибеная из второго ряда бросились вперед, выкрикивая военный крик Короля-Тени, и для Павека битва началась по настоящему.

Не было никакого особого искусства в его бою, просто удар или защита — по возможности плоской стороной клинка, так как дерево агафари более упруго, чем его сталь, и способно согнуть меч, если ударит по лезвию — и атака, когда он мог.

Он попытался было добыть себе щит, после того, как первый из напавших на него упал, с глубокой раной в бедре, но оказалось, что наемники привязывали шит к шее кожаной веревкой. У Павека осталось время только на короткое ругательство, прежде чем мужчина и женщина с оружием из Нибеная напали на него.

Он отбил обе дубины, потом отпрыгнул на полшага назад и бросил быстрый взгляд вокруг. У него было место для боя только потому, что квириты вокруг него падали и умирали один за другим. Круг еще держался, но было намного больше трупов внутри, чем снаружи.

С самого начала на каждых двух наемников приходился один квирит, а учитывая качество наемников Экриссара, это было как десять против одного.

Но женщина-наемник — человек, так как все наемники Нибеная были людьми — не оставила ему времени на размышления. Бросившись за ним вслед, она взмахнула своей дубиной, которую она держала обеими руками, и обрушила ее на голову Павека. Если бы она попала, с ним было бы все кончено. Но Павек бросился вперед, так как она перестала защищаться, и толкнув ее всем телом, нанес ей быстрый и точный удар по горлу, так что она упала и, гарантированно, больше не встанет. Другой наемник, без сомнения ее партнер, в слепой ярости бросился на него.

В тот же самый момент послышались крики с другого края битвы, края Йохана. Крики не были радостными, наоборот, и он мог только надеяться, что дварф не ранен, или еще хуже, убит, но многочисленные удары второго наемника, которые ему пришлось отбивать, не давали ему осознать что там произошло.

Ему повезло, он сумел своим мечом полоснуть противника по запястью. Мужчина выронил свою дубину и побежал, грромко крича, к деревьям. В битве настала пауза, на пять ударов сердца: достаточно долго, чтобы придти в себя и подобрать дубину, которую он надеялся использовать как щит.

— Йохан убит.

Новость, которой он боялся, да еще выкрикнутая голосом, который он был бы рад никогда не слышать.

— Держать строй! — выкрикнул он, не осмеливаясь отвернуться, так как один из темпларов Урика, лицо которого он узнал, уже бежал к нему занося свой меч для удара.

— Мы не можем! Не без Йохана. Что нам делать? Все рухнуло. Павек!

Он быстро отбил удар обсидианового меча, лезвие его стального отбило куски от менее прочного камня.

— Помоги нам, Павек. Мы гибнем.

Страх тронул сердце Павека, холодная дрожь прошла по телу — и он умер бы на месте, если бы Руари не вклинился между ним и темпларом, и не отбил удар в сторону. При это левый бок темплара открылся, буквально на мгновение, но этого вполне хватило Павеку. Меч воткнулся в тело, и темплар упал, его медальон выскользнул из-под рубашки.

Медальон. И Руари, у которого он есть.

— Давай сюда! — Павек опустил свою дубину и повернулся к Руари.

— Дать что?

— Медальон. Давай сюда!

— Что?

— Ты же сам сказал, червяк: мы гибнем. Этот медальон все, что у нас осталось.

Поток боя унесся от них к тому месту, где Йохан уже не цементировал оборону квиритов. Павек побежал вдоль укрепления, не обрашая внимания на то, что лежало у него под ногами. Руари бежал рядом с ним, его посох оказался более эффективным, чем любой щит. Вместе они вывели из строя еще троих наемников, но ход битвы от этого не изменился.

В любой момент люди Экриссара могли занять укрепление.

— Сейчас! — Вопль Павека заглушил и удары оружия и крики людей.

Не осмелившись возразить червяк-полуумок бросил ему медальон.

Павек поймал шнур медальона кончиками пальцев и даже не разрешил себе подумать, что может произойти. Он обмотал шнурком из кожи инекса свою левую руку, почувствовал внутри своего кулака знакомый керамический медальон, крикнул — Охраняй меня! — и поднял кулак высоко над головой.

— Хаману! Слушай меня, твоего слугу, о Великий и Могучий!

Все в войске Экриссара услышали крик Павека и бросились к нему. Руари смог бы продержаться не больше двух ударов сердца, как только они приблизились, но оставшиеся квириты, хотя и не могли понять, что он собирается сделать, увидели, что Руари защищает его и бросились на помощь.

Вокруг него разгорелся отчаянный и жестокий бой. Павек почувствовал резкую боль в ноге; потом вообще перестал что-либо ощущать: верный признак серьезной раны. Но нога держала, и он молился, как никогда не молился раньше, прежде чем увидел знакомую пару зеленовато-желтых глаз в буром закатном небе.

Мерцающие овалы слабо светились над его головой: от Урика до Квирайта довольно далеко, даже для короля-волшебника.

Кто знает, что видит Хаману, когда темплар призывает его имя и силу? Быть может, это знает другой король-волшебник, но уж точно не Павек, который надеялся, что правитель Урика увидит оружие из дерева агафари, и поймет, что Нибенай устроил кровавую бойню в его владениях. И, надеялся Павек, увидя это, Великий и Могучий Хаману пошлет своему темплару-ренегату великое и могучее заклинание…

— Огненная молния!

…Предоставлена…

Мерцающие глаза сверкнули как два солнца, окрасившись красным и оранжевым. Воздух над Квирайтом затвердел и стал очень спокойным, прежде чем ветер поднялся прямо из земли. Хотели они того или нет, но мужчины и женщины по обе стороны укрепления опустили оружие и подняли глаза к небу. Темплары Урика, мгновенно узнавшие то, что они увидели, бросились к деревьям, но было уже поздно.

Огненная молния ударила с неба. Она попала прямо в медальон, который Павек все еще держал над головой. Обжигающий жар и невыносимая боль преобразовали его в кого-то другого. Он решил, что он должен умереть — видимо Хаману выбрал его первой жертвой — но даже не потерял сознание, когда небольшие огненные стрелы полетели из огненного ада, который образовался на том месте, где была его рука. Стрелы ударили прямо в сердца союзников Экриссара, и только в них.

Ужасные крики, которые будут являться в сны Павека до тех пор, пока он живет, вылетели из ртов живых — умирающих — факелов, которые продолжали гореть даже после того, крики затихли. Огонь прекратился только тогда, когда все их тела полностью сгорели, и от них не осталось ничего, даже пепла.

Потом, внезапно, огромный язык пламени, поднимавшийся из его кулака, зашипел и угас. Он боли и невыносимаго жара остались только воспоминания. Его тело было абсолютно невредимо и не тронуто. Медальон, сверкавший своим собственным светом так, как если бы внутри него было маленькое солнце, опять стал обыкновенной керамической вещью.

Павек опустил руку.

— Все кончено, — прошептал кто-то, а еще кое-кто отважился даже на радостный крик.

Но ничего не было кончено.

Крик, раздавшийся из домика Телами, выбил последнюю каплю мозга из оставшихся в живых жителей Квирайта. Павек в два прыжка добрался от укрепления к хижине — и вспомнил о своей ноге только тогда, когда жестко прыгнул на порог и она подогнулась под ним.

Черный шрам бежал от колена вверх к ляжке вдоль голени. Заклинание, подумал он, хотя каким образом заклинание пламенной молнии могло прижечь рану и срастить мышцы под ней? Это было выше любых его знаний о магии. Его нога болела только тогда, когда он думал о ней, но теперь он знал лучше, чтобы думать об этом дважды и через занавеску прыгнул внутрь.

Телами лежала без движения на своей койке. Глаза и рот были закрыты, но ноги были раскинуты под очень неудобным углом и не шевелились. По меньшей мере она была без сознания, и скорее всего мертва. Акашия сидела рядом с ней, одна, ее руки машинально перебирали разные травы и порошки. Лицо было искажено в молчаливом крике, так как она одновременно сохраняла форму энергии стража и поддерживала заклинание против мыслеходца, которое начала Телами.

Самый опасный враг Квирайта, Элабон Экриссар, все еще скрывался где-то в охраняемых землях, вероятно незатронутый щедрым подарком Короля Хаману.

— Руари! — крикнул Павек. — Сюда!

Полуэльф появился рядом с ним, весь в крови, побитый и дрожащий, но держащийся на ногах. Он только взглянул мимо Павека и без лишних слов сжал в своих руках дрожащие руки Акашии. Потом он уселся на пол и кивнул Павеку.

— Держись крепко, червяк. Ты узнаешь, когда я найду его.

* * *

Инквизитор мог быть где угодно. Но его не было перед кругом деревьев вокруг деревни, его не было среди деревьев; Павек побежал в то место в полях, где союзники Экриссара оставили своих канков, но и там не было Экриссара.

Он искал повсюду, пока солнце садилось, бледно-лиловое небо превратилось в фиолетовое, а он все еще искал, пока на небе не появились звезды. Полуэльф не мог видеть в темноте так хорошо, как чистокровный эльф, но тем не менее Экриссар безусловно видел лучше, чем Павек.

Проклятый мыслеходец должен был быть на грани истощения. Акашия и Руари должны были удержаться против его атаки. Но все это не имело значения, и в сердце Павека закралось отчаяние: удача опять отворачивается от Квирайта.

— Милосердие Короля Хаману! — прошептал он, не призыв, а просто обычное мужское проклятие. Медальон опять висел вокруг его шеи, но он вовсе не собирался использовать его. В любом из тех свитков, которые он изучал, не было ни одного заклинания, которое привело бы его к Экриссару.

Потом он услышал звук позади себя, похожий на чью-то тяжеловесную поступь; камни под тяжелыми ногами крошились на куски, тогда как его собственные ноги только сминали траву в роще. Мгновенно выхватив меч он повернулся назад, и оказался лицом к лицу с фигурой вдвое себя выше, глядещей на него светящимися желтыми глазами.

— Хаману? — прошептал Павек, осознав, что это не может быть никто другой, упал на колени и отбросил меч в сторону. — О Великий и Могучий Король…

— Моя зверушка в этих полях. Ты можешь идти за мной.

Земля заколебалась, когда Король Хаману прошествовал мимо Павека. Никто не знал настоящего внешнего вида Короля, даже если он и был на самом деле. Сегодня ночью он был Львом из Урика, одетым в золотые доспехи и увенчанным гривой золотых волос. Меч, длинный как нога обычного человека, свисал с его пояса, но на его руках вместо пальцев были острые, изогнутые когти, которые он сгибал при каждом шаге. Сердце Павека примерзло к его горлу.

Он пошел следом, подобрав свой меч и делая два шага на каждый королевский, пока они не подошли к темной, рапластавшейся на земле фигуре, вскочившей при их приближении.

— Рассказывай! — скомандовал Хаману.

Но это было больше, чем простая команда. Череп Павека едва не взорвался, а ведь он точно не был целью короля. Пока.

Экриссар зашатался, сделал несколько неуверенных шагов назад, едва не падая. Ну просто стервятник-трупоед перед настоящим хищником. — Я нашел настоящий источник Лага, — пробормотал он, как если бы какой-то смертный может обмануть короля-волшебника.

— Амбиции затмили твой взор, ослепили тебя, моя зверушка. Ты утомил меня.

Голос Хаману был усталым и недовольным, но его рука с когтями двигалась очень быстро. Он схватил Экриссара за горло, поднял в воздух и начал сжимать. Вначале инквизитор отчаянно сопротивлялся, но потом повис без движения, руки и ноги перестали дергаться, но король еще не закончил. При свете желтых глаз Короля-Льва, Павек со все возрастающим ужасом смотрел, как Хаману сжимает горло своей зверушки все сильнее и сильнее. Кости на шее Экриссара затрещали и сломались, кровь хлынула из его безжизненного рта и ноздрей.

Но Хаману все еще не закончил со своим бывшем любимцем. Он произнес заклинание, желтое пламя окружило тело инквизитора, и слой за слоем, от черной одежды до белых костей, сожрало его.

Когда не осталось ничего, желтые глаза нашли Павека, уже давно стоящего на коленях и героически борющегося со рвотой.

— Мне нужен новый Высший Темплар. Следуй за мной.

Король направился к деревне.

Павек с трудом отыскал свои ноги и пошел следом.

Семнадцатая Глава

Огонь костров освещал внутреннее заграждение деревни. Яркие потрескивающие языки пламени сделали ночь безопаснее и веселее — но не тогда, когда они отражались от массивной фигуры Хаману, идущего через кольцо деревьев. У Павека, с большим трудом державшегося в десяти шагах за спиной Хаману, не было ни времени ни сил выкрикнуть предупреждение. Появление Льва поразило всех жителей Квирайта до глубины души: он был невероятно прекрасен в своих золотых, сияющих доспехах, от него исходила загадочная сила, жестокая и ужасная, далеко за пределами понимания смертных. После дня ужасных потерь, поражений и победы, часть квиритов не выдержала и упала в обморок. Остальные мудро опустились на колени.

Король остановился на мгновение, глядя на невидимую им раньше часть своих владений и ее дрожащих жителей. Павек сумел догнать его.

— Где она? — спросил Хаману. — Где Телами?

Он не спросил Кто правит здесь или что-нибудь еще в таком же духе, как ожидал Павек, но Где Телами, и, без сомнений, он знал, кто правит Квирайтом. Если он доживет до завтрашнего дня, пообещал себе Павек, он обдумает все, что это означает, но в это мгновение — под взором желто-зеленых глаз, глядевших на него — он мог только сказать правду:

— Здесь. — Он указал на домик Телами.

Голова Хаману поднималась над крышей маленького домика. Его плечи были намного шире двери. Павек задержал дыхание, ожидая что король позовет Телами по имени и опасаясь того что случится, если она не ответит. Но Хаману решил эту проблему по своему. Он вонзил в красные стены домика свои когти, схватился за поддерживающие столбы и поднял все вместе над своей головой, а потом аккуратно переставил в центр заграждения. Проблема с размерами больше не существовала.

Акашия и Руари остались где были, охваченные страхом, с отвисшими челюстями, рядом с одеялом, которым они укрыли тело Телами. Хаману слегка махнул своей огромной, когтистой рукой, они мгновенно и с облегчением освободили место рядом с Телами. Телами неподвижно лежала на своей кровати, ее руки были сложены на груди, седые волосы беспорядочной грудой лежали на подушке. Вспомнив, что король сделал с Экриссаром, Павек с ужасом представил себе, что он может сделать с ней.

Тогда страшный правитель Урика опустился на одно колено. Пока потрясенный Павек вместе с остальными квиритами глядел на него, когти так нежно коснулись щеки Телами, что на ее старой, просвечивающей коже не осталось ни царапинки.

— Телами?

Павек подумал, что она мертва, но тут ее глаза медленно открылись и, через какое-то мгновение, улыбнулись. Было такое ощущение, что не только Король Хаману знал Телами, но и она знала его, и не как врага.

— Итак, — начал король, — это и есть Квирайт.

Улыбка Телами стала глубже, наполнилась гордостью, но она ничего не сказала. Возможно, она не могла ни говорить, ни двигаться. В свете костров ее руки казались восковыми и прозрачными.

— Похоже здесь были дни получше, чем сегодняшний, на правда ли?

Потом на мгновение наступила тишина, а затем Хаману рассмеялся, совершенно невероятный звук, который разнесся по всему Квирайту вплоть до кольца деревьев.

— Но меня пригласили!

Король протянул руку к Павеку, который невольно подошел поближе. Когда он был уже рядом, когтистые пальцы Хаману обхватили его горло, достаточно сильно, чтобы он мог почувствовать их силу и остроту, но — подумал он — недостаточно сильно, чтобы сломать ему шею. Это, он был уверен, произойдет позже, когда король наиграется с ним и устанет от его страха.

— Я никогда не устаю от страха, Павек, — с усмешкой уверил его Король Хаману, обнажив сверкающие белые клыки. — Никогда. — Потом он взял в руку шнурок из кожи иникса, на котором висел темпларский медальон Павека, и внимательно разглядел сам медальон при свете костров. — Регулятор гражданского бюро. — Ноготь коснулся отметок, указывавших ранг Павека и стер их с медальона. Измененный, но в остальном невредимый медальон вернулся на грудь Павека, провозглашая, что его владелец стал темпларом без формального ранга: Высшим Темпларом, если он когда нибудь решится заявить об этом. — Самое лучшее всегда уходить не прощаясь. Помни об этом, Павек.

На какое-то мгновение Хаману показался — ведь не мог же он действительно стать им — не Львом Урика, королем-волшебником с желто-зелеными глазами, намного большим, чем человек, а скорее обыкновенным мужчиной, с ясными коричневыми глазами и лицом, которое женщина — Телами — могла бы найти привлекательным.

Потом Король Хаману опять повернулся лицом к кровати.

— Пойдем со мной, Телами. Еще не поздно. Атхас изменился. Борс убит; безысходность и мертвая апатия закончились. Еще ничего не прошло, Телами. В первый раз за тысячу лет я не знаю, что случится после того, как я проснусь. Возвращайся в Урик…

Потом он замолчал и оставался таким, пока Телами не закрыла глаза. Тогда он встал, со вздохом разочарования, его старые кости заскрипели. — Держи их в кулаке или давай им волю, но они все равно от тебя уходят не попрощавшись. Всегда, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно, и уставился на луны-близнецы.

— Итак, каковы твои намерения? — внезапно спросил король, его личные размышления закончились и, скорее всего, он уже позабыл о них.

Павек, к которому был адресован вопрос, был слишком удивлен и напуган, чтобы отвечать. Когда шок немного прошел, на ум ему пришло единственное слово: — Йохан.

Но Йохан был не в состоянии взять на себя ответственность за все эти укрепления. Йохан погиб, и Павеку не чувствовал себя намного лучше от того, что сам он остался в живых.

— Они умерли, Павек. Они уходят не прощаясь, когда ты занят чем-нибудь другим, и ты никогда можешь вернуть их. Ты должен научиться жить с этим знанием. Думай о них как о цветах: днем они расцвели, а к ночи умерли. Ты сам умрешь как они, если будешь переживать и расстаиваться из-за этого.

Потом Король Хаману повернулся, пошел из укреплений в сторону деревьев и растаял в ночи. Акашия, не говоря ни слова, опустила голову на грудь. Колеблясь и сомневаясь — он не думал, что такие вещи ему будет хоть когда-нибудь легко делать — Павек положил руки на ее шею и начал растирать и гладить узлы мышц, которые вздувались под его ладонями.

* * *

На следующий день, после восхода солнца, Квирайт подсчитал свои потери. Больше половины взрослых, сражавшихся в заграждении, погибла. Дюжина рощ завянет, если вдруг через соль сюда не придет дюжина друидов или фермеры, которые были вполне довольны зная несколько о простых заклинаний, помогающих заботиться о зеленых полях, внезапно не почувствуют в себе желание и способности стать друидом. Большинство детей — будущее Квирайта — выжило. Акашия взяла их к себе в рощу, где они набрали диких цветов, чтобы положить их на саван тех, кто никогда больше не увидит восход солнца.

Желто-фиолетовые цветы украсили саван Йохана, около которого задумчиво стоял Павек. Друг, сказал Оелус; Йохан и был его другом. Дружба сильнее, чем цветы. Павек решил — хотя никогда раньше и не думал о подобных вещах — что мужчина, а особенно дварф, должен взять что-нибудь большее, чем цветы, с собой в землю. Он нашел стальной меч Дованны и положил его поверх цветов.

За полями фермеры выкопали общую могилу, куда, с помощью Павека, они перенесли останки мертвых квиритов. Акашия сказала простые слова о мире и памяти. Каждый выживший квирит бросил горсточку земли в глубокую яму. Павек остался с мужчинами, чтобы закончить скорбное дело. Когда они вернулись в центр деревни, уже была готова процессия, чтобы перенести Телами в ее рощу, в последний раз.

Павек сильно подозревал, что нет необходимости в полудюжине людей, чтобы нести похоронные носилки, которые они сделали из ее кровати. Она была достаточно легкой, и он сам мог бы отнести ее один. Более того, хотя она и умирала, но была еще жива. Ее ум был остр, как никогда. Он был уверен, что она могла бы без всяких проблем призвать стража и он перенес бы ее в рощу в мгновение ока.

Он услышал смех, пока эта мысль все еще крутилась в его голове.

Им нужно сделать что-нибудь важное и полезное.

Его рука, державшая носилки, невольно дернулась. Павек взглянул ей в лицо. Ее глаза были закрыты, ничего на ее лице не шевелилось. Губы не шевелились, но он был уверен, что это Телами говорила с ним при помощи Пути.

Конечно это я, Просто-Павек. Ты уже принял решение?

— Какое решение? — сказал он вслух, его товарищи удивленно взглянули на него.

О своем будушем. Лев сделал тебе очень привлекательное предложение. Я знаю; однажды, много лет назад, я приняла его. Хаману не смог бы править тысячу лет, если бы все его фавориты были как Элабон Экриссар.

Слова Телами прижались к сознанию Павека; он не мог принять их.

Его жизнь подчинялась нескольким предположениям. То, что сказала Телами, на самом деле не угрожала этих предположениям. Где-то глубоко внутри себя он понимал, что Урик не выживет, если Король Хаману не будет так же мудр, как и жесток, и если все темплары, как один, будут развращенными хищниками. Но она проложила дорогу между этими предположениями, а он не был готов идти по ней.

Тогда ты остаешься в Квирайте.

Она по прежнему читала его мысли. Он изо всех сил потряс головой, чтобы избавиться от нее, и опять на него обрушились удивленные взгляды.

Человек заслужил право на личную жизнь!

Смех, а потом: Ты не уверен, не так ли? Урик — твой дом.

Его дом. Он вспомнил, что чувствовал, когда стоял рядом с Домом Экриссара и его руки были прижаты к оштукатуренным стенам дома. Каши, конечно: ее страдания, ее желания и еще больше, чем это — внезапно возникшая сила Урика, кипящая жизнью и страстью, как глаза Короля-Льва.

Сущность древнего города. Страж.

На миг удивился даже незримо слушавший его мысли соглядатай. Оказывается было что-то такое, чего Телами не знала.

Много, много чего я не знаю. Я не знаю, к примеру, что произошло с алхимиком-халфлингом. А ты?

Он тоже не знал. Хотя хорошо помнил лицо со шрамом и наполненные ненавистью глаза. В маленькой армии Экриссара были полуэльфы, но не было халфлингов, да и сам Экриссар был один, когда Хаману нашел его. Возможно Король-Лев поглотил и воспоминания Экриссара, когда проглотил его жизненную сущность. Возможно проблема уже решена с обычной королевской основательностью.

Не уверена. Лев не замечает травы, пока она не вырастает достаточно, чтобы колоть ему в глаза.

— Я должен вернуться обратно…

Еще больше удивленных взглядов и сознание, что деревья из рощи Телами уже совсем недалеко.

Это и есть твое решение?

Мое решение? Павек сам спросил себя. Готов ли он повернуться спиной к Квирайту? К Акашии, которая, прошлой ночью, не сказав ни слова, просила его остаться. К Руари-?

И кто будет охранять его, если ты будешь не здесь? Может быть Квирайт тоже твой дом?

— Я не знаю, — прошипел Павек, а его ноги уже шли по зеленой траве рощи Телами.

Он покачнулся и чуть не упал, когда процессия неожиданно остановилась. Склонив голову в сторону, он поглядел через головы перед собой и увидел тонкую, жилистую руку и буйную копну темных волос, преградившую им путь.

Звайн, подумал он со стыдом и раскаянием, и Телами повторила его мысль. Они абсолютно забыли о своем пленнике, плохо воспитанном, преданном и потерявшемся сироте, смерть родителей которого привела к таким последствиям. И особенно Акашия, которая была во главе колонны. Павек представил себе взгляды, которыми обменялись она со Звайном прежде, чем парень убежал. С опозданием он заметил, что рубашка Звайна превратилась в лохмотья.

Не очень-то приятно было быть здесь вчера.

Процессия пошла дальше — но без Павека.

Он даже не мог себе представить, на что роща была похожа вчера, когда Телами и Экриссар сражались ночными кошмарами под темным небом. Когда Телами с извинениями — или так показалось — предложила ему взглянуть на маленький кусочек этого ужаса, он повернулся спиной к погребальной процессии.

— Он же только мальчик! Ребенок. — Он пошел назад, к деревне, не обращая внимание на кусты, обвившиеся вокруг его ног. Потом резко обернулся. — Все стояли и смотрели. Что он мог сделать? Как он мог вырасти другим? Какую ошибку он сделал, что мы все так осудили его. Маски не взяли его. Оелус не взял его. Я бросил его. Так что Экриссар подобрал его, лгал ему, предал его и не один раз. Кто сделал ошибки? Мы даже не пришли сюда сказать ему, кто победил…

Теперь Павек мог видеть всех, от Акашии во главе процессии до друида, который занял его место рядом с носилками. Ни один из них не ответил на его вопросы и не встретился с ним глазами. Никто, кроме Руари, который, как внезапно понял Павек, не имел никаких причин виновато отводить глаза и наоборот, имел много причин сердито смотреть на него.

Потом подняла голову Акашия. — Павек, вернись. Пойдем с нами до бассейна. Ты один из нас. Ты теперь друид. Не уходи, пожалуйста!

Но он именно это и сделал, повернулся и побежал к норе, в которой накануне нашел мальчика.

Звайн был именно там, сидел на траве и внимательно разглядывал свои пальцы.

— Убирайся.

— Прошу прощения, Звайн. Я только желто-мундирный регулятор третьего ранга и не умею красиво говорить. Прошу прощения, что оставил тебя здесь одного вчера. Мне очень жаль, что твоя мать умерла. Должно быть ты любил ее, а она любила тебя — поэтому ты не такой уж плохой, Звайн. Ты не заслужил ничего из этого. Я прошу прощения за все это.

Мальчик сорвал травинку и разорвал ее на куски.

Павек опустился на колени рядом с ним. На спине и на руках Звайна были отвратительные царапины, которые соответствовали дырам на его рубашке. Павек очень аккуратно обнял мальчишку своей рукой и привлек его ближе к себе.

— Прошу прощения. Никто не может забрать обратно то, что с тобой произошло, или лишить тебя воспоминаний об этом. Но мы можем сделать так, чтобы все изменилось к лучшему. Я обещаю тебе это. Весь Атхас изменяется. И мы сможем изменить его к лучшему. Здесь или в Урике. Вместе.

Звайн подул на травинку и та улетела, потом вздохнул и бросился в объятия Павека. Долгое время они молчали. Павек почувствовал, как Телами смотрит на него от деревьев, она стала частью своей рощи, навеки.

— Куда бы ты хотел идти? — спросил он, когда его колени наконец одеревенели. — Хочешь остаться здесь или идти в Урик?

— Прямо здесь? — Звайн с ужасом поднял свою голову. — Здесь все глазеет на меня.

Павек подумал о Телами, обо всем остально и усмехнулся сам над собой. — Не прямо здесь. В Квирайте, с друидами.

— Акашия ненавидит меня.

На это у него не было простого ответа. — Акашия не единственный друид в Квирайте. Я буду с тобой и — судьба прости меня за эти слова — Руари.

— Ру сказал, что он научит меня всему, что знают эльфы и покажет мне своих кивитов…

Своим внутренним зрением Павек увидел их обоих, Руари и Звайна, как они дурачатся с эльфами или играют с кивитами, образы были приятны и ласкали его сердце.

— Мы останемся здесь, по меньшей мере ненадолго. Потом я должен побывать в Урике — мне надо найти халфлинга-алхимика — и…

— Какзим. Его зовут Какзим. Он и Экриссар поссорились, и он вернулся обратно в лес.

Павек взъерошил темные, курчавые волосы. — Ты пойдешь со мной. Посмотрим, может быть мне понадобится твоя помощь.

Звайн улыбнулся, потом зарылся лицом в его рубашке и обнял его изо всех сил.

Ты провел великолепную гонку, всю дорогу от начала до конца. Ты хорошо сыграл свой гамбит; ты выиграл, Просто-Павек. Позаботься о себе самом, теперь, когда гонка окончена. Позаботься и о нем и о всех остальных. Позаботься о моей роще; я даю ее тебе. Научись быть свободным, прежде, чем вернешься в город.

notes

Примечания

1

Небольшая переделка Стругацких.

Содержание

Линн АББИ МЕДНЫЙ ГАМБИТ

Предисловие

Первая Глава

Вторая Глава

Третья Глава

Четвертая Глава

Пятая Глава

Шестая Глава

Седьмая Глава

Восьмая Глава

Девятая Глава

Десятая Глава

Одиннадцатая Глава

Двенадцатая Глава

Тринадцатая Глава

Четырнадцатая Глава

Пятнадцатая Глава

Шестнадцатая Глава

Семнадцатая Глава

Примечания

1