Annotation

Историческая «Повесть о ясном Стахоре» рассказывает о борьбе белорусского народа за социальное и национальное освобождение в далеком прошлом.

- Микола (Николай Федорович) Садкович

- ПОВЕСТЬ О ЯСНОМ СТАХОРЕ

- Год рождения

- Год девятый

- Год одиннадцатый

- Год тринадцатый

- Год четырнадцатый

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

Микола (Николай Федорович) Садкович
Повесть о ясном Стахоре
Повесть

Всесильной рукою творенья
Даю ему жизнь и стремленья,
Все земли, леса и моря
И душу даю ему я.

Янка Kупала

Давно это было.

Тогда только начали строить на нашей земле большие палацы и храмы из камня. Тонкими водяными красками писали художники по сырой штукатурке. Изображали лики святых и сцены их жития. Мурали-умельцы возводили стены, колонны, хитроумные шатры куполов, украшали росписью, аллегориями и символами. Наделяли произведения свои чертами знакомыми, по образу и подобию окружавшей земной жизни. Создавали каменную летопись далеких времен.

Проходили столетия. Грозные ветры проносились над Русской землей. Мхом порастали творения великих зодчих Руси…

Блекла и уходила от глаз под слоями вековой каменной пыли живая роспись древних строений. Новая известь ложилась на своды… Слой за слоем.

Временщики-завоеватели, попы-униаты, грабители безжалостно уничтожали и расхищали плоды долголетних трудов художников-патриотов, посвятивших всю свою жизнь украшению Родины, ее величию и славе.

И не смогли уничтожить. Прошли века, и люди вернули к жизни то, что составляло их гордость.

Терпеливо, настойчиво сбивали осторожным молотком археолога чужеродные наслоения с древних камней. Так открылись нашему взору уцелевшие фрески, засиявшие в час своего второго рождения, поражая силой художественного проникновения. Открылось богатство древней культуры, картины жизни народов, деяния талантливых мастеров, художников, мыслителей, воинов; картины их борьбы и страданий, поражений и побед.

Однажды случилось во время раскопок обнаружить не только фрагменты высокой фресковой живописи, но и полуистлевшие, частью размытые листы живописания о далеких днях Белой Руси.

Это были как бы «словесные фрески».

Иногда – досадно – не хватало листа или строчки, иногда какое-то слово долго оставалось неразгаданным, и, как художнику по двум-трем уцелевшим деталям приходится восстанавливать всю картину, приходилось подыскивать, сопоставлять, склеивать, а то и домысливать. Так, слово за словом, как мазок за мазком, найденные «словесные фрески» начали сами собой складываться в

ПОВЕСТЬ О ЯСНОМ СТАХОРЕ

Кто был этот Стахор? Чем прославил себя? За что удостоился быть избранником неизвестного автора?

Началось это жизнеописание с посвящения:

«…В лето 7090.[1] Числа годов напишем здесь по счету антиохийских сирийцев, по олимпиадам – греческим летосчислениям – и по римским високосам, как другие писатели выписывали года по расчету в прошлое от Адама до Христа.

Починается повесть о славном Стахоре, сыне Саввы, что не ведал ни дома, ни двора своего, ни господина, а токмо ведал отчизну и волю.

О ясном Стахоре, рожденном Марией и семью матерями вскормленном.

О деяниях добрых и грехах его. О муках людей, что бились за великое братство. О земле, породившей их имена, и славу, и доблесть и отнявшей у нас только немые тела их, но не память, вечно живущую.

О Стах, радостный сын, воин бесстрашный!

О други твои! Коли уже очи мои не моргнут от яркого солнца и не удержат пера окостеневшие пальцы, а грешный язык древесной коре уподобится, разве тогда не скажу слова о вас!

Бо не можно стереть с сей земли вами содеянного. Не имели бы кривды все чистые сердцем на то, что здесь записал я, грешный чернец Иннокентий, в городе Могилеве с благословения господа нашего, который своим промыслом дарует в памяти то, что сплыло с годами. Аминь.

Почнем с дня рождения. День сей опишем мы так…»

Год рождения

В ясный, солнечный день октября месяца 1582 года у Саввы и Марии Митковичей родился сын.

Над ним было безмятежное, чистое небо, и светило солнце, и пели птицы, а осенние деревья тихо устилали землю золотой листвой.

Но человек никогда не рождается один. Вместе с ним рождается новое счастье и новое горе. Новая судьба начинает свое вандрованье по извилистым тропинкам житья. Переплетается с судьбами другими, о рождении которых не дано было знать до дня встречи, изменяет свой путь и нередко обрывается там, где только что взят был разгон к честной и большой жизни.

Но бывает и так: начнется человеческая жизнь в тихой колыбели и пройдет до конца своих дней незаметной, в себе самой заключенной; о ней не сохранят памяти люди… Не о такой судьбе рассказал нам чернец Иннокентий.

В ночь перед рождением Стахора в старом замке Ходкевичей рожала свое дитя пани Ядвига, жена злого и надменного державца Владислава, много лет управлявшего замком.

Магнат Хадкевич редко когда наезжал в свое заброшенное, малоприбыльное имение в глухом Полесье. Жил магнат далеко, в роскошном, хорошо укрепленном замке, в старом Слуцке. Здесь же всем распоряжался пан Владислав. Только парадные покои оставлялись им на случай неожиданного приезда господаря, все остальное помещение занимали семья и слуги пана Владислава.

В угловой спальне верхнего этажа, что выходит окнами на высокий обрыв, под которым зеленел наполненный водой канал, когда-то подарила ясновельможная пани Ядвига пану Владиславу безрадостный венец своего целомудрия. Теперь она стонала в муках приближавшегося материнства. Всю ночь горели в замке светильники. Бегали, сбиваясь с ног, дворовые слуги, мелькали факелы гонцов-скороходов.

Пани Ядвига не могла родить. Какие-то злые духи мешали появлению на свет наследника пана Владислава. Открыли настежь все окна и двери не только в спальне, но и по всем комнатам двух этажей. И это не помогло. Пани металась на кружевных простынях, до крови кусала тонкие губы, царапала ногтями лицо…

Тогда, по совету старой няньки, с Ядвиги сняли запястья, ожерелья и кольца. Достали шкатулку с ее драгоценностями и разложили золото и самоцветы на всех порогах и подоконниках, развязали все узлы на одежде, на занавесках. Все, бывшие в спальне, прошли через дверь, пятясь спиной. Снова вошли и снова попятились, трижды шагая через драгоценности, как бы не замечая их.

К утру это как будто принесло облегчение.

Пан Владислав и ксендз Эдуард подошли к украшенной лентами иконе Остробрамской божьей матери. Перед иконой на серебряной цепочке висела неугасимая лампада. На аналое с молитвенной ступенькой лежали канон, страстная свеча и венок полузасохших цветов, освященных в праздник тела Христова. Омочив пальцы в святой кропильнице и тронув ими глаза и грудь, ксендз только собрался читать молитву, как пани Ядвига вскрикнула и откинулась на подушки. Бледный, покрытый потом от страха и усталости, немецкий лекарь дрожащими руками принял нечто, испустившее слабый, похожий на писк ущемленного котенка, крик. Пани Ядвига родила дочь.

– Ave, Maria gratia plena, et benedictus fructus ventris…[2] – громко пропел ксендз. Слезы избавления потекли по мраморно-бледному лицу пани Ядвиги, падая на тонкие кружева, прикрывавшие так и не набухшую материнской благодатью плоскую грудь.

Пан Владислав вышел на крыльцо, чтобы объявить всем о своем счастье.

Но счастье было неполным. Он ждал сына… Однако никому не ведом промысел божий, и пан Владислав умел скрывать свои чувства. У крыльца толпились дворовые люди и крестьяне, нарочно согнанные в замок.

– Люди, – громко объявил пан Владислав, – пусть сегодня никто не печалится! Пусть всем будет праздник! Милостивый бог подарил нам дочь, а вам ясновельможную панночку. Виват!

Он вынул горсть мелких монет и швырнул их поклонившимся слугам. Монеты звонко раскатились по каменным плитам двора. Одна откатилась к ногам Марии. Все слуги и крестьяне бросились поднимать деньги, только Мария не двинулась, глядя то на улыбающегося пана, то на маленькую блестевшую в луче раннего солнца монету у ее ног.

Пан Владислав заметил Марию и нахмурился.

– А ты что, крулева свинска, не хочешь моего подарунка? – спросил он, делая шаг с крыльца. – Альбо то замало тебе?

Мария вздрогнула и, тяжело опустившись на колени, взяла монету, не сводя с пана больших испуганных глаз. Ей трудно было подняться с колен. Одной рукой зажав в кулак монету, она оперлась о камни, другой охватила свой живот и тихо застонала.

– О свенты Иезус! – вдруг повеселел пан Владислав. – Може, ты до нас щениться пришла? Ха-ха. То розумно. Бог милосерд – дарит нам благородную панночку и в тот же час дает хлопа ей… так, так, то ест розумно! Ты чья, кабета?

– Саввина, ваша мость, что на выселках… – с трудом ответила Мария.

– Так, так, то ест розумно, – повторил довольный своей шуткой пан Владислав, – иди, роди нам хлопа!

Старая Агата помогла Марии подняться и едва довела ее до полуразрушенного сарая. В нем складывали сено с ближайшего луга. И вот здесь на охапке поздней травы, еще хранившей запах болотных цветов, среди почерневших стен и полуразрушенных яслей, Мария родила сына.

Над ней, сквозь проемы обвалившейся крыши, голубело далекое небо. Падал золотой утренний луч солнца. Перекликались в кустах за стеной дрозды.

Сорока-воровка, зажав в клюве какой-то блестящий предмет, нырнула было в пролом крыши, собираясь спрятать свою находку в одном из темных углов сарая, да увидела нежданных гостей. Села на торчащую жердочку и, поворачивая любопытную голову, удивленно разглядывала: что здесь происходит? Как раз в эту минуту тетка Агата, держа сморщенное красное тельце ребенка, сказала:

– Сын, слава Христу! – И, подняв его, как могла, выше, крепко шлепнула.

Крик новорожденного вспугнул сидящую на крыше сороку. Сорока встрепенулась, взмахнула крыльями и выронила из клюва блестящий предмет. Агата только хотела похвалить младенца, даже успела сказать: «Голосист…», как глаза ее остановились на предмете, упавшем на сено, к ногам Марии.

– Что вы, тетенька? – слабым голосом спросила Мария.

Агата молча положила ребенка, закутала его в тряпье и быстро стала шарить в сене. Найдя, она прошептала радостно и испуганно:

– Перстень, Марилечка… золотой…

На ее коричневой, иссеченной морщинами ладони блестел золотой перстень с большим темно-зеленым камнем.

– Богатство какое… Это ж тебе сама пречистая дева… на бедность твою… на его вот рождение.

Мария протянула было и сейчас же отдернула руку.

– Ой, не надо, тетечка, – прошептала она, – боюсь… что люди скажут… откуда такое у нас…

– Дурочка ты, – заволновалась Агата, – дар божий! А людям какое дело? Ты им правду скажи, я сведка твоя. Не украла, не ограбила. Птушка божья… я все видела…

– И мы видели, видели… – раздались детские голоса от ворот сарая, где уже торчало несколько белобрысых голов любопытных мальчишек.

– Сорока принесла… у нее тут клад, видно… мы подследить хотели.

– Ага, у нее, может, еще спрятано, вот бы найти…

– Тетенька, вы нам толечко покажите…

– Кыш отсюда! – замахнулась на мальчишек Агата. – Это ж подумать, жонка рожает, а они дивятся! Вот бессовестные!

Отогнав мальчишек, Агата закрыла скрипучие дощатые ворота и подперла их колом.

Но уже нельзя было скрыть происшедшего. Весть о чудесном даре новорожденному облетела все хаты, будто растрещала сорока – старая сплетница. Говорили, что голубь «белый и чистый, як душа самого ангела, спустился с неба, а в клюве дукат золотой…».

– Не голубь, а аист целый мешок дукатов принес, – говорили другие.

Рассказывали:

– Савкина жонка клад нашла, птица-вещун место ей указала…

Скоро в сарае стало тесно. Всем не терпелось узнать правду.

– Виншуем, Марилечка! – женщины осторожно в щеку целовали счастливую мать. – Этакого красавца родила. Будет батьке помощник.

Тетка Агата показывала приходящим перстень. Подробно рассказывала, как все получилось.

– Ты его к Берке-корчмарю отнеси, – советовали Марии соседки. – Он всех лучше заплатит.

– В город надо, попу показать и на церковь долю…

– Что там на церковь, у самих хата худа.

– Свечку богородице, это уж непременно.

Пришел, опираясь на посох, дед Никита, дальний родственник Марии. Посмотрел на новорожденного, потом, пошептав губами, осенил его широким крестом. Младенец неожиданно заплакал. Дед улыбнулся, сказал торжественно:

– Дай тебе, боже, хлопец, журавлиный крик и лебединый век!

– Дай, боже! Дай, боже! – зашептали женщины.

– Дзякую вам, дедушка, на ласковом слове, – ответила Мария.

Она слушала поздравления, добрые пожелания, а в ушах стоял голос пана. Родила раба. Тихие слезы текли из ее глаз. Чудом найденный перстень не радовал, не избавлял от злой мысли. Что-то тревожило ее сердце, подсказывало дурное… Она пугливо оглядывалась то на перстень, переходивший из рук в руки, то на сына, снова начавшего плакать.

– Дайте мне его, – попросила Мария.

Старая Агата подумала, что Мария боится за перстень, и быстро подала ей.

– Возьми, детка, возьми… это твое… люди только поглядели.

Мария отшатнулась.

– Сына дайте…

Подали сына. Она прижала его к груди, будто защищая от собравшихся, от повисшего над ним, в руке старухи, золотого кольца.

– Что ты, Марилечка?

– Ничего… ничего… мне не надо… – сквозь слезы прошептала она, пряча лицо.

Дед Никита взял из рук Агаты кольцо, сказал строго, рассудительно:

– Как так не надо? Может, перстень этот тебе на счастье дан. К пану снесешь, за выкуп отдашь… Может, всей семье твоей воля выйдет… или хоть сыну, чтобы рос вольным крестьянином. Савва твой сызмальства о воле все марил… Найдороже всего человеку воля. Дороже золота… всей жизни дороже!

Так говорил дед Никита. Слушали его, покачивая головами в знак согласия и одобрения. Слушали бедные женщины, никогда не имевшие ни золота, ни воли… Видать, слушал его и обладатель драгоценного перстня, богач-новорожденный, потому что во время этих слов он громко причмокивал и сопел, упиваясь теплым молоком матери, только не было у него сил оторваться от благодати. И кто знает, может быть, для того, чтобы дать понять всем, что он согласен с дедом Никитой, что воля дороже всего для него, он вырвал руку из опутавших его старых тряпок-пеленок и, подняв, сжал розовые пальцы в кулак.

– Ишь ты, разбойник… – засмеялся Никита.

Улыбнулась мать, осторожно прижав к своей щеке ручку сына.

И светило им солнце. Пели птицы. И в далеком небе слышались колокола…

* * *

«…того же лета 7090 октября 19 день великое празднество и большой звон в Москве.

Великой государь сам, ради своей государской всемирной радости и для новорожденного сына своего, кормил у себя в Передней нищую братию и жаловал милостыню. Всю братию учреди и напоити, с нею же и сам изволил вкусити.

Всяких чинов людям приказным указал:

«Которые колодники во всех приказах не в больших винах сидят и в правежах не в больших и тех колодников для сей радости общей свободить».

Мноство людей московских в тот день обрели себе волю. Покинули темницы, и было им светло и радостно…»

Гудели колокола всех московских церквей. Торжествовала столица. С амвонов всех храмов, во всех монастырях читалось царское слово о ниспосланной благодати. У великого государя Ивана Васильевича и его седьмой жены Марии Федоровны родился сын. Было это 19 октября 1583 года, в день святого Уара. Митрополит напомнил царю об этом дне.

– В день святого мученика Уара рожден твой сын, государь. По церковным нашим законам и обычаям имя ему надлежит дать ото дня сего.

И вдруг замолк митрополит, недосказав.

Грозный сверкнул глазами, нахмурился. Словно темная туча закрыла лицо его.

– Пошто имя мученика младенцу невинному хочешь дать?

Спросил тихо. Потом, вздохнув могучей грудью, поднял гордую голову и торжественно объявил:

– Не на муки, а на славу Руси рожден царевич сей! Назовем его Дмитрием, как был назван наш первый, в бозе почивший наследник. В память великого князя Донского – Дмитрия!

* * *

Так в этот день появилось на свет три человека. Три новых судьбы. Были они разные, друг от друга далекие…

Дочь пани Ядвиги за толстыми стенами старого замка, обложенная пуховыми подушками и грелками, как могла, цеплялась за жизнь. Ждала своего часа.

Царевич Дмитрий жил в Московском Кремле, и еще никто не помышлял об его отъезде в маленький Углич, назначенный позднее местом жительства его матери…

Сын Марии качался в деревенской колыске, подвешенной к прокопченному потолку убогой хаты. Ждал возвращения батьки…

КАК СТАХОРА КРЕСТИЛИ

Савва Миткович спешил к дому. Он сплавлял панский лес далеко на Припяти, и туда к нему дошла добрая весть с родных Выселков. Хлопец, привезший хлеб сплавщикам, рассказал обо всем. Едва дождавшись конца работы, Савва с другом Миколой из соседней деревни и пришлым Григорием отправился напрямик, сокращая путь, через леса и болота. Словно выросли крылья у молодого отца. Друзья едва поспевали за ним. Тяжеловесный, медлительный силач Микола напоролся босой ногой на острый пенек и теперь прихрамывал. Григорий шутил:

– Нашему Савуле птушки ноги обули, а у Миколы – пятки голы!

Уже известный на сплаве насмешник и задира, Григорий недавно бежал от своего пана из-под Киева и теперь скитался по глухим местам, нигде не находя покоя. Был он малого роста, чернявый и такой подвижной, что прозвали его люди Жуком. Он и впрямь жужжал среди посполитых. То кому-либо на ухо, то открыто перед лицом доброй компании, поглядывая, лишь бы не подслушал его покрученик[3] или другой какой панский слуга. Панов и их слуг Григорий не любил. Зато с бедняками сходился быстро и тесно. К Савве привязался больше других.

Савва был на две головы выше Григория. И там, где рослый красавец плотогон делал шаг, его новый друг делал два вприпрыжку. Савва скажет слово – будто с корнем пень вывернет, а Григорий подхватит, очистит, отточит, и засверкает слово острой секирой.

– Смотри, Жучок, не опали свои крылья, – не раз дружески предупреждал его Савва.

Григорий загадочно отшучивался:

– Не опалю, бо не там огонь, куда я лечу, а там, откуль вылетаю… А без крыльев неможно мне. Комар и тот без крылов пишки ползет, а у людины дел поболе комариных. Ему ползать грех. Летать треба, братику! Як можно выше летать!

Была уже на исходе неделя с того дня, как родился у Саввы сын. Пора бы крестить новорожденного. Дать ему имя.

– Назови Андреем, – предложил Микола.

– Не годится, – возразил Григорий, – задразнят хлопца: Андрей, не дурей, раздерешь сорочку.

– Ну, Якубом, – уступил добродушный Микола.

– Якуб стоит, як слуп, – подхватил насмешник.

– Сергеем… – уже робко пробовал подсказать Микола.

– Сергiем мого дурного пана звалы, – объявил Григорий.

– Ну, Янка…

– Янку – бьют спозаранку…

Микола обиженно махнул рукой и замолчал.

Савва улыбнулся.

– Не ссорьтесь, други… Нашел я сыну имя… назовем его – Стах!

– Стах – всiм панам на страх! – обрадовался Жук. – Ото доброе имя…

– Стах… Стахор… – мечтательно повторил отец.

– Выпьем за здоровье нашего Стаха! – Григорий показал на корчму у перекрестка дорог.

– Верно, – согласился Савва, – раз есть у хлопца имя, надо и крестины справить. Да и до хаты уже близко…

Григорий распахнул низкую дверь старой корчмы.

– Эй, Берка! – крикнул он, вглядываясь в чадную темень. – Хватит у тебя меду и крепкого пива, чтобы напоить нашу вельможную компанию?

Корчмарь поклонился вошедшим и, взглянув большими тоскующими глазами на Савву, тихо спросил:

– Ты хочешь напиться, Савва? Ты был уже дома?

– Мы идем домой, Берка, – ответил Савва, – а по дороге нашли доброе имя сыну – Стахор! Так надо же…

– Ты ничего не слыхал? – спросил Берка.

– Мы все ведаем! – весело перебил его Жук. – И про сына, и про кольцо. Ставь мед и пиво, не бойся, найдем чем расплатиться. Хотя за здоровье Стаха мог бы ты и сам, старый колдун, угостить родителя.

Корчмарь вздохнул и, нагнувшись за стойку, вынул жбан.

– Стах – всем панам на страх! – не унимался Григорий.

Вырвав жбан из рук Берки, он налил мед в кружки. Подал молчаливо сидящим в корчме крестьянам.

– Просит вас Савва за сына Стахора… Берка, ты угощаешь! Ну?

– Я угощаю… – печально ответил корчмарь. – За здоровье рожденного сына и… за упокой жонки твоей, Савва… доброй Марили… – Он прикрыл тяжелыми веками наполнившиеся слезой глаза, прошептал: – Иди до хаты, Саввочка…

…Вот как это было.

Весть о том, что птица принесла Марии перстень, дошла до панского замка. Пересчитали кольца пани Ядвиги. Недосчитались самого дорогого. Того, что с большим камнем-смарагдом.

В хату к Марии ввалились гайдуки и пан Владислав.

– Где тот перстень?

– Вот он, паночек… – Мария, не таясь, развернула тряпицу.

Пан Владислав схватил его, радостно вскрикнув:

– Як бога кохам, той самый!.. Наилюбимейший перстень пани!

Мария тоже обрадовалась: этот перстень почему-то пугал ее.

– Слава богу, коли это ее милости пани, так и возьмите…

– О лайдачка, – захохотал пан Владислав, – она мне дозволяет… Може, ты еще хочешь выкуп, пся крев?

– То ж не я нашла, а сорока… какой же выкуп, паночек…

Мария думала, что пан шутит, и доверчиво улыбалась.

– А вот какой! – взвизгнул пан Владислав и ударил Марию в грудь.

Мария упала на земляной пол, чуть не опрокинув колыску со спящим сыном. Мальчик проснулся и заплакал.

– Псюха! Злодейка! – кричал пан, брызжа закипевшей слюной. – Сорока на хвосте принесла… байку придумала… Я сам видел, как ты утром у моих покоев крутилась… Теперь узнаешь, что хлопу бывает за украденное у пана добро! Взять ее! В яму! – приказал пан Владислав, ткнув ногой онемевшую от боли и ужаса женщину.

Марии скрутили руки и потащили из хаты. Бросили в подземелье.

В опустевшей хате раскачивался в колыске посиневший от крика младенец. Плакала Агата, стоя на коленях перед темной иконой, хлопал незатворенной дверью холодный осенний ветер… Потом Агата вынула из колыски младенца, наскоро перепеленала его и, укачивая, пошла в конец выгона, к Насте, жене кузнеца. Настя взяла из рук старухи ребенка, ни о чем не расспрашивая. Мальчик всхлипнул и затих, припав к теплой груди рядом с Михалкой, сыном кузнеца Рыгора, родившимся всего на месяц раньше сына Марии.

– Хватит у тебя на двоих? – спросила Агата.

– Хватит, – тихо ответила Настя, – а то еще Фрося Микитова кормит… поможет нам… – И посмотрев на младенца, крепче прижала к себе.

Чистые, материнские слезы текли по ее щекам, падая на уснувших, горем сведенных побратимов.

На пятый день тоски и невыносимых страданий в сыром подземелье старого замка скончалась Мария. Ночью панские слуги принесли ее в пустую хату. Соседи ждали возвращения Саввы, чтобы при нем схоронить.

* * *

Через день, вечером, крестили дочь пани Ядвиги. Ей дали имя Агнессы, католической святой, прекрасной римлянки, оставшейся невинной в доме разврата. И еще ей дали имя – Барбара. Только второе имя было дано тайно. Для того это было сделано, чтобы пожелавший сглазить панночку или навести на нее злые чары не знал полного имени – Агнесса-Барбара. Прокляв «Агнессу», он не трогал «Барбару». Это была проверенная хитрость…

Уже ксендз в последний раз окропил дитя и, подняв его над головой, понес к распятию… Уже мальчики в белых воротниках-пелеринах запели «Ave, Maria»… И гости уже почувствовали близкий запах жареных каплунов, тучных тетерек, рыбы и сладкой мальвазии… когда снизу послышались громкие крики, звон разбиваемого стекла, топот ног.

Тяжелая дверь верхнего зала вдруг распахнулась, и вслед за испуганно вбежавшим слугой на пороге перед шляхетными панами-гостями появился Савва. Все остановилось, застыло – и ксендз с поднятой Агнессой-Барбарой…

и раскрывшие рты певчие-мальчики…

и пан Владислав, опустившийся на левое колено…

и кровь в жилах нарядных шляхтянок, съехавшихся на торжество…

В дубовой раме резных дверей, освещенный колеблющимся пламенем свечей в парадных шандалах, сжимая в сильной руке топор, стоял Савва. Нагнув курчавую голову, сдвинув белые, выгоревшие брови, с недоброй улыбкой на обожженном солнцем лице, он глядел на собравшихся в зале. Это длилось мгновенье… Первым пришел в себя пан Владислав. Вскочив на ноги, он прохрипел:

– Ты… хлоп… – и двинулся к двери.

– Я, ваша милость, – твердо ответил Савва и шагнул навстречу храброму пану.

За спиной Саввы показались оборванные, с горящими глазами односельчане. Вперед всех выскочил Григорий Жук.

– На колени! – собрав всю силу власти, крикнул пан Владислав. – На колени, быдло!

К нему на помощь поспешил ксендз Эдуард.

– Падай до ног! – закричал он, сунув кому-то в руки Агнессу-Барбару и схватив, как оружие, большой медный крест. – Пред свентым крыжем… Целуй пану руки!

Он взмахнул тяжелым крестом, но Григорий вырвал крест из его рук. Сказал звонко, насмешливо:

– Поцелуй меня в зад, пане ксендже, бо я на спаса мед ел! – и повернувшись к своим, крикнул: – А ну, хлопцы, поговорите с панами, щоб нэ мишалы христинам… и панихиде.

В зал медленно и грозно шагнул Микола.

Визг, ругань, грохот падающих тел и тяжелых кресел, вопли о помощи, звон стекла раскатились под сводами старого замка, сливаясь в один густой и тревожный гул…

«…и был того часу вельми великий гром и ливень, и не мог он затушить огня, что поднялся над всем маентком и замком. А был тот ливень, как священная купель крещенному в час великого гнева и битвы младенцу Стахору.

Было смятение, стон и крик сильный. Многое погибло в огне, но людей не погибло.

Пожар тот всю темную ночь был ярким факелом на дороге.

Шел по дороге Савва на Московскую землю к восточному царю, под его высокую руку.

Под худым армячишком нес сына. Дождь лил на него, и ветры его обвевали, да согревало горячее батьково сердце.

Где на постой становился Савва с сыном Стахором, находил женщину, отдавал ей младенца, и та прикладывала к персям своим, как родного. Пришел на русскую сторону и там нашел сыну мать. Но царя не нашел. Волею божией преставился Иоан, а царицу с наследником бояре из Москвы отправили в Углич. Дошел Савва с сыном до града Углича и стомился вельми и стал там.

От многих матерей испил малый Стах, оттого вырос хлопцем, что не было ровни ему за многие лета.

И такое у него было доброе сердце, что не мог он глядеть на горе братьев своих, которых было во множестве».

Год девятый

КАК СТАХОР ЦАРЕВИЧА ПОБЕДИЛ

Где бродил Савва с сыном до того, как попал в город Углич, неизвестно. Видно, путь был хотя и долгим, да не стоил того, чтобы сделал о нем свою запись чернец Иннокентий. А в городе Угличе приключилось со Стахором и Саввой событие, о котором рассказать надобно непременно. Там Стахор царевича победил.

Вот как это было.

В ту пору стать на жительство в Угличе было просто и бродяге и беглому. С приездом вдовой царицы Марии Нагой в городе набирали холопов, не спрашивая, за кем раньше они были записаны или у кого в должниках числились. Братья царицы Михаил и Афанасий искали людей смелых, отчаянных. Укрепляли свой двор, а может, и о войске подумывали.

Савва нанялся в Угличе плотничать и жил в доме пономаря Спасской церкви Федора Афанасьева, разжалованного попа, прозванного за голый вытянутый череп – Огурцом. И Спасская церковь и дом пономаря стояли рядом с большим деревянным дворцом царицы Марии. Не раз притаившись где-нибудь в уголке, Стахор глядел сквозь щели ограды на непонятную для него жизнь и забавы царевича. У Стахора не было товарищей в этом городе, а хотелось и порезвиться, и стрижей на колокольнях половить, и померяться с кем-нибудь силой. Иной раз казалось, взять бы да запросто перемахнуть через ограду, подойти к царевичу и его дружкам, да и сказать:

– Ну-тка, попробуем, кто кого на спинку положит?

И, бывало, только о том Стахор подумает, – тут как тут Огурец. Хвать его за ухо и оттянет от ограды.

– Не суй рыло, пока не прищемило! – зашипит пономарь, дыша в лицо хлопцу пивным перегаром и чесноком… – Коли не вышел родом, стой за огородом. Учил бы лучше молитвы!

А зачем было Стахору молитвы учить, когда и так от них тесно в городе. Как почнут с утра в воскресенье бога молить все полтораста церквей, три собора да двенадцать монастырей, так от звону в ушах дня на три будто паклей заложено, и по всем улицам, вплоть до самого выгона, ладаном и воском пахнет – не продохнуть.

Одна утеха – Волга-река.

Случалось, что и от реки его прогоняли, когда бояре купаться ходили или царевичу устраивали катание на плоту.

И все же довелось Стахору с царевичем поиграть.

Незадолго перед своим страшным днем затеял Дмитрий «собрать боярскую думу». Надел на сверстников бумажные горлатные шапки, прицепил им пеньковые бороды и раздал деревянные сабельки. Всех назвал знатными именами: были тут и Романовы, и Шуйские, и Бельские.

– А кто ж наибольший боярин, Годунов? – смеясь, спросила кормилица.

Дмитрий поморщился. Быстрым оком окинул товарищей. Годуновым быть некому. Тут приставленный для присмотра за царевичем дьяк Михаил Битяговский заметил присевшего за оградой Стахора, указал на него.

– Энтот вроде бы подошел… худородный.

Царевич обрадовался:

– Худородный и есть. Эй! Поди-ка сюда!

Стахору надо бы бежать, но, как на грех, опять Огурец тут как тут. Взял за плечо и ласково так в воротца втолкнул.

– Иди, сынок, потешь царевича.

Нарядили Стахора. И откуда взялось такое? Получился из худородного хлопца будто в самом деле наибольший боярин. На голову выше других, крепче телом, а в осанке так важен, что даже вечно злой и сварливый дьяк Битяговский пробурчал с одобрением:

– Ишь ты, горазд до чего…

Пономарь сбегал за Саввой. Шутка ли, сын с царевичем в одну игру играть позван. Не то радость, не то тревога защемила батькино сердце, когда увидел он Стахора за дворцовой оградой.

– Винись, бояре, кто измену задумал! – крикнул сын Грозного, подняв деревянную сабельку.

Мальчик, названный Шуйским, упал на колени.

– Так тебе будет! – приговорил Дмитрий, сбивая с него бумажную шапку.

Хохотала кормилица. Невесело улыбнулся Михаил Битяговский. Забава живо напомнила дьяку не столь далекое прошлое. Видно, вновь на Руси будет крепкий царь.

Словно угадав его мысль, Огурец тихо шепнул Савве:

– Иванова кровь…

Савва не отвечал. Он следил за своим сыном. В эту минуту, подойдя к Стахору, Дмитрий потребовал:

– Ты винись пуще всех!

– Што так? – не согласился Стахор и выхватил из-за пояса сабельку. – Давай побранимся. Еще кто кого!

Дмитрий топнул ногой.

– Винись, холоп!

Он замахнулся на Стахора, но не успел ударить.

Стахор прыгнул в сторону и быстрым, коротким движением выбил сабельку из руки Дмитрия.

Кормилица всплеснула руками. Крикнула Битяговскому:

– Михаил! Гляди на него, боже мой! Что деется…

Битяговский бросился к детям.

Стахор, продолжая игру, стоял нахохленный, готовый отразить новый удар. Но Дмитрий не нападал. Он смотрел на дерзкого хлопца, широко раскрыв удивленные, злые глаза. Лицо его сжалось в гримасу. Вдруг не стало хватать воздуха, царевич задышал мелко и часто.

Это длилось недолго. Стахор не успел понять, отчего таким гневом исказилось лицо Иванова сына, как крепкий подзатыльник поверг хлопца на землю.

– Винись, скотина, тебе говорят!

Одной рукой Битяговский прижимал Стахора к земле, другой подавал Дмитрию сабельку.

– Казни его, царевич, я подержу!

Дмитрий протянул вперед худые руки и затряс ими. Все его тело начала сводить судорога, глаза закатились, как у мертвеца, он качнулся на прямых ногах и упал на руки подбежавших мамок. Битяговский отпустил Стахора.

Пораженный и напуганный, хлопец не поднимался с земли, глядя, как мамки уносили бьющегося в припадке падучей царевича.

– Стах! – негромко позвал из-за ограды Савва.

Стахор оглянулся. Отец махал рукой, торопил, а пономарь пятился от него, мелко крестясь и не то скуля от страха, не то хихикая, будто чему-то радуясь.

– Живо, Стах! – снова позвал отец.

Бросив сабельку и сорвав с себя пеньковую бороду, Стахор в два прыжка выскочил за ограду.

Вечер провел Савва в тревоге. Боялся, не пройдет даром Стахорова прыть. А Стахору было жалко царевича. Эк его, бедного, затрясло.

– Видать, он простуженный, – решил мальчик.

– Нет, сынок, черная хворь у него, – объяснил Савва, – злые люди, за царя Ивана, навели на младенца.

– Помрет? – с волнением спросил Стахор.

– Не дай боже такое! И так нам с тобой невядома, что еще будет…

Ночью Савва услышал, как кто-то вызвал пономаря из дому. С некоторых пор он стал примечать, что у Огурца есть тайный сговор с братом царицы, Афанасием. Вот и сейчас, незаметно выйдя вслед, Савва увидел – в тени старой бани, на огороде, с пономарей беседовали двое. Вглядевшись, в одном он признал Афанасия, другой был незнакомый монах, в одежде, отличавшейся от здешней. О чем шла беседа, расслышать не удалось. Только видел, как монах отсчитывал деньги, а Огурец крестился, вероятно клянясь.

Утром пономарь завел с Саввой непонятный разговор.

– Смелый у тебя хлопец растет и ловкий, – начал он вкрадчивым голосом. – С царевичем одногодок, а поди-ка… Не было бы тебе худа с ним.

– Мал еще, неразумен, – заступился Савва за сына, – кто осудит такого.

– В малом-то подчас большая беда растет, – продолжал пономарь, – нынче любого осудить могут… Ушел бы ты от него.

– Ты что, Федор, в уме ли? От сына уйти?

– Ну, в науку отдай куда, – неожиданно предложил пономарь.

– Стаха отдать? – переспросил Савва.

– Его, – подтвердил Огурец и, нагнув лысую голову, зашептал Савве в ухо: – Люди есть, видели сына твоего, говорят, очень он им подходящий. Большие червонцы дадут… Нужен им хлопец, чтобы одногодка был… и безродный… другим именем нарекут, и никто не признает. Отрекись.

Савва схватил пономаря за ворот подрясника.

– Родного сына продать? Говори, что задумали?!

– Христос с тобой! – испуганно замахал Огурец. – Я тебе так просто сказал, что слыхал случаем… а я и не ведаю… дело твое родительское… только, бают, люди есть, не здешней земли… большие червонцы дают… Может, кто и найдется… а ты, конечно, Христос с тобой, – и, вырвавшись из рук Саввы, бочком выскользнул в дверь.

Два дня и две ночи разгадывал Савва загадку пономаря, да так и не смог разгадать. Кому и зачем понадобился малый Стах? На всякий случай решил не отпускать от себя сына дальше, чем на его крик.

Неладное творилось вокруг. Появлялись в Угличе, у двора царицы, незнакомые люди – то монахи, то слуги боярские. И как неведомо никому появлялись, так и исчезали. Торопились среди ночи гонцы, окруженные всадниками с факелами. Братья царицы ходили все время пьяные, раздавали голытьбе мелкие деньги, поили за свой кошт, подбивали на драки. Многое стало непонятно.

Да разве понять было Савве Митковичу, какие нити сплетались вокруг наследника московского престола? Кто поближе стоял, и то не всегда мог разобраться в растущей вражде боярских фамилий, а тем более в тайных хитростях Ватикана и Вавеля, давно с тревогой и жадностью поглядывавших на Восток.

Одно понял Савва – надо бежать. Но как побежишь, когда Огурец каждый час неотступно рядом? Даст знать кому следует – схватят на дороге, разлучат и с сыном и с жизнью. Оторвут Стахора от батьки, сделают хлопцем без рода и племени. Чему захотят – научат, кем захотят – назовут… Зачем?

С этим вопросом дожил Савва до несчастного дня.

«В день несчастный и час, когда обедню служить окончили, в Угличе-граде забили отрока малого. Сказали: сына царя Иоана покойного, для врагов Грозного. Другие сказали: неправда это боярская. Жив Дмитрий-царевич, зарезали сироту безродного, одного часу рождения с Ивановым сыном. Пред тем его, невинного, за иудино сребро у кого-то купили и нерусские люди ко двору привезли.

А царевича сховали, родные дядьки на Литву увезли. Не схотели род Иоанов пресечь, о чем в далеком Риме было загадано. Но о сем умолчим. Царевич ли, сирота ли кровь свою на злодейские руки излил, упокой господи душу его! Аминь».

В тот день Савва чинил перильца на звоннице княжеской церкви, а Стахор стоял возле крыльца и смотрел, как царевич играет в орехи с сиротой, сыном покойного священника из дальнего прихода. Невесть откуда появились какие-то незнакомые люди и ножи вынули.

Стахор крикнул:

– Тата! Тата, царевича убивают!

Чернобородый злодей бросился на Стахора, за горло схватил. Быть бы смерти другой, да отец подоспел.

Спасая сына, Савва ударил топором человека, занесшего нож над Стахором. Все это видел дьяк Битяговский, он даже крикнул Савве:

– Бей его! Бей, злодеев держи!

Но Савва не мог удержать злодеев. Он застыл, охваченный ужасом совершенного. Перед ним был им зарубленный человек, им пролитая горячая человеческая кровь… Только когда загудел набат, когда сбежалась дворня и убийцы были схвачены и растерзаны, когда Афанасий Нагой невесть зачем указал на Битяговского и толпа смяла его, Савва очнулся.

Кто знает, что за человек попал ему под топор? Один Битяговский видел, да теперь не скажет и он.

Во дворе хватали каждого, на кого только было указано. Своим судом на месте судили, а тут Савва, чужой, пришлый, в руке топор, и рубаха кровью обрызгана… Не оправдаешься. Вспомнил Савва, что было записано в судебнике великокняжеском:

«Смерда в сведки не брать, суда с ним не иметь и веры ему не давать».

Бежал Савва с сыном из Углича. Бежал в день, когда родилась на Руси одна из ее самых мрачных загадок, оставшаяся неразгаданной ни тогда, ни спустя сотни лет.

Как погиб Дмитрий-царевич?

Сам ли, в припадке дурной болезни напоролся на нож, как объясняли в своем донесении царю проводившие следствие в Угличе бояре из Москвы? Или был зарезан подосланными Годуновым убийцами, как позднее утверждали те же бояре?

Да и был ли убит царевич в тот день?

Понадобились долгие годы, новые смерти и новая жизнь, прежде чем смог сын Саввы и Марии Митковичей сказать свое правдивое слово о царевиче Дмитрии.

А пока в Угличе, по приказу царева правителя, наибольшего боярина – Годунова, шло следствие. Казнили виноватых и правых. Казнили за то, что не уберегли царевича, за то, что не помогали ловить злодеев, и за то, что… ловили злодеев по указке царицы и ее братьев.

Пытали свидетелей. Отрезали им языки, рвали ноздри и уши и не выдержавших пытки свозили в ямы, на берег Волги.

Мать-царицу силой постригли в монахини, заточили в глухом монастыре на Выксе, близ Череповца. Отправили в отдаленную ссылку все семейство Нагих и многих угличских обывателей.

Потянулись на север, в Тобольск и Пелым, вереницы меченных боярским клеймом. Шли голодные, измученные, хлестал их дождь, бил степной ветер, подгоняли верховые боярские стражники. Шли вслед за телегой, на которой везли первого ссыльного с отрезанным ухом и вырванным языком. Он был выслан на вечное немое поселение в Тобольск за то, что первый возвестил о горе России, о том, что надо бы утаить… На телеге лежал колокол Спасской церкви. Ухо его было отрезано, и на то место приклепана цепь, а на цепи пономарь. Капли буйного дождя падали на гладкую медь безъязыкого колокола, он тихо звенел под их ударами, покачиваясь на ухабах и дергая цепь. Пономарь плелся вслед, поддерживая руками железный, сдирающий кожу ошейник, подставив дождю голый, вытянутый огурцом череп, молился и плакал. Молился своему богу, чтобы дал силы дойти до Тобольска и умилостивил бы тамошнего протопопа, коему велено «держать пономаря у колокола, яко пса на чепи, ести давать не жирно, только бы не помер». Падали с неба тяжелые дождевые капли, и колокол отзванивал последний путь Огурца, не захотевшего открыть людям правду об убийстве на царском крыльце, рассказать о том, что было ведомо ему и еще немногим, которых теперь уже не было.

В другой край России уходили от Углича еще два свидетеля. Стахор и Савва Митковичи.

КАК СТАХОР НА РОДНУЮ ЗЕМЛЮ СТУПИЛ

Долог путь, и есть время многое вспомнить…

…Шел сюда Савва, надежда была: братья кругом. Люди веры одной, одного языка. Царь справедливый, всех русских отец и защитник.

А пришел, вместо панов, – бояр, жестоких да хитрых, понасмотрелся. Еще пока жил царь Иван, бояре шуметь побаивались, сами не раз на дыбе стонали. Умер Иван, почали бородатые на черном люде свою месть править. Посполитые на Руси мало чем меньше за королевских терпели.

Были они и впрямь как братья. Куском хлеба с Саввой делились, сына его чужие женщины принимали к себе, как своего кровного. Близким был и обычай, и горе людское, и тайный шепот о воле.

С низовья в Углич приносил волжский ветер разные слухи. Манил на широкие речные просторы, на казацкие струги. Да, томилась душа по родному Полесью. Думал: окрепнет Стахор, к тому часу и законный срок розыска беглого кончится. По литовскому статуту, через семь лет беглый к пану более не возвращался. Мог сам выбирать нового господаря. Стало, вернется он с сыном домой не «отчинником», а человеком свободным, «похожим».[4]

От весны до весны все откладывал возвращение на родину. И вот… дождался. Пришлось бежать не оглядываясь. Стахор не отставал от отца. Рядом шел. Немного, казалось бы, накопили сил – хлопцу восемь лет жизни, а не всякий взрослый мог с ним управиться.

Видно, в том причина была, что «от многих матерей испил малый Стах, от того вырос хлопцем, что не было ему ровни за многие годы».

Правду о нем записал чернец Иннокентий.

Ни слез, ни жалоб не слыхал Савва от сына. Только иногда, в минуты злого ненастья, поднимал мальчик к отцу свои большие, с зеленым блеском глаза и тихо спрашивал:

– Мы домой идем, тата?

Дома не было. На всей земле не было дома у Саввы и сына его. Были им кровлей густые деревья, ель да сосна, мягкой постелью мох лесной, а покрывалом армячишко худой.

Шли долго. Путь начинали по исходу дневных часов. Стороной обходили города и большие селения. В глухих хуторах находили приют. Где могли, трудом своим помогали убогим крестьянам. Покормят за это, от дождя и ветра, а то и от стражников уберегут – и на том спасибо.

Чем ближе подходили к литовскому рубежу, тем плотней обступали их густые леса.

Стахор обвыкся среди деревьев. Мог и в темноте найти криницу с холодной прозрачной водой или по чуть заметной звериной тропинке, не заплутав, выйти к колючему малиннику и набрать полную шапку еще не поспевших, сладко пахнущих лесных ягод. Научился лазить по гладким стволам, разгонять диких пчел и осторожно вытаскивать из дупла липкие, душистые соты. Ничто не пугало Стаха в лесу. Ни звери, ни птицы, ни глухое безмолвие ночи, ни частый ропот дождя, ни вой ветра среди вершин высоких деревьев.

Так есть на этом свете, значит – так и должно оно быть.

Стахор шел на свою родину, которой не знал, о которой лишь слышал рассказы отца. Но была она хлопцу дорога и желанна. И светило ему солнце. Пели птицы. И в далеком небе будто слышались колокола.

* * *

Однажды, душной ночью, подойдя к самому рубежу у излучины тихой реки, Стахор почуял запах горящей хвои.

– Где-то костер недалеко, – предупредил он отца.

– Не костер это, – ответил Савва, – слушай…

Из темной дали стеной застывшего леса возник одинокий тоскливый вой волка. Сперва одного, потом другого. Им откликнулись еще и еще. Вой рос, приближался, видно, звери сбегались в стаю к реке. Над лесом занималось бледное зарево. Запах гари усилился.

– Пожар! – сказал Савва.

За кордоном горели леса. С трех сторон охватив пущу, огонь подбирался к границе.

Старый рыбак, тайно провозивший беглецов на своей душегубке мимо заставы, советовал переждать, остерегал.

Савва знал, сколь опасны лесные пожары и как бессилен против них человек, но пережидать вблизи от пограничных застав или вернуться на русскую сторону ему казалось опасным не менее, чем бежать по горящему лесу.

– Пожар всю конную стражу сюда к реке сгонит, – рассуждал Савва, – зато всех жолнеров из секретов повыкурит. Вот и пройдем не таясь. За ночь огонь стороной обойдем.

– К утру будем далеко, – поддержал его Стахор.

Рыбак не стал их удерживать, и скоро Савва и Стахор вошли в лес по ту сторону литовского рубежа. Некоторое время шли хорошо. Показанная рыбаком едва заметная тропинка уводила в глубь пущи, правее шумевшего огня.

К рассвету ветер неожиданно переменил направление. Темно-серая мгла стала заволакивать деревья и небо. Солнце, с трудом поднявшись над горизонтом, не смогло пробить тучи клубившегося смолистого дыма, все заволокло едким туманом, и Савва сбился с пути.

Ветер крепчал, гоня дым и огонь в сторону беглецов.

Стахор видел, как отец, протирая слезящиеся глаза и опускаясь на четвереньки, отыскивал след, как он шатался, сворачивая то в одну, то в другую сторону, что-то кричал ему, но мальчик не слышал.

Над лесом катился оглушающий, свирепый гул ветра и огня. Савва взял сына за руку, боясь потерять его в дымной тьме леса, и остановился, решая, в какую сторону им бежать. Вверху над ними, осыпая золотистым дождем искр, пронеслись сорванные ветром горящие ветки деревьев. Мелькнули темные пятна лесных тяжелых птиц. Понизу, среди замшелых пней, текли желтые горячие ручейки.

– Гляди, гляди! – крикнул Стахор.

Близкий огонь словно заворожил Стахора и Савву.

Сверкающие, огнедышащие змейки ползли к ним навстречу против ветра. Натолкнувшись на стволы сосен, шипя и извиваясь, они поднимались по сухой, нагретой коре, достигали вершины и там вспыхивали огромными факелами. Из стволов соседних деревьев, как из раскрывшихся ран, брызгала смола. Жадное пламя лизало янтарные струи и обнимало новую жертву.

Поверженные огнем, со стоном падали лесные великаны. Воздух наполнился плотной нестерпимой жарой.

Савва увидел, как в стороне, через огненный барьер завала, один за другим, словно перелетая, промчались багряные, затрубившие в ужасе лоси. Не выпуская руки Стахора, он бросился вслед. Звери лучше людей знали, в какой стороне искать им спасения. Стахор бежал, задыхался и падал, раня босые ноги. Задыхался и Савва. Он торопил сына, то поддерживая его за руку, то перенося на плечах через завалы, опускал на землю и толкал вперед.

– Беги, сынок! Беги, не останавливайся!

Стахор напрягал последние силы. С разбегу споткнувшись, мальчик брякнулся всем телом на землю. Темные брызги взлетели вокруг Стахора. Но отец радостно вскрикнул:

– Болото!

Блеснул на мгновенье край освободившегося солнца. Потянуло сырой прохладой, стало легче дышать. Они вырвались на мелколесье. Земля пружинила и чавкала под ногами. Позади выл неистовствуя огненный ураган, но Савва знал, что спасение близко. Среди редких низкорослых деревьев дым более не клубился, а, разорванный ветром, лохматыми косицами поднимался к пылавшему небу.

Посветлело. В изнеможении Савва опустился на мшистую кочку.

– Убегли, слава те господи… напужался небось?

– Страшно, – ответил Стахор, глядя назад на шумевший пожаром лес.

– Сюда не достанет. Болото! – успокоил Савва, все еще тяжело дыша и оглядываясь вокруг. – Тут огню край. Дойдет до воды и повернет…

Нагнувшись, он надавил руками на мох и зачерпнул жменю бурой воды.

– Хочешь пить?

Стахор припал к ладоням отца. Савва смотрел на голову сына, раньше светлокурчавую, теперь взлохмаченную, серую от пепла и грязи, с застрявшими в волосах иглами хвои. Он погладил мокрой рукой эти волосы. Стахор взглянул на отца и улыбнулся. На закопченном, покрытом темными разводами еще не засохшей болотной земли лице мальчика блеснули светлые большие глаза и ровные белые зубы.

«Как цыганенок», – подумал Савва, притягивая к себе сына.

– Живем, брат, – с тихой радостью сказал отец, – теперь, брат, живем!

Они сидели, обнявшись, на краю дикого, глухого болота. В изодранных рубахах, покрытые ссадинами и ожогами, закопченные смолистым дымом пожара, усталые и голодные, потеряв все, что было с ними в пути, – и шапки, и армяк, и котомки, и острый топор. Перед ними лежало незнакомое, раскинувшееся до горизонта болото, поросшее камышом и редкими кустами вербы. Поблескивали рябые от ветра плесы с цветущими кувшинками по краям. За плесами, сквозь проплывающий дым, виднелись силуэты всего двух высоких деревьев. Там, вероятно, была твердая почва. Порыв ветра донес от деревьев голос захлебывающегося в плаче ребенка и причитание женщины. Савва встал на ноги и прислушался. Прислушался и Стахор.

– Никак с дитем в болото трапила… – проговорил Савва.

– Ага, – согласился мальчик, – тут где-то близко, может, достанем?

Савва сделал два шага вперед, и сразу нога его провалилась в вязкую топь. Стон леса и гуденье огня, раскачиваемые волнами сильного ветра, то придвигались, все заглушая, то отступали, и тогда над болотом снова всплывал тонкий голосок детского плача.

Савва попробовал обойти топкое место. Земля вздыхала под каждым шагом, готовясь расступиться и поглотить его. Савва повернул в другую сторону и тут заметил узкую кладку из грубо отесанных бревен и сухих веток, проложенную от леса через зыбкое поле к двум деревьям.

Одинокие деревья росли на небольшом острове, ставшем местом спасения многих. В густом прибрежном камыше, сбившись в тесное стадо, застыли, словно окаменев, дикие свиньи. Рядом пугливо озирались молодые косули. Хрипел увязший в трясине старый, обессилевший лось. На берегу толпились мокрые дрожащие зайцы, и тут же, не обращая на них внимания, стояли, поджав хвосты и ляская зубами, волки.

Несколько лисиц неторопливой рысью обегали кустарник, поросший вокруг сухого бугра.

На бугре были люди. Они были разные, прибежавшие из разных мест, чужие друг другу, но страх перед гибелью объединил их на острове.

Подавленные силой неумолимой стихии, они искали спасения бок о бок с теми, с кем боялись встречи со дня рождения мира.

На вершине бугра стоял худой сутулый крестьянин в обожженной рубахе, с топором в руке. В глазах его была злая тоска. Бедняга молча смотрел на пожар, не сумевший погубить его сразу, но отнявший все, без чего дальше жить невозможно. И хату, и ниву, и скот. Тут же была его семья. Громко причитавшая жена с плачущим младенцем на руках и девочка-малолетка, испуганно прижавшаяся к матери.

В стороне, прислонившись спиной к дереву, полулежал человек в забрызганном грязью и разорванном дорогом кунтуше. Не то купец, не то сборщик податей. Одной рукой он прижимал к животу окаванный тонким железом ларец, другой держал длинный дорожный пистолет. Сборщик читал молитву и все время оглядывался, словно каждую минуту ожидал нападения. Уже не страшен огонь, страшны звери и люди, прибежавшие на остров. Пока еще они будто не видят друг друга, а ну как опомнятся? Не отобьешся с одним слугой.

Рослый детина, слуга, стоял за спиной пана и лениво похлестывал по траве ременным кнутом.

У подножья бугра на коленях молился нищий. Он ничего не потерял в этом пожаре. Торба с собранными крохами да потемневший от времени посох были с ним. Огонь не сделал его ни бедней, ни богаче, но из печальных глаз жабрака[5] текли слезы.

– Вспомяни, господи, – тихо шептал жабрак, – в нашем поколении, которы в водах потопали, которы в огнях погорали, которы на морозе померзали, голодом помирали, которых звери, перуны поубивали… Во царстве небесном, о боже, да помяни!

Сюда пришел Савва, беглый «отчинник», с сыном, мечтавшим увидеть свою родину. И первым, кого увидел Стахор, был стражник, жолнер королевской пограничной сторожи.

Толстый, с обвисшими щеками, без шапки, в грязном, измятом мундире, он поднялся из-за кустов, как только Стахор и Савва ступили на землю острова.

Савва остановился, закрывая собой сына. Этой встречи он боялся весь долгий путь и не ожидал ее здесь.

Королевский служитель и тайный беглец смотрели один на другого в упор. Жолнер – выпученными желтыми глазами, не то с презрением, не то с сожалением. Савва – сначала с опаской, потом смело, даже чуть-чуть насмешливо. Каждый подумал: «Привел бы случай в другое время, да на другом месте, – иная была бы встреча…»

К ним подошел нищий и, поклонившись Савве, сказал:

– Проходите, не бойтесь… тут мы все теперь равные!

Жолнер досадно вздохнул и отвернулся. Савва со Стахором прошли вслед за нищим к бугру.

Увидев новых пришельцев, сборщик поджал под себя ноги и жалобно дрогнувшим голосом спросил:

– Кто есть эти люди? Янек, ты тут, мой коханый?

– Тут, ваша мость, – ответил слуга, отходя от пана.

– Какой человек будешь? – спросил он Савву, не поздоровавшись. – Местный али издалека откуль?

– Такой, как и все тут теперь, – ответил Савва, улыбнувшись и осматриваясь по сторонам.

– В писании сказано, – словно угрожая кому-то, громко произнес нищий, – пред лицом сей судьбы все равны в долине Иосафатской!

Вокруг болота шумел, не утихая, лесной пожар.

* * *

А за огненным кругом, на земле Белой Руси и Литвы, шла своя жизнь.

Уже третий год разъезжали по селам и городам воеводские тиуны, трубили в трубы, сгоняли посполитых на площади и с высокого места объявляли королевскую милость. Новый Статут.[6] Повелением Жигмонта третьего, короля польского и великого князя литовского, панам отдавался в неволю не только сам хлебороб, но и дети его и дети детей.

А сбежал кто от пана, хотя бы и через двадцать лет находили, вели к тому же пану, и он казнил беглого, как хотел, без суда и защиты.

Не было времени подлее и хуже.

Крепостному «отчиннику» уже не хватало дней в неделе «справлять панщину». Ночь и ту отнимали у бедняка, заставляя нести службу и сторожевую, и путную, и подводную.

Паны, магнаты, разоряя крестьян до последней сорочки, решили надеть ярмо и на душу посполитых людей.

Из самого Ватикана двинулись в литовскую глушь легаты римского первосвященника. Затевались предательские унии. Насаждался чужой язык, чужая молитва. Воздвигались костелы, монастыри, и с их помощью иноземные «просветители» стремились уничтожить все, что было душой народа.

Уходили люди в леса, в глухие болота, бросив обжитое место, хату дедов своих, унося с собой лишь мечту о воле.

От жабрака, с которым встретился Савва на острове, он узнал о новом сроке розыска беглых. Узнал о том, что теперь не только он сам, но и сын его навеки записан за магнатом Ходкевичем.

Тогда открыл беглец жабраку свою тайную думу: никогда боле не быть панским отчинником. Положить жизнь за волю и не только для себя и Стахора, так и для поспольства всего. Собрать бы в братство одно простых лесорубов, плотников, людей мастеровых, да построить город своими руками.

Заходил в Угличский монастырь монах один, много по грешной земле бродивший.

Был на Афонской горе, в Иерусалиме, разных людей видал, разные книги читал и по-гречески и по-русски, все законы познал.

Говорил, будто должен быть такой город, в котором нет ни панов, ни холопов, и каждый свой труд общему делу отдает. Савва сам слышал его рассказы, да не успел до конца расспросить. Нежданно пропал тот монах. Схватили его бояре и увезли в зимний край на заточенье.

Где же тот вольный город стоит, никто не знает теперь. Осталась у Саввы тоска по вольному городу. Да только ли у него? Много бедных людей мечтают о том же…

– Много! – радуясь его мыслям, подтвердил жабрак. – Везде встречал я людей, воли жаждущих, ты скоро увидишь их!

Рассказал жабрак о казацких отрядах, приплывавших вверх по Днепру, о лесных братствах крестьянских, о черносошном мужике Матюше, собравшем немало отчаянных голов и в прошлом годе завоевавшем город Быхов… О том, как разбили Матюшу королевские гетманы, и о том, что ищут теперь люди человека, пришедшего «с русского боку», чтобы вместе с ними биться за волю.

Дожди огонь притушили. Будет час, на земле новая мурава поднимется. Птицы почнут вертаться до леса родного, да негде им будет вить свои гнезда. Зараз древы спаленные, черные стоят, листвой не шумят, як мертвяки непохованные.

Ни звери, ни люди с того леса долгие годы корысти иметь не могли.

Так было аж на три дни пешего ходу кругом. Савва с сыном прошли через немое пожарище. Людей стали искать. Хотел Савва до вольного братства примкнуться. А люди сами его нашли и к нему же пристали.

Стал Савва за атамана у них…

Расставшись с жабраком, Савва с сыном продолжали путь на запад. И чем дальше шли они, тем чаще встречали таких же, как сами, – беглых отчинников. Не сразу сходились случайные встречные. Сначала осторожно пытали: кто, да куда и зачем направляется, потом, признав за своего, делились горем-печалью. Спрашивали: не встречал ли где человека «с русского боку», о котором в разных местах сказывали жабраки. Скоро стали называть приметы и человека того, и малолетнего сына, что пришел вместе с ним.

В каждом повете обращались к Савве с этим вопросом. Иные приглядывались, подолгу шли следом и тихонько просили открыться…

Понял Савва, что судьба его определилась, и он сказал:

– Это – я!

Тогда потянулись к нему, словно заблудшие на огонек. Народ искал вождя не среди князей и бояр, а в живом воплощении единокровного брата – смелого воина, проповедующего то, что каждый прочувствовал. Он не требовал знатности рода, а ждал лишь поступков.

И Савва совершил эти поступки.

КАК СТАХОР ЗВЕЗДЫ КОВАЛ

Всяк молодец – своему счастью кузнец

Теперь у Саввы была ясная цель. То, что он задумал, не казалось особенно трудным. Встречи с обездоленными горемыками, рассеянными по белорусской и литовской земле, укрепляли веру в успех. Надобно только разумно начать и не ошибаться в выборе первых товарищей.

Разыскивая нужных людей, проведя всю ночь в пути, усталые и голодные, Савва со Стахором пришли в большой хутор дальнего литовского повета.

День был воскресный, теплый и тихий. Ни на дороге, ни в поле крестьян не было видно. Только возле крайней хаты белобрысый пастушок с плачем выгонял коров из потравленной полосы молодого ячменя, да на завалинке хаты сидел громко ругавший пастушка старик в широкополой соломенной шляпе.

Мальчик не мог управиться со своим стадом. Пока он выгонял рыжую, с лысиной, годовалую телку – две, раньше отогнанные, старые коровы степенно возвращались на потраву. Пастушок, всхлипывая и проклиная коров, бежал к ним, тогда возвращалась телка.

Старик грозил клюшкой, ругался, мешая литовские и белорусские слова, но с места не двигался.

Увидев беду пастушка, Стахор, забыв об усталости, сорвал с себя пояс и, перепрыгнув через канаву, отделявшую дорогу от поля, побежал на выручку. Савва подошел к старику.

– День добрый вам… Здесь ли живет Ёнас, кузнец?

– День добрый, – ответил старик, перестав выкрикивать ругательства, следя, как с помощью Стахора пастушок отгонял коров подальше от ячменя.

– Твой сынок? – спросил старик наконец, повернув к Савве все еще сердитое морщинистое лицо с выцветшими глазами.

– Мой, – ответил Савва, – мы к кузнецу пришли…

– Лучший алус[7] из этого жита можно было бы сварить… – кивнув в сторону ячменя, с огорчением объяснил старик.

– Может, еще отрастет, – успокоил Савва.

Старик покачал головой, рассматривая пришельца, и спросил уже более приветливым голосом.

– Ты Ёнаса ищешь? Вон его кальве, – старик показал клюшкой на черневшую за двумя толстыми вербами небольшую кузницу, – только там его нет. Ушел кальвис.[8]

– Ушел? – с досадой переспросил Савва.

– Недавно ушел, – подтвердил старик, ласково глядя на подошедшего и поклонившегося ему Стахора. – А вы по справе какой или в гости? Издалека, видно? Может, голодные?

– Не так съесть, как сесть, – улыбнувшись, ответил Савва и присел на завалинку. Стахор сел рядом.

– Посидите, отдохните, – предложил словоохотливый старик, – праздник сегодня, все на новый шлях ушли «гулу» катать, а мне вас бог послал, чтоб не скучать одному.

Приподнявшись, старик крикнул в раскрытое окно хаты:

– Неринга! Угости людей.

Молодая, стройная женщина в ярком праздничном лифе, одетом поверх расшитой литовским узором сорочки, и синем кобате, легко ступая босыми ногами, подошла и поставила перед Саввой на землю кувшин с молоком и две глиняные кружки.

Савва протянул было руку, да… взглянул в лицо женщины… Рука так и повисла над кувшином.

Неринга метнула в него голубой, смешливой искрой и потупилась.

Старик нахмурился и пробурчал что-то по-литовски. Женщина отошла в глубь двора к покосившемуся срубу колодца с кривым высоким журавлем.

Стахор тихонько толкнул отца локтем в бок. Савва очнулся и, взяв кружку, поблагодарил:

– Спасибо за вашу ласку.

– Пейте на здоровье, – вновь подобрев, ответил старик, – гостите, Ёнас нескоро вернется, а придет – сегодня работать не станет. Сегодня работать грех. Завтра все тебе сделает, что загадаешь. Ёнас все может.

– Все может? – как-то без интереса спросил Савва, глядя в глубь двора. Старик оживился:

– Все! Ёнас у нас – галюнас! Коли не силой, так хитростью. Только губит мара его, дума злая у него куис из рук выбивает, тогда делается Ёнас слабее, чем женщина…

Стахор пил густое, холодное молоко и слушал старика. Он видел, что отец почему-то молчит, вероятно, о чем-то другом задумавшись, и, боясь, как бы это не обидело гостеприимного старика, сказал, как обычно говорят во время беседы взрослые.

– Бывает, конечно… а о чем же марит кузнец?

– О красивом марит, – ответил старик, радуясь случаю поговорить, – садись ближе, я расскажу.

Стахор пересел, и старик, обведя рукой вокруг, заговорил медленно, нараспев, как бы вспоминая.

– Лес, болото, овраги… Арклас[9] каждый шаг в камень или корень упирается. Бедный человек другой земли не имеет. Другая земля у других людей. Где нам хлеб сеять? Стал Ёнас думать, – как помочь бедному человеку худое поле вспахать? Он же кальвис, должен такое железо выковать, чтобы в сто раз прибавилось силы у пахаря…

Слушал Стахор, как рассказывал добрый старик о мечте кузнеца. А Савва не слушал… У каждого человека живет в сердце его «красивая мара». Иногда она так велика и настолько несбыточна, что ничего, кроме страданий, не дает тому, кто ее бережет. Тогда падает молот из рук кузнеца и роняет жнея на землю серп, не находя в зыбком тумане видений пути в завтрашний день.

Но бывает и так, что сложит себе человек мечту ясную и отчетливую, достигает ее упорным трудом, с каждым днем приближая заветное. Тогда не мешают мечте житейские радости и мечта не туманит завтрашний день.

У Саввы была своя «красивая мара», но не минали его и простые желания.

Он не слышал, о чем рассказывал сыну старик, он только видел, как Неринга опустила журавель в колодезь и, напрягши красивый стан, округлив тугое бедро, подняла тяжелую бадью, плеснула воду в стоящее рядом корыто и, подобрав подол праздничной юбки, стала мыть ноги.

Был Савва еще молод, силен и любил жизнь душою и телом, а счастлив был мало.

Гибель любимой жены – Марии – на много дней лишила его простой, мужской радости. Но… прошли уже с той поры не дни, а целые годы, и они не успели состарить Савву Митковича.

– Приснился Ёнасу арклас, – тихо журчала напевная речь старика, – весь из железа, да не простого, а заколдованного. Надо только толкнуть такой арклас, он сам поведет борозду, не останавливаясь ни у пня, ни у камня, ни на болоте… Будто кто сказал кальвису: «Должен ты такое железо сковать. Все бедняки литовцы тебе низко поклонятся!»

Неригна села на край широкого долбленого корыта, потянувшись, достала с шестка старый фартук, вытерла им полные порозовевшие икры ног и всего только раз, мельком, взглянула на Савву.

– Надо найти такую руду, чтобы выплавить из нее железо, которое самый горячий угнис[10] не мог бы за семь дней и семь ночей расплавить. Где найдешь такую руду? Нет ее в наших болотах. Заскучал Ёнас… Работать стал мало, все думает…

Неринга прошла мимо, на ходу бросив старику два слова по-литовски.

– Что она сказала? – быстро и тихо спросил Савва.

Старик ответил нехотя, сердито:

– Сказала, уходит на новый шлях, где все…

Савва посмотрел вслед. Неринга оглянулась, будто случайно, и скрылась за углом хаты.

– До чего ж ладна… – невольно проговорил Савва.

– Хвали день вечером, – зло заметил старик, – пиво – когда выпьешь, а женщину после смерти.

– Что ты, отец? – с веселым удивлением спросил Савва. – За что же не жалуешь свою красавицу дочь?

– Не дочь она мне, – проворчал старик, – невестка. Вдова сына покойного. – И, вздохнув, тихо добавил: – Памяти его не бережет.

Помолчали.

– Стало, и Ёнас на новом шляху сейчас? – поднимаясь, спросил Савва. Старик кивнул головой.

– Тогда мы туда поторопимся…

Старик не стал их удерживать.

На широком, мощенном деревом шляху было людно и весело. Кузнецы играли в гулу.

Редко кто знает теперь об этой старой белорусской игре. Когда-то она была игрой силачей.

Целыми селами и хуторами сходились по праздникам крестьяне на каком-либо широком шляху и затевали спор. Делились на партии, выставляли от себя «дужих хлопцев», выбирали «содругов», помощников с длинными кольями.

Приносили гулу – небольшое, с мужской кулак, хорошо закаленное и ровно оглаженное железное ядро. Избранники-силачи становились каждый на свое очерченное поле, метали ядро в сторону противника, а содруги старались как можно раньше задержать его кольями. С того места, где остановят ядро, противник будет метать в обратную сторону.

Не тай-то просто было остановить гулу, пущенную могучей рукой лесника или молотобойца.

Ядро гудело, подпрыгивая на твердом грунте; трещали выставленные колья и прыгали в стороны содруги, спасая босые ноги.

Гула катилась под вой и свист старых и малых:

– Берегись!

– Гудит! Гудит!.. Еще гудит!

Чем дальше она прогудит, минуя колья содругов, тем дальше должен отойти противник от начальной черты.

Иной раз сильные загоняли слабейших далеко за деревню и не пускали обратно, требуя выкупа.

Правила игры соблюдались строго. Никто, кроме выбранных, не мог ни бросать, ни останавливать гулу. И все же нередко бывало, что, начавшись мирно, по уговору, метанье гулы заканчивалось общим боем распалившихся игроков и спорщиков, без всяких условий и правил.

Сегодня, пока что, все шло хорошо.

Большой прогон шляха, который по прихоти пана крестьяне только недавно устлали деревянной брусчаткой (с двора по три топорища), еще был закрыт для проезда, но панские сторожа разрешили односельчанам покатать на нем гулу для забавы. Место было хорошее, ровное, а главное, в новину – катать гулу по дереву. Полюбоваться игрой пришли и литовцы и русские. Многие в праздничных нарядах, как на кирмаш, иные уже навеселе, с песнями. Женщины толпились отдельно, на обочине, усыпанной свежей стружкой, некоторые сидели на обрубках оставшихся бревен. Пожилые мужчины, положив в магерку старшего сторожа заклад, следили за игрой, подзадоривая друг друга.

Огненно-рыжий, с застенчивым выражением лица, кузнец Василек, небывало высокого роста и с прославленной на всю округу силой, сражался один против двух.

Броски его были стремительны и точны. Чернобородый Михалка, кузнец из Старой Рудни, и его юный молотобоец Юхим отступали, мрачнея и теряя спокойствие духа.

Сторонники Василька торжествовали. Они метались по краю дороги, вслед за гулой, сопровождая каждый бросок острым словом, смеялись и улюлюкали, когда бросал их противник. Нарочно жалобно просили своего богатыря.

– Василек, сонейка, голуба, пажалел бы ты Михалку с Юхимом… упрели, бедняги, задом пятясь!

– Ничто! – сдерживая обиду, кричали в ответ староруденцы.

– Наш Михалка, как качалка! И взад и вперед може!

– Ён бы мог, да силы не дав бог! – не унимались задиры.

Михалка бросал ядро, свирепея, тяжко дыша и сбиваясь с ровного направления.

Василек спокойно, казалось, даже лениво, с каждым разом продвигался вперед.

Гудело ядро, трещали колья, метались по обочинам кричащие спорщики, пересмеивались молодицы и девушки.

Молотобоец Юхим, чувствуя на себе десяток насмешливых девичьих глаз, не зная, как избавиться от стыда, с отчаянием сильно размахнулся и… споткнувшись о торчащий брусок, упал на колено, выпустив ядро почти без толчка. Громкий хохот пригнул молотобойца к брусчатке еще ниже.

Содруги Василька без труда остановили гулу, и Михалка, зло плюнув, шагнул вбок с дороги.

Игра была кончена. Василек ступил на поле противника. Его окружили, шумно поздравляя с победой, но Старая Рудня не хотела сдаваться. Она выставляла нового бойца.

– Давай Ёнаса!

– Ёнаса на черту!

Маленький остроносенький мужичок в дырявой магерке и беспятых лаптях кричал, пробиваясь к Васильку:

– Ты Ёнаса переметни! Ёнас тебе не уступит! Он тебе пара!

– Ёнас не ваш, он же с хутора! – пробовали возразить сторонники Василька.

– Наш, наш Ёнас, мало что с хутора… Сосед наш, он за нас! – со всех сторон голосили побежденные и те, кто ждал нового зрелища.

– Выходи, Ёнас!

К Васильку подтащили коренастого светловолосого пожилого человека с ясными голубыми глазами.

Смахнув широкой ладонью пот с лица, Василёк поглядел на Ёнаса сверху вниз и, улыбнувшись, словно он был в чем виноват перед ним, сказал тихим, ласковым голосом:

– Что ж, браток, коли люди нас выбрали…

– Спасибо, – ответил Ёнас, хитро прищуриваясь, – только бросать гулу будем новую, что я смастерил.

Он вынул из-за пазухи отливающее матовым блеском ядро, показал и тут же прикрыл его ладонью.

Василёк не обратил на это внимания.

– Бросай, – кротко сказал он, отходя к черте на свое поле. Стал на черту и Ёнас.

Спорщики затихли, содруги Василька приготовили колья. Взмахнув двумя руками и сильно качнувшись всем телом, Ёнас метнул…

Со странным, ранее не слышанным, пронзительным свистом гула промелькнула в воздухе, ударилась о брусчатку дороги и покатилась, не загудев, как обычно, а жалобно застонав, словно какое-то живое существо.

Это было так неожиданно и так непонятно, что женщины испуганно перекрестились, а содруги Василька забыли выставить колья. Раскрыв от удивления рты, они смотрели, как стонущая живым голосом гула, подпрыгивая, катилась мимо. Василек растерянно оглянулся. Гула перекатилась через его черту и покатилась дальше, все еще продолжая стонать. И вдруг, нарушив строгое правило игры, гулу остановил и поднял не выбранный содруг, а хлопец, выбежавший из кустов справа от шляха.

– Не руш! Не руш! – взревели пришедшие в себя сторонники Ёнаса и бросились к хлопцу.

– Отодрать ему уши!

Возле хлопца появился рослый мужчина, а за ним красавица Неринга.

– Пошто остановил?

– Не твоя справа! Ты не содруг!

Добежавшие уже замахнулись кулаками.

– Простите, браты! – остановил их незнакомый мужчина, взяв в руку гулу и заслоняя собой хлопца.

– Не знал он, что трогать нельзя… а дивно, – что за гула с песней…

– Мало что дивно, игре не мешай!

– Может, она еще бы катилась!

– Откуда взялся? Кто такой?

Мужчина блеснул большими зеленоватыми глазами, весело ответил:

– Я из тех ворот, откуль весь народ, зовусь Саввой, а хлопец – сын мой, Стах – панам всем на страх!

Это понравилось. Рассерженные спорщики заулыбались.

– Что за люди? – спросил у Неринги подошедший Ёнас.

– Хорошие, – ответила красавица по-литовски, – пришли к нам из Руси.

– Из Руси… – в толпе зашептались, с любопытством разглядывая незнакомцев.

Ёнас протянул руку к своей гуле, но Савва не отдал ее.

– Погоди, – сказал он, рассматривая ядро с просверленными в нем косыми дырками, внутри которых еще дребезжали тонкие железные листики.

– Стало, из-за этих штук она песни поет? Ловко удумал.

Ёнас, довольный успехами своей выдумки, но, видать, не желая открывать тайны сделанного, снова протянул руку и хотел силой забрать гулу. Савва снова не уступил ему. Перехватил руку кузнеца и негромко спросил:

– А еще каки хитрости смастерить мог бы?

– Каки тебе хитрости? – не понял кузнец.

Савва оглянулся, сказал громко, так, чтоб все слышали:

– Сын у меня подрастает… Надо бы забавку ему, сабельку, что ли… Не ровен час, пригодится. Ковалей у вас много, собрались бы толокой…

– Он! – прошептал чернобородый Михалка.

– Тот, что пришел с русского боку…

– Он! – согласились другие, обступая Савву и Стахора.

До темной ночи пели молоты в кузнице Ёнаса. Далеко разносился дружный их перезвон. Люди уже спать полегли, а в кузнице все не затихало.

– Видно, Ёнас разбогатеть захотел, дня ему мало, – ворчали соседи, не успевшие допытаться о том, что Ёнас задумал.

А Ёнасу не богатства нужны. Нужна ему сила, которая оторвала бы душу от вечной тоски или толкнула на путь, что ведет к далекой маре его. Ёнас хотел счастья себе и другим. Сегодня ему показалось, будто счастье это лежит недалеко и веселый пришелец Савва знает, как найти его. Только на жалей силы, кузнец. Сегодня Ёнас был счастлив и не жалел ни своей, ни силы товарищей.

Василек и чернобородый Михалка помогали литовцу. Под их молотами пела тяжелая наковальня. Стахор качал меха, раздувая невысокое пламя горна, и глядел, как свершалось преображение. Бесформенный кусок раскаленного железа, выхваченный длинными клещами из горна, описав огненную дугу в полутьме кузницы, падал на гладкую поверхность наковальни и сразу, с трех сторон, на него обрушивались удары.

Тяжелый, глухой удар Михалки, за ним такой же огненно-рыжего Василька и частая, звонкая дробь Ёнаса. Железо упруго сжималось и нехотя вытягивалось, принимая грубые очертания.

Ёнас ловко поворачивал его, подставляя то один, то другой бок под удары, успевая между двумя тяжелыми молотами построчить своим коротким и легким, словно подсказывая, где теперь надобно бить.

– Тут, тут, тут… Тут, тут, тут…

– Ах-га! Мы тут! – отвечали могучие ковали.

Железо сдавалось. Вот оно становилось похожим на небольшой лист лопуха, потом на осенний, желтый лист ясеня…

– Тут, тут, тут… – торопил молоток Ёнаса.

– Ах-га! – отвечал ему чернобородый Михалка. – Тут мы!

Лист ясеня, угасая, превращался в острый наконечник копья.

Тогда Ёнас, быстро остукав его со всех сторон, бросал в стоящую рядом бочку с водой. С шипеньем и бульканьем из бочки вырывался клуб белого пара. Кузнецы, опершись на молоты, молча глядели, как Ёнас медленно и осторожно поворачивал в воде остывающее железо.

Потом он вынимал из бочки наконечник боевого копья, подносил ближе к огню, некоторое время смотрел, как падали капли с мокрого острия, и, одобрительно кивнув головой, бросал только что рожденную вещь за дверь.

– Получай, браток!

Савва подбирал наконечник и уносил к толстым вербам. Там он со стариком ладил деревянные рукоятки.

И снова кузнецы поднимали молоты. Снова огненной дугой пролетало во тьме кузницы раскаленное железо от горна к наковальне.

– Ах-га! Ах-га!

– Тут, тут, тут…

Сквозь открытую дверь Стахор видел темное небо в густых, мерцающих звездах… Казалось, сейчас не было ничего, только звезды вверху и полуголые богатыри в багряном свете горна, бьющие огромными молотами по раскаленному железу.

– Ах-га! Мы тут!

От наковальни взлетали золотисто-огненные светлячки. Если прищурить глаза, то на мгновение станет так, будто с далекого неба в кузницу падают звезды, а добрые ковали хватают их длинными клещами. Кладут на наковальню и куют из них пики и рогатины. Эти пики, оружие бедных людей, у которых хотят отнять плуг, сделанный Ёнасом, что сам пашет поле…

…Но никто не может победить бедных людей, взявших оружие, потому что это небесные звезды и кто однажды достал их, тот всегда будет самым сильным на свете.

…а плуг, движимый неведомой силой, уходит все дальше и дальше, через леса и болота, оставляя за собой широкую борозду черной земли. Стахор радуется этому, он счастлив, что все так хорошо получилось, и радуется, глядя на него, красивая Неринга.

А кузнец Ёнас смеется и показывает пальцем на черную борозду.

– Тут, тут, тут…

– Тут и уснул, – говорит Ёнас, нагибаясь к Стахору, присевшему возле горна, – вот так кальвис – галюнас…

– Сморили хлопца, – по-отцовски заботливо говорит чернобородый Михалка, – отнеси его, Василек, на сеновал, да и нам пора отдохнуть.

Когда Стахор открыл глаза, он долго лежал, прислушиваясь к тишине, не понимая, где он находится.

Исчезла кузница, не слышно дружного перезвона молотков. Только в щель высокой соломенной крыши глядела с далекого неба одинокая звездочка. Духмяный запах луговых трав теплыми волнами окружал его и сладко щекотал ноздри.

В темном углу, словно нехотя, протрещал кузнечик.

– Цвир-цвир… цвир-цр-р…

И смолк.

Стахор не помнил, как очутился здесь. Где отец, где кузнецы? Он приподнялся и, скользнув вниз по шуршащему сену, заглянул в щель прикрытых широких ворот сарая.

Привыкший к постоянной настороженности, Стахор не сразу вышел во двор.

Только различив знакомые толстые вербы и за ними кузницу, он тихонько приоткрыл скрипнувшие ворота.

Где-то, видно, за хутором, пролаяла собака, гулко звякнула железными путами лошадь. Ее темный силуэт расплывался в тумане, поднимавшемся с низкого лужка возле ручья.

Стахор зябко пожал плечами и только хотел направиться к кузнице поискать отца, как услышал его негромкий смех.

Мальчик быстро шагнул за угол и остановился.

В бледном свете луны, пробивавшемся сквозь легкую пелену тумана, у межи, он увидел сидящего на траве отца и возле него женщину.

Стахор не различил ее лица и не мог понять, кто это. Он только видел белую сорочку с широкими рукавами, темный лиф и распущенную длинную косу. Отец перебирал волосы рукой и тихо смеялся.

Стахор решил окликнуть его, но широкие белые рукава женщины всплыли вверх к приподнявшемуся Савве и кольцом сомкнулись вокруг…

Мальчик прошептал:

– Тата…

Но Савва не мог услышать его. Савва был счастлив…

Стахор попятился, отошел за угол, юркнул в ворота сарая, взобрался на сено и зарылся в него, притворившись спящим.

Год одиннадцатый

КАК СТАХОР ВИНО ПИТЬ НАУЧИЛСЯ

Убогому подать – от бога благодать!

Еще только первый раз ударили в церковные колокола, и городские жители еще не выходили из домов, а на площади уже появились нищие. Они входили небольшими группами, поодиночке и по двое с поводырями-подростками. Усаживались в два ряда вдоль деревянного настила, ведущего к небольшой замковой церкви, соблюдая свой, видно давно установленный, строгий порядок. Не слышно было ни споров, ни ругани, ни даже громкого разговора. Молча и неторопливо жабраки ставили рядом с собой глиняные чашки или клали вниз дном войлочную шапку-магерку, развязывали закутанные в старые хустки лиры и цимбалы, тихо трогали струны и, перекрестясь, готовились принимать подаяние…

Остановимся хоть на малое время, чтобы еще раз сказать доброе слово о тех, кто пленял своими песнями-сказами в юные годы великого Скорину, быть может, от них взявшего близкую посполитым простоту и ясность словотворения, кто в забытые дни восстаний на Белой Руси, в часы побед и поражений «мужицкого князя» Михайлы Глинского шел, не сгибаясь, вместе с обреченными ратниками крестьянского войска, кто с малых лет научал Стахора Митковича отличать зло от добра и хранить справедливость. О жабраках, лирниках, о старцах слепых…

Только в древних записях сохранилась память о том, что за люди бродили по нашей земле с заплечной сумой, посохом и бесхитростным инструментом, сделанным своими руками. Это не были презренные попрошайки, ленивые бродяги, выставляющие напоказ свое уродство и лицемерно оплакивающие сиротскую долю. Это были честные труженики, обессиленные годами житейских невзгод, ставшие носителями мирских и духовных преданий, утешители и наставники бедных людей. Недаром крестьяне и небогатое городское мещанство почитали старцев, зазывали к себе «на беседу» и слушали их охотней, чем поповскую проповедь.

Переходя из одного повета в другой, старцы видели и знали то, что было скрыто от посполитых, сидящих на своих хуторах или в панских маентках.

Простые люди доверяли им свое горе, а старцы шли дальше, передавая услышанное другим. И не их вина, что, по-своему осмыслив чужую беду, они украшали песни о ней примерами, часто рожденными выдумкой.

Пели с верой в то, о чем пели.

– Сказка – складка, а песня – быль, – говорили они, – вранью да небылице короткий век, а эта правда от старинных людей до нас дошла!

Была в этих песнях живая правда, сверкавшая отточенной остротой сравнений и беспощадным приговором злу.

Жадно слушали их пришедшие на ярмарку люди. В пестрый хор голосов разносчиков, купцов и зазывал, приглашающих покупателей, вливались высокие и трогательные, жалобные и гневные голоса слепцов, нищих старцев. Под мелодичный перебор цимбал плыли над притихшей толпой песни о Лазаре. Об Алексее – божьем человеке…

А в стороне от тиунов и соглядатаев, в тесном кружке слушателей, пелись новые песни.

О лыцарях из Запорожья… О злых татарах и судьбе полонян, о мучениках за веру Христову и о лесном мужике, неуловимом Матюше… О воле.

Смущали народ…

Нередко к помощи нищих-певцов прибегали атаманы восставших крестьян, и помощь эта всегда была честна и бескорыстна.

Помогли жабраки и Савве Митковичу.

Сегодня с утра звучали жабрацкие песни в стенах старого города Лиды, у подножья замка, пережившего величие и падение жестоких властителей, возле заброшенного татарского дворца, долго удивлявшего русских людей своим необычным видом и причиной возникновения на этой земле.

«…Прииде ратию преже на царя Тохтамыша, и бысть им бой, и прогна царя Тохтамыша. Оттоля возгордися окаянный, нача мыслити во сердце своем и на Руську землю, попленити ю… – тако записано у былого автора. Мы дополним: того же лета Тимур-кутлай прогнал Тохтамыша и сел на царство в Сарае, а Тохтамыш сослася с Витовтом, прибежал к нему со двумя сыны и многими царицы. Жестокий властитель Тохтамыш-хан было неволю на князство московское своей ордой наслал, да потерял орду и столицу, а великий князь Литовский его приютил.

Двор ему в граде Лиде поставил вельми узорный, палаты невиданные. А русские матери имя хана того с проклятием поминают, бо нема уже князя Витовта и Тохтамыша нема, а коварные потомки, запамятав обо всем, по сей день нивы наши конями топчут. Украинные села огню предают. Пошто не сожгли люди двор Тохтамышев и золу не развеяли? Пошто обходят его стороной, крестясь набожно? Никто не входит в палаты его, никто не проживает… Пришли туда Савва с сыном своим. Справа была у них значная. Удивися малый Стахор.

О том и расскажем…»

На старой седлицкой дороге, возле города Лиды, Савва со Стахором были уже после полудня. С высокой замковой горы спускались крестьянские телеги, шли пешие, разъезжались конные. Савва вглядывался в попадавшихся навстречу людей, искал знакомого. Низкое августовское солнце золотило величественные башни замка и могучие, более чем пятисаженные стены, четырехугольником окружавшие двор и палаты. Воздвигнутый еще Гедимином, замок возвышался над разбросанным внизу городом, укрывшись от посадских слободок за высокой стеной и глубоким рвом с остатками гнилой воды.

Переброшенный через ров старый, поддерживаемый ржавыми цепями мост давно не поднимался и не охранялся. Когда-то служивший надежной опорой борьбы с иноземцами, теперь покинутый, замок стоял открытый, частью разрушенный, посещаемый лишь в дни ярмарок и храмовых праздников.

Печать запустенья и уныния лежала на всем, что предстало перед глазами Саввы и Стахора, когда они вошли на просторный двор замка. Это чувство усиливал ленивый перезвон двух колоколов небольшой деревянной церкви, прижавшейся к углу огромной стены.

Православные отмечали «день усекновения главы Йоанна Предтечи»[11] и только что отслужили панихиду «о воинах, убиенных за веру». Это был местный храмовой праздник. Обычно в такие дни устраивались шумные «фесты», но, по приказу нового старосты, теперь «фесты» разрешались только в дни католических святых, а православным жителям Лиды дозволили лишь небольшую полдневную ярмарку.

Площадь пустела раньше времени. Разъехались окрестные крестьяне, разошлись городские торговцы и нищие. Продавцы браги, сладостей и лепешек укладывали непроданный товар возле покосившегося двухэтажного деревянного дворца, построенного шестигранником.

– Смотри, какие хоромы дивные, – указал Савва Стахору на дворец, – поди, на русской земле мы таких не видели.

Дворец действительно был необычен.

Он грубо сочетал в себе венцы старославянских строений с узорами азиатских надстроек, шатровой крышей и узкой, лабиринтом окружающей стены, запутанной галереи.

– И на нашей земле другого такого не сыщешь, – сказал проходивший мимо Саввы пожилой разносчик.

– Отчего такое? Чей это дом?

– То не дом, а двор Тохтамышев, – пояснил разносчик, задерживаясь.

– Так вот он каков! – невольно воскликнул Савва!

Разносчик внимательно оглядел пришельца и продолжил:

– Слыхал, небось, про такого царя татарского, Тохтамыш-хана? Еще при князе Витовте спасался он на Литве, тогда и двор сей ему пофундовали. Теперь давно пуст. Скоро обвалится, да нам он без пользы. Разве опять какого татарского хана в гости дождемся… – невесело улыбнулся разносчик.

– А других гостей не ждут в сем дворе? – глядя в упор, негромко спросил Савва.

Разносчик ответил ему таким же взглядом, потом, отвернувшись в сторону, словно нехотя, объяснил:

– Мы гостям добрым рады… да место это… одним словом, нехрещеное. Говорят, там всяко бывает. Не знаю, верить ли, нет ли… Твой, что ли, сынок? Звать-то как? – неожиданно закончил он, ласково погладив Стахора по голове.

– Мой, – ответил Савва, – а зовется Стах – всем панам на страх!

– Доброе имя, – чему-то обрадовался разносчик, – что ж, покажи Стаху ханский двор, коли не боишься, – и, взвалив на плечи перевязанный полотенцем лоток, удалился.

Савва оглянулся. Кругом не было никого, только сторож закрывал большим висячим замком церковные двери. Взяв Стахора за руку, Савва вошел в полуоткрытые решетчатые ворота Тохтамышева дворца.

Узкий темный коридор уводил от ворот влево, огибая середину главного здания. С обеих сторон поднимались высокие бревенчатые стены, кое-где прорезанные низкими арками со следами погнившей, обвалившейся узорной резьбы. На стенах, на небольшом расстоянии друг от друга, висели тяжелые кольца железных оков-ошейников. Стахор замедлил шаг и прижался к отцу. Савва прошептал:

– Не бойся, сынок…

Но, видно, и ему было не по себе в холодной темноте заброшенного дворца. Мысли невольно обращались к слышанному раньше о «нехрещеном месте» в городе Лиде. Еще гоняя плоты по Припяти, наслушался Савва от разных людей о чудесах и волшебствах.

Веселый бродяга Григорий Жук, побывавший во многих местах, однажды рассказал, как, придя в город Лиду, он заночевал в пустом ханском дворце и чуть не умер от страха. В полночь из подземелья вышли на волю духи перекопских князей, собравшись в круг, стали о чем-то совещаться без слов и пить кобылье молоко из человеческих черепов. Григорий божился, что и его хотели заставить выпить, да он вынул из-за пазухи полштофа вина и давай подливать татарам в их пойло, а сам при этом «Отче наш» громко читал. Татары зашипели от злобы, но сделать ничего не могли и ушли обратно, в землю…

Небось, придумал Жук для потехи, да не робкого десятка был и Савва, а все ж… чем черт не шутит. Не из-за себя, из-за сына начал читать молитву. И только дошел до слов: «…да приидет царствие твое…», как откуда-то снизу донесся приглушенный человеческий голос. Савва вздрогнул и остановился. Стахор крепко охватил его руку. Затаив дыхание, они услышали, как кто-то невидимый торжественно произнес:

– Дай, боже, ясновельможному князю дожить до лепших утех и пожитков.

– Дай, боже! – хором ответило ему несколько голосов.

Савва облегченно вздохнул.

– Пошли, сынок, это люди… бедные люди.

Увлекая за собой сына, он шагнул вперед и свернул в одну из боковых арок.

Вдруг перед Стахором открылась странная картина.

Посреди заросшего бурьяном внутреннего двора, под сенью желтеющих кленов, пировали нищие. Они сидели на траве, образовав ровный круг, посреди которого стоял деревянный бочонок с вином.

В руках у сидящих были глиняные кружки. В тот момент, когда Савва и Стахор увидели их, один из нищих, одетый в ярко заплатанный старый кунтуш, свисавший с худых плеч до самых колен, поднялся, опираясь на костыль, и, склонив перед собратьями голову, ответил на обращенное к нему приветствие:

– Дзякую, шановные паны, за честь и милость…

Скрытые от нищих деревьями, Савва и Стахор с любопытством следили за происходящим.

– …каб мы за рок дочакали, – продолжал названный ясновельможным хромой, – один другого виншавали и еще больш выпивали!

– Дай, боже! – снова хором ответили нищие, и все выпили.

Никогда до этого Стахор не видел такого необычного «феста». Он видел на Руси бояр и знатных дворян, разодетых в дорогие, шитые золотом платья, рослых бородатых богатырей, успел повидать и вельможную франтоватую шляхту Литвы, но панов-нищих, князей-жабраков встретил впервые.

Нищие, не чувствуя на себе чужих глаз, продолжали пиршество. Все их угощение, лежащее на разостланном рядне, состояло из разнообразных кусков, поданных добрыми душами. Куски пирогов, начиненных требухой, сала, колбас, лепешки, яблоки, лук, огурцы. Величая высокими именами, нищие угощали друг друга.

– А не будет ли ласков вельможный пан маршалок спытать гэтай колбаски? То на самой лепшей коптильне засмажено.

– Дзякую пану, – отвечал сидящий рядом слепец. – Нам таксамо добрых колбас наготовили. Замного тольки грецкого перца покладено.

– О, то доброе сальцо, – говорил другой, – видать, у пана князя не дрэнные свиньи…

– Слава Христу, – скромно отзывался горбатый пан князь, – свиньям хлеба хватает…

Слова эти произносились важно, степенно, без тени усмешки. Можно было подумать, что в самом деле здесь собрались люди богатые, знатного рода, лишь по какой-то прихоти нарядившиеся жабраками.

После первых минут удивления Савва и Стахор могли лучше разглядеть отдельных участников феста. Прямо против них сидел, поджав по-татарски ноги, жабрак с темно-русой бородой с изредка пробивающимися седыми нитями.

Череп его был не то гладко обрит, не то лыс, отчего большой чистый лоб казался огромным.

– Из-под густых, сбегавшихся к переносице бровей глядели умные, с едва уловимой усмешкой глаза. На всем лице отражались следы когда-то пережитого горя, печали и обретенной теперь тихой радости.

Одет он был в обычное платье жабраков, но опрятней и чище. Заметив, что, обращаясь к нему, нищие явно высказывали больше почтения, чем когда обращались к другим, Савва решил, что человек этот – старший среди жабраков, и чуть не вскрикнул, узнав его.

– Да это ж тот самый жабрак, с которым встретились во время пожара, два года назад! Вон оно что… Оказывается, он тут за старшего. Его-то нам и надобно.

Побочь со старшим сидели одетый в длинную неопределенного цвета рубаху седоусый слепец и рыженькая девочка, лет семи-восьми, – вероятно, поводырь. За ней бледнолицый горбун, еще какие-то калеки, рассмотреть которых Савва не успел.

Наполнив кружку вином, старший поднялся на ноги. Все затихли, приготовившись слушать. Старший с улыбкой обвел взглядом собратьев и, остановившись на одном, поклонился:

– Виншую вельможного пана, высокородного шляхтича Якова!

Маленький косоглазый Яков, одетый в выгоревший на солнце подрясник, видно, не ожидал приветствия. Не успев проглотить кусок пирога, он вскочил, громко икнул и, торопясь ответить, подавился. Выпучив глядящие в разные стороны глаза и разводя руками, он с трудом произнес:

– Дзяк… дзяк… кх… кх… э… э…

Этого Стахор не смог выдержать. Громко засмеявшись, он показался из-за ствола дерева.

– Чужой! – испуганно крикнула девочка-поводырь.

Стахор прыгнул назад, к отцу, намереваясь скрыться.

– Стой! – властно остановил его старший.

Теперь Стахора видели все. Его и шагнувшего к нему из-за дерева Савву.

Жабраки смотрели на нежданных гостей удивленно и недоверчиво.

Каждый из них знал, как нехорошо показываться на людях нетрезвому. Жабраки, лирники, старцы должны были соблюдать духовную чистоту, вести образ жизни строгий, чтобы не уронить особого звания в глазах простолюдинов. Пьяный, загулявший старец – было явление редкое и для народа отвратительное. Вот почему, собираясь в дни праздников на братскую пирушку, жабраки уходили далеко от селений либо искали такое уединенное место, где глаз постороннего не мог бы видеть их человеческую слабость. Ну, а если случалось оказаться нежданному гостю, тогда сделать надобно так, чтобы он и сам выглядел не лучше.

Покинув круг, к Савве подошел старший. Некоторое время он молча, прищурив глаза, смотрел то на Савву, то на Стахора, потом поклонился и тихим добрым голосом попросил:

– Кали ласка, до нас, просим почастоваться.

– Просим, кали ласка, – вслед за ним повторили старцы.

– Кх… кх… – снова закашлялся подавившийся косоглазый; сосед стучал кулаком по его спине.

Точно так же, как перед тем сделал разносчик, старший жабрак погладил Стахора по голове и проговорил:

– Подрос, и не узнать… запамятовал, звать-то как?

– Стах – всем панам на страх, – ответил Савва.

Старший улыбнулся, кивнул Савве и, обняв Стахора за плечи, подвел к компании. Жабраки освободили гостям место, наполнили кружки, подвинули куски. Все было так, словно пришельцы отдали свою долю для общей пирушки. Только девочка-поводырь, спрятавшись за спину деда, косо поглядывала на незнакомцев.

И Стахору и Савве хотелось есть. Но Стахор не смел протянуть руку к еде раньше, чем предложит ему отец, а Савва, хотя и знал, к кому он шел в город Лиду, глядя на плоды подаяний, побывавшие в нищенских торбах, на мгновенье подумал, что, приняв участие в этой трапезе, он как бы сам становился человеком, живущим выпрошенной милостынью. Это колебание гостя не ускользнуло от старшего.

– Ешьте, не смущайтеся, – сказал он, выбирая ячменную лепешку получше и протягивая ее Стахору, – грешно только от злодеев брать.

– А то честный хлеб, – добавил седоусый слепец, – людской добротой посеянный, чистой слезой помытый, да за наши молитвы от души нам даденый.

Савва поднял кружку и весело спросил:

– Как величать мне вас, добрые люди? Слыхал, вы тут князья да маршалки, а мы люди незнатного рода. Путники простые… Пришли издалека.

– Не смейся над нами, – с легким укором прервал его старший. – Откуда пришли вы и какого роду, того мы не пытаем. А ты вот что пойми: все нас величают жабраками, старцами и убогими, и никто на этом свете не шанует. А тут, где мы собрались сегодня, жили князья да ханы татарские. Чем заслужили они славу свою и почет? Наши батьки ее им сложили, да своим потом-кровью полили… Оглянусь, пусто кругом…

– Пусто… – повторил слепец.

– Где те князья, что люди им до земли кланялись? – продолжал старший. – Будут ли на том свете опять пановать, людей притеснять? Нет, не будут!

– Не будут! – повторили теперь уже несколько старцев.

– А мы, как сказано о том в евангелии, на том свете будем самыми знатными, бо на этом нужду терпели великую, а зла никому не чинили. Когда же мы там соберемся – один бог ведает, вот мы теперь, вместе встретившись, сами себя шануем и греха в том не видим.

– Греха в том не видим, – как эхо, отозвался слепец.

Эта несложная жабрацкая хитрость, придуманная ради видимости счастья на этом свете, тронула Савву. Он поднялся и, поклонившись старцам, серьезно сказал:

– Дозвольте и мне, высокородные паны и братья, повиншавать вас и пожелать доброго часу и на том и на этом свете!

– Дай, боже! – ответили старцы и вслед за Саввой опорожнили кружки.

Заставили выпить и Стахора.

В первый раз отведал вина малый Стах. Было ему от роду всего десять лет. Как ни силен был хлопец, а вино сильней оказалось. Стало все Стахору смешно. И князья в жабрацкой одежде, и рыжая девочка-поводырь, и захмелевшие калеки, поющие под аккомпанемент слабозвучных цимбал.

Стахор решил, что он совсем взрослый и, не стесняясь, запел вместе со старцами:

Уже солнце на заходе, спати не ложуся,
До споведи не готовый, богу не молюся.
Кажуть люди, что я умру, а я хочу жити,
Покуль жить на гэтом свете, мушу согрешити…

Слова песни были грешны и непристойны. Не зная их смысла, Стахор пел звонким, радостным голосом, выделяясь среди нестройного хора нищих.

Покуль жить на гэтом свете, мушу согрешити…

Опьяневшие жабраки подзадоривали мальчика и с хохотом падали на траву, слушая, как он старательно выпевал непозволенные слова. Смеялся вместе с ними и Стахор. Косоглазый обнял его за плечи и поцеловал в лоб мокрыми, пьяными губами.

– Детка моя, – лепетал он, – с нами пойдем… пойдем во святой Киев-град, ко пещерам апостольским, ко вратам златым…

– За грехи наши Иисусу помолился… посох тебе и торбу свою отдам, песням духовным обучу. Как хорошо!

Из его раскосых глаз текли умильные слезы.

– Хорошо! – согласился Стахор.

– Пойдем, детка, братик мой! – повторял косоглазый.

– Пойдем! – твердо ответил Стахор и тут же стал искать глазами отца, словно собираясь сообщить ему о своем решении. Отца не было Стахор оттолкнул лезшего целоваться косоглазого и вскочил на ноги.

– Где татка мой?!

– Тихо, тихо! – погрозил ему пальцем горбун. – Гуляй, хлопчик, татка зараз придет… гуляй.

– Гуляй, душа, без кунтуша! – подхватил косоглазый, сбрасывая свое одеяние. – Шануй пана без жупана!

Но Стахор не хотел гулять. Вдруг он заметил, что со двора исчез не только отец. Не было и старшего жабрака. Это насторожило хлопца. Где они? Не знал Стахор, что среди нищих, с которыми он встретился в ханском дворе, был человек, давно уже ожидавший Савву Митковича, и было у них важное дело.

Когда обеспокоенный Стахор выспросил у рыжей девочки-поводыря, в какую сторону ушел отец, он, не задумываясь, бросился вслед.

Пробежав по темному коридору, ведущему в подземные помещения дворца, мальчик наткнулся на низкую дверцу, толкнул ее и увидел в слабом свете восковой свечи, посреди сводчатой кельи, тревожно повернувшихся к нему людей: отца, старшего жабрака, кажется, того самого разносчика, который заговорил с ними на площади, рослого монаха и еще каких-то скрытых темнотою мужчин.

Видно, много выпил Стахор, не иначе. Стало двоиться у него в глазах и бог знает что чудиться. Показалось ему, что на земляном полу кельи лежали кривые польские сабли-корабели, мушкеты и топоры.

Удивился малый Стахор.

Год тринадцатый

О ТОМ, КАК СТАХОР НАУЧИЛСЯ СЧИТАТЬ ДО СТА

В Слуцке, во дворе нижнего замка, секли ученого монаха.

Секли розгами, чтобы не повредить члены его, но чтобы надолго запомнил беседу с вельможным паном Ходкевичем, виленским каштеляном. Да не спорил бы, не дерзил, коли удостоен такой высокой беседы, а являл бы смирение.

Монах был нездешний, никому в замке не знакомый, и по какому делу в город Слуцк забрел – неведомо.

Пришел он на рассвете, в Троицкий монастырь еще не являлся, а бродил по городу среди мещан да торговых людей, байки рассказывал. Говорил: был-де он в самом Киеве и оттуда шел когда, видел: до самого Слуцка по всей земле неспокойно. На том разговоре замковые сторожа схватили монаха. Привели к его милости Иерониму Ходкевичу. Тут и состоялась беседа.

Среди магнатов Белой Руси и Литвы Ходкевич слыл человеком наиболее просвещенным. Любил вельможный блеснуть и знанием древних авторов, и латинской поговоркой, и подчеркнуть свою образованность перед тупыми соседями, устраивая диспуты ученых мужей. Нередко сам принимал в них участие, пугая слушателей непозволенным для других вольнодумством, руссуждениями о равенстве людей на земле. Умолкали перед его доводами спорщики, а Ходкевич гордился победахми в словесных турнирах не меньше, чем успехами ратного дела. Не замечал только гордый магнат, как легко сдавались его противники, помня мудрое правило: «Быть умнее своего господина невыгодно и опасно».

В этот день пана Иеронима одолевали скука и недомогание. Он велел привести к нему пойманного монаха, авось позабавит чем. Когда монаха ввели в просторный, уставленный резными шкафами покой господарской библиотеки, Ходкевич сидел возле камина и читал книгу. Он не сразу повернулся к вошедшему, и тот успел прочитать название книги – «Республика». Монах улыбнулся. Это было знакомое ему сочинение Платона.

Неспокойное пламя освещало плоское, с повисшими черными усами лицо магната.

– Кто ты ест? – спросил Ходкевич, не отрываясь от книги, чуть охрипшим, простуженным голосом.

– Слуга… Божий и человечий, – смело ответил монах.

Ходкевич закрыл книгу и взглянул на монаха маленькими колючими глазками хитреца.

– То я вижу, что божий служка, а людям как служишь? Грехи их замаливаешь, да их же грехами кормишься?

– Кормлюсь стараньем своим, – тихо сказал монах, – не для себя, для поспольства по земле сей брожу и живу.

– Не-э-эт, – усмехнувшись, протянул Ходкевич, вспомнив только что прочитанное, – не старанием… «Духовники живут грехами нашими, лекари болезнями, а судьи ошибками да несчастьями». То ест сказано верно!

– И не токмо сие у Платона мудрого сказано, – неожиданно произнес монах, – тебе бы, ваша мость, другие слова запомнить…

Пан Иероним чуть не подскочил в кресле, словно его поймали с поличным. Он отбросил в сторону книгу, поднялся и шагнул к монаху.

– О свенты Иезус! Вон ты каков… Садись, обогрейся, да не боясь беседуй.

Ходкевич сам подвинул кресло к камину. Махнул слугам, чтобы оставили их, и, взяв монаха за руку, усадил.

Ни тени страха, ни смущения не обнаружил магнат на лице своего собеседника. Сел напротив, с любопытством разглядывая спокойное лицо, видать, неглупого бродячего чернеца.

– Какие слова Платоновы запомнить велишь? – спросил без гнева.

Монах протянул руки к огню, зябко пожал плечами, ответил нехотя, видно, думая о чем-то своем:

– Слов разных много…

– Говорят, ты из Киева, – меняя тему, вкрадчиво заговорил хозяин, – по дороге разное видел, что присоветуешь?

– Не советник я тебе, ваша милость, – ответил монах, – а по дорогам ноне, сам ведаешь, всяко на глаза попадается…

– Наливая, разбойника, не встречал?

Ходкевич пронизал монаха своими глазками.

– Про разбойника Наливая не слыхивал, – помедлив, ответил монах.

– Так ли? – не поверил пан Иероним. – Земля вся слухом наполнена, а ты вроде мимо прошел… Вспомни. Северияном зовут, из казаков, князя Острожского сотник… Далеко ли от сих мест грабежом, пся крев, промышляет?

– Крый бог, мне разбойники не встречались… а грабежа мноство вокруг. Поспольство в нужде великой живет.

У Ходкевича невольно дернулась щека. Притворно вздохнув, вымолвил:

– Живем, как кому на этом свете назначено, не мешали бы злодии…

Монах скосил на него прищуренный глаз.

– Правда твоя, ваша милость, не мешали бы злодии, – проговорил с едва заметной усмешкой, – но я вот не злодий, и ты, прости меня, ваша мость, тоже себя не личишь таким, а в чем же наше с тобой назначение! Чем живешь?

Никто еще не задавал такого вопроса Иерониму Ходкевичу. Против воли почувствовал надобность оправдаться перед смелым монахом.

– Я своим трудом да працей хлопов моих…

– То-то, хлопов, – дерзко вставил монах, – а хлопы – люди все божьи, не твои, не мои…

– От веку так, прошу пана, установлено, и переставить порядок сей никому не удавалось. Один одно дело творит, другой – другое…

– А кабы переставить однажды? – в упор спросил монах.

– Не быть тому! – возразил Ходкевич, раздражаясь твердостью собеседника. – Пытался я у себя неких худопохолек чужому делу учить – заворовали, пся крев.

– Так, может, то дело и впрямь им чужое было, еще бы чего подыскал для них, – усмехнулся чернец.

– Злодей всегда останется злодеем. Я в сем уверился. Добро им творить только людям во вред. «Benefacta mali collocata malefacta existimo!»[12] – заключил Ходкевич, но монах не сдавался.

– Стало, не зачерпнув воды решетом, ты отбросишь его как негодное, а другой бы муку им просеивал.

– Есть люди, которые постоянно подлы, – зло сказал хозяин.

– Мало ли кто виной тому… – Монах наклонился к Ходкевичу. – Вот ты пытал, какие слова Платоновы надо запомнить, слушай: всевозможные орудия изобрел человек и ясно назвал, к чему что призначено, оттого и польза их видна. Сделал орало – им землю орать. Ветрило поставил – ладью толкать. А человек нарожается без указания, к какому делу приставлену быть. Те, что смогли возвыситься, мыслят – их назначение боле других полезно, и повинны все их считать умными да честными. А которых злодеями именуют, когда и кем к сему призначены? Вот кабы изначала знать о людях призвание их…

– Тогда мы душили бы злодеев в их колыбели! – хрипло засмеялся Ходкевич.

– Не все люди так думают, – тихо сказал монах.

Он раздражал Ходкевича. Невольно поддаваясь силе чужих слов, магнат начинал жалеть о затеянном споре и решил покончить его.

– К какой истине ты зовешь? – зло спросил пан Иероним.

– Ты не достигнешь ни одной, – спокойно ответил монах. – Пока душа твоя скована гневом, истина не посетит разума. Ужели Платон сего не внушил тебе?

Ходкевич почуял насмешку в этих словах. Он встал.

– Не забывайся, чернец! Хвали бога, что совесть моя охраняет тебя!

– Грешная совесть – плохой страж для людей, – ответил монах, подымаясь с кресла, – то не совесть, а гордость шляхетская.

– Эй, берегись!

– К чему мне? – улыбнулся монах, – я и так в твоей власти, как в плену. Но запомни: «И вольные в плен увлекутся, в нужде и горестях погибнут роскошные!» – то не Платона, пророка нашего слово!

– Запомню! – багровея, неожиданно захохотал пан Ходкевич.

Он дернул шнурок большого звонка.

– И ты бы, ойтец, запомнил… беседу нашу…

Вбежали служители. Ходкевич хрипел, не то смеясь, не то задыхаясь от злобы. Полы подбитого куньим мехом кафтана распахнулись, обнажив худое трясущееся тело. Он сорвал с гладко обритой головы татарскую шапочку и, размахивая ею, словно отгоняя назойливых мух, с трудом выговаривал:

– По обычаю нашему… чтобы запомнил, бродягу сего… розгами… Пять раз по десять розгами!.. После в склеп. И разведать, что за лицо!

Монаху скрутили руки. Повели в нижний замок.

Последние дни что-то тревожило жителей богатого и оживленного Слуцка. Словно душная гроза надвигалась на город в это холодное осеннее время. По улицам бродили пришлые, незнакомые жабраки. Чаще наезжали крестьяне из дальних поветов. Мещане рано гасили огни, запирались на тройные запоры. И хотя, казалось, никакой близкой опасности не было, пан каштелян велел усилить воротную стражу.

После беседы с монахом, несмотря на недомогание, Ходкевич неожиданно для приближенных отбыл в Вильню.

Проезжая через двор нижнего замка, он еще раз хрипло засмеялся, увидев, как в кругу столпившейся прислуги секли ученого монаха, чуть не победившего его в споре.

Монах лежал на «страмных козлах», не оказывая сопротивления. Гайдуки даже не стали привязывать его, что они обычно делали с другими, удостоенными такой же награды господаря. Длинный, нескладный монах сам улегся на плаху, подняв полы подрясника и оголив посиневшие на холодном ветру ягодицы. Никто не знал вины чернеца, а его спокойное поведение и не столь уж тяжелый приговор делали казнь похожей на забаву.

– Благослови, отче, працу мою! – смеясь, попросил красномордый, с торчащими рыжими усами гайдук, взмахивая длинной розгой.

– Один… два… – не отвечая гайдуку, монах считал удары.

– Хрестится, раб божий! – поповским голосом пропел другой, низкорослый длиннорукий гайдук, стегая накрест. – Звать как?

– Пять… шесть… – считал монах.

Дворовые смеялись.

– Отче, пошто счет ведешь? Ай боишься, каты собьются?

– Не бойсь, им не впервой… разную меру знают!

– Два по десять… и один… и два… и три…

Рубцы на теле краснели, вздувались.

Досчитав до пяти десятков, монах сказал:

– Годе! – и поднялся с плахи.

– Эй, погоди, – попробовал удержать его длиннорукий.

– Еще пяток надо, не было бы памылки…

– Годе! – повторил чернец, возвышаясь на целую голову над гайдуком. Повторил таким голосом, что оба ката попятились. Затихли и дворовые.

– Учен, дьябла, не сбился…

Монах повернулся к толпившимся слугам и, словно ничего с ним не произошло, просто объяснил:

– Затем счет вел, чтобы запомнить… с его милостью о том уговорились.

Повернулся к гайдукам:

– И вы бы запомнили… зараз ведите!

Повели его в склеп.

А ночью задрожали окраины Слуцка.

Загремела туча, что незримо нависала над городом много дней.

Треском пищалей, ржаньем коней, диким свистом и криками разразилась гроза ноябрьской ночи с четырнадцатого на пятнадцатое.

Пришел Северин Наливайко.

Замковые пытались обороняться, да где там… Поди, весь Слуцк поднялся казаку навстречу. Воротную стражу повязали сами мещане. С ходу захвачены были и нижний замок и слобода. Все четверо ворот – нараспашку. В Троицком монастыре да на звонице Успенской церкви колокола трезвонили, как на великодень.

Только на горе бой затянулся. Казаки гарцевали вокруг верхнего замка, попадая под ядра гаковниц. За толстыми, хорошо укрепленными стенами держались гайдуки каштеляна… Да пришел конец и для них. К трем воротам верхнего замка от городища, от реки Случ, от Виленской брамы и от Уречья двинулись большие возы соломы и хвороста. Целые горы повырастали у стен, а за ними стрелки… Запылала солома, хворост…

Стало светло в городе Слуцке. Весело. Стало можно людей различить. Друг друга узнать.

– Ой же до дила ты поспешав со своими арбами! – кричал чернявый казак, обнимая и целуя Савву Митковича. – Скильки рокив нэ бачылысь и як же гарно сустрэлись.

– Здоров будь, Жук, здорово, Жучок! Родный мой, не опалил еще крыла? Лётаешь?

Савва чуть не придушил в объятиях старого друга.

– Ходим до старшого нашого, – торопил Григорий Жук, – до Северина, вин давно чекае тэбе… Яки ж ты у нас, Саввочка, хитрый да ладный… О, це що за парубок?

– Сын, Стахор! – ответил Савва, подтолкнул вперед мальчика. – Хрестник твой, помнишь?

– Боже ж ты мий! – всплеснул руками Жук и даже присел от восторга. – Стахор, Стах – всим панам на страх! Дай я тэбе поцелую, коханый мий братику…

А кругом еще гремели выстрелы. Трещали объятые огнем ворота верхнего замка, и с криком носились в искрах и дыму стаи разбуженных ворон.

Северин не сходил с коня, не вкладывал саблю в ножны, но уже видел победу. Замок сдавался. Помощь Саввы с его мужиками была как нельзя вовремя. Только успел Северин поздороваться с Саввой, которого за руку притащил Жук, как подошел монах с пучком розог в руках. Следом за ним казаки вели двух связанных гайдуков. Красномордого и длиннорукого. Суровый казак, не любивший лишних слов и «жиночих нежностей», улыбнулся монаху и негромко сказал:

– Спасыби тоби, брат Иннокентий… и людям всим спасыби. – Наклонился с седла, обнял монаха. – Щоб не сан твий чернэцкий, став бы ты сотником, а то и атаманом.

– Дзякую, – весело ответил Иннокентий, – мне сан не помеха доброй справе служить, да к шабле я не приучен.

– Що вирно, то вирно, – согласился Северин, – стало, быть тоби по сану твойму нашим казацким архимандритом. Так ли, браты?

– Так, пан старший, так! – с хохотом поддержали ближние казаки.

– Дозволь пан Северин, – попросил монах, – долг возвернуть, что я вот этим панам задолжал!

У ног Наливайко положили на землю гайдуков. Иннокентий сам оголил им зады, приготовил розги и оглянулся. Увидел Стахора.

– Подойди, хлопчик, посчитай, кабы не сбиться.

– Не учен… – ответил Стахор.

Монах выпрямился, многозначительно поднял палец, изрек:

– Сказано есть в писании: «Одно доброе дело по себе другое добро рождает». Зараз я долг свой возверну и тем же разом научу хлопца счет вести. Повторяй за мной!

Свистнул в воздухе лозовый прут. Завизжал, как недорезанное порося, длиннорукий гайдук.

– Один! – сказал Иннокентий.

– Один! – охотно повторил за ним Стахор.

Хохотали казаки. Визжал гайдук.

– Седьмица и осемь! – отсчитывал Иннокентий.

– Седьмица и осемь! – вторил мальчик.

Так научился Стахор считать пять раз по десять, два раза.

* * *

«Пред святым Миколой от замков украинных пришел до нас Наливайко.[13] В тот час я с ним был, во славу господа нашего. Тогда и Савва с сыном и другами пристал до него. Почали с того часу Савву звать атаманом и не Саввой, а проста Савулом. Тоже христианское имя. То Северин его в бою окрестил, так оно и прикрепилось к нему.

Людей стало мноство. Не догнал их слуцкий магнат Героним, не одолели жолнеры радзивилловы. Бо была с ними правда великая и великая вера посполитых людей.

В том месте, богоспасаемом Могилеве, была брань, ликование было и торжество. Брат брата познал!

Все люди русские, от одной веры нароженные, сказали тогда:

Се добро, яко жити братии во купе, а не дать затягнути нас злохитроством розным у папежеву яскинию. Король, его милость, не принуждал бы поспольство к неправде своей. Мы, убогие, хотим быть захованы при своем набоженстве звыклом, святые восточные церкви и календарь стародавний при нас бы остался и для потомков наших. Будем жить сами, оборонять веру, и волю свою, и законы простые.

Так люди сказали тогда. Мыслили: Могилев-город – место обширное, хлебное. Днепр-река рыбы даст и себе и на продаж. По лесам охота всякая. Борты поставим. Прокормимся. Майстры умелые есть. Православные храмы с большой лепостью пофундованы. Всего на всех хватит…

А паны учинили другое.

На Миколин день сперва храм подожгли. Другим часом селидьбы вокруг огню предали. На Лупе большой огонь, и вокруг замка таксамо огонь… А сказали все на казаков. Казаки огонь тот сбивали разом с мещанами, а литовский гетман, пан Радзивилл, притягнул до Могилева конных татар две тысячи и литвы и ляхов незличоно. Было, кругом вступили. Зранку армата гром подняла. Гаковницы малые, и тые до города доставали. Жить стало немысленно.

Уже и к вечерне час звонить, а все не стихало. Ядра в домы залетали. Учтивых мужей и жонок сколь поубивано…

– И таксамо сказали на казаков…»

Все сказали на казаков.

Повторили слова панской злобы кривоприсяжные сведки и записали в свою лживую летопись. Так была создана «История кровавого бунта разбойника Наливайки». В дворцовых книгах была записана неправда о могилевском пожаре, о гибели честных людей и об изгнании бунтовщиков.

Верил тем записям тот, кто хотел верить.

Иное открыли нам листы чернеца Иннокентия. И не только они…

* * *

14 декабря 1595 года Наливайко и Савула вывели своих воинов и присоединившихся к ним могилевских мещан за городские стены на Ильинскую гору. Город горел во многих местах. Но жгли и разрушали его только передовые части литовского гетмана. Дожидать в осаде главных сил – значило обрекать Могилев на полное разорение. Наливайко решил прорваться и уйти от города, пока еще это было возможно.

Впереди простирались земли князя Богдана Соломерецкого с редкими небольшими селениями крестьян.

Князь Богдан обещал своему другу литовскому гетману Криштофу Радзивиллу помочь людьми и скотиной, отдавал для войска все имение, лишь бы выгнали бунтовщиков из Могилева. Имение оказалось пустым. Мужики и подростки бежали к казакам, бабы угнали скот в леса, села горели. Передовым отрядам Радзивилла пришлось занять плохую позицию на низком дугообразном Буйницком поле. Увидев вышедших казаков с обозами, татарские конники шумной лавой ринулись к горе, пытаясь загнать людей назад в пылающий город и захватить их обозы. Но с Ильинской горы на атакующих неожиданно обрушился железный град ядер и пуль. Били гаковницы и полугаки, трещали залпы мушкетов, пищалей, сыпались камни…

Видно, сбрехали пойманные языки, под пыткой божившись, что у казаков пушек не более полудесятка, а все оружие – сабли да дреколье мужицкое.

Едва успела прийти в себя шляхта и пушкари стали подкатывать ближе тяжелый наряд, как с горы на них двинулось казацкое войско. Двинулось сразу все, конные и пешие, с пушками и обозами. Вперед вырвались окованные железом телеги, запряженные парами, а то и четверками быстроногих коней. На телегах стояли легкие полугаки.

То, что шляхта и татарские конники приняли за тяжелый обоз, всегда обременяющий в бою ратников, оказалось дотоле невиданной выдумкой. Не прекращая бега коней, телеги круто развернулись на виду у противника, ударили дружным залпом полугаков и вдруг, разделившись надвое, загромыхали в стороне, продолжая стрелять.

В образовавшийся широкий проход ринулась сверкнувшая сотнями молний-клинков казацкая конница. За ней бежала пехота, прикрытая двумя рядами телег. Словно невесть откуда сорвавшийся в молодом лесу вихрь, крушили и раскидывали казаки полукольцо коронного войска.

Прорубались к Днепру.

Зацвела земля алым цветом по всему Буйницкому полю. Теперь уже не казаки, а шляхта со своими наемниками искала спасения за уцелевшими стенами города. Сколько порубано, сколько конями потоптано – считать было некому…

Ночь избавила от гибели многих. Заиграли трубы отбой. В кровавом свете могилевского зарева казаки покидали бранное поле. Уходили дружно, отаборив возами тех, кто безоружный уходил вместе с ними, с женами и детьми.

Шли вниз по Днепру, на Волынь.

Шляхта бросалась в погоню, пробовала обойти, пересечь путь уходивших. Но остановить их не было силы. На мерзлую землю опадали красивые крылья польских гусар, ложились тела гололобых татарских наемников, а казаки уходили. Взбешенные неудачей, радзивилловы военачальники повернули еще не остывших жолнеров на Могилев, теперь никем не защищаемый.

Тогда-то испил город полную чашу страданий нечеловеческой злобы и смертной тоски…

Все сказали потом на казаков…

А Наливайко с Савулой привели людей в Речицу, там остановились.

КАК СТАХОР В ПЕРВЫЙ РАЗ ПОДПИСАЛ ПИСЬМО КОРОЛЮ СИГИЗМУНДУ

Было в тот год – зима не зима, лето не лето.

Только в январе снегом подувало, да и то с полдня земля снова чернела. Сырой ветер гнал белые порошинки, мешал их с косицами речного тумана. Днепр дымился холодным маревом, унося редкие, с верховья приплывшие, тонкие льдины.

Мальчишки самодельными пращами метали камни, откалывая хрупкие края льда. Шумно кричали, выхваляясь друг перед другом. Взрослые подзадоривали мальчишек, награждая удачников казацкими прозвищами.

Стахор косо поглядывал на веселое соревнование. Его подмывало самому взять пращу, показать хвастунишкам настоящую меткость и силу удара. Но он был среди взрослых и не мог терять достоинства человека, пришедшего на берег реки не для забавы, а для решения большого, серьезного дела. Не маленький – на второй десяток перевалило.

Он стоял с казаками, собравшимися на черную раду. Ждали Наливайко со старшинами. Сегодня, общим согласием, должны утвердить письмо королю от всего рыцарства. Вокруг казаков, ежась на холодном ветру, толпились казацкие семьи и жители Речицы. Много разных людей собралось в этот день на берег Днепра. Ветер шевелил полы дорогих теплых кафтанов, простых дубленых кожухов и насквозь пронизывал потертые однорядные армячишки. Женщины, кутаясь в большие цветастые шали, тихо перешептывались, поглядывая на молодцеватых казаков, пробивавшихся сквозь толпу поближе к середине круга, где на высоком, наскоро сколоченном помосте стоял покрытый парчовой скатертью стол. Над помостом колыхались густые хвосты полковых бунчуков. Музыканты отогревали мундштуки, продувая дорогие серебряные трубы, добытые наливайковцами еще в турецких походах. Ждали.

Стахор стоял впереди самых передних.

Вдруг ударили сразу в четыре котла. Из-за плотного забора крайнего двора вышел хорунжий, высоко неся реявшее на ветру золотисто-красное войсковое знамя. Заиграли трубы. Колыхнулись, загудели собравшиеся. Мальчишки побросали пращи, полезли на голые скользкие вербы.

Совсем рядом мимо Стахора прошел к помосту Северин Наливайко. За ним отец Стахора – батька Савула, монах, его Стахор узнал сразу. Это был тот самый худой и длинный чернец, который в Слуцке обучил Стахора считать. За монахом шел красивый сотник Панчоха, два незнакомых полковника с украшенными золотыми кистями корабелями, за ними весело подмигнувший хлопцам Григорий Жук и польский шляхтич, бывший могилевский каморник, приставший к наливайковцам, пан Мешковский.

Поднялись на помост. Северин поклонился казакам.

– Челом вам, казаки-побратимы! – сказал негромко, глухим, будто усталым голосом.

– Будь здоров, пан старший!

– Челом, челом тебе! Слава! – нестройно рассыпалось по кругу.

Северин выпрямился, обвел пристальным взглядом собравшихся. Лицо его, всегда спокойно-суровое, сейчас выражало сдерживаемое волнение и торжественность.

Гомон толпы стал затихать.

– Тихо! Тихо! Слухайте! – требовали сотники. Наливайко кивнул монаху, тот сделал шаг вперед, перекрестился и, развернув бумагу, начал читать:

– Жигмонту третьему, божьей милостью королю Польскому и великому князю Литовскому, Русскому, Прусскому, Жмойтскому, Мозовецкому, Инфляндскому и Шведскому, Кготскому, Вандальскому дедичному королю…

Над затихшим кругом непривычно торжественно прозвучал, разрываемый ветром, громкий титул Сигизмунда.

Задрав голову, Стахор с завистью смотрел на монаха. Видать, монах был очень учен, ишь, как бойко, без заминки выговаривает разные написанные имена. Будто молитву читает, а все слушают, боясь пропустить хоть одно слово. Стало быть, надо и Стахору слушать прилежно.

– «Мы, Ваша милость, – читал монах, – не потехи ради и не ради славы своей над твоими полками на обычный казакам днепровский путь вышли.

Соблаговоли, Ваше королевское величество, быть о нас такого мнения, какого достойны рыцарские люди, и рассуди по справедливости своих панов за невинно пролитую кровь наших братьев. Людей своих от чужой веры и насильства дотоле неслыханного мы оберегали, а паны напали на нас и погубить захотели. Нас в дороге, которая для всех свободна, не оставляли в покое. В Могилеве мещане сами добровольно признают, что ждали нас, а паны им бунтовническое приказание дали – нас не пускать. Когда мы в городе были, подошло войско литовского гетмана, и, по образцу язычников, хотели всех нас истребить.

Ударили в нас огнем и город со многих сторон подожгли.

Мы их отбросили, а большого огня потушить не смогли и, жалеючи город, выбрались за стены его, где паны нас всем войском окружили. Но бог не допустил потешаться над нами.

Такое вот дело и не иначе излагаем и даем рыцарскую клятву в правде сей.

А ты бы нам мир дал, Ваша милость! Дай нам хлеба поесть, что земля, испокон веку наша, родит, и мы никого бы не трогали. Паны Могилев-город пожгли, кому корысть от того? Мало ли городов других и земли у тебя, а все шляхте с нами тесно.

Отдай, Ваша милость, землю нам, что лежит между Бугом и Днестром-рекой. От сотворения мира ничья она, и никто от сотворения мира не жил на ней. Мы станем ту пустыню орать и злаки сеять. Замок и город свой пофундуем на шляху турецком и татарском. Караул справлять будем своим иждивением, без панов и державцев. Тебе же помочь дадим супроть неверных.

Обо всем этом не преминут доложить гонцы наши – Жук Григорий, казак, и пан каморник, шляхтич Мешковский, что, как и многие еще польские братья, за нашу правду стали и с нами по всему пути следуют до самой Речицы. Пан Мешковский доброй сведкой был того, что произошло, и узнал, что было причиной всего.

Дано в Речице лето нарождения божьего 1596-го января месяца, 12 дня».

Монах опустил бумагу.

Круг молчал, обдумывая услышанное.

Северин выждал минутку, потом, шагнув на край помоста, спросил стоящих перед ним:

– Добро?

– Добро! – ответили хриплые голоса.

Северин перешел на другой край, снова спросил:

– Добро?

– Добро! Сама правда высказана!

– Лучше не скажешь.

– Хай вин познае! Верно, гетман, тут сказано!

– Слава гетману! Слава!

Впервые на общем кругу громко и единодушно Наливайко был назван не «старшим», как сам о том когда-то условился, а гетманом!

Пусть знает король, что истинный гетман над казаками тот, кто бьется вместе с ними за правду, а не тот, кто согнувши спину, на коленях принимает гетманские клейноды[14] из рук коронного канцлера.

Над сотнями голов взлетели вверх шапки. Теперь уже кричали все. Выражая свое согласие, именуя гетманом Наливайко, одобряя письмо, хвалили старшин за правду, за смелое слово.

– Добро! Слава гетману!

– Здоровеньки будьте, батьки-атаманы!

Наливайко снова поднял бумагу. Крики оборвались. Подойдя к столу, Северин взял перо и торжественно объявил:

– С дозволения вашего, паны-побратимы, руку свою прикладываю…

Нагнулся к столу, подписал: «Северин Наливайко…» и, подумав, твердо вывел: «Гетман и все рыцарство собственной рукой».

Выпрямился, отдал перо монаху, сказал:

– Подходите по одному!

Молча и строго следил, как брали перо огрубелыми, затвердевшими пальцами казаки, осторожно макали в склянку, долго выводили свои имена, а то и просто кресты ставили. Сперва полковники, атаманы, потом казаки и ратники батьки Савулы. Подходили и безоружные тихие жители Речицы, просили перо, а потом, поклонившись гетману, просили еще «не чураться их с этого часу, а принять до войска на всю долгую жизнь».

Подошел и Стахор. Поднялся, как все, на помост, протянул руку к перу.

– Ты? – удивился монах, глядя на хлопчика и отстраняя перо. – То казацкая справа!

– А я кто тебе? Шляхта или баба какая?

Хлопец хотел ответить как можно взрослей, по-мужски, да от волнения, что ли, голос его сорвался и взлетел таким петухом, что стоявшие на помосте захохотали:

– Казак, казак! Сразу видать!..

Стахор вспыхнул и, сжав кулаки, двинулся на монаха.

– Дай перо!

Не решаясь, монах оглянулся на гетмана. Наливайко улыбнулся и согласно кивнул.

Стахор почти вырвал перо из руки Иннокентия. Слыша смех окружающих, чувствуя, как жарким огнем горят его щеки, он нагнулся к бумаге. Поглядел, как ставили до него кресты, и осторожно провел одну черту вдоль, другую через нее поперек, не замарав листа. Внизу креста поставил точку и, будто с плеч какая-то тяжесть свалилась, облегченно вздохнул.

Савула не вытерпел, при всех обнял сына и крепко расцеловал.

Так Стахор, на радость батьке и на зависть речицким хлопцам, был признан настоящим казаком, подписавшим письмо королю Сигизмунду третьему.

* * *

Что ж, дошло это письмо к королю?

Дошло. И очень его милость потешило. Сигизмунд в ту пору гостил в имении Радзивиллов, возле города Бреста. Здесь он ждал возвращения с победой литовского гетмана.

Не в добрый час прибыли сюда гонцы Наливайко.

Король был в плохом настроении. Все еще не удавалось ему до конца постичь тайны алхимии. Его милость проводил ночи напролет вместе с ученым немцем Генрихом Вольским. Голова дурманилась от испарений и дыма, исходивших от колб и печей. Золотые монеты всех стран, кольца, запястья, даже освященный самим римским папой золотой крест десятки раз переплавлялись. Смешивались разные порошки. То голубое, то зеленое, то ярко-оранжевое пламя вспыхивало на дне главного котла, а камень, который должен, по заверению хитрого немца, превратиться в благородный металл, оставался камнем. Иногда казалось, что цель близка и тайна золота будет раскрыта. Тогда король, старательно исполнявший латинское правило «Res est magna – tacare! („Великое дело – молчать“), за что был прозван его противниками „немым шведом“, вдруг становился болтливым.

Он осыпал подарками Вольского и всем придворным сообщал по секрету, что скоро без всякой войны овладеет Европой. Просто купит и Польшу, и Россию, и Швецию. Остается подождать только следующего опыта.

Следующий опыт, увы… уничтожал радужные надежды. Король мрачнел, в безмолвии расхаживал по залам, и не приведи господь в эти минуты попасть ему навстречу кому-либо, кроме приближенных любимцев: архиепископа Станислава Карнковского, примаса королевства и первого члена совета, или Яна Тарновского – коронного рефендария.

Это они уговорили Сигизмунда погостить у Радзивиллов, надеясь отвлечь короля от дурных мыслей и порадовать известием несомненной предстоящей победы литовского гетмана над бунтовавшими казаками.

Судьба не баловала Сигизмунда. Сын герцога финляндского Ионна Вазы и Катерины Ягелло, он родился в шведской тюрьме, куда в 1563 году были заточены его родители. Дядя Сигизмунда, король Швеции Эрик XIV, обвинил своего брата в замысле захватить трон и бросил его с женой в темницу.

Первое, что увидел Сигизмунд, появившись на свет, были тюремные стены да решетки на узких окнах.

Но нашлись люди, которые считали его законным наследником шведской короны и вызволили Сигизмунда из узницы. Более того, они помогли взойти и на трон. Правда – чужой.

Согласившись на предложение магнатов-католиков, Сигизмунд был избран королем Польши и великим князем литовским. Сигизмунд Ваза страдал недугом, обычным для королей иностранного происхождения. Он презирал и ненавидел польский народ.

Новый польский король жестоко расправлялся с бунтовщиками, тревожившими его опору – литовских и польских магнатов.

Когда королю сообщили, что на дальней заставе схвачены два человека, один поляк и, видно, шляхетского рода, другой казак, что оба они отказались отвечать на расспросы, а заявили, что направляются к его милости с Днепра от гетмана, Сигизмунд недослушал перепуганного служителя, затопал ногами. Обругал всех грязными свиньями и велел доставить гонцов как можно быстрей, оказав им почет.

Он не сомневался, что это были гонцы Радзивилла и что привезли они весть о победе.

– Gratios adamus Deo![15] – пропел обрадованный архиепископ, склонившись вместе с королем перед распятием.

Как никогда, нужна была сейчас эта победа Сигизмунду. Не только на Украине, по всей земле поднимались огненные стяги восстаний. В коронных землях братья Самуила Зборовского, непримиримого врага короля, предательски убитого краковским старостой Яном Замойским, мстили за смерть своего кровного. Не давали покоя вот уже два года. К ним приставали целые села, сотни беглых польских крестьян, мелкая шляхта, притесненная порядками, заведенными «немым шведом» ради дружбы с магнатами.

Доходили слухи, что между казаками днепровского Низа, лесными литовскими вольницами и повстанцами коронных земель начался сговор. Этого боялся король больше всего.

Для того и отправлен был Радзивилл к Могилеву с большим войском наемников и сильным пушечным нарядом, чтобы не дать сговориться бунтовщикам и во что бы то ни стало уничтожить казацкого вожака Наливайко.

Уже седлали коней гусары других воевод. Князя Рожинского и польного гетмана Станислава Жолкевского.

Теперь встречали гонцов Радзивилла.

Сигизмунд ждал известия в парадном зале. Высокий, сухощавый, с резко обозначенными чертами лица, с нависшими бровями и сморщенным лбом, он выглядел старше своих лет. Длинные подкрашенные усы воинственно закручены вверх; русая борода, не шире нижней губы, лежала на круглом накрахмаленном воротнике; голубой, шитый золотом испанский плащ прикрывал белое атласное платье. На голубой же перевязи висела тонкая шпага с рукояткой, усыпанной драгоценными камнями.

Голова короля чуть-чуть подрагивала, от чего заметно покачивались страусовые перья шляпы, скрывавшей большую плешь. Сигизмунд ждал сообщения о победе, о новых пленниках, а значит, будут и новые казни…

Рядом с королем, опустив пылавшие страстями глаза и молитвенно перебирая четки, ждал примас, архиепископ гнезенский Станислав Карнковский. Честолюбивый интриган, ненавидящий каждого достигшего какой-либо власти, в том числе и самого короля.

Никто не знал, какие мысли зарождались под его небольшой фиолетовой скуфьей, какие страсти кипели под длинной безгрешно белой одеждой архиепископа. В одном только он сходился полностью с королем и магнатами – в ненависти к бунтовщикам и их предводителям. Король знал, что любая придуманная им казнь над бунтовщиками будет благословлена его духовником.

Рослый красавец, коронный рефендарий Тарновский, ввел гонцов.

Сигизмунд удивленно поднял брови. Перед ним были не щеголеватые, всегда модно одетые приближенные литовского гетмана, а казак в поношенном полушубке, войлочных сапогах и широких грязных шароварах да, видно, обнищавший шляхтич, утомленный дорогой, давно уже не встречавшийся с цирюльником… Кто эти люди? Откуда они?

Были они с Днепра и от гетмана, то верно. Только гетманом своим назвали не ясновельможного пана Криштофа Радзивилла, а казака Северина Наливайко.

Григорий Жук как вошел, так и заморгал. Блеснули в него, казалось, тысячами огней свечи в высоких шандалах, зеркала во всю стену, разноцветная бахрома и позолота. Зарябило в глазах у казака. Он зажмурился, да так с закрытыми глазами и на колени упал, на мягкий ковер.

– Дывись, кум, – прошептал он пану Мешковскому, – который из их двих король? Один, бачу, баба у довгой сорочцы… у менэ в очах мирихтыть, и дух захолонуло, хай йому грець…

Тарновский прочитал письмо королю. Не о победе письмо, о просьбе казацкой, о земле и городе вольном.

Кровь кинулась в лицо Сигизмунда. Сквозь задрожавшие губы начала пробиваться пена. Он не сказал ни слова. Только когда архиепископ, еле сдержав себя, проговорил:

– Земля господа нашего каждому человеку нужна бывает… в размерах, достойных его.

Король промычал невнятно и дал знак Тарновскому.

С королевским почетом провожали гонцов. Впереди скакало двенадцать гусар и позади двенадцать. Сам коронный рефендарий вез в карете Григория Жука и Адама Мешковского.

На берегу реки горели костры, отогревали землю. Ту самую землю, между Бугом и Днестром, на которой с сотворения мира никто не пахал, не сеял, ту, что просили казаки у короля.

Сюда привезли казацких послов. Здесь, на берегу тихого Буга, закопали их живыми в землю, по шею.

– Super flumina Babylonis![16] – усмехаясь, повторил пан Тарновский строку псалма.

Он склонился к искаженным муками лицам.

– По горло дал его милость вам этой земли. Теперь зовите сюда своего Наливая!

И, быть может, в первый раз за всю свою веселую и горькую жизнь послушался Григорий Жук высокого пана. Земля сжимала грудь, не хватало дыхания, немели и, казалось, отделялись от тела руки, перед глазами плыли то красные, то фиолетовые круги… И все же собрал Григорий последние силы, запрокинул голову, ударившись затылком о серые холодные комья земли, раскрыл синие губы и крикнул в далекое небо, в широкую степь:

– СЕ-ВЕ-РИН!

Тарновский вздрогнул и попятился.

– …и-и-ин! – отозвалось над рекой.

– Се-ве-рин! – снова крикнул казак, задыхаясь и умирая.

Мешковский смотрел на товарища. Его осунувшееся, потемневшее лицо била неудержимая дрожь. Он видел, как Тарновский прыгнул к голове Жука и взмахнул ногой в блестящем сапоге, украшенном серебряной зубчатой шпорой. Крик оборвался. Голова Григория замоталась, словно привязанное ядро, обрызгивая кровью сапоги пана Тарновского. Удар, снова и снова… Голова хрипела и булькала. Тогда Мешковский отвел взгляд и так же, как и Григорий, обратил к небу, к широкой степи свой голос, быть может, не такой сильный, как у казака, но такой же страшный для пана Тарновского:

– СЕ – BE – РИН!

Ветер подхватил этот крик. Вольный ветер поднял и понес казацкое имя… над степью, над лесом и реками, над крестьянскими хатами:

– Се-ве-рин!

Эхо не умирало. Оно отзывалось в убогих селеньях, и оттуда выходили люди в лаптях, в изодранных свитках, с топорами за поясом или косой на плечах.

Оно стучалось в глухие ворота фольварков, в толстые стены замков. И крыши панских имений расцветали жаркими цветами, далеко освещая путь уходившим на зов.

Шли к Речице. Шли днем и ночью, целыми семьями и боевыми ватагами.

Скоро Речица уже не могла вместить всех прибывших, всех обогреть и накормить.

Наливайко с казаками двинулся к Пинску. Савула с сыном и мужиками ушел гулять по лесам Белой Руси.

Сигизмунд готовил новое наступление.

КАК СТАХОР ДОБРЫМ ПАСТУХОМ БЫЛ

Это была черная весна для Кирилла Рожинского.

Ночь с 3 на 4 апреля 1596 года покрыла позором весь его княжеский род. Ни лютые казни взбунтовавшихся хлопов, ни целые аллеи посаженных на колья в Поволоче пойманных казаков, ни кровавые слезы их жен и матерей не могли смыть этого позора. Как заноза, кололо в сердце поражение под Белой Церковью. Обидней всего было не столько само поражение, – ветер военной удачи изменчив, – сколько то, что понес его князь Рожинский от беглого хлопа, черносошного мужика, никогда не числившегося ни в каких военных реестрах. От быдла, пришедшего из диких литовских лесов, какого-то батьки Савулы. Стыдно вспомнить, как это получилось… Всю зиму, вместе с польным гетманом коронного войска паном Жолкевским, князь Рожинский гонялся по холодным степям Украины за неуловимым Наливайко. Истратил уйму дукатов на наемных солдат, поднял всю бывшую в его подчинении шляхту, по неделям с седла не слезал. Жег селения, казнил и разорял казацкие семьи, а победа все не приходила.

Наливайко уходил от коронного войска, исчезал в степи, как видение.

Наконец стало известно, что казаки направляются к Белой Церкви. Рожинский опередил польного гетмана и занял город раньше, чем успел подойти Наливайко. Теперь подлый схизмат сам шел к нему в руки.

Когда вечером второго апреля князь Рожинский, стоя на стене белоцерковского замка, смотрел, как против южных ворот города сооружают свой табор казаки, мысль о поражении даже не возникала ни у него, ни у стоящих рядом командиров и немецких советников. Напротив, предстоящая битва сулила удачу. И только блюдя рыцарский этикет, Рожинский отправил гонца к гетману Жолкевскому, сообщая об обнаруженном неприятеле и прося поторопиться зайти в тыл казакам, чтобы не дать уйти остаткам разбитых бунтовщиков.

Ничто не предвещало бури, разыгравшейся в следующую ночь. Теплый ветер колыхал перья на боевом шлеме князя Рожинского. Приятно щекотал ноздри медвяный запах весны. Мысли были легки и спокойны, как голуби, что, кружась над башнями, опускались в свои гнезда на ночлег.

Внизу лежал город, тихий и покорный. Где-то блеяли овцы. Негромко мычали коровы, да лаяла дворовая собака на проходящий патруль. Мещане сидели в домах, не зажигая огней. Улицы были пусты. Только за городской стеной, в багряных отблесках уже скрывавшегося солнца, суетились казаки, расставляя арбы и телеги, огораживая табор.

Рожинский улыбался. Это ничтожная защита против его пушек и гусар.

– Прошу панов регментариев, – убрав улыбку, серьезно сказал князь, – держать жолнеров в порядке. Когда будем забирать казацкий обоз, чтоб не напивались как свиньи.

Маленький, на двойных каблуках, в высоком шлеме с пышным султаном, он сам себе казался в эту минуту величественным. Регментарии поклонились князю.

Ночь прошла спокойно. На рассвете лазутчики сообщили, что в лагерь схизматов прибыл новый отряд из Полесья с атаманом Савулой, что конных пришло немного, а пешие вооружены чем попало и пригнали они с собой большое стадо быков, отбитых в соседнем имении. Рожинский смеялся.

– Видно, на быках собираются удирать от наших гусар Наливайко с Савулой… Только бы не забили до смерти его; Наливайку, как пса на аркане, я сам поведу до Варшавы. Его милость король просил меня лично.

Приходу Савулы князь не придал значения. Чем больше быдла ляжет под шляхетскими саблями, тем лучше. Все же решили дождаться, когда коронный подойдет ближе и поможет взять схизматов на аккорд с двух сторон.

В войске князя Рожинского нашлись жолнеры, которые слышали о батьке Савуле не впервые… Рассказывали, что он был когда-то простым лесорубом у магната Ходкевича, да убили магнатовы слуги его красавицу жену, и Савула ушел на русскую сторону… Говорили, что, когда в прошлом году Северин Наливайко взял Могилев на Днепре, вернулся на свою родину Савула. Пришел с сыном, таким же бесстрашным и хитрым, как батька… Будто бы раньше звали его не Савула, а Савва, или попросту Савка, да во время боя поглядел на него Наливайко, удивился силе и храбрости и сказал:

– Какой же ты Савка, малая шавка. Ты, брат, целый Савул!

Так и осталось за ним это имя – батька Савула.

Может, было иначе, кто его знает… Только стало с тех пор имя белорусского батьки Савулы рядом с добрым именем казака Северина. И оба эти имена одинаково ненавистны были панам.

Весь день шла ленивая перестрелка. Ни та, ни другая сторона не начинали атаки. Рожинский ждал подхода Жолкевского; казаки, окопавшись внутри табора, тоже ждали чего-то. К ночи поднявшийся ветер забросал небо низкими тучами и, когда совсем стемнело, принес к стене города странный шум казацкого табора и… скорую весть, заставившую князя Рожинского поднять тревогу.

– Наливайко уходит! В таборе остается батька Савула со своими полешуками…

Рожинский заволновался. Как? Этот подлый схизмат опять хочет уйти из-под носа? Видно, почуял, что попадает в ловушку! На коней! Не дать уйти Наливайко!

Заиграли серебряные трубы, загремели литавры. Гусары вскочили в седла. За их спинами выросли укрепленные на железных стержнях высокие крылья из густо посаженных орлиных и ястребиных перьев.

Жолнерам раздали зажженные факелы.

Раскрыли городские ворота.

В таборе вспыхнули и погасли огоньки редких выстрелов. Со стен замка им ответил залп нескольких пушек. Ветер подхватил их гром и покатил над полем. Это подбодрило поляков. Сверкнула сабля Рожинского. Словно огромные ночные птицы, крылатые гусары на вороных копях пролетели под аркой ворот. За ними золотистой россыпью прорезали тьму колеблемые ветром факелы бегущих жолнеров. Едва касаясь земли, с устрашающими криками, звоном труб и пистолетными выстрелами конница неслась на врага. Тьма скрывала его. Но он был где-то здесь, близко. Вот уже передние наткнулись на ряды связанных арб. Кони вздыбились. Рассыпались гусары, дугой охватывая вражеский табор.

Подоспевшая пехота дала дробный залп из мушкетов. Метнула факелы за ограду…

Казаки не отвечали. Табор был пуст.

– О псюхи! Лайдаки! – взвыл князь Рожинский. – Но я достану вас, трусливые псы! Я найду!

И точно. Князь увидел врага. По ту сторону табора, на холмистом берегу реки Рудавки, показались огни. Огней было много. Они метались по берегу, видно, ища переправу. Рожинский чуть не захлебнулся от радости. Вот он, долгожданный час славы!

– Гусары, за мной! – крикнул князь и выскочил из казацкого табора.

Он уже больше ничего не видел, кроме приближающихся огоньков и темных силуэтов на берегу реки. Сейчас гусары настигнут их, не в огороженном таборе, а в поле. Прижмут к бурной реке… Гусары не дадут им опомниться. Он слышал топот копыт и свист ветра в крыльях мчавшейся вслед за ним конницы. Бросив поводья, зажав в одной руке пистолет, в другой саблю, он вонзал острые шпоры в бока коня. Но вдруг конь захрапел и начал заносить в сторону. Рожинский не успел схватить повод. То, что он увидел, поразило его…

Навстречу сумасшедшим галопом неслось какое-то, как ему показалось, широкое, низкое чудовище с поднятым, как у скорпиона, огненным жалом. На мгновение он закрыл глаза. И в это мгновение случилось самое страшное. Задрожала земля. Дикий рев потряс апрельскую ночь. Что-то подняло его над землей вместе с конем и выбросило из седла. Маленький князь отлетел далеко, в канаву, полную мутной талой воды. Холодная вода привела в себя храброго князя. Не вылезая из канавы и чувствуя острую боль в колене, он видел, как его гусары бились с… быками. Разъяренные бугаи, задрав хвосты с привязанными к ним кусками горящей пеньки, метались среди растерявшихся конников. Бешено вскидывая ногами, нагнув головы, с налитыми злобной кровью глазами, ревя и брызжа пеной, быки вонзали рога в брюха коней, перекидывали через себя закованных в латы всадников, топтали на скользкой земле. Развеваемые ветром куски горящей пеньки, огни выпущенных из рук факелов, как молнии, проносились над полем, вдруг освещая страшные сцены. Запутавшись среди стада, стремясь вырваться, всадники рубили животных, ломая тонкие сабли о рога и хребты. Ревели, обливаясь кровью, быки, вопили крылатые гусары, ржали кони, и выл ветер.

Потеряв саблю и шлем с красивыми перьями, князь Рожинский уползал из канавы… Уползал как мог быстрее… только бы выбраться из этого ада, где все было наполнено ужасом. Все превращалось в жуткое сновидение… Какие-то темные существа, низко пригибаясь к земле, прошмыгнули мимо него. Князь остановился. Посмотрел им вслед. Кажется, это были черти, и, кажется, в руках у них были вилы… у некоторых длинные пастушечьи бизуны… Вот еще двое. Вдруг из-за бугра прямо на князя прыгнул чертенок. Встретились чуть не нос к носу. Совсем мальчишка… Глаза сверкнули, как у зверька, зеленым светом. Князь выхватил кинжал, но мальчишка взмахнул рукой, и лицо князя залепил ком липкой грязи.

Когда Рожинский открыл глаза, не было ни мальчишки, ни пробегавших чертей.

Пехота, шедшая вслед за гусарами, не поняв, кто громит рыцарей, в панике повернула назад. Но табор неожиданно встретил их дружным залпом. Ощетинился пиками. В таборе снова был батька Савула. Он вошел туда, пользуясь темнотой, по пятам жолнеров, ушедших из лагеря в атаку на быков. Теперь Савула встречал обманутых.

– Ближе, хлопчики, ближе подпускайте! – кричал он засевшим за телегами стрелкам.

– Трэба бачить, як шляхта носом пахать умеет!

Что-то беспокоило батьку Савулу. Носясь по табору, отдавая команду, он беспокойно оглядывался, словно ища кого-то среди захваченных азартом боя казаков…

Жолнеры повернули от табора к городу. И там им не было спасения. Еще как только Рожинский покинул замок, мещане-белоцерковцы открыли западные ворота и впустили казаков Наливайко. Рота наемников капитана Леншени, охранявшая замок, была перебита. Сам Леншеня бежал. На берегу Рудавки он наткнулся на князя Рожинского.

– Все погибло, – хрипел капитан, – сам дьявол им помогает.

Рожинский плакал от злобы и стыда.

С помощью Леншени побитый князь вплавь переправился через Рудавку и встретился с передовыми загонами спешившего ему на выручку Жолкевского. Но выручать было поздно. Жолкевскому самому пришлось спасаться бегством. Вышедшие из Белой Церкви казаки Наливайко окружали польного гетмана.

Батька Савула поднял табор. Стоя во весь рост на легкой пароконной телеге, он оглядел свое пестрое войско и только крикнул было: – Погоняй! – как заметил бегущих к табору людей с вилами и бизунами. Впереди всех бежал мальчик-подросток. Словно ясное солнце осветило суровое, закопченное порохом лицо батьки Савулы. Натянув вожжи, он весело крикнул:

– Страх! Живой?

– Живой, татка! – отозвался мальчик, прыгая на телегу.

Савула охватил его одной рукой, прижал к своей широкой груди и, стегнув коней, засмеялся.

– Ох и добра поработали, детки… Добрый из тебя пастух получился… сынок…

Мальчик поднял курчавую голову и посмотрел на батьку. И недетским счастьем сияли его зеленые глаза. А кони стлались по мокрой земле, и грохотали следом телеги полешуков…

«…Наступил день, и взошло солнце над полем, что взорано копытами и костями засеяно.

Вода в реке червоным маком цвела. Стонали на земле недобитые ляхи. И было жалостно глядеть на тых людей и на скотину, шляхтой порубанную. Может, неделю целую округ того места, как дикие звери, ходили бугаи, познавшие человеческой крови. Завидев кого, мычали злобно, сильно, сердито, копытом землю поднимали и шли на человека. Люди боялись их. А не успел кто убежать, того терзали… Но славен был тот день. Шляхты полегло более трехсот. И ротмистров, и хорунжих, и товарищей.[17] Позвали тогда батьку Савулу «Хитрым», а князя «Лыцарем над бугаями». И долго над ним смеялись. Только вспомнили паны тех быков и Савуле и Наливайко…»

Год четырнадцатый

ПРОКЛЯТЫЙ ГОД

Белоцерковская битва всполошила корону, заставила хвастливую шляхту другими глазами поглядеть на казака Наливайко.

Имя бывшего сотника и слуги князя Острожского становилось знаменем бунтовщиков в воеводствах украинских, литовских и русских. Тянулись к нему и ватаги беглых польских крестьян. Не сегодня завтра станут заодно с наливайковцами реестровые казаки, пока что сдерживаемые «законным» гетманом Лободой. Хитрый и льстивый казацкий гетман уже начал потихоньку разменивать господарскую веру на уступки своим старшинам, добывающим «казацкий хлеб» грабежом магнатских имений. На Лободу надежда плохая.

Но зачинщик всего – Наливайко, да еще с ним какой-то Савула. Вот против кого надобно направить главные силы. Польный гетман коронного войска Станислав Жолкевский требовал помощи.

Скоро стали приходить к Наливайко тревожные вести.

Против казаков двинулись из Литвы полки под командой молодого Карла Ходкевича, будущего литовского гетмана, стягивал к Киеву свои роты каменецкий староста Потоцкий, подходили отряды князя Богдана Огинского. Гусары оправившегося от поражения под Белой Церковью Кирилла Рожинского, Вишневецкого, Верига, Язловецкого уже стояли под знаменами польного гетмана.

Северин знал, что против силы объединенного польского войска казакам не устоять, и, уклоняясь от решительных стычек, искал спасения, пытаясь увести людей на русскую сторону, в Путивль, либо на Низ к сечевикам.

Всю весну казацкие кони топтали степь с запада на восток и с востока на запад.

Везде путь казакам преграждало большое коронное войско. Шло по пятам, не давало возможности остановиться передохнуть.

Тяжелый был год. Проклятый…

Теперь Савула не расставался с Наливайко ни на один день. Вместе бились, вместе ждали помощи сечевиков.

Наконец пойдя на уступки честолюбивому Лободе, объединились с реестровыми. Стали как будто сильней. Да только словно что надломилось в груди многих отважных рыцарей.

Видел Стахор, как, затаившись от людей, плакал его веселый батька, когда возле Триполья, на казацком кругу, ради мира и общей победы сложил свою булаву Наливайко и стал пан Лобода – гетман над гетманом. По-прежнему бились отважно наливайковцы, по-прежнему берегли и почитали за старшего своего Северина, но гетманом был Лобода, и Стахор, не зная сам почему, возненавидел его.

Потом, когда случилось то, чего больше всего боялся Савула, против чего первым поднялся Северин, Стахор понял горе отца и свою ненависть. Изменил подкупленный гетман. Довел до раскола казацкое войско. Поставил выше воли людской межу своих хуторов и маентков. Когда судили Лободу справедливым казацким судом, многие поняли правду первых своих атаманов, Северина и батьки Савулы. Да было поздно…

Но вернемся к началу этой трагедии.

Даже в разгар самой жестокой войны честного воина не покидает мысль о мире. В справедливой битве убивая врага, он убивает прежде всего врага мира, того, кто помешал ему и его братьям и детям мирно жить своим привычным трудом.

Казаки не хотели этой братоубийственной кровавой войны. Несколько раз они предлагали королю и гетманам польского войска миром уладить давно начавшийся спор… как будто мог быть когда-либо мир между паном и хлопом.

Лобода, став гетманом всего казацкого войска, желая укрепить свою власть и выполнить тайное обещание, данное коронному канцлеру, удерживал казаков посулами скорого мира, затевал томительные переговоры, давая Жолкевскому время готовить полки для решительной битвы. Северин Наливайко, Савула и некоторые старшины, зная коварство Жолкевского, не верили переговорам, предупреждали. Но Лобода был упрям и хитер.

Расположившись на левом берегу Днепра, возле Киева, казацкое войско пребывало в безделии.

Только река разделяла противников. И хотя все бывшие на Днепре паромы, лодки и плоты казаки перегнали к своему берегу, Северин боялся, что Жолкевский, прикрываясь многодневными переговорами, наладит тайную переправу и зайдет в тыл.

Так оно и случилось.

Дозорные сообщили, что шляхта собирает лодки на Припяти и что согнанные жолнерами мещане города Киева по ночам строят плоты для пушек.

Разнесся слух, что две роты польских гусар уже переправились через Днепр ниже Киева и скачут к Переяславу, куда недавно свезли казаки свои семьи и имущество.

Не дожидаясь приказа гетмана, многие сотни повернули от Днепра к Переяславу. Надо было не дать им рассеяться по степи, удержать войсковый порядок и помочь вовремя увести семьи.

Боясь отпустить от себя Наливайко, Лобода послал вслед за казаками батьку Савулу с отрядом его полешуков и обозом пароконных телег.

Побочь с отцом гарцевал на молодом жеребце Стахор. Он не знал, что ждет его впереди. Думал, жаркий бой за спасение жен и детей, а ждало его совсем другое.

Первое, мимолетное счастье. И это счастье была – Надейка.

КАК СТАХОР В ПЛЕН ПОПАЛ

Знойной степью тянулись обозы с казацкими семьями. Увезли их казаки из Переяслава раньше, чем добрались туда гусары Жолкевского.

Гнали скот, везли пожитки, те, что можно было увезти, а что нельзя – сожгли, потопили в реке или заховали в глубокие ямы.

Остались гусарам пустые хаты да недавно отцветшие, снившиеся по ночам молодым казачкам сады.

Шли на восток.

На этом пути показалось Стахору, что не может он не то что покинуть, но даже отлучиться на малое время от большой скрипучей арбы, груженной домашним скарбом. На верху арбы сидела Надейка. Дочь Северина.

Она не была его родной дочерью. Лет десять тому назад Наливайко с товарищами отбил у татар нескольких полонянок и среди них чернявую девочку. Куда угнали татары ее мать и отца, и по сей день неведомо. Северин пожалел сироту, отвез к своему батьке на хутор, да там и оставил. Надеялся, может, отзовутся откуда родители. Надейкой и девочку звали. День за днем привык Северин к полонянке, полюбил ее, стал баловать. Привозил ленты, дорогие наряды, на руках носил. Стали звать соседи Надейку «Наливайкова дочка», так и укоренилось за ней это имя казаку на радость. Хороша была дивчина. Как говорили тогда: очи сокольи, брови собольи, глаза с поволокой, роток с позевотой, а девичья краса – русая коса до шелкового пояса…

Была Надейка немногим старше Стахора, но казалось, годик еще, и весной – невеста. Сидит на возу строгая, важная. На шее густые нити мониста радугой переливаются, рубаха васильками да листочками вышита по самому тонкому полотну. Из-под цветистой плахты высунулись городские сапожки с подбитыми каблучками.

Впору сотнику или атаману какому заглядеться, а не то что…

Стахор скачет то справа, то слева. Горячит молодого жеребчика. На поясе гнутый турецкий кинжал, память от крестного Григория Жука, на голове казацкая шапка, а из-под шапки – чуб в завитушках. Не по летам хлопец строен, плечист, ловок. Выдюжил в настоящего казака.

А Надейка этого будто не замечала. Уж как старался хлопец покрутиться перед ее взглядом, как подбоченивался, – не смотрит дивчина. Не считает, видно, за настоящего взрослого воина. Эх, кабы случай был…

Молодухи смеялись:

– Бач, як Савулы сынок Наливайкову дочку пильнуе?

– Не иначе ему наказ такой даден.

– От, кого жалко, так наших дивчат… котора и хотела бы на молодца подывиться, а не може…

– Чому?

– Так вин от цей арбы на крок не видъезжае!

Вдруг Надейка сверкнула глазами из-под сведенных бровей.

– Хай бы яка подывилась! – сказала, по-бабьи сложив на груди руки. – Берегла б тоди свои очи!

Стахор это слышал. Словно на высоких качелях подбросило хлопца. Сердце зашлось и упало. Видно, что б не сомлеть на глазах у дивчины, огрел жеребца плетью так, что тот свечой встал на дыбки.

Стахор отпустил повод, да еще раз плетью.

Засвистел ветер в ушах.

Казачки захохотали.

– Стах! Куда ты? На татара нарвешься… – крикнул отец. – А ну, кто с краю, верните-ка хлопца!

Где там вернуть? Разве догонишь?

Птицей несся конь над цветущим ковром. Заяц попробовал вперегонки – отстал. Из-под копыт вылетел стрепет, и того оставил Стах позади. Перед глазами туман не туман – сладкое марево.

Далеко в стороне остался обоз, только несколько молодых казаков пригнулись к лукам седел и мчали наперерез, спеша завернуть Стахора.

А Стахор еще не хотел возвращаться, еще не было силы у молодого сейчас поглядеть на Надейку и не сгореть от закипевшей крови. Хотелось только петь во всю грудь, да не давал встречный ветер. Еще хотелось нежданного подвига.

Где вы, татары? Турки-бусурманы? Где вы, ляхи-паны? Мчит к вам Стах – панам всем на страх!

И тут, из-за холма, навстречу выскочил всадник в пестром платье польского конника. За ним другой, третий…

– Ага! – закричал Стахор, не успев даже подумать, как ему с тремя справиться. – Вот вы, папы!

Повернул коня прямо на них, взмахнул плетью и… чуть не вылетел из седла.

– Стой, казаче!

Черноусый суровый гусар дернул Стахорова жеребца под уздцы. Стахор очнулся, схватился за рукоятку кинжала, но мелькнула над ним ременная петля, охлестнула поперек, прижав руки к бокам, и потянула на землю.

С коней прыгнули двое. Стахор вскочил на ноги и, нагнув голову, одного боднул так, что тот покатился на траву, обхватив живот и застонав. Другой навалился Стахору на плечи, хлопец резко присел и сильным рывком перебросил его через голову.

– От чертяка! – захохотал черноусый. – Здоровый, як бугай…

И потянул намотанный на руку конец аркана.

Стахор пошатнулся, но устоял. Первый, сбитый им гусар поднялся и, нещадно по-русски ругаясь, выхватил саблю.

– Гей! Гей! – закричали обозные казаки, доспевая и размахивая над головами клинками.

Гусары могли еще ускакать, бросив пленника или зарубив его одним ударом, но вместо этого черноусый поднялся на стременах и крикнул так, что, верно, слышно было в обозе:

– Стой! Матэри вашей ковынька, своих нэ пизналы?!

– Тю-у, – разочарованно протянул старший из прискакавших, – то ты, Юхим?

– А вже ж, – проворчал черноусый, – лэтышь, як скаженный.

– Так чего ж вы хлопца нашего полоните?

– Перэмет! – с презрением махнул на Стахора черноусый. – До реки бежав, а нас за панов признав. Дуже к панам спишался, аж голосыв…

– Да не перэмет, – засмеялись обозные, – то батьки Савулы сынок. Мабуть, жэрэбец понес. Так, хлопче?

Стахор молчал. Как он мог объяснить, что с ним было?

Черноусый скручивал аркан, продолжал ворчать:

– Жэрэбец не жэрэбец, а к реке зараз казаку путь зааминен!

– Що так?

– Ляхи за Сулой, – тихо сказал один из переодетых казаков.

– Не брешэшь?

– Вот те христ! – самого пана Струся бачив.

Так Стахор первый раз попал в плен… К Надейке.

ПОСЛЕДНИЙ ТАБОР

Дурную весть принесли лазутчики, проникшие в лагерь противника.

Польский полковник Струсь с большим отрядом наемников переправился через реку Сулу и начал заходить в тыл огромному, растянувшемуся по степи обозу казаков. Едва только передовые казацкие сотни подошли к Лубкам, как от городских окраин и стоящего на высокой горе замка Вишневецкого лавиной обрушились на них гусары. Поляки с боем захватили мост через реку, и разбитые казачьи сотни вынуждены были отойти от города верст на семь, в урочище Солонице.

Лобода словно только этого ждал. По его приказу стали стягивать в урочище обозы, и пока скакали гонцы, подгоняя отставших, пока собирали разбредшиеся сторожевые отряды и арбы с женами и детьми, коронное войско отрезало все пути отступления. Первых вскочивших в урочище польских гусар отбросили и под редким огнем ленивой перестрелки начали окапываться. Дальше идти было некуда. Решили обороняться.

Отаборились четырьмя рядами возов. Старики, жены и дети помогали казакам. Собирали камни, заваливали ими телеги, носили землю, копали. За полдня и следующую ночь вокруг табора вырос земляной вал, а перед валом глубокий ров. Несколько узких ворот с трех сторон прорезали земляной вал, и против каждых из них, отступя к середине, воздвигались деревянные срубы из неошкуренных бревен.

Батька Савула подгонял плотников, засучив рукава, сам рубил венцы и весело отшучивался, замахиваясь топором на жужжащих свинцовых шмелей. Срубы заполняли землей и на вершины их поднимали легкие пушки.

Утром, еще только солнце взошло, протрубили войсковой сбор. Усталые землекопы отложили лопаты, плотники опустили топоры, и на минуту в таборе наступила тишина.

Тогда услышали люди, как по ту сторону вала гудела степь. Подобно большой, медленно текущей реке, глухо роптало и растекалось по степи коронное войско. Оно все прибывало и прибывало, обходя табор полукольцом, заполняя лощины и ярики, наполняя утреннюю тишину конским топотом и лязгом оружия. Люди слушали шум наплывавшего живого потока, затаив дыхание, не шевелясь…

Еще длилась эта минута, когда Стахор увидел Надейку.

Вчера днем и ночью, в часы напряженной работы, он не замечал, да, пожалуй, и не думал о ней, теперь она как бы сама напомнила о себе, оказавшись почти рядом. Лицо и платье девушки были покрыты пылью, запачканы землей, растрепавшиеся косы, без лент, упали на утомленные плечи, модные городские сапожки измазаны липкой глиной. Надейка стояла, опершись на лопату, и, улыбаясь, смотрела на Стахора.

Вдруг она стала проще и ближе, стало легче хлопцу встретиться взглядом. И не отвести в сторону глаз.

Стахор тихонько поманил пальцем Надейку, и та послушно придвинулась к нему. Он шепнул ей что-то на ухо, Надейка согласно наклонила голову.

Еще раз заиграли военные трубы. Казаки зашумели, разбирая оружие, становясь по местам.

Стахор с Надейкой, никем не замеченные, юркнули в щель большого сруба у главных ворот. Поднявшись по шаткой лесенке, они вышли на верхнюю площадку, где стояла укрепленная пушка и возле нее два пушкаря-казака. Пушкари были так захвачены зрелищем, представшим перед ними, что не заметили, как Стахор и Надейка остановились за их спинами.

Никогда еще не была так красива, оживлена и пестра цветущая степь. Облитые мягким солнечным светом, колыхались на длинных пиках боевые хоругви полков, вымпелы сотских драгун. Гарцевали конники в дорогих одеждах, с большими, поднимающимися от седел крыльями из розноцветных перьев. Сверкали серебряные трубы музыкантов, по неслышной команде стройно и согласно перемещались шеренги новоприбывших. Двигались тяжелые пушечные наряды. Пыль, взбитая тысячами конских копыт, и дым костров клубились в золотистых лучах еще низкого солнца.

Степной горизонт закрывали шатры и растянувшиеся войсковые обозы.

Казалось, не было конца и краю съехавшимся на кровавый базар. В гигантской подкове, сжимавшей казацкий табор, не видно было ни одного прохода, ни малейшего лаза, по которому мог бы проскочить человек, пожелавший вырваться на волю. Сплошная стена и прямо, и вправо, и влево. А позади болото. Тяжелое, гнилое болото, поросшее предательской нежно-зеленой ряской. Поднимаясь с вязкого дна, пятна буро-кровавой железистой окиси окрашивали воду, напоминая легенды о затонувших когда-то селениях. Над болотом кружилась стайка вечно тоскующих чибисов.

– Пи-и-ить… Пи-и-ить…

Стахор попробовал сосчитать стоявших сотнями польских гусар, да сбился на четвертом десятке. Сотни смешивались и снова разделялись, уже в новом порядке. К ним подходили воины королевской пехоты, состоящей из разноязычных наемников. Надейка потянула Стахора за рукав и указала на середину подковы. Там, за лесом поднятых пик, конных и пеших жолнеров, возле большого шатра водружали бело-золотистый штандарт.

– Приехав-таки, трясця яго батькови, сам гетьман Жолкевский, – негромко проговорил пожилой пушкарь.

– Скоро почнут… – решил другой.

– Ни, ни одразу, – ответил пожилой, – пан Лобода послал до его Панчоху-сотника да писаря своего. Може, домовятся миром нас пропустить.

– Дэ там домизиться, – вздохнул второй, – бач, яка сыла…

Возле штандарта строился гетманский полк. Здесь конных и пеших было больше, чем под другими хоругвями. Со стороны города Лубны только что подошел нарядный отряд отборной шляхты под командой двух братьев Потоцких, Стефана и Якова. Полукруг замыкали гусары князя Богдана Огинского.

Стахор оглянулся на табор.

«Не одолеть нам панов», – подумал хлопец, и впервые у него похолодело в груди. Непостижимо было уму его, в таком возрасте, сравнить силу близких с силой королевского войска, собранного в столь великом множестве.

– Дывись! Дывись! О боже ж мий… – вскрикнула Надейка.

Пушкари оглянулись.

– Хто це? Як тряпыла? Геть!

Но в ту же секунду раздался разрывающий душу крик.

Бледная, с широко раскрытыми глазами, трясущейся рукой Надейка показала на холм, на котором среди группы закованных в латы рейтаров трое татар сажали на кол голого, связанного по рукам и ногам человека. От толпы рейтаров отделилось несколько всадников. Четверо из них что-то несли на поднятых пиках. Подъехав ближе к казацким сторожам, они метнули в сторону табора ноги и руки четвертованного.

– То наши послы, – догадался пожилой пушкарь.

– Бра-ты-ы! – давясь смертным хрипом, звал извивавшийся на колу казак.

Стахор слышал и видел его. Он подскочил к пушке и, схватив запальник, крикнул:

– Пали!

Глаза его горели таким страшным огнем, такой силой гнева, что пушкари повиновались.

Ахнула большая пушка головного сруба, и будто ее только и ждали, чтобы нарушить приказ Лободы.

Затрещали, защелкали мушкеты. Заахали пушки, гаковницы и полугаки.

Чего ж еще было ждать казакам?

Вот он, ответ панов-шляхты – на остром колу да в кровавой степной пыли. Ясней не ответишь!

Гудели ядра, свистели пули с обеих сторон.

Надейка вскрикнула, закрыла лицо руками и с тихим стоном опустилась сначала на верхнюю ступеньку лестницы, потом ниже… Не заметил Стахор этого, не услышал.

«…Арматы як гром гремели. Того месяца мая была брань великая, вельми страшная. В огороже табора казацкого от той стрельбы потряслись укрепления, и солнце померкло и в кровь окрасилось.

От силы вражеской, от скаканья конского земля округ табора погнулась и вода из болота на берег выплеснула. До небес огонь и дым поднимался.

Было так день и ночь, аж неделю целую.

Шляхта с коней не сходила, стерегла, иж тые казаки из табора не утекли…

Много людей побили. Труп на трупе лежал. И жалостно было детей зрить. Ядра их матерей поубивали, а малы, на виду отцов, ползали серед уздыхання до маток своих. Молвили сильне, слезне: матухно, зязюлихно, чому не отзовется мне? – и разумейте, их жалостные причитания и плача горького исписали не можем… Глядючи на то, покидали отцов храбрость и крепость духа. Видели, смертное посечение приближается, а все стояли. По семой субботе, когда уже и гетьмана, того Лободу, казнили и голову его, что против людей умысел хоронила, за огорожу полякам кинули, другого обрали. Наливайко не схотел быть в той чести… Думал, может, паны не с ним, так с другим гетьманом согласятся и людей пошкадуют.

Казаки шляхту спросили: – Что вы хочете? Всех ли побить нас или отпустить жен и детей, а мы уйдем с миром?

Отвечали: – Коли не отдадите нам Наливайку и Савулу и старшин ваших – всех побьем и жен и детей ваших. А когда отдадите, кто есть между вами панские хлопы, того каждый пан возьмет своего и суд над ним справит, какой схочется. Нам из Киева большие пушки везут.

Казаки не убоялись. Сказали: – Лучше смерть, чем наказание панское. Дорога нам слава вечная! Пока мы, молодцы, ружья только прочистили. Дело наше осадное. Будем обороняться! – и еще сколько ден не смогли паны табара взять. А тут есть стало совсем нечего, ни людям, ни скоту.

И не сбрехали поляки. Большие арматы из Киева притягнули. Кто был за Лобову, той против Северина с Савулой стал. Было, повязать их хотели. Тогда атаманы решили, не измерять веком своим век братьев, матерей и детей. Глядеть дальше гроба и жить в величии дел праведных…»

Казаки прощались с атаманами.

Северин и Савула стояли рядом на песчаном холме, будто на своей свежей могиле. Оба без шапок, без сабель, безоружные.

Позади них – старшины, прошедшие весь путь с Наливайко и не пожелавшие оставить его.

Подходили казаки, низко кланялись, целовали в жесткие усы, в заросшие впалые щеки.

Только сторонники казненного Лободы не подходили прощаться. Ждали, отводя глаза в сторону, быть может, стыдясь своих прежних мыслей.

Шептал, став на колени, монах Иннокентий, и молились женщины за атамановы души. А души еще не отделились от тел, еще не отлетели и живым блеском светились в глазах.

– Прощевайте, браты, прощевайте!

Савула наклонял и вновь вскидывал к яркому солнцу курчавую голову. Щурил веселые зеленоватые глаза. Похоже, не на смерть собрался батька Савула, а, загостившись, возвращался домой.

– Крепче давай почеломкаемся, дадька Юрко! Помяни меня тут доброй чаркой, а я тебя ни в раю, ни в пекле не позабуду.

Говорил негромко, будто спокойно. Дерзкой улыбкой загородив от людей непослушные мысли…

Вверху над табаром вдруг запел, повиснув в воздухе, осмелевший жаворонок. Савула поднял к нему глаза, на мгновенье исчезло все, кроме этой песни.

Из далекой дали поплыли, обгоняя друг друга, картины пожара панского замка… лицо покойной Марии… Прощание с ней… уже тогда не боялся он расстаться с жизнью. Казалось, незачем продолжать одному… Сберег его сын.

Ею рожденный Стахор дал ему новое начало и силу.

…Промелькнули дни бегства на русскую сторону… Сколько пройдено, сколько стежек протоптано… Год за годом.

– Прощевайте…

Кланялся батька. Медленно шли казаки.

А жаворонок то падал вниз к опаленной земле, то снова взмывал к ясному небу, трепетно повиснув над табором.

…Углич, двор несчастной царицы… нож, занесенный над сыном…

…Кровь на рубахе и первый зарубленный им человек… Снова бесконечные дни тяжелых скитаний.

– Мы домой идем, тата?

Не построил батька дома Стахору, зато был всегда рядом, а теперь вот покидает.

– Живите, здоровыми будьте!..

Обнимался с истощенными долгой осадой бойцами. Обрывал нити, идущие от самого сердца к этим простым, бедным людям. Только одна не обрывалась. По ней текла и тлела его, еще живая кровь. Сын…

Вот он сидит у подножья холма и, не отрываясь, смотрит на батьку. Глаза большие, светлые, как озерца на лугу.

С первых дней жизнь Стахора сложилась так, что гибель самого близкого ему человека была угрозой частой, но всегда отвратимой.

Даже тогда, когда кучка озверевших сторонников Лободы бросилась на Наливайко с Савулой, требуя их выдачи, когда, казалось, спасения искать было негде – враг за огорожей, враги и внутри табора, – Стахор не боялся за жизнь отца. Верил, не дадут казаки своих атаманов на смертное поругание.

Потом, когда Наливайко, а с ним и отец решили сами отдать себя в руки шляхте и принять смерть добровольно, Стахор опустился на землю, пораженный сознанием неотвратимости, словно окаменев, молча, без слез смотрел на происходившее.

«Неужели батька уйдет? Неужели убьют его паны-ляхи? Такого веселого, сильного… Нет! – думал хлопец. – Не будет того, батька хитрый, видать, он что-нибудь да удумал. Не взять им батьки Савулы!»

Придя к этой мысли, Стахор улыбнулся, гордясь своим отцом.

Савула видел улыбку сына и по-своему понял ее.

Улыбнулся в ответ:

«Смотри, ясный мой, смотри, Стах – всем панам на страх! Запоминай, как уходит твой батька! А вы, браты, не шумите, не торопитесь, казаки… Пока вижу сына и сын видит меня, не спешайте, прошу вас… Солнце еще высоко, и долог день. Дайте насладиться последней болью никому не слышной беседы…»

…Помнишь, Стах, как в первый раз не мы от панов, а паны от нас побежали? Было радости… рассказал я тогда о тайной мечте – не хату, не дом, а вольный город своими руками построить… Отчего не дожил до этого часу?

Тебе покидаю мечту свою!

Когда Северин на нашу землю пришел, думал, станет Могилев таким городом. Оттого бился отчаянно, что радость в братстве увидел…

Радость эту тебе оставляю!..

Стахор глядит на отца не отрываясь.

Вздохнул Савула. Тень прошла по лицу. Кажется, отвернись сейчас сын, отведи хоть на минуту глаза – станет легче. Можно будет вздохнуть, не напрягая груди, опустить глаза и открыть людям свое отвращение к смерти. Нежеланье расстаться ни с ним, ни с солнцем, ни с ветром степным, ни с шумом лесным…

Но сын не отводит глаз, и Савула думает, что он пытает отцовское мужество, будто бы говорит:

«Хочу видеть, как велика душа твоя, атаман! Знать, что не люди забрали силой жизнь твою, ради своего спасения, а сам отдал ее, не пожалел. Вижу, как бережешь ты их простую, крестьянскую совесть, чтобы не мучились после тебя и чтобы твой подвиг никто не счел грехом своим!»

Савула встряхнул головой, весело крикнул:

– Живей, браты, подходите на последнее лобызание, а то паны нас ждут не дождутся!

И оглянулся на стоящего рядом Северина.

Тот поднял лобастую голову с обвисшим, рано начавшим седеть чубом. Посмотрел, как всегда, строго.

Он был не старше, но суровей Савулы и крепче сложением. Казаки любили своего молчаливого гетмана. Когда на последнем кругу, в осажденном таборе, после суда над изменником Лабодой, стали решать, кому отдать гетманскую булаву – Наливайко сам предложил каменецкого полковника Кремпского, надеясь, что ему, полуполяку, легче удастся договориться с панами и увести казаков на Сечь.

Но, выбрав Кремпского, казаки по-прежнему слушались Наливайко как старшего.

Гетманом был, гетманом и остался. Не в булаве да клейнодах сила вождя.

Много дней люди верили в его военное счастье. Шли за ним. Вместе бились, вместе согревались надеждой… и вот довелось отдавать живого… Сам так повелел.

Плакали женщины. Плакали и казаки.

Сквозь уплывающий дым недавнего боя степной ветер принес запах цветенья, истому нагретых молодым солнцем трав и легкий пар взрытой копытами, тучной земли.

Северин шумно втянул в себя воздух и закрыл глаза.

– Прощайте… – прошептал одними губами.

И, как бывает всегда, когда человек долго смотрит на солнце, а потом закрывает глаза, – под тяжелыми веками поплыли разноцветные струи. Северин подумал:

«Это мелькает свет моего последнего дня.

Не рано ли умираю? Что будут делать те, кто пришел за мной к этому смертному часу? Добьются ли воли? Добьются! Богата земля наша славными лыцарями, и одному уйти не опасно.

Всю жизнь мира хотел, а в крови по колена. Нельзя было иначе. Не выпросишь лаской у пана ни воли, ни правды.

Сколько же набрехали вокруг дел наших и сколько набрешут еще?

Небось, и креста святого никто не поставит над нами… Всяко бывает…»

Но было ли так: стоит человек перед братами, сильный, чистый душой. Кровь еще наполняет его отвердевшее сердце, и грудь поднимается ровным дыханием. Рука могла бы крепко держать казацкую саблю, и не ослабел еще голос, гремевший из края в край бранного поля, а уже склонились над ним боевые хоругви и читает монах Иннокентий отходный псалом.

Никто не подумал, никто не посмел сказать, что нет еще у него права оглянуться в последний раз и спросить на грани жизни и смерти:

– Так ли жил я, браты, как хотели вы того от меня? Добро ли?

«– Добро! – ответил за нас летописец, – красиво и праведно жил рыцарь славный! В великую бурю познали люди тебя. Яко кормчий на мори, ты не во время тишины и угодного ветра, но часу бурливости морских и противных ветров, себя не жалея, сущих с тобой в корабли спасаешь, уместность свою показуешь, токождь не во время мира и домовых часов, но во время рати ты войн познался и сталость свою явил. Никто того не забудет! Мне ли, грешному старцу, забыть або не описать людям, что будет потом к нам? Уховай, боже!

Многие бо еще в подвиге хвалы сея, ты уже отчасти в наслаждении. А что паны имя честное опоганят, так то в потомках отзовется иначе…»

Иначе отозвалось в потомках, чем того хотели паны.

Была придумана и кем-то однажды записана лживая сказка о том, как погибли Наливайко и Савула. В сказке той были оболганы не только имена атаманов, но и совесть всей казацкой громады. Так было рассказано, будто под Лубнами, в последнем бою с польской шляхтой, Наливайко и Савула хотели бежать, бросив своих казаков и их семьи. Схватили их воины и всей радой постановили выдать Жолкевскому как разбойников, обманом приведших людей к бунту против короны. Стала эта сказка «первоисточником», жила долгие годы, и редко кто осмеливался распутать ее ловко сплетенный узор.

Одни, почестнее, убоявшись невыгодной властителям правды, описывали только то, что было видно снаружи, с польской стороны огорожи казацкого табора. Другие, ленивые, повторяли за ними эту полуправду, не трудясь заглянуть в глубь события.

А правду нельзя разделить пополам. Она нераздельна, как совесть. Она живет целиком в народе, в его трогательно-печальных легендах о защите последнего табора Наливайко. В песнях, распеваемых сотни лет простыми певцами. Нет, не опоганили совесть свою казаки предательством атаманов. Были Наливайко с Савулой связаны, были из табора выведены и отданы шляхте, да только преданы не были.

Вот как это было.

Когда стали иссякать казацкие силы и зашатались кой у кого от страха и голода обмелевшие души, нашлось несколько человек, потребовавших выдачи старшин ради своего спасения. Громкий голос в толпе – заразителен. Стал назревать раскол, который был бы подобен самоубийству.

Кучка реестровых и среди них подосланные шляхтой еще во времена Лободы попытались схватить Наливайко. Их отбили, связали и хотели казнить, но Наливайко удержал казаков от справедливого гнева.

Этот шум и короткую перестрелку слышали передовые жолнеры и рассказали о них писцам коронного войска. Те отметили в своих хрониках это событие как начало конца осады.

Но осада табора длилась еще целые сутки.

Видя, что под тяжестью ежечасных потерь и всеобщего изнурения табор не мог больше служить надежной крепостью, Северин призвал Савулу, полковника Кремпского и своих старых сотников. Все согласились на том, что надежды на спасение нет.

Тогда Северин предложил: заняв шляхту выдачей атаманов, чего она больше всего добивалась, пожертвовав несколькими головами, отвлечь жолнеров, а новому гетману Кремпскому пойти с оставшимися людьми на прорыв по другую сторону табора. Кому даст бог – уйдут целыми.

В тот же час в шатре у польного гетмана пана Жолкевского принималось другое решение.

Регментарии коронного войска доносили, что полки их становятся ненадежными. Долгая осада и мужество схизматов поколебали веру наемных солдат в легкую победу и добрую поживу. Обманутые обещаниями наемники могут покинуть бранное поле, как они это делали уже не раз.

Утомленные, страдавшие от недостатка воды жолнеры несли большие потери. Появились опасные признаки сочувствия осажденным. Разносился слух, будто с днепровского Низа идет на выручку Наливайко большая сила сечевиков.

Надобно торопиться!

В ночь с шестого на седьмое июня, через день после того как привезли из Киева большие осадные пушки, Жолкевский отдал приказ – взять бунтовщиков на аккорд с трех сторон!

С рассветом по табору открыли огонь. Конные и пешие придвинулись к земляному валу, насколько было возможно. Табор не отвечал.

Вдруг пушки умолкли. И только заиграла труба, призывая гусар ринуться в проломы местами разбитой огорожи, как в середине табора, над головным срубом, казаки подняли большой белый платок.

– Принимаем условия!

Пан Станислав Жолкевский ликовал. Он даже проявил рыцарское великодушие, отпустив казацких послов и обещав им не трогать жен и детей.

В эту минуту пан Станислав готов был согласиться на все, только бы схватить своей вельможной рукой горло проклятого Наливая да его презренного побратима, схизмата Савулу.

Долго они ускользали от прославленного польского гетмана и храброго рыцаря. Теперь сбылось!

Казаки приведут своих атаманов безоружными и крепко повязанными.

БЕССМЕРТИЕ

Казаки прощались с атаманами.

Вахмистр гетманского полка и трое гусар подъехали к воротам табора.

– Гей, вы! Гречкосеи! – крикнул вахмистр, привстав на стременах и сложив руки трубой. – Скоро вы, пся крев, Наливая своего повяжете? Час истек! Ясновельможный пан гетман велел торопиться!

Стоявшие в дозоре казаки могли, не целясь, свалить с коней и вахмистра и гусар… Не мало понадобилось сил, чтобы не вскинуть к плечу пищали.

– То, може быть, – не унимался горластый вахмистр, – вы доброго аркана не маете? Так пан гетман прислал подарунок!

Сильно размахнувшись, он метнул за огорожу двое железных наручников.

Лязгая, цепи покатились по утоптанной земле, под ноги сторожевым казакам. Гусары с хохотом повернули от ворот. Никто не нагнулся, никто не поднял кандалы.

Северин оглянулся на подошедшего Кремпского, спросил:

– Все готово?

– Готово, пан гетман, – ответил Кремпский, подчеркнув свое уважение и готовность слушаться Наливайко.

– Теперь свяжите нас, хлопцы… поясами своими, – приказал Северин и заложил руки за спину.

– Верно, – весело поддержал его Савула, – вяжите, а то не утерпим, захочется размахнуться, а голым кулаком много ли шляхты намолотишь?

Шутка славного батьки уже никого не развеселила.

Была минута последнего расставания. В последний раз обнялся Савула с сыном Стахором, погладил еще свободной рукой его, как у отца, курчавую голову.

– Прости меня, Стах, коли обидел когда… Может, даст тебе бог и добрые люди…

Отвернулся, скрипнув зубами, неожиданно резко, даже зло прохрипел в сторону реестровых:

– Ну, вяжите… давно того дожидаетесь!

Стоявший впереди других, по глаза заросший темным волосом казак невесело ухмыльнулся и начал было снимать с себя пояс. Его остановил пожилой хмурый сосед.

– Нэ будьмо вязать, – с трудом выговорил он, глядя в землю, – хай так идуть!

– Вяжите! – приказал Северин. Это был голос гетмана. Твердый и властный. Сразу несколько рук потянулись к поясам. Первыми стали вязать двух сотников, стоявших позади Наливайко. Потом, держа в руках скрученный пояс, полуголый реестровик шагнул за спину Савулы.

Стахор встрепенулся.

Значит, все-таки это правда? Свяжут и уведут?..

Он бросился на полуголого казака, вцепился в пояс.

– Не дам! Татку не дам!

– Пусти, сынок, – дрогнувшим голосом попросил Савула.

– Не дам!

Мальчик дрожал, как в лихорадке, побелевшими пальцами он тянул к себе пояс. Глаза стали огромные, дикие, он метался взглядом с одного лица на другое, но люди отворачивались от него.

– Пусти, сынок, – снова попросил отец и шепнул в сторону: – Заберите, уведите его!

Стахора окружили. Кто-то крепко обнял за плечи, силой повел. Стахор упирался, не выпуская скрученного пояса, кричал:

– Татку не дам! – но уже не видел, как связали руки Савуле, как быстро повели его, а за ним Северина. Слышал только, как заголосили женщины. Их слезное причитание было последней песней, услышанной веселым батькой Савулой и гетманом Наливайко.

Открыли ворота.

Как сорвавшиеся со сворок борзые, ринулись шляхтичи к добыче, но казаки ощетинили пиками связанных атаманов, потребовали освободить дорогу к шатру польного гетмана.

Грозя саблями и осыпая насмешками казацких старшин, шляхтичи расступились.

Однако едва Савула и Наливайко миновали ров и начали подниматься на холм, на котором ждал их в торжественной позе гетман Жолкевский со свитой, как десятки защищенных латами рук потянулись к несчастным.

Взметнулись нагайки, кулаки…

Сбивая друг друга, толпа жадных наемников бросилась на безоружных, связанных пленников. Со всех сторон к гетманскому шатру бежали жолнеры и командиры. Они спешили, желая близко увидеть, а может, посчастливится, и ударить тех самых казацких главарей, одни имена которых повергли в ужас высокородную шляхту.

Крики, ругань, рукопашные стычки между своими сломали военный порядок польского войска.

Побледнев от волнения, потрясая кулаками, Станислав Жолкевский в бешенстве выл:

– Живыми! Наливая, пся крев, не убивайте! Не трогайте Наливая, живым его…

Свита польного гетмана пробивалась к пленникам, отгоняя жолнеров ножнами сабель и кулаками. И вдруг Наливайко сам вырвался им навстречу. В два прыжка он оказался возле шатра, лицом к лицу с паном Жолкевским. Тот отпрянул и выхватил корабелю. Но Северин не собирался вступать с гетманом в поединок. Его лицо было в крови, на теле лоскутья одежды, глаза горели какой-то звериной радостью.

Он повернулся спиной к Жолкевскому и взметнул вверх руки с болтающимися обрывками казацкого пояса. С вершины холма ему хорошо было видно то, что происходило в таборе и чего пока еще не видели, отвлеченные кулачным боем казацких старшин, польские командиры.

Северин хотел крикнуть так, чтобы его услышали в таборе. Но тут навалилось на него с десяток гусар.

Все продолжалось недолго. Неожиданно порвавшие путы казаки, не успев «намолотить шляхты», были смяты. Двух сотников посекли саблями. Изранили, истоптали Савулу. Трудно было понять, кто из старшин был еще жив, но их последний бой спас многих.

Как и рассчитывали Северин и Савула, коронные регментарии и их жолнеры, дождавшись казацких главарей, на какое-то время забыли об оставшихся в таборе.

Едва только у подножья холма началась свалка и многие жолнеры, покинув боевые места, побежали, торопясь не опоздать к развязке, Кремпский велел открыть крайние, возле гнилого болота, запасные ворота.

Казаки приготовились к бою. Перед ними стояли спешившиеся конники Богдана Огинского, бывшие на плохом счету у польного гетмана.

Отряд Огинского располагался на правом конце подковой охватившего табор войска. Здесь меньше совершалось вылазок казаками, жолнеры томились от жары и безделия, зато почти не имели потерь и более других сочувственно относились к осажденным. Еще раньше, пока шло прощание с атаманами, Кремпский послал к жолнерам лазутчика с письмом, написанным по-польски.

Лазутчик в табор не вернулся, жолнеры на письмо не ответили.

Как встретят они теперь людей, принявших условие Станислава Жолкевского?

Первыми пошли за ворота женщины. Они несли на руках затихших, испуганных детей. За ними, на телегах и конных носилках, везли раненых. Позади теснились вооруженные казаки, готовые закрыть своими телами жен и детей…

Увидев оборванных, опаленных порохом, измученных и голодных матерей с несчастными детьми на руках, жолнеры не подняли сабель.

Среди польских воинов прокатился ропот, похожий на стон. Молодой сотник коротко выкрикнул команду, и стоявшие возле него стрелки закинули мушкеты за плечи. Их примеру последовали другие.

– То есть, прошу пана, людской договор, – тихо сказал немцу-сотнику рослый черноусый жолнер, – вельможный пан гетман дал рыцарское слово.

Командиры хмуро косились на своих жолнеров и молчали.

Женщины уходили, прижимая к груди детей, высоко подняв головы, глядя только вперед, на кроваво-красное, опускавшееся за край степи солнце.

Сначала они шли медленно, нерешительно, потом все быстрей и быстрей, мимо застывших вооруженных солдат, через большое польское войско, в широкую степь, к мерещившейся воле.

На холме еще не утихло волнение рукопашного боя, еще гудели тысячи разъяренных голосов, а дети и женщины уже миновали коновязи и бегом устремились к далекому, поросшему мелким кустарником, изогнутому яру. За ними двигались раненые и прикрывавшие уход полусотня старых казаков. Жолнеры пропустили всех.

Но когда в образовавшийся проход неожиданно хлынул из ворот табора большой отряд конных казаков, командиры опомнились.

– Стой! Стой, быдло, пся крев!

Загремели выстрелы. Вслед за первым отрядом из табора выскочила еще сотня казаков. Раскрылись вторые запасные ворота, и оттуда, перелетев через ров, наметом умчали в степь те, под кем были еще крепкие кони.

На холме вдруг поняли, что произошло. Затрубили погоню. В общем замешательстве жолнеры не сразу смогли вскочить в седла. Путая друг друга разноречивой командой, командиры топтали своих же солдат.

Отстреливаясь, казаки успели вырваться за круг польского войска и скрыться в наступающей темноте. Жолкевский приказал прекратить погоню.

Он понимал, что остановить вырвавшихся, не сложивших оружия казаков – не просто. Недешево обошлась бы эта погоня, а захват женщин и детей не увеличит славы польного гетмана. Да и в самом коронном войске не все хорошо.

– Пусть уходят отрепья бунтовщиков, наступит время – их передушат по одному. Храбрые же воины пусть распорядятся оставшимся в таборе казацким добром как заслуженным военным трофеем.

Этого можно было не объявлять.

Как только казаки сняли свое охранение, толпы наемников ринулись в табор. Обшаривали все уголки, разрушали землянки, жгли костры и в их свете копали землю, отыскивая турецкое золото, по слухам, зарытое Северином Наливайко где-то в таборе. Два немца-рейтора, выбив дверь уцелевшей землянки, нашли обессилевшую от ран чернявую девочку. Она лежала на земляном полу, в рваной рубахе, расшитой голубыми васильками, на шее у нее было дорогое монисто, и на пальце левой руки кольцо с камешком-бирюзой. Девочка не ответила ни на один вопрос рейтаров, даже не открыла глаз. Кольцо и монисто немцы взяли себе, а девочку отнесли к полковнику, решив, что она дочь не простого казака и, быть может, за нее будет выкуп.

* * *

А Стахор искал Надейку среди бегущих казацких семей. Искал и не нашел. Он почувствовал себя совсем одиноким, всеми забытым. Сперва, когда его силой увозили из табора, чернец Иннокентий и кое-кто из старых друзей батьки Савулы заговаривали с хлопцем, утешали его. Но вокруг было слишком много несчастий, и слишком много новых забот появилось у вырвавшихся из осажденного табора.

Стахор с ненавистью смотрел на казаков. Не потому, что они теперь забыли о нем, и не потому, что они сейчас больше заботились о близких своих, чем об общей громаде, а потому, что не мог он простить последних часов жизни в таборе. Что не помогли ему отстоять батьку, не дать повязать его. Зачем не пустили выскочить за огорожу и в смертном бою с панами лечь рядом с отцом?

Как скоро забыли они веселого батьку Савулу, как легко, казалось ему, примирились с невозвратной потерей. У него одного сжимается болью сердце, и он один знает цену великой души человека, спасшего этих людей своей гибелью…

Он один среди живых. Без татки и без Надейки… Поздно ночью, когда уже не было сил бежать ни у пеших, ни у конных и когда стало ясно, что можно не опасаться погони, остановились в глухой балке на отдых.

Тут Стахор ушел от людей.

Ушел в открытую степь, как в другой мир. Шаг за шагом, все дальше и дальше от людских голосов, от ржанья коней, слабых отблесков походных костров. Скоро все умолкло, исчезло. Черное горе окутало цветущую степь. Темно позади, и впереди темно. Пусть…

Никого ему больше не жалко, никого больше не нужно. Шел, шел, потом упал на траву и заплакал.

Лежал хлопец посреди степи, на земле, поросшей мягкими травами, пока не уснул. И не слышал, как теплыми струями влизались в него силы нового дня.

Была черна и печальна первая проведенная в одиночестве ночь, да светел стал день.

Яркое солнце разбудило Стахора.

Пошел Стахор по степи, как по морю. Ни конца ни края. Вчера покинул людей, да, видать, было это напрасно. Захотелось встретить живую душу.

Пить, есть захотелось. Стал искать, не покажется ли где дымок, не блеснет ли речка или озерцо. Кругом высокий ковыль, голубое небо над ним, да далеко впереди обросший полынью курган.

Дошел до кургана. Взобрался на самую вершину и, сложив руки раструбом, по-казацки крикнул:

– А-гов! А-гов!

И тут отозвался ему человек. Стахор удивился, как он сразу не заметил коня, пасущегося рядом с курганом.

– Ты это, Стах? – спросил человек, поднимаясь с земли.

– Я, – радостно ответил Стахор, – это я, брат Иннокентий! – И бросился вниз, в объятия чернеца.

– Искал тебя ночь напролет, – словно оправдываясь, говорил монах, – под утро сон сморил меня, грешного.

Почему-то показалось Стахору, что нет сейчас на земле никого более дорогого и желанного, чем этот долговязый усталый монах в выгоревшем и оборванном подряснике, подвязанном старым казацким поясом. Иннокентий прижал к себе хлопца.

– От людей только отшельники, старцы святые отделяются… да еще кому грехи тяжелые замолить надобно, а ты юнак чистый, пошто тебе уходить?

– Не ведаю, отчего так получилось… один я, – тихо ответил Стахор.

– Не один, – вздохнув, ласково поправил его Иннокентий. – Люди кругом, к ним пойдем. Понесем вместе слово и дело батьки твоего. Отзовутся нам многие. Этому верь!

Голубело над ними чистое небо, светило солнце, и пели им птицы.

* * *

Расходились по Украине, по земле Белой Руси, по литовским дорогам лирники, кобзари, слепцы певчие. Разносили печаль.

…Украина сумовала,
Своего гетьмана оплакала.
Буйни витри завивалы:
Деж вы нашого гетьмана сподивалы?
Тоди кречети налиталы:
Деж нашого гетьмана жалковалы?
Тоди орлы загомонилы:
Деж вы нашого гетьмана схоронилы?
Тоди жайворонки повилися:
Деж вы с нашим гетьманом простилися?
У глыбокой могиле…

Рассказывали, что не убили паны Наливайко, а увезли в город Варшаву, новообъявленную столицу польского королевства. Говорили, что вместе с ним увезли и батьку Савулу. Долго держали их в склепе старого замка, прикованных друг к другу цепями, по колено в воде. Ни одного дня и ни одной ночи спать не давали. Били в тимпаны над самым ухом.

Стали атаманы видеть сны, не закрывая глаз. Один другому рассказывать, что им виделось, а палачи смеялись над ними, предлагали милости у короля попросить. Не дождались того. Только однажды увидели побратимы оба один и тот же сон.

– Северин, – позвал Савула, – я сон бачу…

– И я бачу сон тяжкий, – ответил Наливайко.

– Будто дочку твою, Надейку… – шептал батька Савула, – каты к нам привели…

– И я гэто бачу, – простонал Северин, – то не сон, братэ мий, то правда…

Рванул цепи так, что лопнула кожа под ними и брызнула горячая казацкая кровь.

– Ироды! – закричал Наливайко. – Що вам дитя зробило? За що дивчину катуете!

– Проси милости у короля всенародно! – ответили палачи.

– Не проси, батько! – чуть слышно проговорила Надейка. – Як будэшь ты мовчки тэрпеть, я помру счастливийша.

– Доню моя ридная… – кровавыми слезами обливался Северин Наливайко. Савула прижал к своей груди его голову, не дал увидеть последней минуты Надейки.

Плакали люди, слушая рассказы об этом.

И еще говорили:

Не простили паны Наливайко и Савуле тех бугаев, что погромили князя Рожинского под Белой Церковью. Смастерили быка из меди. Чрево пустое, огромное, на двух человек, а в глотке такое устройство, что только застонет кто в чреве – бык заревет.

Поставили на площади в Варшаве и всем сеймом собрались любоваться на выдумку, что предложил ясновельможный пан Рожинский, сказав:

– Так описано у древнего итальянца, в терцинах великого Данте, как надобно грешников в аду жарить.

Впихнули в медное чрево двух побратимов и снаружи крепкие задвижки задвинули.

Разожгли под брюхом быка костер. Стала медь накаляться, а бык не ревет. Велели огня прибавить. Бык молчит.

Тогда разгневался Сигизмунд-король, приказал мастера, что делал в глотке устройство, самого зажарить в быке. Но мастер был невиновен. Устройство хорошее, да узнали о нем атаманы и не захотели панов своей смертью потешить. Умерли, крепко обнявшись, закусив плечи друг другу, чтобы не крикнуть, не застонать.

Рассказывали: взбесились паны от такого обмана. Наливайко, на поругание, мертвого посадили верхом на быка и на голову раскаленный обруч одели, а к руке заместо гетманской булавы метлу грязную привязали. Савулу, мертвого же, четвертовали и по четырем углам площади на кольях развесили.

Все им казалось одной смерти мало…

«…Глупцы! Вы человека убиваете, мыслите: с ним кончается все – и дела, и мечта его, и даже память о нем. Не знаете разве? Другой, отойдя, покидает себя в деяниях близких своих, мечта его в жизнь других обращается, слово в дело перетворяется, а святое дело хранит память о том, кто его породил, навеки.

И это – бессмертие!

В бессмертии дел отца своего жил сын Стахор.

Мне, убогому, довелось в малолетстве его в некие дни наставлять и грамоте обучать. В Могилеве, граде богопоставленном, не малый час вместе были. Там и почал я свои записи о ясном Стахоре. О деяниях добрых и грехах его.

О другах его, что разом бились за великое братство.

О земле, породившей их имена, и славу, и доблесть и отнявшей у нас только немые тела их, но не память вечно живущую. Бо неможно стереть с сей земли того, что ими содеяно.

Так, с благословения господа нашего, который своим промыслом дарует то, что сплыло с годами, оставшися, я, грешный чернец, почал свою повесть.

Ныне гляжу и не вижу. Очи мои ослабели. От сна пробуждаюсь и недвижим. Члены мои непослушны. Не ведаю, до конца ли смогу досказать, або кто другой перо мое с подлоги подымет…

Я же сердцем прошу его: людей расспросить самых верных, ни в чем кривды не дать и подвиги описать, не убоясь ничего. Славу братьев, ради нас прежде срока ушедших, поставим выше славы своей. Аминь».

Давно это было.

Проходили столетия. Грозные ветры проносились над русской землей. Тлела и уходила от глаз, покрываясь слоем вековой пыли, живая летопись древних событий, но не угасали величие и слава рыцарей посполитого люда.

Через несколько лет после того, что записано здесь, вспыхнуло восстание в городе Могилеве, превратившее на целых четыре года город в республику.

Вновь загремело по Белой Руси имя Митковича, но уже не веселого батьки Савулы, а ясного сына его – Стахора.

Деянья его были столь славны, что не могли пройти незамеченными для других историков-летописцев.

Будет час, и прочтут о них многие.

1956

notes

Примечания

1

7090 – то есть 1582 год. В Древней Руси была принята система летоисчисления, при которой счет лет велся от «сотворения мира». При этом исходили из предположения, что от «сотворения мира» до рождества Христова прошло 5508 лет.

2

Радуйся, Мария благодатная, и благословен плод чрева… (лат.)

3

Покрученик – приказчик (бел.).

4

Отчинник – крепостной, числящийся за паном. Похожий – имеющий право переходить от одного пана к другому, свободный крестьянин.

5

Жабрак – нищий (бел.).

6

Третий Литовский статут, подписанный королем Сигизмундом (Жигмонтом) в 1588 году, окончательно утверждал крепостное право в Белоруссии и Литве.

7

Алус – пиво (лит.).

8

Кальве – кузница; кальвис – кузнец (лит.).

9

Галюнас – богатырь. Куис – молот. Арклас – плуг, соха (лит.).

10

Угнис – огонь (лит.).

11

29 августа по старому провославному календарю.

12

Добро, сделанное недостойному, – дурной поступок (лат.).

13

Покинув пылавший замок Ходкевича, отряды Наливайко, а с ним и слуцкая беднота подошли к Могилеву. Было это в студеную ночь 30 ноября 1595 года.

14

Клейноды – знаки гетманской власти.

15

Возблагодарим господа! (лат.)

16

На реках вавилонских! (лат.)

17

Товарищ – чин, равный подпоручику, в польской армии того времени.

Содержание

Микола (Николай Федорович) Садкович Повесть о ясном Стахоре Повесть

ПОВЕСТЬ О ЯСНОМ СТАХОРЕ

Год рождения

Год девятый

Год одиннадцатый

Год тринадцатый

Год четырнадцатый

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17